С незапамятных времён в чаще леса, окружающего городок Зелёный Бор, и среди окрестных холмов живут звери, наделённые разумом, даром речи и чувством юмора. Они носят одежду, сшитую собственными лапками, и готовят сладости, от которых у вас потекут слюнки! Лисы, птицы, мыши, кроты и куницы работают или развлекаются, создают семьи по зову крови или по велению сердца. А ещё — пишут добрые истории о своей жизни.

В нашем сборнике воспоминаний вы прочтёте про невероятные судьбы крохотных лесных зверюшек, которые обожают приключения и объединены могучими чувствами любви и дружбы. Конечно, нет ничего прекраснее новых совместных воспоминаний, но ведь ещё приятнее суметь записать их и поделиться ими с теми, кого любишь. Давайте же покрепче возьмёмся за лапки, дорогие читатели! Как вам повезло! Вам уже никогда не забыть тех зверей, с которыми вы сейчас познакомитесь, и те приключения, которые вам предстоит пережить вместе с ними на страницах этой книги.

Сегодня Лис Арчибальд целый день вытирал давным-давно копившуюся на полках пыль. Большинство книг в книжном магазине городка Зелёный Бор существовали только в одном экземпляре, и поэтому было очень важно хранить их в наилучших условиях. Лис вёл дела добросовестно и старательно, однако тому, кто унаследовал магазинчик в дупле дерева, да ещё в самой чаще леса, не приходится удивляться, что природа возьмёт своё, и земля окажется в каждом уголке. Да, странная идея пришла в голову его далёкому предку!

Взяв полученный от медведицы госпожи Эдвины воск, бережно хранившийся в глиняном горшочке, лис тщательно натёр все полки, вырезанные прямо в стенках дупла большого дуба. Он старался не задеть страницы книг в красивых переплётах, которые стояли там в ожидании покупателей. Некоторые из этих книг находились там уже очень много лет — может быть, даже несколько веков, потому что лис получил этот магазинчик в наследство от своего отца, а тот — от своего отца, а тот… в общем, никто уже и не помнил, от кого он ему достался.

Стоя на верхней ступеньке своей стремянки, лис с удовольствием перечитывал названия, выведенные блестящими золотыми буквами на кожаных переплётах. «Тайна похитителя орехов» Белки Александра, «Как вырастить хороший урожай моркови, не особенно утомляясь» Кролика Бенуа, «Тысяча и один рецепт блюд из яблок от прославленной поварихи» Квакши Мирей. Продавец книг прекрасно помнил каждого автора, помнил, как они с трепетом приносили ему свои рукописи в надежде, что их примут в «Книжный магазин Лиса» и, быть может, в один прекрасный день — о, как они мечтали об этом! — даже продадут. Непростое дело — найти достойную книгу для достойного зверя, тем более, если эта книга существует всего в одном экземпляре! «Мне следовало бы почаще наводить тут порядок», — пристыдил сам себя Арчибальд, вытряхивая тряпку через окно с деревянной рамой.

— Эй, дядюшка Лис, поосторожнее! Я тут у вас под окном! — раздался возмущённый тоненький голосок с улицы.

Кто-то два раза чихнул, вначале тихонько, а потом раздалось громкое «Апчхи!», и перед окном запорхали листки бумаги.

— Помогите! Моя рукопись! Мой шедевр! — с возмущением воскликнул тот же голос.

Не теряя ни минуты, лис спрыгнул со стремянки и, петляя между стеллажами, устремился на улицу, чтобы помочь тому, чей голос он, к своему огорчению, узнал. В красноватых лучах яркого солнца он увидел черепаху, пытавшуюся сложить по порядку рассыпавшиеся листки.

— Вы могли бы быть повнимательнее, дядюшка Лис! Я думал, вам не терпится прочитать мой новый очерк.

— Добрый вечер, господин Черепаха, мне так неловко, вот, решил тут немного прибраться и отвлёкся. — Лис начал извиняться, хотя ему было одновременно и стыдно, и смешно.

— Лучше помогите мне собрать всё это, пока погода не переменилась!

Они взялись за дело и скоро привели в порядок рукопись черепахи Финеаса. И вот уж тут, облокотившись, как обычно, на прилавок, автор обрушил на голову продавца книг целый ворох хорошо продуманных аргументов, объясняющих, почему его книга должна стать украшением витрины книжного магазина…

— «Панцирь, полный забот. О чём размышляет мужественная черепаха» — я работал над этой книгой много месяцев и смею надеяться, что она получит…

— Безусловно, господин Черепаха! — перебил его Лис, прокалывая рукопись своими острыми, как стальное лезвие, когтями и доставая тесёмку, чтобы скрепить ею страницы книги. — Я поставлю её на полку рядом с вашими «Размышлениями по поводу слишком быстрого развития общества» и с вашим «Очерком о порядке: что делать, если ваш дом давит на вас тяжким грузом и мешает двигаться вперёд». Что вы на это скажете?

Поняв, что книготорговец хорошо знаком с его творчеством, Черепаха Финеас с радостью согласился с предложением и поправил свой галстук-бабочку, а потом очки, которые держались у него на голове на двух кусочках пластыря.

— Ах, разве они ещё не проданы? Я-то надеялся, что они быстро найдут покупателя. Кстати, я как раз хотел об этом поговорить. Вы действительно уверены, что мои произведения лучше всего выставлять именно на этом стеллаже? Я ни в коем случае не подвергаю сомнению ваш опыт, вы хорошо разбираетесь в книгах, но мне бы хотелось, чтобы вы ознакомились с этим списком замечаний относительно размещения моих очерков в вашем магазине, и я уверен, что…

За выслушиванием длинного списка замечаний, которые громким голосом перечислял Финеас, Арчибальд не заметил, как в магазинчик вошёл ещё один зверь. Он даже не понял, господин это или дама, грызун или ёж, потому что посетитель не задал ни одного вопроса, только вежливо произнёс: «Добрый вечер, господа!» и сразу же прошёл вглубь зала. Потом гость в пушистой шубке (или в чешуе, или, может быть, в перьях) немного побродил между рядами стеллажей, рассматривая обложки, переходя от одной полки к другой, пока, наконец-то, не нашёл то, что хотел. Лис пытался уследить за многословными рассуждениями Черепахи Финеаса, который объяснял, почему его книги обязательно должны быть выставлены возле кассы или на самом почётном месте в витрине, где они бросались бы всем в глаза, и всё ещё не имел возможности уделить должное внимание загадочному покупателю, когда тот подошёл заплатить за книгу.

— Будьте любезны, с вас три орешка, — сказал Арчибальд и, даже не взглянув на название книги, положил её в бумажный пакет.

Когда он хотел поблагодарить покупателя и вернуть ему четвёртый орешек, который тот по ошибке оставил у кассы, оказалось, что зверь уже ушёл. Большие часы на стене пробили восемь раз, и их звон означал, что дядюшка Лис уже мог закончить работу, распрощаться с черепахой и не выслушивать больше замечания относительно того, как ему управлять собственным магазином.

— Я бесконечно благодарен вам, господин Черепаха. Я хорошо усвоил всё, что вы мне сказали! Прошу извинить меня, — с этими словами владелец книжного магазина подтолкнул черепаху к выходу и запер дверь на три оборота ключа, — но мне ещё предстоит закончить очень много дел!

— Но я ведь не оставил вам свой список! — воскликнул господин Черепаха из-за двери и даже подпрыгнул, чтобы увидеть лиса через стекло.

— Не беспокойтесь, у меня крепкая память!

Сказав это, торговец настолько проворно задёрнул занавески и погасил свечи в люстре, что потратил на это меньше времени, чем требуется для описания этого действия.

Хотя уборка и бесконечная беседа с черепахой сильно утомили лиса, он не стал откладывать дело в долгий ящик и быстро снабдил рукопись Финеаса красивой обложкой из грибной кожицы, на которой выдавил предложенное автором напыщенное название. Покончив с этим делом, он поставил было книгу на полку, где стояли и другие очерки, над заголовками которых смеялись покупатели, но потом передумал и забрал томик с собой на второй этаж. Хороший продавец книг обязательно должен прочесть все произведения, которые отдают ему в переплёт, это дело принципа и элементарной логики! «Ах, мои стеллажи…» — подумал он, проходя по пустому залу. Арчибальд с волнением вспоминал, как он впервые вошёл в книжный магазин, держась за лапу отца. Книжные шкафы казались маленькому лисёнку огромными: в них стояли, наверное, тысячи, нет — миллионы книг! В тот момент он понял, что в один прекрасный день возьмёт в свои лапы управление магазином и станет самым лучшим продавцом книг в лесу.

Однако сегодня вечером, после сытного ужина, состоявшего из тыквенного супа с белыми грибами и гренками, укрывшись клетчатым одеялом, лис подумал, что, хотя ему очень нравился такой образ жизни, было бы весьма приятно пережить какое-нибудь приключение. Никаких сумасбродств, нет-нет! Лисы, как всем известно, существа мудрые и всё продумывают заранее. Ах, если бы ему хватило смелости отправиться на поиски приключений! Засыпая над книгой Черепахи Финеаса, Лис и представить себе не мог, что его приключения уже начались…

Следующим утром Арчибальд сидел у себя на кухне и ел вкусные, чуть подсоленные и посыпанные порошком какао бутерброды с рапсовым маслом, когда кукушка из настенных часов напомнила ему, что пришло время открывать магазин.

— Ну вот, уже десять часов, — пробормотал лис, завязывая над хвостом тесёмки своего зелёного фартука. — Интересно, кто сегодня будет первым покупателем.

Он как раз устанавливал перед дверью деревянный щит, на котором господин Бобёр совсем недавно обновил надпись «Книжный магазин Лиса», когда вдруг услышал, как кто-то несколько раз подряд извинился, столкнувшись с прохожими на улице.

— Ой, простите, мне так неловко! Ох, виноват, тысячу раз прошу прощения, я так неловок, вы же знаете, что про нас говорят! Ах, сударыня, извините меня… А, это же просто дерево! Добрый день, сударь, счастлив вас… Ой!

Арчибальд стал озираться в поисках неуклюжего прохожего, произнёсшего все эти забавные восклицания. И тут на его глазах какой-то маленький зверёк упал прямо в заросли боярышника под дубом. Когда тот поднялся, лис увидел, что это был… господин Крот. Его было легко узнать по огромным очкам на мордочке. На спине он нёс половинку скорлупы огромного ореха.

Господин Крот посещал магазин ещё в то время, когда Арчибальд был маленьким лисёнком, а всеми делами заправлял его отец. Старый Крот Фердинанд частенько заглядывал в магазин и, будучи по своей природе крайне неуклюжим, обязательно опрокидывал стойки с книгами и почтовыми открытками. Делал он это вовсе не потому, что хотел кого-то обидеть или набезобразничать — просто он был очень стар и очень плохо видел. Иногда он покупал книгу и забывал её на прилавке или оставлял в магазине зонтик и возвращался за ним промокший насквозь, и по толстым стёклам его очков текла вода; порой он хватал кружку Арчибальда и начинал пить его какао с зефирками, пребывая в полной уверенности, что это его собственная чашка и он находится в своей собственной гостиной, обутый в свои уютные тапочки, которые, без сомнения, просто забывал снять перед выходом из дома.

— Здравствуйте, господин Крот, — приветствовал его лис, — как поживаете?

— О, это вы, господин Лис, друг мой? — сказал Крот, поправляя очки и для удобства подтягивая повыше свои брюки на подтяжках.

— Да, это я, Фердинанд. Пришли поискать что-то новенькое?

— Ох, милый мой Лис, если бы вы знали, как я рад вас видеть!

С этими словами крот радостно поспешил навстречу лису. И тут же, пройдя всего несколько шагов, выронил свою старую трость, пошатнулся и грохнулся на пол. Лис бросился к нему на помощь. Крот с глазами полными слёз протянул к нему лапы.

— Ох, господин Лис, мой добрый друг! Если бы вы знали, как я рад вас видеть!

— Фердинанд, мы только что здоровались. — Тут он спохватился и помог доброму кроту встать на лапы. — Заходите, я приготовлю чашечку вашего любимого горячего шоколада с зефирками!

Крот шёл за продавцом книг своей необычной походкой — вперевалку, с трудом удерживая равновесие, и каждый его шаг сопровождался похрустыванием суставов и тихими вскриками «Ой!», «Ай-я-яй!» и «Шишки-кочерыжки, нелегко быть стариком, друг мой!». При этом можно было услышать, как в половинке скорлупы ореха, которую он нёс на спине, что-то позвякивает, а его тросточка стучала по всем скамейкам, урнам и фонарным столбам, которые встречались ему по дороге: дзынь! Бам! Звяк! Бум!

Усадив крота в большое красное кресло возле витрины, Арчибальд поставил на круглый столик, сделанный из толстого пня, две чашки с горячим шоколадом с зефирками. Над чашками поднимался ароматный пар.

— Ну, так что же вас привело ко мне, мой дорогой друг?

— Ох, в самом деле, я и позабыл! Дело совершенно неотложное!

И крот вскочил одним прыжком, едва не опрокинув свою чашку с шоколадом.

— Да где же она? Где же я её видел в последний раз?

Лис, потративший накануне весь день на наведение порядка, увидел, как крот с невероятной скоростью стал метаться между стеллажами, налетая на них с такой силой, что книги лавиной сыпались вниз. Недолго думая, Арчибальд побежал за кротом. Он пытался поймать на лету книги, которые так и соскакивали с полок, словно блохи на спине его дядюшки Барнабе! Зря он старался вчера, расставляя книги по темам: теперь кулинарные рецепты соседствовали с книгой Кабана Симона «Полицейские расследования детектива Рылса» — вот ведь незадача!

— Что же вы ищете, Фердинанд? Может быть, я могу вам помочь! Нас скоро завалит эта гора книг!

Однако явно встревоженный крот его не слушал.

— Я же был уверен, что она тут! Клянусь всеми яблоками из моего сада! Память меня всё чаще подводит! Ах, не будь я Кротом Фердинандом, я найду его во что бы то ни стало!

В книжном магазине царил ужасающий беспорядок. Ласка Лоретта ступила было на порог, но в этот момент ей на голову чуть не упали «Слова любви, пришедшие в голову во время спячки» Медведя Фрэнсиса, и она тут же решила зайти в другой раз.

— Фердинанд, умоляю! Скажите же мне, что вы ищете, вам ведь будет гораздо легче, согласитесь? — предложил лис, удерживая огромную стопку книг.

— Я ищу свою книгу! Она была тут, и она мне очень-очень нужна!

— Вашу книгу? Какую книгу? — удивился торговец.

Но крот его уже не слышал, он карабкался на новый стеллаж, с которого начали падать все книги. Подобно моряку, вглядывающемуся в горизонт, Фердинанд обшаривал взглядом полки в поисках загадочной книги — но как бы не так, она исчезла! Тяжелая половинка ореховой скорлупы, служившая Кроту Фердинанду рюкзаком, тянула его назад. Он непременно упал бы с полки, если бы не лис, вовремя заметивший, что его друг вот-вот потеряет равновесие. Арчибальд бросил собранные книги на первый попавшийся стол и подхватил крота в последнюю минуту. Оказавшись в надежных объятиях продавца книг, крот горько разрыдался, заливая свою шубу слезами.

— Ну, ну, — ласково проговорил Арчибальд, усаживая друга в кресло и протягивая ему чашку шоколада с зефирками. — Может быть, вы объясните мне, что происходит, дорогой мой Фердинанд?

— Я уже много недель ищу свою книгу, и вчера вечером я вдруг подумал, что она может находиться у вас, вот там, на этажерке в глубине зала, там, где стоят автобиографии; но её там нет!

Крот зарыдал ещё громче, утирая глаза и нос большим клетчатым платком.

— Ваша книга? Но, друг мой, вы никогда не говорили мне, что написали книгу!

— А как же, написал, уже давным-давно! Кажется, я оставил её вашему батюшке, а может быть, даже ещё раньше, вашему дедушке! Это мои мемуары: «Записки из-под земли, написанные Кротом Фердинандом». Вы уверены, что никогда, никогда не видели эту книгу? — умоляющим голосом проговорил крот.

И тут, глядя на расстроенную мордочку своего друга, владелец книжного магазина вдруг вспомнил!

Обложка из зелёной кожи, четыре орешка вместо трёх. Шерсть, а может быть, чешуя или перья. Бесконечная болтовня Черепахи Финеаса… Шишки-кочерыжки! Это же та самая книга, которую он продал вчера вечером!

Лис Арчибальд был страшно раздосадован: надо же, клиент точно знает, что ищет, а он не в состоянии удовлетворить его просьбу! Как же это он забыл о том, что «Записки из-под земли» действительно стояли на полке в его магазине?

— Мне очень жаль, Фердинанд. Я не выполнил свой долг владельца лесного книжного магазина и не записал имя покупателя, — смущённо начал извиняться лис.

— Ох-хо-хо, что же мне теперь делать, друг мой? Как поступить?

Потрясённый крот достал из кармана второй клетчатый носовой платок и высморкался так громко, будто в магазине заиграла труба: «Бууу! Бууу!». При каждом таком звуке на полках, словно колокольчики, начинали позвякивать готовые в любой момент упасть и разбиться вдребезги безделушки. Арчибальд был готов ловить их в случае необходимости. Но Крот Фердинанд, продолжая всхлипывать, начал развязывать узелки на верёвке, которая удерживала половинку ореховой скорлупы у него на спине. В эту скорлупу крот складывал все книги, которые ему случалось купить, а также всё, что попадалось по пути. Порой от этой скорлупы исходили довольно своеобразные запахи — в особенности, когда Фердинанд по нескольку дней подряд забывал вынуть из неё свой бутерброд или недостаточно плотно закрывал банку со сливовой настойкой. На сей раз он достал из своего рюкзака пожелтевший от времени конверт и обрывок бумаги. И, клянусь самыми вкусными яблоками, ни то, ни другое не пахло прокисшими сливами!

— Мой дорогой добрый друг, я хочу доверить вам кое-что очень-очень важное. Я очень волнуюсь, как вы это примете.

— Послушайте, Фердинанд, вы прекрасно знаете, что можете рассказать мне всё что угодно. Я никогда не стану осуждать вас, — ответил Арчибальд, взяв крота за лапу.

— Ну, так вот, друг мой, понимаете, недавно я осознал, что со мной творится что-то неладное. Я понял, я понял, что… — он замолчал и растерянно посмотрел по сторонам.

— Фердинанд?

— Да, господин Лис?

— «Я понял, я понял…», а дальше?

— Не знаю, господин Лис, друг мой, что именно вы поняли?

— Да не я, Фердинанд, а вы! — возмутился Арчибальд.

— Я? А, правда? Я…

И тут он посмотрел на обрывок бумаги, который держал в лапе.

— Ах, да! Я понял, что со мной творится что-то неладное. Я осознал, что…

— Что?.. — лис вытаращил глаза.

— Что я теряю память, друг мой! Моя голова стала дырявой, как сыр, как сито, как самое настоящее решето! Понимаю, что вы, безусловно, потрясены, но время от времени я страдаю потерей памяти — я всё забываю! Из моего шоколада пропадают орешки, моё дерево теряет листья — один за другим!

Говоря это, крот встал с кресла и изобразил дерево, которое осенью сбрасывает листву со своих веток. Лис, откинувшись на спинку своего кресла, скрестив лапы на фартуке, молчал и ласково смотрел на своего друга. Эти провалы в памяти не стали для него неожиданностью. Арчибальда гораздо больше удивило, что Крот Фердинанд выглядел таким растерянным!

— Послушайте, Фердинанд, в вашем возрасте вполне нормально, что память немного ухудшается. Мой дедушка иногда забывает поджарить тосты, прежде чем намазать их маслом. Такое случается со стариками, это всем известно!

— Да, но в моем случае речь идёт вовсе не о масле на бутерброд, — признался крот. — Я нашёл у себя бумажку, где было написано, что я должен явиться на приём к доктору Филину, а я даже не помню, чтобы когда-то ходил к нему — и, значит, я страдаю болезнью Забвения, что уносит всё без исключения — воспоминания о приключениях, о поцелуях и о развлечениях… — пропел крот, и его голос звучал грустно и в то же время торжественно.

Арчибальду уже доводилось слышать о болезни Забвения. Он даже читал об этом недуге — книга «Посвящается памяти тех, кто лишился памяти. Болезнь Забвения» до сих пор стояла на полке, в разделе «Болезни и лекарства». Автором её был доктор Филин Марселен; без сомнения, он приходился дедом или прадедом врачу из Зелёного Бора. Лису книга очень понравилась; в ней рассказывалось о различных проявлениях болезни: например, о том, как больные выходят из дома в тапочках, а не в уличной обуви, или о том, как они начинают искать какой-то предмет и не могут найти, потому что уже давно выбросили его. Бывали случаи, когда больные клали в свой кофе с молоком соль вместо сахара или съедали две булочки, совершенно забыв, что перед этим уже съели три. И, можете мне поверить, лисы знают, какие страдания причиняет боль в животе из-за того, что ты съел больше булочек, чем можешь переварить! В книге подробно говорилось о том, что, хотя у всех зверей в старости память ухудшается и они могут «съехать с катушек», болезнь Забвения — куда более тяжёлое расстройство, чем простая старческая забывчивость: заболеть ею — это всё равно что сесть на поезд, идущий в твоё прошлое, без обратного билета, не имея надежды на возвращение, пуститься в опасное путешествие, где вокзалы и станции исчезают безвозвратно.

— Из-за этой болезни я с каждым днём всё больше забываю о том, что случилось с моей дорогой Мирой. Почему она уехала? И уехала ли она… Ах, дурная моя голова, если бы ты могла это вспомнить!

— С Мирой? — Продавец книг никогда не слышал о какой-то Мире. Кто это и кем она приходилась кроту?

— Милый Фердинанд, мне так жаль… — сказал лис, поглаживая по голове своего друга, а тот даже прикрыл глаза от удовольствия, когда когтистая лапа стала расчёсывать его шёрстку.

— Не жалейте меня, Арчибальд, я прожил долгую и прекрасную жизнь, съел столько всего вкусного. Сейчас самое главное для меня — это вновь взять в лапы мою книгу. Ведь в ней можно найти ключ ко всем моим воспоминаниям, — решительно заявил Фердинанд.

Как быстро меняется настроение у кротов!

— Что вы имеете в виду?

— Моя книга, «Записки из-под земли»! В ней заключена вся моя молодость! Все воспоминания о моей дорогой нежной Мире и о наших приключениях в поисках деликатесов! Связь между этими воспоминаниями и всеми фотографиями, которые я нашёл в сундуке на чердаке! Ответ на все мои вопросы!

Недолго думая, крот схватил пожелтевший конверт, который перед тем вытащил из ореховой скорлупы и достал из него маленькие, явно очень старые чёрно-белые фотографии с потрёпанными краями. Он разложил их на столике из толстого пня, рядом с чашками уже остывшего шоколада с зефирками, и лис увидел счастливые мордочки пары кротов — Фердинанда и Миры, которые глядели в объектив большими невинными глазами.

— Ах! Моя дорогая, самая любимая Мира, — вздохнул крот, и глаза его вновь наполнились слезами. — Ах, милая моя Мира… Если бы только я мог вновь увидеть тебя!

— Это ваша жена, Фердинанд? Или подруга?

— Одно из двух, Арчибальд! Я уже не могу припомнить, и именно поэтому мне так нужно взять в лапы мою книгу. Только она может рассказать, что со мной случилось, ведь в ней собраны все мои воспоминания о времени, когда я ещё был здоров! Когда я был моложе, я, по-моему, записывал всё до мельчайших подробностей, — объяснил крот. — Думаю, если мне удастся найти эту книгу, я смогу, наконец, вспомнить о… э-э-э, о… О чём это я хотел вспомнить?

В тот момент раздался звонок — правда, позвонили не в главную дверь магазина. В «Книжном магазине Лиса», как и во всех крупных торговых заведениях леса (то есть тех, которыми владеют крупные животные), имелась большая стеклянная дверь, на которой золотыми буквами были указаны часы работы и через которую можно было видеть, как высокие покупатели подходят к книжным полкам. Однако под витриной магазина, на которой могла уместиться стопка из пяти или шести книг, размещалась ещё одна, совсем маленькая стеклянная дверца с собственным звонком, предназначенная специально для маленьких посетителей. Мышке Шарлотте, ростом всего восемь с половиной сантиметров, было бы не так-то легко открыть тяжёлую дверь для больших зверей!

— Добрый день, дядюшка Лис, я бы даже сказала: «Пре-крас-ный день»! — проговорила мышка.

— Здравствуйте, госпожа Мышка, вы совершенно правы! Как поживаете?

— О, у меня всё замечательно! Но я только что встретила по дороге сюда Ласку Лоретту, и она рассказала, что чуть было не лишилась глаза буквально несколько минут назад, когда заходила в ваш магазинчик!

— Ах, неужели… — лис пришёл в ужас.

— Не волнуйтесь, у ласок головы крепкие! — пошутила мышка.

И она начала рыться на нижних полочках, где были расставлены книжки для мелких животных.

Арчибальд начал убирать со стола чашки из-под шоколада с зефирками и вдруг увидел какие-то надписи на обратной стороне пожелтевших фотографий.

— Смотрите, Фердинанд! На карточках указаны даты, а на некоторых внизу даже написано, где они были сняты. Вот, например, на этих двух «Кафе Сурчихи Петунии», «Оркестр Дубравы». Вы были достаточно предусмотрительны и записали, где именно вы встречались с вашей дорогой Мирой! — с удивлением воскликнул хозяин магазина, привыкший к тому, что его друг рассеян и неловок.

Мордочка крота прояснилась, и он, всплеснув лапками, снова подскочил на кресле, да так, что пружины старой мебели с обивкой в цветочек жалобно застонали. Сомнений не оставалось — он что-то вспомнил!

— Друг мой, мне в голову пришла прекрасная мысль! — вскричал Фердинанд. — Если зверь, который купил мои воспоминания, так же любознателен, как и все любители книг, он, безусловно, захочет побывать в местах, которые в ней описаны, не так ли? Если мы разложим фотографии по порядку и попытаемся пройти по пути моих воспоминаний, может быть, мы найдём и того, кто их купил! И тогда, наконец, я смогу вспомнить, что случилось с моей милой Мирой, и все проблемы разрешатся сами собой, эге-ге! Плохо тогда придётся болезни Забвения! — разволновался крот.

— Фердинанд, когда вы говорите «мы», вы же не имеете в виду…

Кажется, ли’са, которого приводила в ужас одна лишь мысль о том, чтобы нарушить свою спокойную жизнь и покинуть свой любимый книжный магазин, ждал забавный сюрприз. Арчибальд не почувствовал и не увидел, как кто-то вскарабкался по его фартуку, но вдруг услышал тоненький голосок, идущий откуда-то чуть повыше когтей.

— Значит, вам нужна заместительница? Я пре-красно подхожу для этой работы! — воскликнула Мышка Шарлотта, расплываясь в улыбке

Лис Арчибальд беспокойно ворочался в своей удобной кровати и никак не мог уснуть. Отец много раз говорил ему: продавец книг, который покидает свой магазин и оставляет его в лапах мыши, которая почему-то очень стремится к этому, поступает необдуманно! И дело было не в том, что лис считал мышь недостойной доверия; просто такому маленькому зверьку, даже наделённому большим честолюбием, будет не так-то легко руководить книжным магазином. Подсчитав, сколько дней может уйти на переходы и посещение разных мест, запечатлённых на фотографиях, друзья пришли к выводу, что их путешествие продлится одну неделю, а может быть, и две; мало ли что может случиться за это время? А вдруг на малютку-мышку упадёт стеллаж с книгами? А вдруг какая-то ветка разобьёт витрину, и книги окажутся беззащитными перед стихийными бедствиями? А вдруг — и это самое страшное! — кому-то придёт в голову переставить какую-нибудь книгу на неподходящее место, а мышь не заметит этого? Это же будет настоящая катастрофа! Ёлки-иголки, ну разве можно заснуть, зная, что твоему магазину грозит неминуемое уничтожение?!

Поэтому, когда Петух Гастон возвестил, что на дворе уже шесть часов утра, Арчибальд почти не отдохнул, а по его встревоженной морде можно было понять, что ночь у него выдалась беспокойная. Сложив дорожный мешок, хозяин книжного магазина спустился по лестнице и попрощался со своим любимым заведением — ах, лишь бы к его возвращению тут ничего не изменилось! Он ласково провёл лапой по полкам, положил на прилавок написанный за завтраком листок с инструкциями для мышки, взял золочёный брелок с десятком ключей и вышел дожидаться своих друзей на улицу. У него оставалось в запасе ещё около получаса, и он решил воспользоваться этим временем, чтобы полюбоваться отражением восходящего солнца в витрине; в это раннее утро свет ложился на стекло длинными оранжево-жёлтыми лучами. Каково же было его удивление, когда он обнаружил на скамейке возле магазина Крота Фердинанда со своим рюкзаком из ореховой скорлупы, с тростью в лапах и с клетчатым одеялом на коленях!

— О, Фердинанд, ещё так рано, что вы тут делаете? Мы договорились встретиться в семь часов, а сейчас только половина седьмого. Наша подруга Шарлотта придёт не раньше, чем через полчаса, — встревожился лис.

— Ах, господин Лис, друг мой, наконец-то вы пришли! Должен признаться, что, когда село солнце, я подумал, что вы как-то уж слишком долго собираетесь. Впрочем, кроты ведь славятся своей пунктуальностью, так что я спокойно ждал вас!

— Фердинанд, вы же не хотите сказать, что провели здесь всю ночь? Мы же договорились встретиться в семь часов утра, а не вечера!

— Правда? А который теперь час? — спросил крот, протирая очки подкладкой своего рукава. — Ничего страшного, главное, что я наконец-то смогу отыскать мои «Записки из-под земли»! Какой прекрасный день, не правда ли?

Лес уже накинул свежий наряд, и покрывавшие листья капельки росы блестели на ветках, словно драгоценные украшения. Арчибальд вынес из кухни две чашки с горячим шоколадом и два куска хлеба с рапсовым маслом. Крот не заставил себя упрашивать. К тому времени, когда появилась Шарлотта, отважные приятели как раз закончили завтрак и сидели на скамейке, словно ученики, ожидающие начала урока.

— Добрый день, господин Крот, добрый день, дядюшка Лис! Ах, если бы вы только знали, как давно я мечтаю открыть свой собственный книжный магазин… Я вся тре-пе-щу!

— Спасибо ещё раз, что предложили остаться вместо меня, Шарлотта. Вы знаете, с тех самых пор, как я возглавил этот магазин, я ещё ни разу не уезжал, оставив его открытым, — объяснил лис. — Торговать книгами — дело нелёгкое, требующее больших усилий, и заниматься им следует честно, и поэтому я испытываю душевную боль от того, что…

— Это ключи? Спасибо! Я буду фан-тас-ти-чес-ки хороша на этом месте! — перебила его мышь, подпрыгнула и выхватила связку ключей. Не ожидавшая такой тяжести, она была вынуждена напрячь все силы, чтобы дотащить ключи своими крохотными лапками до двери магазина.

— Хотите, я помогу вам открыть дверь и всё расставить по местам? Я мог бы дать вам пару-тройку советов, прежде чем уйти. Я оставил вам список указаний, в котором изложены…

— Идите, идите, господа! В этом лесу никто не назовёт Мышь Шарлотту несмышлёной и нерасторопной! Живее, в путь! Ах, как давно я ждала этого!

После чего дверца для маленьких зверюшек, подняв облако пыли, захлопнулась. Звук спугнул спавших неподалёку божьих коровок, которые решили, что началась первая летняя гроза. А крот тем временем снял со спины свой рюкзак и, не обращая никакого внимания на взволнованного лиса, раскладывал на скамейке пожелтевшие фотографии.

— Так-так, давайте-ка разложим их по порядку. Ах! Кажется, я забыл одну! Эта перед вот этой, х-м-м… Думается мне, что первой остановкой на дороге к моим воспоминаниям будет…

— Кафе госпожи Сурчихи, — проворчал лис, не отводя потерянного взгляда от витрины своего магазина. — Кое-кто из моих покупателей рассказывал о ней: приятное место на окраине деревни, там можно выпить чай с необычными пирожными по рецептам, придуманным самой госпожой Сурчихой Петунией. По-моему, это на севере от леса, дорога туда займёт у нас полдня, не меньше. Если мы пойдём по этой тропинке, а потом повернём налево у первого перекрёстка на выходе из Зелёного Бора, — продолжал хозяин книжного магазина, указывая направление, — мы доберёмся точно к полднику!

— О, это ещё одна прекрасная причина пойти туда! Я не буду против того, чтобы оживить свою память за чашкой чая с вкусным пирогом. Даже при том, что, по мнению господина Филина, у меня мало шансов вспомнить всё. Болезнь Забвения — вроде цветка, с которого оборвали все лепестки. Конечно, можно попробовать приклеить их на место, но… — он замолчал и потом растерянно огляделся. — Приклеить, приклеить… О чём я говорил? Но, если вы что-то разбили, я с радостью помогу вам починить!

— Пойдёмте, Фердинанд, у нас впереди приятная прогулка.

И они оба дружно отправились в чащу леса.

Погружённый в свои мысли, лис пошёл было огромными шагами вперёд, но вскоре ему пришлось сменить темп, чтобы не потерять своего маленького товарища. Крот не мог похвастаться такими же длинными лапками и к тому же с трудом тащил свой огромный рюкзак из ореховой скорлупы. Странным всё-таки зверьком был этот Фердинанд! Впрочем, он преследовал благородные цели, и, хотя продавец книг с трудом примирился с мыслью, что ему придётся оставить своё дело больше чем на неделю, он всё же был счастлив помочь старинному другу найти воспоминания о той, которая, возможно, была когда-то его женой… Что же случилось с Мирой?

— Я вот о чём сейчас подумал, Фердинанд: а кто это на снимке, позади вас и Миры, уж не Сурчиха ли Петуния?

— Я не совсем уверен, но, кажется, именно она.

— На фотографии ей уже немало лет, трудно сказать, жива ли она…

— Поверьте мне, у стариков крепкое сердце и твёрдая голова! — ответил крот и постучал тростью по своей голове. — Хотя моя сейчас несколько размякла.

Вскоре в животе у хозяина книжного магазина забурчало, что означало неминуемое приближение полдника. Бутерброды, которые они съели за завтраком, давно остались только в памяти! Кроме того, настоящей пыткой для продавца книг было остаться без конфет… Если верить карте, которую Арчибальд захватил с собой и с которой он всё время сверялся, кафе должно было находиться за ближайшим поворотом. Лис смог вздохнуть с облегчением только тогда, когда увидел светящиеся окна домика, стоящего на расчищенной от дикого мха площадке. Идти оставалось совсем недалеко, и тут в животе у него снова забурчало, да так громко, что показалось, будто все деревья в лесу задрожали!

— Ну и ну! — со смехом сказал Фердинанд, легонько подтолкнув в бок своего приятеля. — Ещё немного, и кое-кто съел бы на полдник крота!

В кафе Сурчихи Петунии сладко пахло настоями из лесных ягод и цветков липы. Неяркий свет заливал массивные дубовые столы, а большие кресла с мягкой обивкой и красивыми подушками так и манили погрузиться в них после многочасовой ходьбы.

— Право, Фердинанд, совершенно очаровательное местечко! — воскликнул лис. — Мне не терпится увидеть, какие пирожные нам тут могут предложить!

— Вы правы, Арчибальд! Уж не знаю, кому пришла в голову идея посетить это заведение, но ради него стоило потратить время. Кто вам это посоветовал? — спросил крот с неподдельным интересом.

— О, один близкий друг, которого я очень люблю, — с улыбкой ответил лис.

— Здравствуйте, дорогие гости, добро пожаловать в кафе Сурчихи Петунии! Меня зовут Иветта, я спешу вас при-ветить, я всех здесь приве-чаю — вы понимаете? Вот наше меню, наши сладости и наши чаи, надеюсь, вы найдёте что-то, что вам понравится, что-нибудь вкусненькое, чудненькое! — звонким голоском проговорила весёлая сурчиха. На ней была блузка с вышитыми ягодами клубники и очаровательный кружевной передничек.

— Добрый день, милая барышня! — вежливо ответил лис. — Честно говоря, нам бы хотелось узнать… что это за удивительный торт, которым угощается сурок со своим семейством вон за тем столиком? С безе?

— О, это! Это наш восхитительный торт с мирандалем, наше коронное блюдо! Попробуйте и скажите, понравится ли вам! Два кусочка побольше? И две чашечки чая с красными ягодами и липовым цветом?

— М-да, звучит неплохо, — ответил Арчибальд, и Фердинанд радостно поддержал его. — Но скажите, прошу вас, что такое мирандаль? Фрукт, или овощ, или, может быть, корешок?

— Ах, вот что вас интересует, чудненько, чудненько! Это секрет сурков! Сейчас, минуточку! — воскликнула она и побежала на кухню, не дав друзьям даже капельки времени на то, чтобы объяснить причину своего прихода.

Теперь лис убедился, что они пришли именно в кафе госпожи Петунии. Местность, конечно, изменилась — деревья вокруг стали выше, безделушек на полках прибавилось, но без всякого сомнения это было то самое заведение, куда любили приходить юные Мира и Фердинанд. Сколько бы времени ни прошло, неизменным оставалось ощущение счастья, которое испытывали приходившие сюда сурки, ласки, волки и полевые мыши, объединённые любовью к сладостям и хорошим книгам. Довольный Фердинанд осматривался по сторонам, словно впервые в жизни оказался здесь.

— Я очень рад, что вы решили показать мне это местечко, друг мой! — сказал крот.

— Вспомните, Фердинанд, мы же пришли сюда ради вас, вы когда-то уже бывали здесь вместе с Мирой, и мы ищем того, кто изображён на вашей фотографии, — терпеливо объяснил лис.

— Шишки-кочерыжки, вы правы! — смущённо воскликнул Фердинанд. — Покажите-ка мне карточку! Но… Но, дядюшка Лис, взгляните, ведь эта дама, вот тут, позади моей милой Миры, это же точно наша официантка!

Трудно было отрицать сходство между любезной Иветтой и зверем, запечатлённым на фотографии времён юности Фердинанда, но это казалось совершенно невозможным! Слишком много страниц было перевёрнуто с тех пор в великой книге жизни, а Иветта была так молода! Продавец книг понимал это, ведь выдержать испытание временем и не состариться удаётся только литературным персонажам.

— Ну вот, два чудесных кусочка торта с мирандалем! — звонко проговорила Иветта, расставляя на столе тарелочки с десертом. — Угощайтесь на здоровье! Ой, милое дело, я забыла чайник на кухне! Минуточку, я сейчас.

— Иветта, постойте… — начал было хозяин книжного магазина, но она уже убежала. — Ну, что же, дорогой мой Фердинанд, думаю, теперь настало время попробовать наш торт?

Первый же кусочек ошеломил их своим вкусом — это было достойное вознаграждение после скромного завтрака и похода, растянувшегося на полдня. Сладкое белоснежное безе покрывало спелые рубиново-красные ягоды клубники, которые можно было легко разрезать ложечкой. Всё это лежало на отлично пропечённом донышке из масляного песочного теста со вкусом карамели. Чудесно, просто чудесно! Иветта не обманула их, торт оказался восхитительным!

Однако, когда лис захотел поделиться с другом восторгом от невероятного вкуса торта, он увидел, что крот, положив в рот первую ложечку, совсем понурился. Отчего он так расстроился? Только казалось, что с каждым глотком Фердинанд всё больше погружался в себя и свои мысли.

— Что случилось, друг мой? Вам не нравится? — спросил Арчибальд.

— Нет, нет… Это просто… Этот вкус, понимаете ли…

— Вкус? Что с ним не так, приятель?

— Это вкус воспоминаний, — ответил наконец крот, и его маленькие глазки наполнились слезами.

Когда Иветта вернулась с расписным фарфоровым чайником, она сразу заметила, что крот чем-то глубоко опечален и уставился в оставшиеся на тарелке крошки торта.

— Ну, ну, послушайте, господин Крот, не надо так расстраиваться, — начала успокаивать его официантка. — Что я могу сделать, чтобы поднять вам настроение, милый мой?

— Честно говоря, — ответил лис, — моему другу Фердинанду доставило бы большое удовольствие, если бы он мог поговорить кое с кем, кого он знал в молодости, а именно — с хозяйкой этого кафе, госпожой Сурчихой Петунией.

— С бабушкой Петунией? Она сегодня не работает, она отдыхает!

Лис взглянул на своего друга — тот как раз шумно высмаркивался в большой клетчатый платок, которым за несколько минут до этого протирал очки. Ёлки-иголки, да неужели же они проделали весь этот путь зря?

— Но, миленький мой, — продолжала Иветта, — не расстраивайтесь вы так! Взгляните, вот она, прямо у вас за спиной, в кресле-качалке!

Действительно, в углу зала, рядом с большими часами, в кресле уютно устроилась старая серая сурчиха — она читала какой-то роман и маленькими глоточками пила чай из изящной чашки.

— Бабуля, — обратилась к ней Иветта, — может быть, ты знакома с чудесным господином Кротом? Его зовут Фердинанд.

Старая сурчиха подняла голову, чтобы взглянуть на крота, и её глаза наполнились слезами радости.

— Ну, конечно же, милые мои! — сказала она, откладывая книгу. — Конечно же, дорогой Фердинанд, как я рада снова увидеть вас! Как поживает ваша прелестная Мира? Я никогда не смогу в достаточной мере отблагодарить её за рецепт торта с клубникой и безе. У меня, честно говоря, так вкусно не получается, но я буду вечно благодарна ей за то, что она поделилась со мной секретом приготовления. Помните?

И в ту же секунду к Фердинанду вернулась память.

— Сладкая миндальная пудра, — ответил крот, дожёвывая последний кусочек со слезами на глазах. — Вот в чём заключался секрет моей Миры, вот почему её торт получался таким вкусным, не сойти мне с этого места.

— Именно так, миленький! Мы в её честь и придумали название «Торт с мирандалем», и он всегда у нас в меню.

На почётном месте на стене в резной деревянной рамке висела точно такая же фотография, как та, которую лис держал в лапах.

— Простите, пожалуйста, а не заходил ли к вам отведать этого торта какой-нибудь гость, который принёс бы с собой книгу? Может быть, вчера? Буду с вами откровенен — Фердинанд ищет книгу своих воспоминаний, и…

Арчибальд рассказал сурчихе всё, что с ними произошло, начиная с бесконечной болтовни черепахи и заканчивая своим решением отправиться на поиски вместе с другом. Бабушка и внучка слушали внимательно, прижав лапки к сердцу. Они были глубоко тронуты историей старого крота с плохой памятью, который искал свои воспоминания и, судя по всему, свою великую любовь.

— Как только вы сказали, — вступила в разговор Иветта, — я сразу вспомнила, что вчера к нам заходил гость, и у него была с собой книга в очень красивой зелёной обложке из кожи. До этого посетителя у нас много недель подряд не было гостей, которые приносили бы с собой собственную книгу! Все знают, какая у нас богатая библиотека, и поэтому часто предпочитают брать наши книги. Вот так-то, милые вы мои!

— А вы можете нам сказать, как он выглядел? — поинтересовался лис.

— Это нелегко, — с грустью ответила Иветта. — Он ел, не снимая пальто и шляпу! Единственное, что я запомнила…

— Что же? — с нетерпением перебил взволнованный крот.

— А то, что читая книгу, он спрятался за ней и насвистывал мелодию. Это ещё очень позабавило Лягушку Терезу, которая сидела позади него. Какая-то весёлая песенка, ля-ля-ля, фьють-фьють, ля-ля-ля, фьють-фьють, — Иветта сама засвистела. — Да, и ещё он кое-что забыл! Это служило ему закладкой. Именно из-за этого ему на ум и пришла песенка. Вот, посмотрите, я спрятала это в карман передника. Я подумала, что было бы очень, очень мило, просто чудно сходить туда с моим мужем Юбером!

Эта красивая, расписанная вручную карточка, изображавшая большой дуб, филина во фраке и нотную строку, была приглашением на концерт великого, великолепного, знаменитого, дерзкого «Оркестра Дубравы» под руководством именитого дирижёра господина Филина Гедеона Дубравного. Прославленный оркестр должен был открыть свой тридцатый сезон под открытым небом. Предполагалось, что это событие, венчающее три десятилетия страстной любви к музыке, станет поистине грандиозным.

— Оркестр Дубравы! Смотрите, Фердинанд! — радостно воскликнул лис.

Внезапное озарение нашло на лиса, и он вытащил из кармана пачку фотографий. На обороте одного снимка, сделанного с верхушки какого-то дерева и запечатлевшего нежную пару — Фердинанда и Миру — среди толпы, аккуратным почерком крота, который в то время помнил, где и что с ним происходило, были написаны два слова: «Оркестр Дубравы».

Если верить приглашению, дорога до северо-восточной опушки леса, где величественно возвышалось гигантское тысячелетнее дерево, под сенью которого собирался «Оркестр Дубравы» великого Филина Гедеона Дубравного, должна была занять ещё полдня. Арчибальд решил, что не стоит отправляться в путь ночью, и предложил своему другу разбить лагерь на берегу реки. Друзья отказались от любезного приглашения семейства Сурков переночевать с ними в большой спальне в окружении двадцати чрезвычайно резвых детишек Иветты, бросавшихся подушками и путавшихся в простынях. Лису никогда раньше не доводилось разбивать лагерь, но это показалось ему делом нетрудным. Множеству литературных персонажей рано или поздно приходилось противостоять капризам природы и внешним опасностям — взять, например, доблестного рыцаря Кролика Фитцджеральда из книги «Королевство за морковку!» или Барана Симеона из «Ночи под открытым не-е-ебом. Путеводитель для больших и маленьких рогатых путешественников». Не было никаких оснований поддаваться панике. Надо только не прислушиваться к слабым доносившимся из подлеска шорохам, или потрескиванию веток, или шагам чьих-то мягких лап в темноте, или прорезавшему тишину ночи и леденящему душу рычанию… Бр-р-р! Арчибальд первый раз в своей жизни вздрогнул и на несколько сантиметров ближе придвинулся к своему другу — просто, чтобы защитить его, честное лисье слово!

Когда друзья начали устанавливать палатку, в которой им предстояло провести ночь, лис понял, что у крота имелся кое-какой опыт ночёвки под открытым небом. Фердинанд без раздумий схватил большой камень и забил в землю колышки, потом привязал к ним верёвки и закрепил палатку, чтобы её не унесло ветром; он мог забывать слова, но по-прежнему прекрасно помнил, что и как надо делать. В это время лис нашёл десяток круглых камешков, собрал сухие листья и несколько сухих веточек. Ему хотелось почитать перед сном, а для этого следовало позаботиться об источнике света. А для этой цели как нельзя лучше подходил походный костёр. На нём можно было также поджарить чудесные зефирки, которые лис не забыл захватить из дома.

— Фердинанд, дорогой мой, вот и готова наша стоянка! Надо признать, я нами горжусь! Как насчёт того, чтобы развести костёр и поджарить кое-что вкусненькое?

— Честно говоря, я очень устал, друг мой. Думаю, что мне лучше лечь спать. Что же касается костра, я это дело всю жизнь ненавидел. Зверям, знаете ли, не следует играть с огнём!

— Да ладно, Фердинанд, вы ведёте себя, как ребёнок. Неужели вы не хотите вдохнуть чудесный аромат зефирок, поджаренных на открытом огне? — спросил Арчибальд, показывая, как он будет нанизывать их на палочку и переворачивать на костре.

— Ни капельки! — проворчал крот, резко задёргивая оба полотнища у входа в палатку. — Прошу простить меня, но я — старое усталое животное! — послышался приглушённый голос, который вскоре совсем затих и сменился звучным храпом.

Ну и ну! Лису и в голову не могло прийти, что его друг способен так вспылить. Что ж! «В любой ситуации надо искать свою выгоду», — любил повторять когда-то его дедушка, Лис Корнелий. Если крот отказался от зефирок, тем лучше — хозяину книжного магазина достанется больше!

Аккуратно сложив камни, Арчибальд потёр друг об друга два кремешка — с их помощью он добудет яркие искры, которые, если случится чудо, подожгут сухие листья, а от тех, в свою очередь, разгорится хороший костёр, возле которого погреется лис. И чудо случилось: буквально через несколько минут робкий дымок превратился в великолепный костёр, выбрасывающий языки разноцветного пламени. Глядя на него, лис совсем расслабился. Он выбрал самую хорошенькую палочку и поджарил на ней несколько зефирок; они обжигали язык, и казалось, будто во рту у него разгорелся сладкий пожар, но благодаря этому лис согрелся и смог, наконец, приняться за чтение в свете костра.

Он захватил с собой первый том приключенческого романа, который горячо полюбил ещё в ту пору, когда был резвым лисёнком. На внутренней стороне обложки книги, заботливо переплетённой лапами его отца, стояла хорошо знакомая печать предыдущего хозяина книжного магазина: изображение лиса с чернильницей в лапе. «Надо бы всё-таки придумать мою собственную печать. Не могу же я вечно пользоваться печатью отца», — подумал лис. Эта книга была особенно дорога´ Арчибальду тем, что он до сих пор не знал, чем она заканчивается. «Путешественник, стремившийся к вершинам» — так называлась первая часть истории в двух отдельных томах: однажды, пока лисёнок был в школе, кто-то купил второй том. Вообразите себе его разочарование, когда, вернувшись, он обнаружил, что продолжение истории пропало! Несмотря на это, сам не зная почему, лис искренне привязался к этой книге — настолько, что, заработав свои первые орешки за помощь Мышке Фелиции в саду, он пришёл в магазин как обычный покупатель и на глазах гордых отца и деда, который в то время ещё иногда помогал в магазине, заплатил за книгу собственными деньгами. С тех пор он повсюду брал её с собой и перечитал уже многие сотни раз.

Описание приключений путешественника так захватило лиса, что он не заметил, как полог палатки откинулся, и из неё вышел крот. Он смотрел прямо перед собой, и по его взгляду можно было понять, что он не узнаёт своего друга. Фердинанд старался держаться подальше от огня.

— Мира? — спросил он сонным голосом.

— Я здесь, Фердинанд, не бойтесь, — ответил Арчибальд, откладывая книгу.

— Вы здесь, но кто вы? — спросил крот, и в голосе его послышалась такая злость, которой лис никогда не замечал за ним. — Мира, дорогая, ты здесь? Будь так любезна, ответь мне. Мира?

— Фердинанд, вы же знаете, что Мира исчезла и мы с вами… — Арчибальд не успел договорить, как Фердинанд набросился на него:

— Что значит «исчезла»? Что вы сделали с Мирой, подлый хищник? И что вы делаете в моём доме? — закричал он, ухватив лиса за полы пальто и тряся его изо всех сил.

— Но послушайте, Фердинанд, это же я, дядюшка Лис! — объяснил Арчибальд. — Вы не узнаёте меня?

Несколько секунд крот рассматривал своего друга, а потом снова закричал во всё горло:

— Не лгите! Корнелий — прекрасный зверь с белой шерстью и в очках в форме полумесяца! Никакой вы не лис, вы только прикидываетесь!

Арчибальд взглянул на обложку «Путешественника, стремившегося к вершинам» и понял, что крот говорил о его дедушке, который уже несколько лет щеголял изумительным серебристым мехом.

Болезнь Забвения и ночные сны перенесли Фердинанда в те времена, когда теперешний хозяин книжного магазина был ещё крохотным любознательным лисёнком. Конечно, пребывая в прошлом, крот никак не мог узнать своего товарища. Забытый на огне прутик с насаженными на него зефирками ярко вспыхнул, и отлетевшие от него искры подожгли несколько сухих травинок. И без того перепуганный крот пришёл в ужас и разрыдался.

— Мира, скорее вернись, Мира! Огонь наступает, нам надо убегать отсюда! Мира, милая, поторопись! Где ты, покажись!

Поняв, что ему не удастся успокоить или вразумить своего друга, лис быстро выбросил всё из своей холщовой сумки, побежал к реке и наполнил сумку водой. Чтобы вернуть крота в реальность, следовало, прежде всего, погасить огонь.

— Мира! Мира! — снова и снова кричал Фердинанд, вырывая из земли колышки, которыми крепилась палатка.

Когда лис выплеснул содержимое сумки на костёр, брызги воды попали на крота. Дым поднялся к небу, угасли последние языки пламени, и тут Фердинанд как-то странно взглянул на друга, растерянно наблюдавшего за ним, а потом отвёл глаза. Лис едва успел подхватить его, когда он начал падать, а потом долго держал в своих больших рыжих лапах.

— Мира, любовь моя, пойдём со мной… — бормотал в полусне старый крот.

— Не бойтесь, Фердинанд, со мной вы в безопасности.

— Дядюшка Лис, друг мой, так это вы? — ответил крот, открыв, наконец, глаза за запотевшими очками.

— Конечно, я, Фердинанд. Теперь вам надо немного поспать. А завтра мы отправимся на поиски Миры, хорошо?

— Конечно, Арчибальд, конечно.

И крот тут же уснул.

Лис устроил своего друга поудобнее на сложенной палатке возле погасшего костра и всю ночь просидел возле него. Проснувшись утром, Фердинанд ни о чём не помнил. Ни о своём ужасе, ни о пламени, ни о том, что он искал Миру, ни о том, что принял своего друга за его собственного деда. Он действительно не помнил ни о чём, кроме того, что на завтрак ему очень хотелось бутерброды с рапсовым маслом.

Солнце стояло уже высоко, когда два друга отправились дальше. Они покинули место ночлега, как подобает настоящим путешественникам: приведя в порядок пальто и съев бутерброды, Арчибальд свернул палатку и раскидал угли, оставшиеся от костра.

Сможет ли Фердинанд выдержать это путешествие до конца? Путь предстоял долгий, и лис опасался, что, если каждую ночь крота станут посещать видения из прошлого, ему будет всё труднее возвращать его к реальной жизни… Ну да он как-нибудь справится с этими трудностями, а пока — надо идти дальше!

Дорога к залу «Оркестра Дубравы» шла вдоль реки, чьи берега в это время года поражали своей красотой. Вдалеке путники уже могли разглядеть гигантский дуб, дерево, овеянное мифами и легендами, врезавшееся своими ветвями в небо и словно разгонявшее на нём облака. У самой воды переплетались в нежных объятиях стебельки белоцветки и лютиков. Лис давно не чувствовал себя абсолютно свободным и чуть слышно декламировал стихи, воспевающие весну. Белые и розовые цветки водяных лилий качались на волнах, словно танцевали вальс на поверхности воды, а скользящие между ними водомерки украшали это балетное представление своими изящными па.

— А знаете, — вспомнил вдруг лис, подойдя к берегу, — мой дедушка Корнелий всегда говорит, что наши неприятности — это свидетели нашего опыта. Достаточно посмотреть на его натруженные лапы и спину, согнувшуюся под тяжестью книг, которые он столько лет расставлял по полкам… Ну-ка, — перебил он сам себя, посмотрев вправо, — вы ничего не слышите? Как будто что-то…

С верховьев реки к ним приближался плот, построенный из скреплённых канатами толстых стволов. С него доносился невероятный шум. Впрочем, слово «шум» совершенно не подходило для описания нового причудливого музыкального произведения Филина Гедеона Дубравного, любимого героя журнальных историй, боровшегося с традиционной музыкой и скучными представлениями о классической программе. На огромном сооружении из дерева длиной двадцать и шириной десять метров стояли кресла, в которых сидела сотня зверей-музыкантов и, повинуясь указаниям филина во фраке, играла концерт. Дирижёр со стоящими торчком перьями над ушами и с гордо поднятым подбородком размахивал своей палочкой, словно самурайским мечом. Кузнечики, услышав неумолкающий барабанный бой, приходили в ужас и, не в силах представить себе, как можно вынести всё это хоть минуту, разбегались в разные стороны. В «Оркестре Дубравы» собрались музыканты со всего света: львы играли на гобоях, зебры — на кларнетах, гориллы — на виолончелях, а белые медведи — на контрабасах. От всех них требовалось только одно — мастерство! (И, конечно, способность выдерживать неожиданные репетиции, которые Гедеон мог назначить в два часа ночи, если в это время вдруг удавалось сочинить блестящий финал новой оперы…) Когда судно поравнялось с двумя путниками, лис склонился в глубоком поклоне и, чтобы заставить крота последовать его примеру, слегка надавил ему сзади на голову — гениям не нравится, если им не оказывают знаков внимания.

— Искренне рады приветствовать вас, господин Филин Дубравный! Мы с нетерпением ждём возможности побывать на вашем концерте. Говорят, что ваш оркестр — лучший во всём лесу, — льстиво проговорил лис.

— Во всём лесу?! — возмущённо воскликнул филин, не глядя на него. — Да нас приветствуют и прославляют по всему миру! — закричал он, стараясь перекрыть шум.

— Не могли бы вы на несколько минут замедлить ход вашего судна? — спросил Арчибальд, ускоряя шаг. — Не хотим злоупотреблять вашим драгоценным временем, но нам очень хотелось бы кое о чём спросить вас. Не могли бы вы взглянуть на одну небольшую фотографию, которую…

— Вопрос? — прокричал Гедеон, не поворачивая голову и не прекращая дирижировать оркестром. — Вам повезло, господин Лис, моя музыка может дать ответы на любые вопросы, которые могут прийти вам в голову! Вперёд, господа! Вперёд, к успеху! — провозгласил он, обращаясь к музыкантам.

Повинуясь приказу филина, четыре жабы-гребца налегли на вёсла: баржа с лёгкостью скользила по блестящему речному течению и вскоре оказалась уже слишком далеко, чтобы продолжать разговор. Конечно, лис мог бы побежать быстрее и попытаться догнать музыкантов, но эта задача была слишком тяжела для Фердинанда, который, перегнувшись через сморчок, пытался поймать порхавшую вокруг грибов бабочку.

— Фердинанд, друг мой, поторопитесь, мы опоздаем на концерт! — воскликнул хозяин книжного магазина и ухватил крота за его рюкзак из скорлупы ореха.

— На какой концерт, Арчибальд? Я бы с удовольствием остался тут полюбоваться на бабочек. Они восхитительны! Вам не кажется?

Крот не успел договорить — в этот момент он почувствовал, что собственный рюкзак тянет его вслед за устремившимся вперёд лисом.

После часа быстрой ходьбы друзья, наконец, увидели корни могучего дуба, где музыканты уже разложили свои инструменты и теперь прилаживали их на спины с помощью крепких верёвок. Главная особенность заключалась в том, что концерт проходил… на верхушке дуба. Если верить табличке, установленной у его основания, исполинскому дереву было более тысячи лет, окружность его ствола составляла целых пятьдесят метров, а концертный зал находился на высоте двухсот семидесяти двух метров над землёй. Чтобы добраться до зала и насладиться музыкой, слушателям предстояло преодолеть тысячу четыреста сорок три ступеньки. «Для тех, кто любит музыку, это пустяк!» — говорил Филин Гедеон Дубравный, когда его спрашивали, действительно ли он считает это место самым подходящим для концертного зала. На протяжении всего пути наверх на ветках были установлены разноцветные киоски, напоминавшие больших неподвижных птиц; в них слушателям предлагали свежий лимонад, толчёный лёд с кленовым сиропом и невероятно питательные блины из желудёвой муки. Там же можно было купить миниатюрные изображения дуба, деревянные статуэтки, изображавшие Великого и Талантливого Гедеона (именно под таким названием они были зарегистрированы в торговой палате леса), шёлковые шарфы для защиты от холода и солнечных ожогов, а также маленькие музыкальные инструменты, которые могли заинтересовать детишек. Наконец, легенда гласила, что на верхушке можно было купить самые вкусные жареные каштаны. Они продавались в упаковках из дубовых листьев, чтобы посетители не испачкали пальцы, ведь прежде чем опустить каштаны в кипящее масло, в котором наилучшим образом раскрывался их осенний вкус (пусть даже дело происходило весной!), их обваливали в сахаре, ежевичном конфитюре и каштановой пудре — это было невероятно вкусно!

— Посмотрите, Фердинанд! Гедеон ещё здесь! Мы можем показать ему вашу фотографию! — воскликнул лис, задыхаясь от быстрой ходьбы.

— О, Мира! Моя милая Мира! Поспешим же!

Однако филин, едва баржа пристала к берегу, тут же взлетел к верхушке дуба, не пользуясь идущими по спирали ступеньками.

— Ну, что же, Фердинанд, думаю, нам не остаётся ничего иного, кроме как подняться на тысячу четыреста сорок три ступеньки, — с горечью сказал лис.

Взглянув на крота, который не сводил с него невинных и потрясённых глаз, Арчибальд понял, что ему следует предпринять. Ради репутации незаурядного коммерсанта стоило немного пострадать! Попросив у музыкантов небольшой кусок верёвки, хозяин книжного магазина взвалил своего спутника к себе на спину и как следует привязал его к себе. Фердинанд в полусонном состоянии пытался привлечь внимание мелких насекомых, порхавших рядом с его мордочкой. Прохожие, оказавшиеся на берегу реки, позже рассказывали журналистам, что видели какую-то странную двухголовую черепаху, которая пыталась вскарабкаться по ступенькам, ведущим к знаменитому Концертному залу Дубравы.

На сотой ступеньке пот крупными каплями струился по шкуре лиса: может быть, солнце становилось всё жарче по мере того, как они приближались к нему? На пятисотой ступеньке лис уже не мог посмотреть ни вверх, ни вниз — у него начинала отчаянно кружиться голова. «Подумай о каштановых пончиках, которые можно будет поесть наверху, — твердил про себя дядюшка Лис, — не опускай глаза ниже кончика носа!» Пока они поднимались, их то и дело обгоняли музыканты «Оркестра Дубравы», они перескакивали через две ступеньки, они почти что бежали вприпрыжку, и при этом каждый нёс в лапах или на спине свой инструмент.

На тысячной ступеньке наши путники ненадолго остановились, чтобы выпить лимонад с листьями сушёного базилика, а оставшиеся четыре сотни ступенек преодолели, не обменявшись ни словом. Несмотря на болезнь Забвения и неспособность правильно осознавать некоторые ситуации, Фердинанд всё же понял, что его милейший друг, любезно согласившийся нести его на своих плечах, был не расположен вести беседу. Когда они оказались наверху, уже стемнело — причём темнота спустилась с такой же скоростью, с которой паутина забвения опутала воспоминания крота. Впрочем, как только оркестр начал настраиваться, Фердинанд словно услышал эхо, долетевшее из прошлого, — и память его на мгновение прояснилась.

— Арчибальд, надо поторопиться, — внезапно сказал он.

— Будьте уверены, Фердинанд, я делаю всё, что могу, но эти ступеньки — настоящая пытка для вашего покорного слуги! Думаю, что больше никогда в жизни не стану подниматься по лестнице!

— Вы не понимаете, друг мой. Нам и в самом деле надо поспешить.

— Объясните же мне, дружище, что вы имеете в виду? Не говорите загадками!

— Это Мира, — ответил Фердинанд, и на его глаза навернулись слёзы, а губы дрогнули в улыбке.

— И что же?

— Мира там, наверху, я в этом уверен.

Ничем не сдерживаемые звуки музыки улетали в звёздное небо.

Жизнь Филина Гедеона Дубравного далеко не всегда напоминала нежную баркаролу[1], вовсе нет. Музыкант был младшим сыном в семье прославленных в научном мире академиков; по этой причине ему было нелегко добиться, чтобы старшие члены семьи, в особенности отец, Филин Станислас Дубравный, примирились с его страстью к музыке. Гедеон сочинил свой первый шедевр, будучи одиннадцатимесячным птенцом, когда сидел в ожидании еды на своём высоком деревянном стульчике. Услышав этот «Концерт для суповой ложки и вилки с круглыми кончиками», отец Станислас впервые испытал тревогу — впрочем, это вполне мог быть и первый приступ желудочных колик.

К своему тридцатому сезону филин подготовился основательно. Специально для этого события он аранжировал мелодию, услышанную им тридцать лет назад и всё ещё звучавшую в его душе. Итак, он посвятит этот вечер доброй памяти своего первого концерта в Дубраве, на котором ровно три десятилетия назад произошли счастливые события, которые он никогда не сможет забыть…

За занавесом из красного бархата уже стихал весёлый шум, зал погружался в тишину, обязательную для классических концертов. В четвёртом ряду, невидимые для филина, элегантный лис в пальто и маленький крот в толстых очках поглощали ещё дымящиеся каштановые пончики. Когда занавес поднялся, оркестранты встали, и, к радости маленьких зверьков, сидевших в первом ряду, каждый музыкант поднял и продемонстрировал свой инструмент. «А где же великий Гедеон? Куда пропал знаменитый дирижёр?» — спрашивали дети, сжимая в лапках деревянные фигурки. Когда музыканты снова сели, шелест крыльев прорезал ночную тишину, луч света выхватил из мрака дирижёрский пульт, и перед ним на сцену спустился филин во фраке, сжимая в перьях золотую дирижёрскую палочку, которой он легонько постучал по дереву. Публика, не жалея лап и крыльев, разразилась аплодисментами.

— Добрый вечер, лесная публика! Я, Филин Гедеон Дубравный, главный дирижёр этого прекрасного коллектива, объявляю тридцатый сезон «Оркестра Дубравы» открытым!

А потом музыка словно ярким светом озарила ночь. Зверей, сидевших на круглых деревянных стульях, захватили дерзкие композиции — волнующие, смелые, исполненные глубокого содержания. Концерт был подобен фантастическому путешествию, в которое они отправились, не покидая своих мест, в неповторимых декорациях кроны тысячелетнего дуба. На верхнем ярусе сотня слушателей наслаждалась музыкой под светом звёзд и разноцветных лампочек, развешанных на ветках; в узловатых сочленениях ветвей, на которые они опирались лапками, можно было прочесть невероятную историю зёрнышка, ставшего деревом, — свидетеля эпох, веков и прошлых музыкальных сезонов.

Маленький крот, сидящий возле своего пушистого друга, совершенно позабыл, где он находится, и шумно грыз свои каштаны, не обращая внимания на недовольство других слушателей. Когда он вытер лапки носовым платком, а затем шумно высморкался в него, сам Гедеон повернул голову на сто восемьдесят градусов, отчего у старого впечатлительного крота вырвался короткий приглушённый вскрик. Поскольку мысли Фердинанда унеслись куда-то к звёздам, а на душе было неспокойно, дирижёру пришлось ещё не раз демонстрировать своё неудовольствие. Смущённый Арчибальд, пряча лицо за отворотом пальто, старался не прислушиваться к насмешкам.

— А теперь, — провозгласил филин, когда концерт подходил к концу, — я хотел бы представить вашему вниманию моё совершенно новое произведение. Это мировая премьера под названием «Письмо к Мире»!

Лис чуть не свалился со стула.

— Фердинанд, — прошептал он кроту, — друг мой, вы слышали, что сказал Гедеон?

Но крот был слишком поглощён тем, что складывал, раскладывал и снова складывал пакетик из-под своих каштанов, устремив взгляд в пустоту. Чтобы привести его в чувство, Арчибальд показал ему вторую фотографию, ту, на которой они вместе с Мирой сидели в этом же зале тридцать лет назад. Он молился, чтобы впечатление от фотографии оказалось сильнее болезни Забвения и её козней. Увы, крот, безразличный к его усилиям, продолжал складывать, раскладывать и снова складывать свой пакетик в надежде отыскать в нём несколько крупинок сахара от каштанов. Ах, если бы только Арчибальду удалось привлечь его внимание!

— На сочинение этой песни меня вдохновила, я бы даже сказал, подарила её мне одна моя подруга. Удивительная барышня-крот буквально изменила всю мою жизнь, — признался Филин Гедеон Дубравный. — Надеюсь, она сейчас где-то здесь и слушает нас. Господа…

Фердинанд сидел с полусонным видом, но как только раздались первые звуки, выронил пакетик из-под каштанов и уставился на сцену. Гедеон то быстро, то изысканно медленно взмахивал своей палочкой. Вдохновенная, почти детская мелодия вначале прозвучала на рояле, как будто капельки дождя застучали по глади озера, потом её подхватили струнные и маленький робкий барабан, который скорее отбивал ритм, чем стремился быть услышанным. Когда Фердинанд стал тихонько подпевать мелодии, лис не поверил своим ушам. Сначала слова путались, потом в них появился какой-то смысл, и, наконец, они сложились в стихи, посвящённые лесу и любви. Прижав к груди лапки, Фердинанд пел тоненьким дрожащим голоском:

Если хочешь, усни, пусть тебе снятся сны,Но прошу, не взрослей слишком быстро, родная.Мы в секретном лесу средь волшебной страныБудем прятаться вместе, моя дорогая.Если хочешь, усни, хочешь — пой мне так сладко,Я запомню навек, как теплы твои лапки.На заре я уйду, поспешу за тобой,В лес секретный, заветный, густой.

— Ах, Фердинанд, — прошептал лис, тронутый этой нежной детской песенкой.

Казалось, что каждое слово, каждая нота приближала крота к прекрасному прошлому; может быть, забвение и затмевало его память, но его маленькие когтистые лапки ещё хранили тепло лапок своей возлюбленной.

Можно было подумать, что Мира находится здесь… А может быть, она и в самом деле была где-то рядом? Потому что произошло кое-что ещё более удивительное, чем пение Фердинанда: во втором ряду мелодию тоже подхватил чей-то тонкий голосок. Со спины нельзя было разглядеть, кто именно напевал нежную мелодию «Письма к Мире», но песня явно доставляла радость загадочному исполнителю.

Мелодия уже заканчивалась. И, когда отзвучали последние ноты, потрясённый зал сотрясли восторженные аплодисменты — восторгу не было конца.

— Я бесконечно признателен! — воскликнул Филин Гедеон Дубравный. — Спасибо, что превратили открытие тридцатого сезона в поистине волшебное событие — хотя надо признать, что и я сам тут сыграл кое-какую роль! До новых встреч, друзья Дуба! До новых встреч!

— Фердинанд, я думаю, ваша Мира здесь, поторопитесь! — вскричал Арчибальд.

— Мира? — сказал крот с надеждой в голосе. — Мира здесь?

— Пойдёмте, пойдёмте скорее! Вот там, видите, в широком пальто!

Не тратя времени на то, чтобы собрать вещи, лис потащил друга к концу их ряда. На верхушке большого дуба слушатели ещё аплодировали под впечатлением от пережитого особенного момента, о котором будут вспоминать ещё много лет спустя. На сцене музыканты поздравляли друг друга. Арчибальд осматривался по сторонам, вглядывался в темноту, стараясь увидеть слушателя, который, как он надеялся, мог оказаться Мирой, но в зале было столько публики! Некоторые звери уже начали спускаться к реке, чтобы поскорее добраться домой. Хозяин книжного магазина, волоча за собой крота, словно мешок с продуктами, расталкивал слушателей и рассыпался в извинениях.

— Смотрите, Фердинанд, вон там, возле киоска с пончиками! Идите за мной!

— Какая прекрасная луна… — бормотал крот, не замечая, что шнурки на его ботинках совсем развязались.

— Да смотрите же, Фердинанд, возле пончиков! Думаю, это она!

Загадочный зверёк, зажав в лапке маленький бумажный пакетик, уже протягивал орешки любезному продавцу, а тот с улыбкой желал покупателю приятного аппетита.

И вот, когда до разгадки оставалось буквально несколько шагов и лис уже готовился праздновать победу, крот наступил на развязавшийся шнурок и, увлекая за собой лиса, кубарем покатился под лапы какому-то зверю, которому вовсе не понравилось, что его потревожили таким образом. Два приятеля, путаясь в собственных лапах, подняли головы и увидели перед собой величественного филина, окружённого другими ликующими зверями.

— Что за безобразие, кто смеет тревожить легендарного Филина Гедеона Дубравного во время раздачи автографов? — воскликнул возмущённый артист. — Но, но, но… Фердинанд?!

И филин стиснул крота в объятиях с такой силой, что у того очки упали с носа.

— Не хотите ли чашечку чая? — спросила Чайка Мария-Камелия, улыбаясь гостям Гедеона.

Уютно устроившись на диване, покрытом ажурными салфеточками, лис и крот следили, как Мария-Камелия снимает фарфоровые чашечки с подноса и расставляет их на низком лакированном деревянном столике. Каждый вежливо поблагодарил домоправительницу, которая наполнила чашки до самых краёв. Мария-Камелия уже много лет вела хозяйство семьи Филинов Дубравных в их резиденции на дереве; в свободное время она читала романы, в которых прекрасные героини находили в себе смелость признаться в чувствах филинам своей мечты. Но она — и чашки тому свидетели — была не настолько отважна.

— Так вы два дня шли через лес, чтобы попасть на концерт! Вот это приключение! Я должен написать весёлый и динамичный марш, в котором будет отражено ваше путешествие, друзья мои! — провозгласил филин и подлетел к листам партитуры, разложенным на рояле.

— О, это вовсе не требуется, Гедеон, но тысячу раз спасибо вам. Может быть, вместо этого вы расскажете нам о вашем «Письме к Мире»? — попросил Арчибальд, протягивая Гедеону пожелтевшую фотографию, сделанную на концерте «Оркестра Дубравы».

— С удовольствием, дядюшка Лис! Это фотография с самого первого концерта! Вы могли бы расспросить и нашего друга Фердинанда! Скажите, Фердинанд, почему вы пришли без вашей прелестной Миры?

Крот долго смотрел на тёмные чаинки, кружившиеся на дне его чашки. Потом, не говоря ни слова, поставил чашку на блюдечко рядом с хрустальной сахарницей и стал развязывать узелки на своём ореховом рюкзаке. Он достал из него тот самый пожелтевший конверт, который уже показывал лису перед путешествием, и разложил четыре фотографии на низком столике.

— Вот всё, что осталось у меня от моей прелестной Миры. Что же касается того, что сохранилось в моей памяти, всё это изложено в книге моего сочинения, которую какой-то зверь недавно купил в магазине моего друга. Я уже много месяцев страдаю болезнью Забвения, моя башка делает со мной, что хочет, и я пытаюсь вспомнить, что же случилось с… Что случилось с… С кем?.. Что с кем случилось, а?

И он смущённо замолчал.

— С Мирой, дорогой Фердинанд, — подсказал лис, поглядывая на Гедеона. — С помощью этих фотографий мы пытаемся воскресить воспоминания Фердинанда. Вы не могли бы рассказать нам о Мире, господин Филин Дубравный?

— Понимаю, — ответил расстроенный филин. — Мне так жаль, Фердинанд, скверная болезнь вас настигла… Но послушайте, я вам вот что скажу: вы были так влюблены! Вы любили друг друга так, что и представить себе невозможно!

При этих словах сердце Марии-Камелии забилось быстрее.

— Знаете, во время первого концерта в Дубраве я был так счастлив оттого, что сумел достичь высот в своей профессии, но в то же время меня бесконечно огорчали споры с отцом, который не верил в моё предназначение, — признался филин. — Во имя науки отец отвергал искусство во всех его проявлениях, и поэтому он решил игнорировать моё приглашение и не приходить на концерт. И вот, когда я в совершенно расстроенных чувствах исполнял первые такты похоронного марша — ах, вы знаете, я такой чувствительный! — я вдруг услышал в зале тоненький голосок, повторявший: «Сюда, смотрите сюда!». Я повернулся и увидел прелестную крохотную барышню-крота, которая указывала на сидевшего рядом с ней зверя, скрывавшегося под широким пальто и большой шляпой. Оказалось, что это был мой отец, Филин Станислас Дубравный Третий, который, вопреки всем ожиданиям, всё-таки пришёл послушать меня и в ожидании начала концерта познакомился с вашей очаровательной Мирой.

— Несмотря на всё своё ворчание, я очень гордился сыном, — раздался вдруг дрожащий голос, и рядом скрипнули старые рессоры.

Мария-Камелия вкатила в музыкальную гостиную кресло на деревянных колёсах, в котором сидел старик с белыми перьями, и подвезла его к Фердинанду. Великолепная мантия Филина Станисласа Дубравного Третьего, укутанного в пушистый плед, была украшена всевозможными блестящими медалями, полученными от самых высоких инстанций леса.

— Господин Филин Дубравный, — с почтением произнёс лис и поклонился.

— С того самого дня мы с папой очень сблизились, — продолжал Гедеон, ласково глядя на своего отца. — Сегодня я, с помощью нашей драгоценной Марии-Камелии, забочусь о нём. Папа уже не может посещать мои концерты, но он видит их в подзорную трубу и слушает с помощью слухового рожка прямо из своей спальни. И всё это благодаря Мире, с которой я имел удовольствие беседовать тридцать лет назад, вместе с нашим дорогим, присутствующим здесь Фердинандом.

— Может быть, вы будете так любезны и поможете мне найти путь к моим воспоминаниям? — спросил крот, умоляюще глядя на филина.

— Конечно, друг мой. Мы тогда говорили обо всём на свете, о вас, обо мне, о том, как вы счастливы, гуляя рука об руку по этому лесу, о фотоаппарате, который постоянно висел у Миры на шее. Она рассказала мне, что очень любит музыку, и напела песенку, которую её мама пела ей в детстве, когда она боялась расти. Именно в память о вас, бесценные мои друзья, я и исполнил эту скромную песню, «Письмо к Мире». Я так ждал, что в один прекрасный день снова увижусь с вами, и надеюсь, моя музыка вам понравилась, — признался Гедеон, и впервые в его голосе послышалось смирение.

— Ваша музыка… она навеяла… навеяла воспоминания, — ответил Фердинанд и повесил голову.

Взволнованные гости и хозяева замолчали, в уютной музыкальной гостиной воцарилась тишина. За стеной слышались ночные голоса леса, журчала вода в реке, шелестели ветки. Впрочем, эти звуки не шли ни в какое сравнение с той симфонией чувств, которая гремела в душе Марии-Камелии. О, это был поистине удивительный вечер!..

— Что же вы собираетесь теперь предпринять? — заговорил Гедеон.

— Попытаемся найти Миру. Мы думаем, что она была на концерте. Вы не могли бы помочь нам, Гедеон? — спросил лис. — На двух первых фотографиях есть подписи — «Кафе госпожи Петунии» и «Оркестр Дубравы», но на трёх остальных стоят только даты, а места, где они сделаны, увы, не указаны, и я их не узнаю.

— Дайте-ка мне взглянуть.

На третьем снимке, датированном 15 июня, Мира и Фердинанд позировали перед деревом, к которому прилепилось шаткое многоэтажное сооружение. На его стенах и на полу теснились самые разнообразные и удивительные вещи, лампы, ткани, предметы мебели, книги и какие-то детали. На четвёртой фотографии, сделанной 24 июня, Фердинанд в грязной рубашке и в штанах на подтяжках с гордостью сжимал в правой лапе лопату гораздо больше его самого. По снимку никак нельзя было угадать, в какой части леса он сделан. Наконец, на последней фотографии, датированной 16 августа, не было ни одной живой души — фотоаппарат запечатлел лишь красивый пейзаж. На пожелтевшей карточке можно было различить деревянный домик, выкрашенный в зелёный цвет, окружённый ухоженным садом и огородом. С одной стороны от домика возвышалась мельница, которая, если лис правильно понимал, работала от колеса с лопатками и приводилась в движение рекой.

— Мне очень жаль, — проговорил Гедеон, внимательно рассмотрев все фотографии, — но я вряд ли смогу помочь вам. Эти места мне совершенно незнакомы. Ясно одно — вы на них выглядите очень счастливым, друг мой, и я убеждён, что вы отыщете своё счастье.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, но, по-моему, третий снимок был сделан в «Кротовой лавке». Это в нескольких часах ходьбы отсюда, по дороге к Камушкам. Именно там я купила несколько замечательных романов.

Голос, который не звучал прежде в комнате, так же внезапно умолк.

Все взоры обратились к Марии-Камелии. Она смущённо прикрыла крыльями клюв, словно сболтнула какую-то глупость. Надо же, она осмелилась вмешаться в разговор хозяйских гостей, да ещё и выдала свои собственные тайны!

— Да-да, точно, это Кротовая лавка! — воскликнул Фердинанд. — Это там, но… ох! — добавил он, потупившись. — Вы будете меня ругать, ведь именно там живёт… Э-э-э, именно там… там… О чём я говорил? — спросил он, и все посмотрели на него с искренним сочувствием.

— Огромное спасибо вам, милая барышня! — радостно воскликнул лис. — Теперь я точно знаю, куда мы идём дальше. Завтра же мы отправимся в путь! А вы, Гедеон, что вы собираетесь делать? В какие неведомые края вы полетите с вашим коллективом?

— Ну, что же, дорогие друзья, официально об этом ещё не объявлено, но я решил понемножку отойти от мира музыки. Хотя, слово Гедеона, я знаю, что он будет тосковать обо мне. Мне пора, наконец, отдохнуть! — признался им филин. — Начну с того, что откажусь от зарубежных гастролей, а потом, быть может, настанет день, когда я оставлю и «Оркестр Дубравы». Настало время заняться домом и близкими!

— Какая невероятная новость, Гедеон! — ответил Арчибальд. — А вы уже подумали, чем заполните дни, которые прежде тратили на разъезды?

— Представьте себе, подумал, — сказал филин и протянул Марии-Камелии свою чашку, чтобы та подлила в неё чай. — Я, разумеется, продолжу заниматься своими сочинениями, на которые мне раньше не хватало времени, буду ухаживать за отцом, гулять по лесу, отдыхать. И, между нами говоря… — Он подмигнул домоправительнице. — …великому Филину Гедеону Дубравному уже пора задуматься о романах… Ай-яй-яй! — внезапно вскрикнул он. Мария-Камелия была так потрясена словами маэстро, что не заметила, как стала лить кипяток не в протянутую ей чашку, а прямо на него!

Курица Элизабет частенько задумывалась над тем, что в её доме пора сделать ремонт. На втором этаже, стоило пойти чуть быстрее, начинал скрипеть пол, а внизу, в кухне, в чашки с имбирным чаем и на творожную запеканку сыпалась древесная пыль. Всем этим давно следовало заняться; хотя, по словам жильцов, опилки ничуть не портили изысканную стряпню хозяйки дома.

Элизабет прекрасно знала, что может попросить о помощи своего соседа Лебедя Эдгара — этот расторопный малый всегда был готов оказать услугу. Правда, курице казалось, что он посматривает на неё как-то по-особенному, а она ещё не была к этому готова. Более того, она вовсе не возражала против того, чтобы её дом на время превратился в руины, даже если некоторым жильцам это и не по нраву.

По мнению Элизабет, в этом ветхом строении таилось нечто бесконечно поэтическое. А обитатели его, несмотря на свои разочарования и ссоры, постоянно смеялись. Этот дом стал её первой собственностью, она заработала его потом своего гребешка, ей пришлось долго выплачивать его стоимость. Вначале она хотела открыть в нём постоялый двор — Элизабет обожала принимать гостей, а уж стряпня и подавно была одним из её любимых занятий. Когда она ещё жила со своими сёстрами, её трубочки из сахарной кукурузы исчезали с кухонного стола молниеносно… Но постепенно, встречаясь с авторами, пишущими о лесе, Элизабет открыла в себе страсть к литературе. Она хотела воздать должное встретившимся на её пути литераторам, и вскоре, благодаря быстро распространявшимся слухам, её «Приют мастеров пера» превратился в самый известный пансион для писателей в районе Камушков. Уютные и кокетливо обставленные комнаты, водяная мельница, сад, разбитый на берегу реки, и сама хозяйка неизменно вызывали восхищение у всех, кто бывал в этом месте.

— Доброе утро, мои цыплятки! Пора вставать! Вас ждёт хороший завтрак, а потом все смогут вернуться к работе над своими шедеврами, ко-ко-ко! — так будила курица своих обитателей ранним утром.

Элизабет поднималась каждый день с рассветом, а если солнышко не торопилось вставать, курице приходилось подгонять его. Ведь в «Приюте мастеров пера» у неё было столько дел! Ей бы никогда не пришло в голову смеяться над творцами и их капризами, но, надо признать, среди её жильцов частенько попадались настоящие недотёпы, совершенно неспособные позаботиться о себе. Будучи деловой курицей, Элизабет никогда не ворчала. С зарёй она хватала латунные чайники, висевшие на крючках под большой лестницей из морёного дуба, бежала к колодцу и наполняла их водой, возвращалась и ставила чайники на огонь. Потом она разворачивала клетчатую тряпицу, в которую был укутан испечённый накануне хлеб, нарезала его щедрыми ломтями и бросала их на сковороду с капелькой масла. Когда наставал день кладки яиц, она, убедившись, что её никто не видит, ныряла под свою кровать и доставала со свежей соломы прекрасные белые яйца. Каждый догадывался, откуда она их берёт, но никто никогда ни словом об этом не обмолвился. И когда яйца, вылитые на горячую сковороду, начинали издавать звуки, похожие на симфонию изысканного вкуса, жильцы не задерживались в своих комнатах. А кто приходил первым, тот получал первую порцию! «Приют мастеров пера» славился своими бутербродами «Ко-ко-ко» с жареными шампиньонами, а также любезностью своей хозяйки.

— Доброе утро, Элизабет, — любезно проговорил старый енот-полоскун Гораций, усаживаясь за большой семейный стол. — Вы сегодня не собираетесь в город? Мне нужно, чтобы кто-то зашёл в канцелярский магазин за бумагой. Я чувствую, что ко мне возвращается вдохновение, и сегодня я испишу немало страниц!

Енот-полоскун был в таком восторженном состоянии, что деревянная лавка под ним ходила ходуном.

— Гораций, — ответила курица, подавая ему свой фирменный бутерброд «Ко-ко-ко», — я ездила в Камушки позавчера, и вы прекрасно знаете, что я бываю там не чаще, чем раз в неделю. У меня здесь хватает забот с жильцами, ко-ко-ко! Куда вы подевали бумагу, которую я дала вам во вторник?

— Ну, она никуда не делась, но кто знает, что может случиться, если вдруг из-под моего пера рекой польются новые рассказы, а у меня закончится бумага и я не смогу облечь мои мысли в слова?

— Гораций, цыплёночек мой, бумага — это как мои бутерброды! Прежде чем попросить добавку, разумно будет доесть то, что тебе уже дали! — посоветовала Элизабет. — Ну, давайте же, съешьте, пока горячее, — сказала она, погладив енота, который обиженно отвернулся от тарелки, по голове.

Обитатели «Приюта мастеров пера» один за другим выходили к столу, торопясь набраться сил перед тем, как погрузиться в свою работу.

Каждую пятницу, вечером, все жильцы устраивали литературные чтения за большим столом в саду при свете фонарей, развешанных на деревьях, или, если погода была настолько холодной, что и курицу из дома не выставишь, у кирпичного камина в гостиной. В таких случаях Элизабет пекла свой знаменитый пирог-сюрприз с шестью видами варенья, который все просто обожали. Впрочем, ничего особенного в нём не было: просто пышная булка, состоявшая из нескольких слоёв, каждый из которых был промазан вареньем из разных фруктов и ягод: клубники, малины, черники, вишни, абрикоса или персика, причём все они были выращены в саду при пансионе. Наслаждаясь этими лакомствами, один из авторов читал то, что ему удалось написать за неделю, а остальные давали ему советы, делились мнениями, восхищались или делали мелкие, но неприятные замечания; обычно их было трудно разобрать, и они свидетельствовали о страшной зависти, потому что тот, кто придирался, сам бы с радостью написал эти строчки — подобное брюзжание часто исходило от Горация, особенно в периоды «пустых страниц». Время от времени, когда выдавалась ясная ночь, Элизабет и сама любила поводить пером по бумаге — она писала поэму, в которой воспевала свою жизнь в деревне, какие-то радостные моменты или скрипучие половицы своего старого дома. Если ей случалось выпить чуть больше сливового компота, она отваживалась читать свои творения на литературных вечерах, и постояльцы неизменно награждали её доброжелательными аплодисментами. В такие вечера Лебедь Эдгар часто перелетал через забор, разделявший их владения, ел булки с вареньем, сидел, развалившись в кресле, не сводя глаз со смущённой курицы, и мечтал о том, чтобы однажды стать героем её стихов.

После завтрака у Элизабет оставалось ещё много дел: прополоть огород, развесить выстиранные простыни, сходить набрать сморчков. Сегодняшний день как нельзя больше подходил для того, чтобы развесить выстиранное бельё; ветер, поднявшийся ещё с вечера, так и бился в стены, пробираясь между досок и высвистывая забавную песенку во славу богов. Он распушил перья Элизабет, и она вдруг вспомнила о том, что случилось с ней в один прекрасный день лет тридцать назад — она не сможет забыть этот день, даже когда её перья станут белее яйца!

В тот день, когда Элизабет довелось встретиться с чем-то неизвестным, дул такой сильный ветер, что ей казалось, он вот-вот вырвет все её перья. Курица уже подошла к натянутым верёвкам с тяжёлым корытом с мокрым бельём, чтобы развесить его, как вдруг её охватило странное чувство — ей показалось, что случилась какая-то неприятность. Может быть, дело было в завтраке для её постояльцев Уильяма и Катрин — неужели она забыла подать им жареные шампиньоны к бутербродам «Ко-ко-ко»? Нет, дело было не в этом. Не забыла ли она прополоть огород, полить помидоры или поменять солому под кроватью? Нет, всё не то. Но сомнений не было — это утро было каким-то странным.

Добравшись до вершины холма, где под деревьями были натянуты верёвки, курица поставила деревянное корыто прямо на землю, развесила бельё и повернулась к своему новому дому, над которым уже развеивался утренний туман. И тут увидела на берегу реки какую-то странную фигуру, а может быть, две фигуры. Она бегом бросилась к реке, забыв захватить с собой корзинку. И там, удивившись увиденному, она вдруг поняла, что именно не заладилось с самого утра: дело было в необычном шуме, который перекрывал привычное пение реки. На берегу, раскинувшись на песке, подобно потерпевшему крушение кораблю, спал крот в очках, а рядом с ним лежала половинка скорлупы очень большого ореха. Несмотря на то, что эта история произошла очень, очень давно, Элизабет до сих пор помнила, что потерпевший кораблекрушение крот оглушительно громко храпел…

— Да, надо бы как-нибудь написать ему, — прошептала Элизабет, очнувшись от своих мыслей.

Сколько себя помнил Крот Тортемпион, все предметы его гардероба непременно были украшены его инициалами, изящно вышитыми красными нитками. Все свитера, брюки, шарфы, перчатки, рабочие комбинезоны или бейсболки с пропеллером обязательно носили на себе эту метку, потому что так постановили требовательные родители Тортемпиона. И дело было не в том, что юный крот не мог узнать собственные вещи или что он нарочно разбрасывал их по всему лесу, а в том, что голова Тортемпиона работала, если можно так сказать, весьма своеобразно. Стоило кроту увлечься какой-то идеей, как все его мысли начинали крутиться только вокруг неё; никакие другие размышления не могли пробиться сквозь невидимую стену его фантазий. В такое время Тортемпиона можно было нетрудно выследить, ориентируясь по его одежде, разбросанной по всему лесу — это напоминало игру в поиски сокровищ. Увидев ботинок, валявшийся перед витриной магазина, было нетрудно найти пальто, повешенное на фонарный столб, словно в попытке защитить бедный фонарь на рыжиковом масле от ночных заморозков. Забытое пальто и содержимое его карманов могло помочь тому, кто решил бы пойти по следам Тортемпиона, добраться до реки, по которой уже плыл второй башмак, а потом, под деревом, на которое крот любил залезать, обнаруживались и носки. И заметьте, не брошенные как попало, а аккуратно прикрывавшие корни — Тортемпион был убеждён, что, если бы деревья носили носки, им, по всем расчётам, нужно было бы столько носков, сколько у них было корней, это же любому кроту понятно!

В тот прекрасный весенний день, когда дядюшка Лис и господин Крот продолжили своё отважное путешествие через лес, они как раз увидели полосатые жёлтые носки Тортемпиона, лежавшие возле бука и словно бы ожидавшие, что хозяин вспомнит о них и вернётся.

— Смотрите-ка, Фердинанд, как странно, — проговорил Арчибальд, походя к паре сиротливо лежавших носков, — кто-то оставил свои носки под деревом.

— Подождите, дайте мне глянуть, дядюшка Лис… Шишки-кочерыжки! Я рад сообщить вам, друг мой, что мои носки в полном порядке и находятся в моих туфлях! — с гордостью ответил крот.

— Ну, Фердинанд, я вовсе не имел в виду вас, — заверил лис, похлопывая друга по плечу. — И всё же… Любопытно, что это за зверь, который вот так оставляет свои носки в лесу.

В этот самый момент с дерева перед ними тяжело шмякнулся молодой крот.

— Вот так так! — успел воскликнуть Арчибальд, от неожиданности споткнулся и упал, увлекая за собой бедного Фердинанда, которого держал за лапу.

Крот Тортемпион, упавший носом прямо в свои носки, медленно ощупал мордочку, чтобы убедиться, что не набил новых шишек — у него уже было несколько, и он даже специально сфотографировался с ними и поместил фотографии в свой личный альбом. Потом лихорадочно проверил, не появились ли у него какие-то новые вывихи, раны или переломы (их он не фотографировал, потому что альбомы, посвящённые травмам такого рода, были уже, к сожалению, заполнены). Пропеллер на бейсболке, валявшейся рядом с его головой, крутился от тёплого ветра, проникавшего сквозь ветки деревьев и кустарников и возвещавшего о скором приходе лета. Рядом с коготками Тортемпиона валялся дневник наблюдений и научных зарисовок, и тот же ветерок переворачивал одну за другой его страницы, от чего создавалось впечатление, будто их листает какая-то невидимая лапа. Наконец маленький крот, одетый в рабочий комбинезон и заплатанную рубашку, поднялся и вежливо поздоровался с путешественниками, которые сидели на земле и никак не могли прийти в себя от такой неожиданной встречи.

— Добрый день, господин Крот, добрый день, господин Лис! Разрешите, я соберу свои вещи? У-у, эти ворюги никогда их не получат! Не будь я Тортемпионом, я выведу их на чистую воду!

— Добрый день, юный крот, что за… оглушительное появление! — иронично заметил лис, потирая ушибленные места. — Простите, но о ком вы говорите?

— Да о муравьях же! Это и кроту понятно!

— О муравьях…

— Да! О муравьях!

— О… муравьях? — с недоумением повторил хозяин книжного магазина.

— Ну, конечно же, о муравьях! Уже много лет подряд мои вещи куда-то исчезают, а потом их находят в самых разных местах в деревне и в лесу, — с серьёзным видом объяснил крот. — Ну и вот, несколько дней назад я решил провести самый настоящий научный эксперимент! Вы своим приходом прервали опыт под номером двести семьдесят восемь: «Предоставление в распоряжение насекомых привлекательного предмета одежды, а именно — носочных изделий длиной до колена, принадлежащего четвероногому». Всё пропало! — сказал он, резко садясь на землю и нервно вычёркивая что-то в своём дневнике.

— То есть вы хотите сказать, что устроились на дереве со своим дневником и ожидали, когда армия злонамеренных муравьёв явится забирать ваши… кхм!.. носки для того, чтобы…

— …утащить их в свой муравейник и преподнести, как я полагаю, в подарок королеве, — закончил за него Тортемпион.

— В подарок королеве… — машинально повторил за ним Арчибальд.

— Мне это кажется логичным, — вмешался очнувшийся от своих грёз Фердинанд. — Я не могу представить себе, чтобы рабочий муравей носил такие красивые носки, это же каждому кроту понятно. А королева, напротив…

Все замолчали. Напряжённую тишину нарушали лишь всплески воды, доносившиеся с реки, да, пожалуй, тихие шаги коварных похитителей одежды, свирепствовавших в своём подземном царстве.

— Мне очень неловко задавать вам вопрос после того, как мы невольно прервали ваш… научный эксперимент, — снова заговорил лис, — но мы ищем один магазинчик, он называется «Кротовая лавка». Вы случайно не знаете, где он может находиться?

— Ну, конечно же, знаю! — радостно воскликнул Тортемпион. — Я там живу!

Этот ответ позабавил Арчибальда.

— Кто бы сомневался, — сказал он. — Вот ведь удача, что мы на вас наткнулись… Вернее, что вы на нас так неожиданно свалились.

Следуя по тропинке, которая вела путников, как они очень надеялись, прямо к намеченной цели, крот Тортемпион объяснил, что живёт в «Кротовой лавке» с самого раннего детства — более того, он родился там, на кровати, стоявшей на кипах нераспроданных книг и украшенной пуховыми подушками, которые никто не хотел покупать, потому что они уже вышли из моды. «Кротовая лавка» была удивительным местом! Идея её создания принадлежала матушке Тортемпиона Виолетте, мечтавшей открыть магазинчик, где каждый мог бы найти для себя нечто редкое и открыть нечто доселе скрытое. Она исходила из принципа, который вкратце (точнее, вКРОТце) можно было изложить так: «То, что одним кажется хламом, для других может стать сокровищем». Любой желающий мог прийти на склад и оставить там всё что угодно в обмен на орешки или любой равноценный предмет со склада — кому-то горе, а кому-то счастье! «Какая увлекательная идея!» — подумал владелец книжного магазина.

Расставленные в беспорядке стеллажи и полки «Кротовой лавки» были покрыты поражающим воображение слоем пыли. Старому Лису Корнелию следовало поблагодарить судьбу за то, что ему не грозило близкое знакомство с этим зрелищем. Дом Тортемпиона, прикрепившийся к стволу дерева так же прочно, как бородавка к лапе, представлял собой строение из дерева и кровельной стали и был наполнен самыми разнообразными и невероятными предметами. Каждый, кто умеет разглядеть поэзию в беспорядке, нашёл бы в этом хаосе некое старомодное очарование. Но это, безусловно, не относилось к лису. Покупать предметы, которыми раньше пользовались другие звери — книгу, пальто, чайник или, может быть, даже щётку для клыков… «Б-р-р-р, какая ужасная идея, и, главное, полное отсутствие гигиены!» — подумал лис и встряхнулся, чтобы поскорее выбросить эти мысли из головы.

— Добро пожаловать в мой дом! — сказал Тортемпион, воздевая лапы к небу. — Если вам тут понравится какая-то вещь и вы захотите выменять её или расплатиться с нами орешками при выходе, не стесняйтесь! Принцип очень простой, кроту понятно!

— Всё в порядке, спасибо, — ответил лис и успел поймать за лапу Фердинанда, который, вытащив из кучи разрозненных столовых приборов какую-то вилку, попытался слизать с неё какой-то засохший кусочек. «Сколько же времени тут лежит эта вилка… Б-р-р-р, шишки-кочерыжки! Лучше об этом не думать!»

Положив на место вилку, Фердинанд отправился гулять среди стеллажей, причём делал это вполне уверенно и без малейших колебаний, словно хорошо знал это место. Он прекрасно знал, куда поставить лапу, чтобы ничего не опрокинуть, и прекрасно понимал, как и где повернуться, чтобы не наткнуться на мебель, уставленную всякими безделушками и странными вещицами. Казалось, что в этом обшарпанном и пыльном помещении, куда с трудом проникали лучи солнца, постепенно оживали его добрые и приятные воспоминания.

— По-моему… По-моему, я здесь уже бывал, друг мой, — прошептал он, обращаясь к своему товарищу, стоящему у входа.

Фердинанд замер под жестяным канделябром и огляделся по сторонам.

— В самом деле, — ответил Арчибальд, достав фотографию, переданную ему накануне кротом. — Я смотрю на снимок, и мне кажется, что тридцать лет назад вы с Мирой приходили именно сюда. Вы выглядите таким счастливым, будто только что узнали какую-то прекрасную новость.

— Это совершенно естественно, — послышался нежный голос откуда-то сверху, — он ведь сделал ей предложение. И, к моему великому огорчению, она его приняла.

На верхней площадке большой лестницы, за деревянной перегородкой, показалась какая-то тень. Сухие и пыльные половицы заскрипели и затрещали, тень направилась к железным перилам и, наконец, вышла из сумерек, которые до сих пор скрывали её. Когда лучи солнца, наконец, коснулись её мордочки, лис задержал дыхание, а старый Фердинанд с трудом сдержал слёзы. Стоявшая на верхней ступеньке лестницы уже немолодая кротиха отвела со лба длинные волосы и вытерла сажу с мордочки отворотом рукава своего рабочего халата. Если бы не разводной ключ, который она держала в правой лапе, не морщины и не седые волоски, густо усеявшие её мех, она была бы копией Миры. Неужели они нашли потерянную возлюбленную Фердинанда?

— Мира, — бросился к ней было крот. — О, Мира, наконец-то я тебя нашёл!

— Да ладно, Фердинанд, старый ты дуралей, что это за глупости ты говоришь?

— Мне очень неловко, что мы побеспокоили вас, сударыня, меня зовут Арчибальд, я владелец «Книжного магазина Лиса», который находится в нескольких днях ходьбы отсюда. Прошу вас, скажите, кто вы?

— Фердинанд, Арчибальд, — вмешался крот Тортемпион, подняв глаза от своего дневника наблюдений, где он рисовал муравьёв, укравших носок, — позвольте представить вам мою матушку, госпожу Кротиху Виолетту, основательницу «Кротовой лавки»! Мама, привет! Это Фердинанд и Арчибальд, они искали магазин!

— К сожалению, с Фердинандом я уже знакома. Ему в этом доме не рады, — Виолетта нервно крутила в лапе разводной ключ. Может быть, она и родилась дамой, но жизнь научила её никогда не подчиняться мужскому полу!

— Виолетта?.. — неуверенно пролепетал Фердинанд, семеня к лестнице. — Ну да, Виолетта… Виолетта! О, нет! Боже мой, Виолетта… Я забыл, я забыл, что… А что же я забыл, шишки-кочерыжки?

— Да, это я, Виолетта. Если ты явился сюда, чтобы лгать, можешь убираться прочь. Я не расположена слушать твоё враньё, ты меня слишком давно им потчуешь, — резко ответила кротиха, стоя на лестнице. — Тортемпион, можешь погасить вывеску, мы закрываемся.

Смущённый Арчибальд не знал, что сказать или сделать, чтобы успокоить Виолетту.

— Простите, сударыня, — осторожно заговорил он. — Я не уверен, что до конца понимаю, чем именно вас обидел Фердинанд. Не могли бы вы объяснить?

— В этом нет ничего сложного, господин Лис! В течение многих лет Фердинанд лишает меня возможности увидеться с моей младшей сестрёнкой, с моей милой и нежной Мирой… Сегодня никто не знает, где она. Я ищу её уже много месяцев…

— Вы сестра Миры? — восторженно воскликнул лис. — Виолетта, мне очень жаль, но я обязан предупредить вас, что в настоящее время Фердинанд…

— Лжец! Вот кто он! — перебила его Виолетта. — А теперь попрошу вас уйти, пока я не прогнала вас прочь вот этим самым разводным ключом!

И дверь домика захлопнулась с грохотом, от которого затряслись все безделушки на полках. Маленький крот горько рыдал, стоя под фонарём у порога.

Двух сестёр, Виолетту и Миру, конечно, связывали кровные узы, но любой, кто даже не был с ними знаком и видел впервые, сразу понимал, что они, прежде всего, лучшие подруги. Они родились в одном выводке с разницей всего в несколько минут и впоследствии стали жертвами одной и той же трагедии. Всего через два года после своего появления на свет они лишились мамы — она умерла, производя на свет их маленьких братишек и сестрёнок, которых они так ждали и которым, увы, не суждено было родиться. Воспитывавшему их сильному и мужественному отцу приходилось много работать, чтобы у девочек было достаточно еды и они росли здоровыми. Но сёстры частенько оставались совсем одни в своей норке. На первый взгляд, эта ситуация могла показаться очень грустной, однако она давала им отличный шанс играть в какие угодно игры и сочинять совершенно невероятные истории!

Сидя в своём кабинете, где хранилась выручка и велись расчёты, Виолетта вспоминала то время, когда они с Мирой чувствовали себя счастливыми в своём подземном домике-мастерской, несмотря на то, что им не хватало родительской ласки. Они смастерили себе игрушечный театр, где с триумфальным успехом играли пьесу «Элеонора, принцесса кротов» перед восторженной публикой, состоявшей из тряпичных кукол. Увлёкшись настенной живописью, они устроили выставку «Галерея в галерее — вернисаж в подземном туннеле», собравшую рекордное число посетителей — их было четверо: папа, Виолетта и Мира, которая, как они подозревали, посчитала себя дважды. Это было счастливое детство, полное игр, смеха и взаимопонимания. Для Виолетты не существовало никого, кроме Миры, а для Миры — никого, кроме Виолетты. Во всяком случае, пока не появился этот… ненормальный Фердинанд.

Когда в один прекрасный весенний день Крот Фердинанд принёс в ремонтную мастерскую Крота Альбертена тостер из кованого железа, Виолетта его сразу возненавидела. Может быть, дело было в толстых, постоянно заляпанных очках, неизменно сидевших у него на носу; может быть, в том, что он всегда выглядел каким-то озадаченным; а может быть, в его манере разговаривать, растягивая слова, словно он намазывал густой конфитюр на длинный, очень длинный, бесконечно длинный бутерброд… Нет, на самом деле Виолетта возненавидела Фердинанда, когда заметила, как странно Мира смотрит на него и на его ржавый тостер. Виолетта разглядела в глазах сестры искорки, грозившие разгореться в настоящий костёр, и, любому кроту понятно, ей сразу же захотелось схватить ведро с водой и залить этот пожар! Но, увы, ни Фердинанд, ни Мира не смогли противиться своим чувствам, а беспомощной, отчаянно ревновавшей Виолетте оставалось лишь наблюдать, как они всё больше привязываются друг к другу, а потом превращаются в пару влюблённых… Как будто бы из любви могло получиться что-то хорошее! Вздор!

— Ну же, мама, выходи! Ты прекрасно знаешь, что мне не под силу выставить за дверь лиса, — донёсся до неё с первого этажа голос недовольного Тортемпиона.

Ну уж нет, она и не подумает выходить! Тортемпион предал её, а ведь она растила его и собирала за ним его разбросанные вещи, его подтяжки и носки по всему городку! И вот её собственный сын переходит на сторону врага, этого гнусного соблазнителя, этого коротышки ростом с три поставленных друг на друга яблока… Впрочем, следовало признать, что Виолетта была рада видеть Миру счастливой: когда она была с Фердинандом, несмотря на все тяготы жизни, она сияла и излучала оптимизм. Даже когда папе стало плохо прямо в мастерской и пришлось везти его в звериную больницу, чтобы обследовать сердце, Мира, примчавшаяся туда лапа об лапу с Фердинандом, сохраняла бодрость духа. И когда папу повезли в санаторий, где он мог окончательно прийти в себя, завязать новые знакомства, потанцевать и поиграть в карты, Мира улыбалась ему, чтобы он не волновался, но при этом не сводила глаз с Фердинанда. А когда, после долгих безмятежных лет, проведённых в санатории, папа, наконец, воссоединился с мамой, Мира, конечно, плакала, положив голову на плечо Фердинанда, но она была уверена, что его любовь поможет ей пережить это горе. Когда же Виолетта решила открыть «Кротовую лавку», где собиралась продавать разные старые вещи из папиной мастерской, Фердинанд, ра-зу-ме-ет-ся, вызвался помочь с плотницкими работами и старался изо всех сил. Да, вне всяческих сомнений, она могла считать «Кротовую лавку» и Тортемпиона своими самыми большими достижениями, но о том, чтобы даже намёком выразить благодарность этому коротышке, укравшему у неё сестру, — и речи быть не могло!

— Мама, если ты не выйдешь, они просто уйдут! — снова крикнул Тортемпион.

Ну и отлично, пусть уходят! Подумать только, ведь она, в конце концов, признала, что он очень мил, он втёрся к ней в доверие! Подумать только, ведь Фердинанд сделал предложение Мире именно здесь, под большим фонарём, гордостью всей их семьи, и она, как последняя дурочка, помогала ему; она сделала тысячи свечек и расставила их во всех самых тёмных и пыльных уголках «Кротовой лавки»! Мира была растрогана предложением, но ещё больше — этим союзом, заключённым между её сестрой и будущим мужем, вместе приготовившим ей сюрприз. Виолетта, присутствовавшая при этом, чувствовала, как она растрогана, она понимала, что не только не теряет сестру, но приобретает брата, такого милого, хоть и простоватого Фердинанда.

Мира и её молодой супруг немного погостили у его родителей, а потом отправились в путешествие по лесу, они хотели открыть новые места, увидеть новые пейзажи, пройти через огромные лесные пространства к северу от Зелёного Бора. Они дали ей честное слово, что будут писать и обязательно вернутся.

Через какое-то время Виолетта познакомилась с Кротом Усачом, отцом Тортемпиона. В отличие от прочих молодых кротов, которым никак нельзя было доверять, Усач оказался достойным её любви, он понял, насколько она ранима; она горячо полюбила его. Увы, Усач работал машинистом, он обожал свои рельсы и свой паровоз и редко бывал дома. Страдавшая от одиночества молодая супруга и мать черпала силы в ласковых письмах Миры.

— Госпожа Кротиха, просим прощения, что надоедаем вам, — извинился одетый в пальто лис, спутник Фердинанда, стоя у подножья лестницы. — Мы продолжим наш путь и зайдём повидаться с вами попозже, может быть, на обратном пути, если вы позволите?

Но Виолетта уже не слышала его. Усевшись поудобнее в обитом велюром кресле, она развязала бечёвку, которой были перевязаны драгоценные письма от сестры. Тонкий аромат лаванды наполнил уютный домик, где она так любила предаваться мечтам. Бумага, на которой были написаны письма, пожелтела, но чувства, вызванные ими, не постарели. Адрес, написанный на розовых конвертах, неизменно вызывал смех у почтальона: «Моей обожаемой сестричке Кротихе Виолетте. «Кротовая лавка» на северо-востоке Зелёного Бора». Позже, когда Виолетта вышла замуж и родила сына, адресат изменился: «Моей обожаемой сестричке, её супругу и сыну: Виолетте, Усачу и Тортемпиону». И типичная для Миры деталь — неизменно вложенная в конверт веточка лаванды, от которой письмо так чудесно пахло, и создавалось впечатление, будто сама Мира тоже сидит здесь, забившись в уголок комнаты и читает письмо вслух своим прелестным голоском. Вначале Мира писала каждую неделю, и её письма были самым радостным событием в жизни Виолетты, несмотря на все забавные, необычные и трогательные встречи, случавшиеся в «Кротовой лавке». В каждом новом письме Мира сообщала, по какому адресу ей следует отвечать — эти адреса соответствовали следующему этапу её путешествия, и Виолетта сразу же отправляла ей письмо, чтобы оно стало первым, что увидит сестра, добравшись до нового места. Иногда ответа Миры приходилось ждать несколько недель, например, когда они заблудились в Звёздных горах, или в тот раз, когда Мира написала, что скоро приедет повидаться, потому что хочет о чём-то поговорить. После этого Виолетта целый месяц не получала писем, а позже Мира написала и объяснила, что пока не может приехать, потому что Фердинанд решил сделать ей сюрприз, и они отправились в круиз вдоль побережья Бурного моря на огромном паруснике, которому не страшны никакие волны. А кончилось всё тем, что Мира так и не приехала; она сообщила, что собирается написать и издать книгу о своём путешествии с собственными иллюстрациями. Странствия Миры продолжались более двадцати лет, и на протяжении всего этого времени Виолетте приходили конверты из разных мест с очень красивыми марками; сестра в подробностях описывала всё, что видела, и Виолетта, не вставая со своего кресла, переживала вместе с Мирой все её приключения, хотя, конечно, она сильно страдала в разлуке с сестрой, и письма не могли до конца утешить её.

Виолетта положила пачку писем на стол и подняла мордочку.

— Минуточку, господин Лис, я сейчас подойду к вам. А что, этот недотёпа Фердинанд по-прежнему рядом с вами?

— Он здесь, сударыня, мы ждём вас.

Виолетта взяла в лапку несколько конвертов, которые она отложила из общей пачки. Эти письма, пришедшие несколько месяцев назад, отличались от всех остальных, и Виолетта, сама не зная почему, не захотела отвечать на них. А потом прошло какое-то время, и она всё поняла.

Она медленно встала с кресла, открыла дверь и сошла по ступенькам, чтобы присоединиться к тем, кто ждал её внизу. В лапе она по-прежнему сжимала конверты — сжимала так сильно, что даже смяла их.

— Лаванда, Фердинанд! Ты забыл положить веточку лаванды, — сказала она, обращаясь к маленькому кроту в очках, и осторожно потрясла конвертами у него перед глазами. — Вот так я и догадалась, что последние письма написала не Мира, а ты. Моя сестра пропала много месяцев назад, и я с тех пор безуспешно писала по всем вашим старым адресам. И вдруг сегодня ты заявляешься ко мне и просишь, чтобы я помогла тебе найти её. Я очень сердита на тебя, Фердинанд, за то, что ты лгал мне, — добавил она, пристально глядя на него. — Что случилось?! Где моя сестра?! Я имею право знать!

— Я… Дело в том, что… Я не помню… — ответил крот, опустив голову.

— Увы, госпожа Кротиха, он говорит правду, — прибавил Арчибальд.

И дядюшка Лис рассказал Виолетте историю их путешествия: он говорил о там, как некто неизвестный приобрёл книгу, о том, как в магазин неожиданно пришёл господин Крот, страдающий ужасной болезнью Забвения, разрушавшей его самого и всё, что хранилось в его памяти, о том, как они поспешно приняли решение отправиться в путешествие, пока не стало слишком поздно, о кафе госпожи Сурчихи Петунии и о торте с мирандалем, о лестнице на тысячу четыреста сорок три ступеньки, ведущей на вершину дуба, о дымящихся пончиках с каштанами, о великолепном «Письме к Мире», о неизвестном, которого они так и не смогли поймать, и, наконец, о встрече с Тортемпионом.

— Ну, вот что, — сказала Виолетта, — если бы я не знала тебя, Фердинанд, то сказала бы, что вся эта история совершенно неправдоподобна. Но, зная, как сильно ты любишь Миру, настолько сильно, что даже рискнул написать её ужасной сестре, — продолжала она, — уверена, что ты сделаешь всё, чтобы найти её. Уверена, ты напишешь мне, когда это произойдёт, и я, наконец, смогу вновь её увидеть. Представить только, я не видела вас целых тридцать лет, это же кротам на смех! Ах, Мира, наверное, сильно изменилась… Ты обещаешь предупредить меня, Фердинанд?

— Обещаю, Виолетта, — смущённо ответил он.

— А если он не сможет выполнить своё обещание, его выполню я, — пылко подтвердил лис.

В этот вечер Виолетта, Тортемпион, Фердинанд и Арчибальд поужинали вместе жареными на гриле кабачками и баклажанами, с гороховым пюре и тостами из кукурузного хлеба.

Друзья переночевали на выставленных на продажу в «Кротовой лавке» старых диванах. И хотя лису пришлось несколько раз за ночь вставать, чтобы помешать запутавшемуся в сновидениях Фердинанду, по его словам, «вернуться домой», он ни на минуту не забыл, что лежит там, где до него уже отдыхали другие звери. Утром оба они крепко обняли и расцеловали Тортемпиона и Виолетту и ещё раз поклялись сдержать своё обещание. Поскольку друзья не представляли себе, куда их может привести четвёртая фотография, они решили отправиться обратно в сторону Зелёного Бора, чтобы зайти домой к Фердинанду. Он требовал этого всю ночь. В конце концов, может быть, Мира оставила там какое-то указание, которое могло помочь им в поисках.

Немного позже в тот же день, когда Виолетта сидела в кресле и вышивала красными нитками инициалы КТ на новых рубашках сына, к «Кротовой лавке» подошёл зверь, которого Тортемпион никогда раньше не видел, и попросил о встрече с ней. Виолетта оставила свою вышивку в кабинете, неохотно спустилась по лестнице и подняла глаза на незнакомца.

То, что этот зверь сообщил ей, навсегда изменило её жизнь.

Придя в себя, Фердинанд увидел, что сидит на маленьком деревянном стульчике в совершенно тёмной комнате без окон. Он с трудом мог разглядеть кончик собственного влажного носа. Казалось, сюда никогда не проникало солнце, и Фердинанд дрожал, как ребёнок; его шерстяная куртка была недостаточно толстой, чтобы защитить от холода, и он тщетно растирал затёкшие лапы, чтобы согреться.

Сколько времени он провёл здесь? Каким образом он оказался на этом стуле и почему он всё это время сидел на нём? Бесконечные вопросы — где, кто, как, почему? — стучались в его виски, словно дятлы, и от этого у него разболелась голова. Темноту разрывал только звук его тяжёлого дыхания…

— Есть здесь кто-нибудь? — крикнул он, приложив лапки рупором к мордочке.

Никто не ответил — лишь эхо вернулось к нему и растаяло в тишине.

— Думаю, мой бедный Фердинанд, здесь никого нет, — сказал он сам себе, прижимаясь к спинке стула. — Ты совсем один, как крот, попавший в клетку… Совсем один, и это очень страшно… Как же ужасно это ощущение одиночества, шишки-кочерыжки. Впрочем, Фердинанд, чего тебе бояться? Ты отважный крот, к тому же у тебя есть друзья. Например, господин… Как же его зовут? Я ведь где-то записал его имя, — проворчал он, роясь в карманах и роняя их содержимое на пол в темноте. — Это же мой друг, вот я дурень, забыл его имя! Он пришёл, чтобы мне помочь, помочь найти её… Её, мою жену, мою супругу. Виолетту? Нет! Петунию? Нет! Если я отыщу её, я уверен, я вспомню, как её зовут, я знаю, что ко мне вернётся память, мои драгоценные воспоминания, все эти бесконечные истории, я вспомню все мои желания, все мои устремления, все мои… — Он замолчал. — Слушай, Фердинанд, ты говоришь сам с собой… Ты просто старик, потерявший рассудок… Вместо того, чтобы придумывать всякие глупости, этому маленькому кроту следовало бы вернуться домой, ведь уже поздно. Я не хочу, чтобы мама волновалась, нет-нет, я не хочу, чтобы она беспокоилась, она столько делает для нас с папой… Моя мама — совершенно замечательная кротиха, — проговорил он. — Мама, ты здесь, ты меня слышишь? Мама? Мама?..

Вдруг где-то в темноте открылась дверь. Когда Фердинанд встал, чтобы посмотреть, что происходит, его коленки захрустели, словно кто-то разломил печенье с корицей. Ах, вот бы старые кости перестали крошиться! У крота не было палки, чтобы опереться на неё, некому было предложить ему лапу, чтобы провести его в темноте, и он пошёл маленькими шажками, как оловянный солдатик, а сердце его стучало, словно барабан на праздничном параде. Сколько поэзии можно найти в передвижениях стариков — их мудрые души находят разумное равновесие между отдыхом и ходьбой, которая становится всё более медленной под грузом прожитых лет и пережитой боли. Впрочем, когда Фердинанд повернул ручку деревянной двери, вошёл и закрыл дверь за собой, у него уже ничего не болело.

— Входи, милый, — послышался ободряющий голос, — а ты не забыл помыть лапки?

— Сейчас, мама! — ответил он по привычке.

Оказавшись на кухне семейства Кротов, Фердинанд сразу почувствовал себя лучше; не задумываясь, он повесил куртку у входа на деревянную вешалку. Может быть, всё дело было в аромате тёплого дымящегося супа из топинамбура, пастернака и каштанов, булькавшего в котелке на маленьком огне. Может быть, в уютных занавесках в красную и бежевую клетку, закрывавших окна в хижине и не пропускавших в неё холод. Может быть, в свечках, освещавших кухню и то, от чего становилось тепло на душе. А может быть, его ободрила улыбка, с которой мама пригладила вихры у него на голове, и он сразу почувствовал, что стал ещё меньше ростом — не выше, чем два поставленных друг на друга яблока.

— Ну, что было в школе, Фердинанд? — ласково спросила мама, заметив синяк у него на мордочке и погнутую дужку очков.

— Всё нормально, — пробормотал кротёнок, придвинув к себе тарелку и проглотив большую ложку вкусного супа.

В глубине души Фердинанд понимал, что нехорошо обманывать маму.

— Чудесно, милый, — ответила мама, протягивая ему большой кусок поджаренного хлеба. — Ты же не станешь возражать, если я намажу тебе мордочку травяной мазью и попрошу папу починить твои очки?

— Нет, мама, — покраснев, ответил Фердинанд. — Не стану возражать…

— Как удачно, вот и папа пришёл, надеюсь, у него найдутся все нужные инструменты.

— Привет, мои кротишки! — воскликнул папа, входя в дом. — Как поживает моя замечательная семейка? Я голодный, как крот, — продолжал он, поглаживая себя по толстому животу. — Смотри-ка, Фердинанд, кажется, нужно будет как следует поработать молотком, чтобы всё встало на свои места, а? — поддразнил он сына, садясь рядом с ним за стол.

Семья принялась за еду. Им было приятно увидеться после долгого дня, в течение которого каждый из них — они были в этом уверены — постарался быть на высоте; ведь кроты старались всегда и во всём быть лучшими! Фердинанд поцеловал родителей на ночь и отправился спать, и, как только он закрыл за собой дверь кухни, его спина снова сгорбилась, а шерсть на лапках поседела.

Стараясь не думать о внезапно навалившихся на него годах и вновь обступившей его темноте, старик подошёл к другой приоткрывшейся двери, из-за которой до него доносились голоса и пробивались лучи солнца. Войдя в эту дверь, он оказался в мастерской своего отца. Тот рассматривал в лупу тостер из кованого железа, и это было нелёгким делом, поскольку живот у него стал ещё толще, и ему становилось всё труднее наклоняться над верстаком. Фердинанд уселся на деревянную бочку. Теперь он был ростом как два с половиной яблока, и у него больше не болела спина.

— Так что, ты любишь эту девушку? — спросил его отец, поворачивая лупу так и сяк, чтобы лучше видеть. — Шишки-кочерыжки, никак не могу разобраться в этой штуковине!

— Да, папа, но всё не так просто… — ответил Фердинанд, втянув голову в плечи.

— А в чём дело? — проговорил Крот Норбер, отложив лупу и берясь за молоток.

— Ну, начать с того, что я не знаю, как к ней подойти… Не могу же я просто, без повода, взять и прийти в ремонтную мастерскую к её отцу и её сестре, — признался крот.

— Тоже мне, проблема! — ответил Норбер и с силой стукнул молотком по тостеру. — Вот тебе повод, — продолжал он, протягивая его сыну, — отличный повод, чтобы туда пойти. Скажи им, что я зайду забрать его на следующей неделе.

Фердинанд взял тостер под мышку, обнял свободной лапой отца и помчался к выходу из мастерской. Стоило ему закрыть за собой дверь, как он вновь очутился в тёмном коридоре. Тостер куда-то исчез. Ему снова стало трудно унять дрожь в ногах, а на глаза наплыл туман, вызванный болезнью. Впрочем, это не помешало ему увидеть, что в нескольких метрах от него приоткрылась красная дверь с медной ручкой. Недолго думая, он тихонько поковылял к этой двери, пытаясь не обращать внимания на голос, шептавший ему в темноте: «Фердинанд, Фердинанд… Фердинанд, мой друг? Вы слышите меня?» Этот призыв растворился в темноте, и вскоре перед Фердинандом осталась только красная деревянная дверь. Он протянул искорёженную болезнями лапу, нажал на ручку и узнал голос, который так давно мечтал услышать.

— Это замечательная дверь, Фердинанд, она так красиво выглядит, она совершенно особенная, — проговорил голос, от которого его сердце, будто скованное вечными льдами, мгновенно оттаяло.

Мира, сидя на разостланном на траве покрывале, вынимала из корзинки разные лакомства, приготовленные для пикника. Слоёные пирожки из сладкого картофеля с каштанами, красиво нарезанный арбуз, тарталетки с клубничным вареньем и домашний оранжад — всё, чтобы восстановить силы после утра, проведённого на стройке. Ибо настало то время, когда Фердинанд и Мира начали строить свой собственный дом на опушке леса.

— Дверь просто замечательная! Но, любовь моя, тебе не кажется, что она выглядела бы ещё красивее, если бы её окружали… стены? — сказала она, разливая оранжад в два стакана.

Фердинанд остался стоять на пороге, а когда обернулся, чтобы посмотреть, что осталось за его спиной, то увидел только деревянный пол, уложенный на прочном фундаменте, и… входную дверь. Но стен не было вовсе.

— Думаю, что я ошибся на каком-то этапе, — сказал крот, с озадаченным видом потирая нос. — Но, шишки-кочерыжки, я ведь чётко следую всем инструкциям!

— Может быть, тебе стоит надеть очки, а не носить их на шнурке на шее? Не хочу надоедать тебе, мой милый Фердинанд, — проговорила Мира, а потом попробовала свой оранжад и добавила в него несколько щепоток тростникового сахара.

— Ты так считаешь? — ответил он и надел очки. — Я боялся их испортить… Знаешь, я ведь очень хорошо вижу и без очков, и я… Да, ты права, я перескочил через две страницы, а эта страница вообще перевёрнута вверх ногами, — смущённо признался он. — Какой же я дурак… Хорошо ещё, Виолетта меня не видит!

Мира аккуратно поднялась с покрывала, стараясь не помять юбку, застегнула шерстяную кофточку, надетую поверх блузки в цветочек, и поднялась на три ступеньки, ведущие к порогу их будущего дома. Стоя на крыльце, которое пока можно было увидеть только в мечтах, маленькая кротиха нежно поцеловала в мордочку своего супруга, и тот сразу же покраснел от удовольствия.

— Если у нас нет стен, мы можем их себе представить. Представить нашу хорошенькую кухоньку, наши вышитые занавески, столовую, большой деревянный стол и, знаешь что… Господин Крот Фердинанд, не хотите ли пригласить меня войти? — с хитрой улыбкой спросила Мира.

— С огромным удовольствием, госпожа Кротиха Мира, — ответил Фердинанд и взял её за лапку. — Вначале — дамы, — проговорил он, открывая дверь, и Мира вошла в неё.

Но только Фердинанд захотел последовать за ней, как снова вернулся в сумерки своей памяти. Охваченный ужасом, он попытался найти тёплую лапку, за которую только что держался, но безуспешно.

— Мира, дорогая, ты здесь? Ответь же мне! Мира? Ой! — Фердинанд споткнулся и никак не мог подняться. Его суставы снова словно за- ржавели, спина совсем согнулась — а в голове его по-прежнему бились и словно тянули его к земле вопросы, на которые он не мог найти ответа. Надо же, какая глупость, он захотел куда-то побежать! Кое-как пытаясь поднять с земли своё старое непослушное тело и перевести дыхание, он заметил вдали какой-то силуэт, который словно бы выходил из тени. Этот силуэт, облачённый в пальто и красивую шляпу с пером, шарил в темноте, как будто в поисках света. Вся комната заполнилась шумом его шагов.

— Мира, дорогая, подожди меня, я упал, — кричал Фердинанд.

Но Мира, если это действительно была она, не стала его ждать. Пройдя ещё несколько шагов, она оказалась перед неизвестно откуда взявшейся голубой дверью и скрылась за ней, не удостоив ни единым взглядом своего супруга, подобно раненому зверю растянувшегося на земле.

— Ох-ох-ох, шишки-кочерыжки, — стонал Фердинанд. — Будь проклято это время, которое так быстро уходит, будь проклято это место! Мира, любовь моя, я иду! Не бойся!

Куда же она ушла? Поднявшись на лапки, старый крот медленно пошёл к двери, за которой скрылась Мира. Каждый шаг причинял ему страдания, но Фердинанд был готов терпеть их ради любви, и он, можно сказать, даже благословлял это страдание: ведь оно доказывало, что он ещё жив, и у него ещё остались силы любить. Воспоминание оказалось слишком коротким, ему хотелось ещё раз увидеть свою дорогую Миру, заключить её в объятия и никогда не отпускать, никогда больше не терять её! И он шёл, шаркая своими башмаками, которые никак не хотели нести его вперёд.

— Фердинанд, Фердинанд! Это я, вы меня узнаёте? Фердинанд! — вновь прозвучал голос, который уже окликал его раньше, перед тем как он увидел домик без стен.

— Кем бы вы ни были, оставьте меня в покое! Я должен найти Миру, она была вот тут, совсем рядом, а я позволил ей уйти! — рыдал крот, продолжая свой путь к двери.

Голос умолк. Но теперь, подойдя к голубой двери, Фердинанд подумал, что не знает точно, хочет ли он открывать её. Его охватила безудержная паника, крупные капли пота текли по его мордочке, заволакивали его очки. Отчего ему становилось страшно при мысли о том, что он может переступить порог и найти за ним свои воспоминания? Если за дверью его ожидало всё самое прекрасное — нежность матери, понимание отца и любовь жены, почему он так боялся войти? Внезапно в дверь постучали, причём очень громко. Бам, бам, бам! — и она задрожала, едва не срываясь с петель.

— Нет, я не хочу, — прошептал Фердинанд, — нет, нет, я не хочу открывать…

Однако дверь медленно, сантиметр за сантиметром, становилась ближе, и её блестевшая золотом ручка, от которой как будто поднимался лёгкий дымок, стала сама собой поворачиваться, угрожая вот-вот открыть дверь.

— Нет, — закричал Фердинанд, — нет, я не открою! Не открою! — воскликнул он, пытаясь удержать ручку, обжигавшую ему пальцы.

Это уже был не просто сон, а настоящий кошмар. И когда дверь приоткрылась, Фердинанд, забыв о боли, бросился без оглядки бежать. Вдали раздавались крики, разрывавшие сумерки, словно голоса злобных птиц. А Фердинанд, задыхаясь, бежал, и ему казалось, что он вот-вот упадёт, что каждую минуту он может рухнуть замертво…

— Фердинанд, Фердинанд, я здесь. Не волнуйтесь, Фердинанд, — произнёс голос, старавшийся успокоить его, но теперь этот голос смешивался с воплями, звучавшими у него в голове.

Внезапно неизвестно откуда перед ним появилась зелёная дверь, и крот распахнул её и, не раздумывая, побежал дальше — ничто не могло быть хуже того, что он только что пережил. Оказавшись за дверью, он глубоко вдохнул и повалился на землю, однако с изумлением понял, что не ощутил ни боли, ни холода. Нет, здесь вовсе не было холодно, напротив, место, куда он приземлился, было мягким и успокаивающим, словно пушистый мех, и от него приятно пахло… шоколадом и зефирками. Неужели кошмар остался позади?

— Проснитесь, дорогой друг. Мы вот-вот доберёмся до места. Можете себе представить, именно здесь и была снята четвёртая фотография из вашего конверта, — снова произнёс голос. Чувствовалось, что говоривший улыбается.

Фердинанд открыл глаза и увидел, что находится в лесу. Уставший крот уютно устроился в объятиях Арчибальда и с нежностью прижимался к нему.

Прелестный, но очень запущенный дом Крота Фердинанда стоял на краю леса и был похож на грибок, выросший на поляне. Хорошо ещё, что, кроме кучи бесполезных вещиц, которую Фердинанд носил в своей ореховой скорлупе (надо признать, даже самые большие знатоки бесполезных вещей единодушно сказали бы, что эти предметы давным-давно устарели и от них не было никакого толка), Фердинанд хранил небольшой блокнот, куда он записывал все свои встречи и всю важную информацию: имя мастера, у которого он заказывал очки, списки покупок, количество пальцев на каждой лапе — на случай, если что-то изменится, а он этого не заметит, — а на последней странице был записан его полный адрес: Крот Фердинанд, Опушка леса, к востоку от Зелёного Бора. Арчибальд никогда раньше не бывал в гостях у своего друга, и он очень обрадовался, когда к нему в лапы попал блокнот в кожаной обложке. Правда, после того как он обнаружил, что засахаренная слива, прилипшая сзади к обложке, теперь пристала к шерсти у него между пальцами, эта радость немного угасла.

После целого дня, проведённого в походе, и очередной ночёвки под открытым небом они наконец-то нашли домик, находившийся всего в часе ходьбы от Зелёного Бора. Как приятно было лису оказаться так близко от своего обожаемого книжного магазина! Прижимая к груди сумку с драгоценным экземпляром «Путешественника, который стремился к вершинам», Арчибальд размышлял о том, удалось ли Мышке Шарлотте поддерживать порядок в его семейном заведении — «Книжном магазине Лиса». Он очень надеялся, что так оно и было — иначе ему пришлось бы до конца дней кусать свои когти!

Увидев высохшие растения в саду и облупившуюся краску на заборе, лис забеспокоился — он вспомнил слова Филина Марселена из книги «Посвящается памяти тех, кто лишился памяти — болезнь Забвения» о том, что не всегда возможно оценить тяжесть заболевания, если встречаться с больным зверем редко и ненадолго, только чтобы выпить чашечку какао с зефирками или поделиться впечатлениями о полюбившейся книге. Если присмотреться поближе, то можно заметить, что болезнь Забвения уже поселилась в доме, куда её никто не звал, и изгнала из него уют, чистоту и разум, оставив вместо них лишь беспорядок и бессмыслицу. Не выпуская из своей большой когтистой лапы крохотную лапку друга и чувствуя, как на сердце становится всё тяжелее, Арчибальд переступил порог дома.

— Кажется, я ушёл, не прибравшись в доме, — покраснев, пробормотал Фердинанд.

— Ну, что ж, — ответил лис. — Видимо, такова участь хозяина книжного магазина…

В столовой всё было перевёрнуто кверху дном: на столе беспорядочно громоздилась посуда, которую крот забыл унести, хотя явно ел из неё не раз и не два. На деревянных стульях и на диване были навалены кучи одежды, нуждавшейся в стирке. В гостиной, на полочках, где были расставлены фотографии улыбающихся Виолетты, Усача, Миры, а также Кротов Норбера и Прюнелль, родителей Фердинанда, скопилось столько пыли, что под ними с трудом можно было рассмотреть их мордочки. Пыль покрывала их тонкой белёсой пеленой, и от этого все члены семьи, изображённые на фотографиях, казались старше. Повсюду лежали книги, о которых хозяин книжного магазина с удовольствием, не щадя времени, рассказывал своему другу. Закладками служили самые неожиданные предметы — письмо, веточка, лист орешника. Лис с лёгкостью представлял себе, как его друг сидит возле камина в обитом тканью кресле, читая и перечитывая одни и те же куски из книги, забывая текст чуть ли не сразу после того, как он его прочитал. При виде этого дома стало грустно, но это чувство не привело Арчибальда в отчаяние и тем более не помешало ему начать операцию по спасению и уборке жилища крота!

— Фердинанд, друг мой, вы не станете возражать, если, прежде чем мы отправимся спать, я немного наведу порядок у вас в столовой?

— Я к вашим услугам, командир Лис! — ответил Фердинанд и отсалютовал, как настоящий солдат. — Скажите, что я должен делать, и я… я… В любом случае, скажите это мне несколько раз.

— Вперёд, новобранец крот! Порядок не ждёт!

Вооружившись тряпками и ведром воды из колодца в саду, Арчибальд и Фердинанд принялись тщательно убираться в комнате, и, честное звериное слово, вода в ведре вскоре стала совсем чёрной! Пока лис стирал, а потом крахмалил рубашки Фердинанда, к которым чудесным образом возвращался белый цвет, крот взялся вытирать пыль с полок. Вытянув к полке переднюю лапу, он для равновесия опирался задней на спинку стула, поставленного на стопку книг. Вскоре из глубины дома до лиса донёсся грохот.

— Всё в порядке, друг мой? — крикнул Арчибальд.

Тот немедленно ответил:

— Да, да, приятель, но, прошу вас, будьте так любезны, не входите прямо сейчас.

Потом настала очередь пола — его подмели и натёрли. Большие окна распахнули настежь, и в доме запахло свежестью.

— Вот что доставляет удовольствие, — заметил Арчибальд, наблюдая, как начинает блестеть дерево под тряпкой крота. — Я поставил все ваши книги в шкаф и, как вы сами убедитесь позже, расставил их по порядку, в строгом соответствии с системой, которая, я уверен, вам понравится!

— Спасибо, друг мой, — ответил Фердинанд. — Помощь профессионала всегда кстати! Вы знаете, я обычно расставлял их по цвету обложки, ведь у меня такое плохое зрение… Это же не может оскорбить ни писателей, ни продавцов книг, не правда ли?

— Нет, конечно же, нет, — сказал лис, кусая лапы, чтобы не закричать во весь голос. — Ну а теперь примемся за кухню и наведём порядок там!

На кухне их ждало много работы. Надо было вымыть и перемыть всю посуду, потому что пятна намертво въелись в фарфор, а также рассортировать продукты. Испортившиеся овощи и фрукты пришлось выбросить, надо было срезать плесень с сыра — конечно, за исключением тех сортов, которые от плесени становятся только вкуснее, вылить из бутылок прокисшие морсы, от которых уже пахло горечью. Наконец, предстояло отмыть плитку, к которой уже долгое время не прикасалась щётка. И вот, благодаря лимонному соку, яблочному уксусу и стараниям двух друзей кухня обрела вторую молодость, и в ней снова можно было готовить еду. Именно такая мысль пришла в голову лису, у которого уже добрый час в желудке бурчало от голода.

— Фердинанд, как вы смотрите на то, чтобы сделать перерыв на ужин перед тем, как мы перейдём к другим комнатам?

— С огромным удовольствием, но вам не кажется, что для ужина ещё рановато? — ответил крот, делая глоток брусничной настойки из бутылки. Она оказалась такой ужасной на вкус, что он скривился и вылил остатки в раковину.

Арчибальд погладил Фердинанда по торчащей во все стороны жёсткой шёрстке. Прочитав книгу Филина Марселена, он твёрдо понял: в те моменты, когда маленький крот был не в себе, говорил какие-то странные вещи, когда ему казалось, что за окном вечер, а на самом деле было утро, или когда он начинал рассуждать о своих родителях, которых уже давным-давно не было в живых, не следовало пытаться быстро и резко возвращать его в реальную жизнь, напоминать о пропущенной еде или забытом знакомом.

Фердинанд превратился в эдакого путешественника во времени — он странствовал между прошлым и настоящим, словно перескакивал из одной главы большой книги жизни в другую. И когда он терялся в одном из своих бесчисленных путешествий, Арчибальд не торопил его, а протягивал ему спасительную путеводную нить, благодаря которой он мог потихоньку вернуться обратно.

— Это ведь правда, что ваша матушка была так добра, что поделилась с вами рецептом своего замечательного супа? — спросил лис, стараясь говорить о Кротихе Прюнелль в прошедшем времени.

— Да, совершенно верно, мама готовила чудный суп! — отвечал ему Фердинанд, прекрасно понимая, что мамы больше нет.

Арчибальд солгал бы, если бы сказал, что порой ему не хотелось потрясти своего друга как яблоню, чтобы стряхнуть с него прошлое и вернуть в реальность! Впрочем, иногда он так и поступал, забывая о том, что в происходящем не было никакой вины Фердинанда и что он не нарочно вёл себя таким образом. Впоследствии лис очень раскаивался. В такие минуты, чтобы вымолить себе прощение, он угощал крота зефирками, а тот приходил в восторг, совершенно забыв о произошедшем, и смотрел на него с любовью и нежностью. Да, владелец книжного магазина понял раз и навсегда — болезнь Фердинанда так же не подчинялась его воле, как не подчинялась расчёске его шёрстка. Сколько бы её ни приглаживали, она всё равно вставала дыбом.

Когда друзья заканчивали свой обед, Арчибальд заметил возле книжного шкафа круглую светло-розовую дверцу, напоминающую цветы вишнёвого дерева, а справа от неё — такую же дверцу, но голубую.

— Там тоже наведём порядок, — пробормотал он, засучивая рукава. — Пойдёмте, Фердинанд, давайте продолжим наши дела, если, конечно, вы не против.

— Не знаю, мне кажется, что… — ответил крот.

Но лис уже открывал дверцу.

В комнате, оклеенной обоями, на которых чья-то лапа нарисовала букеты цветов и полевые пейзажи, не было беспорядка; казалось, крот не осмеливался преодолеть порог. В воздухе чувствовался нежный аромат лаванды и розовых лепестков — несомненно, он исходил от мешочков с засушенными цветами, разложенных на полках бельевого шкафа. Подушки на кровати были прикрыты прелестной кружевной накидкой, на покрывале не было ни складочки. По бокам кровати стояли домашние цветы в горшках — они поражали своей свежестью, их явно поливали на прошлой неделе, а может быть, даже разговаривали с ними.

Увидев нарядные шляпки, платья и жилеты, развешанные на вешалках, а также лежавший на комоде фотоаппарат, хозяин книжного магазина сразу понял, что оказался в спальне Миры и Фердинанда и что, несмотря на все проблемы с непослушной памятью, крот так и не позволил болезни войти в эту комнату. И пусть остальные помещения дома были отмечены печатью Забвения, эта супружеская спальня оставалась неприступным храмом, осквернить который не могла никакая болезнь. «Как прекрасна такая любовь», — подумал Арчибальд, подходя к другу. Маленький крот обнял его за талию (выше он просто не мог дотянуться), словно хотел таким образом выразить свою благодарность.

— Думаю, в той комнате нам делать нечего, дорогой Фердинанд, — промолвил Арчибальд и затворил дверь. — Оставим всё как есть.

Владелец книжного магазина был слегка озадачен. Они навели полный порядок во всём доме и не нашли ничего, что могло бы пролить свет на судьбу Миры — что с ней случилось, куда она исчезла. Все её вещи были аккуратно сложены в шкафу, им не попалась на глаза ни записка, ни письмо, ни какая-то другая подсказка, по которой они могли бы понять, где она сейчас находится.

— Хорошо, — сказал Арчибальд, — нам остаётся только открыть голубую дверь. Давайте-ка захватим тряпки на всякий случай. О, посмотрите, а дверь-то заперта! Вы знаете, где ключ, друг мой?

— Я… Я не знаю. Думаю, нам не следует открывать эту дверь, — добавил крот, вспотев от волнения. — Мира, Мира не хочет, чтобы её открывали…

— Вы хорошо себя чувствуете, Фердинанд? — забеспокоился лис.

— Не понимаю, я… — пролепетал крот.

— Лесная почта! Вам письмо! — раздался голос с улицы.

— Не беспокойтесь, — сказал Арчибальд своему другу. — Сейчас посмотрим, что там вам принесли.

У входа на покрытом мхом камне хозяина ожидала, перебирая содержимое своей большой сумки, большая синица в форменной фуражке почтальона и ярко-синей куртке. Великолепная форма, которую с гордостью носят честолюбивые лесные почтальоны, очень подходила к её перьям цвета неба и свежей травы.

— Добрый день, господа! У меня письмо для Крота Фердинанда.

— Это… Да-да, это я, — застенчиво ответил тот.

— Вот, прошу вас! — провозгласил почтальон и протянул кроту конверт. — Служба лесной почты желает вам приятного чтения и хорошего дня!

Синица расправила крылья и исчезла в бескрайней голубизне неба.

Лис подошёл к другу, который пребывал в полнейшей растерянности и никак не мог понять, что ему делать с письмом.

— Хотите, я взгляну, Фердинанд?

— Да, пожалуйста, — ответил крот, протягивая ему конверт.

— Ну, что же, тут сказано, что письмо отправлено из некоего «Приюта мастеров пера». Ваша подруга Элизабет хотела бы узнать, что у вас новенького, и приглашает вас приехать и отведать её знаменитый бутерброд «Ко-ко-ко». О, посмотрите, как мило, она даже приложила фотографию своего заведения и… О, боже, Фердинанд, вы видите?

— Что я должен увидеть, приятель?

— Фердинанд, нам невероятно повезло! — воскликнул лис, вытаскивая что-то из кармана своего пальто.

Крот, ничего не понимая, уставился на то, что пытался показать ему друг. В левой лапе лис держал фотографию, присланную Элизабет. А в правой лапе у него была пятая, последняя фотография из конверта, который заставил их предпринять целое путешествие. И, честное лисье слово, на обоих снимках был изображён один и тот же дом!

«Хотелось бы мне знать, придут за ними когда-нибудь или нет…» — подумал Синица Летун, глядя на ящик своего письменного стола. Содержимое этого ящика составляло самый большой секрет, который ему надлежало хранить всю жизнь.

В этот прекрасный ветреный день лесные почтальоны вылетали со своими сумками через распахнутые настежь окна почтового отделения. И небольшая синекрылая синица не могла не вспомнить тот день, в который началась её замечательная работа.

В тот день, когда маленькая барышня-крот принесла своё письмо в почтовое отделение Зелёного Бора, Летун только-только получил должность ответственного за приём корреспонденции в службе Лесной почты: эта должность считалась весьма почётной, и коллеги завидовали ему. Летун, с присущей ему безмятежностью, всегда мечтал работать в таком спокойном месте. Его тишину нарушал лишь шелест марок, которые наклеивали на конверты, и негромкий стук печатей, которые ставили на конверты одним движением крыла. Однако, прежде чем он получил эту возможность заниматься приёмом корреспонденции и наслаждаться всеми прелестями кабинетной работы, ему тоже пришлось поработать крылатым почтальоном. В детстве ему очень хотелось стать небесным посланником, но в действительности всё оказалось не так приятно. Казалось, само имя и его происхождение из поистине легендарной семьи предназначили Летуну заниматься чем-то связанным с небом, но, увы, он не любил летать — вы не поверите, но в воздухе его сильно укачивало. Недели, проведённые за доставкой почты, стали для него настоящей пыткой; ему приходилось часто прерывать полёт и садиться на ветки деревьев, чтобы отдышаться. Врач неоднократно выписывал ему справки, обязывающие начальство допускать его только к полётам на небольшой высоте; в конце концов, после многочисленных неприятностей, синице пришлось отказаться от продолжения семейной традиции, насчитывавшей несколько столетий. В отличие от своего отца, деда, прадеда и прапрадеда, Синице Летуну предстояло стать не почтальоном, а знаменитым почтмейстером. Какая замечательная профессия! Ему гораздо больше нравилось быть простым винтиком в сложном почтовом механизме, чем летать над лесами и горами. И всё равно в глубине души он всё-таки считал себя в некотором роде неудачником. И это чувство словно отпечаталось несмываемыми чернилами на его сердце.

— Добрый день, Летун! Будьте так любезны, я бы хотела отправить это письмо, — проговорила маленькая кротиха в наброшенной на плечи шерстяной кофточке. — Ау, господин Летун, вы меня слышите?

Погрузившись в свои мысли, синица не сразу увидела посетителя, а та, сжимая в лапках конверт и орешки, терпеливо ожидала своей очереди у стойки. Впрочем, известная затейница Кротиха Мира не относилась к числу тех мелких грызунов, на которых не обращают внимания и которые при малейшей опасности или неприятности прячутся в норку. Она была не такой, она стукнула надушенной когтистой лапкой по колокольчику, висевшему над стойкой, да так, что почтовый служащий подскочил, и звон в его ушах не умолкал ещё добрую минуту.

— Ох! Мне очень неловко, Мира… Я не услышал, как вы вошли, — проговорил расстроенный Летун, почувствовав себя недостойным занимаемой должности. — Я уже много месяцев вас не видел! С тех пор как я ушел с должности летучего почтальона… Как поживаете? Чем могу быть полезен?

— У меня всё чудесно! Вот письмо и несколько орешков за отправку. Этого хватит?

Ответа не последовало. Где-то в глубине почтового отделения Сокол Гонтран элегантно расправил крылья — Летуну за всё время его работы не удалось добиться такого совершенства; сумки с письмами, которые нёс Гонтран, весили больше, чем вся корреспонденция, которую довелось разнести синице за короткое время службы. Даже не поблагодарив посетительницу, почтмейстер нацарапал несколько слов на письме Миры, подклеил отклеившийся клапан конверта и разгладил его уголки, стараясь не смотреть на величественный вылет Гонтрана и других отправлявшихся в путь почтальонов. Эти гордые пернатые и их красивая синяя форма олицетворяли собой будущее, которого у него никогда не будет…

— А-а-ах, — проговорил он, пожав плечами, — если бы я был хоть чуточку храбрее, и если бы меня не так укачивало…

— Милый Летун, позвольте узнать, что вас беспокоит? Вы взяли моё письмо и не сказали ни единого слова.

— Простите, я первый день занимаюсь приёмом писем, и вот уже наделал глупостей. Можно подумать, я ни на что не гожусь — ни летать не могу, ни за стойкой сидеть. Лучше бы мне вообще отказаться от работы на почте.

— Что за ерунду вы говорите, Летун! Вы так думаете из-за этого здоровенного болвана, который только и знает, что перья распускать? А вы посмотрите себе под ноги.

— Что вы имеете в виду?

В тот самый момент, когда Сокол Гонтран подлетел к линии горизонта, Летун заметил, что содержимое одной из его почтовых сумок рассыпалось по полу. Значит, какие-то письма будут доставлены с опозданием!

— Ну, видите? — продолжала Мира. — Кому это нужно — хватать сразу две сумки писем, если ты теряешь их, не успев вылететь! А вы, дорогой Летун, серьёзный и ответственный служащий. Посмотрите, что вы держите в крыльях.

Между перьями синицы лежал маленький конвертик с письмом кротихи, который оставалось только отправить в сумку и передать летучему почтальону.

— Вам хватило всего нескольких секунд, чтобы дополнить адрес, который я не дописала, и теперь моё письмо не затеряется; вы взяли клей и подклеили клапан, чтобы моё письмо не вылетело из конверта, и, даже не дожидаясь моей просьбы, выбрали для письма одну из самых красивых марок этого сезона. Если меня спросят, Летун, я скажу, что вы, может быть, и не самый смелый из курьеров, но зато вы прекрасно справляетесь с работой за стойкой. Отвага состоит не в том, чтобы заставлять себя делать то, что тебе не по душе, а в том, чтобы найти в себе силы что-то изменить в жизни.

— Спасибо, Мира. Я бесконечно благодарен вам, — проговорил смущённый Летун.

Когда через день он решил зайти к своей подруге-кротихе, чтобы поблагодарить её и передать ей печенье, приготовленное собственными крыльями, он никого не застал — домик на краю леса стоял пустой. Только ветер, этот нескромный гуляка, влетал в оставшееся приоткрытым окно столовой, и под его напором занавески трепетали, как крылья бабочки. На протяжении нескольких недель Летун пытался застать кого-нибудь дома, но безуспешно. Прошло ещё много времени, и в почтовое отделение пришёл Крот Фердинанд, попросивший Летуна о большой услуге; согласись он исполнить эту просьбу, это стало бы нарушением всех благородных принципов работы почтмейстера. Однако, когда Фердинанд рассказал ему обо всём, у синицы не хватило духу отказать маленькому кроту, горько плакавшему у него в кабинете. Осторожный Летун сказал, что ему необходимо подумать. Он думал целыми днями, он потерял аппетит, а потом и сон. Да, помочь Фердинанду означало бы пойти наперекор священным обязанностям, возложенным на обладателей синей формы; однако ради доброго дела Летун решился нарушить все правила, определявшие до сего времени его образ мыслей и поведение.

Чтобы претворить в жизнь план, составленный синицей и кротом, нужно было делать всё по порядку, ничего не забывать и не совершать ошибок. Прежде всего, Летун от имени Миры и Фердинанда создал множество почтовых ящиков по разным адресам в разных странах мира. Таким образом, если кто-то в лесу написал бы письмо на один из этих экзотических адресов, его должны были обязательно принести сюда, в Центральное почтовое отделение, и Летун смог бы перехватить его и отдать Фердинанду, чтобы он написал ответ. Затем он изготовил несколько десятков разных марок и штемпелей, соответствующих каждой из выбранных ими стран и областей. Получается, если бы Фердинанд решил ответить на письмо Виолетты — ибо речь шла, главным образом, о ней, — он мог быть уверен, что на конверте его письма будет стоять штемпель и будет наклеена марка, соответствующие именно тому месту, в котором, по её мнению, они находились в данный момент. И, наконец, Летун сохранил всё в тайне, и это, безусловно, было самым трудным. А вдруг в один прекрасный день Кротиха Виолетта обнаружит, что её обманывают, явится на почту и потребует объяснений? А вдруг кто-то напишет в дирекцию Почтовой службы леса? Да, Летун рисковал своей должностью ответственного за приём корреспонденции, может быть, даже своим профессиональным будущим. Однако договор, который он заключил в тот день, пожав маленькую лапку заплаканного Фердинанда, значил для него больше, чем все принципы мира, — и он соблюдал этот договор.

В течение многих лет Летун хранил тайну Фердинанда. Как правило, крот приходил раз в две недели, потихоньку забирал письма от Виолетты, а назавтра возвращался, чтобы отправить ответ. Каждый раз синица и крот пользовались встречей, чтобы выпить горячий домашний шоколад с капелькой соевого молока, карамелью и солёным маслом да съесть по несколько песочных печений, которые, если их обмакнуть в напиток, таяли на ложке, оставляя после себя восхитительные сладкие кусочки. Однажды крот не явился за письмом от Виолетты, хотя получил извещение от небесного почтальона, и Летун решил самолично отнести ему конверт вместе с корзиной сладостей. В конце концов, и Фердинанд, и он сам не молодели, а с возрастом становится всё труднее помнить обо всём сразу. Но когда крот не принёс ему ответ, Летун впервые испытал беспокойство — что же останется от их секрета, если Фердинанд будет забывать отвечать на письма?

— Ох, простите, друг мой, что-то я в последнее время всё забываю.

— Это не страшно, — успокоил его Летун. — Всегда можно сказать, что вы решили продлить путешествие или что ваш поезд опоздал… Но будьте внимательнее, иначе вы рискуете испортить всё, над чем трудились. Будет обидно, после стольких-то трудов.

— Вы правы, я постараюсь быть внимательнее, — с готовностью ответил крот.

Но время шло, а забывчивость Фердинанда усиливалась; кончилось тем, что Летун стал складывать письма Виолетты в ящик стола. Он много раз собирался отнести их своему другу, но никак не мог найти его — крот где-то пропадал и днём, и ночью; а когда его удавалось застать дома, он отказывался открывать дверь незнакомым…

— Но это же я, Фердинанд! — в отчаянии кричал ему Летун, стоя перед дверью, запертой на два оборота ключа.

Вскоре, как бы неприятно это ни было, Летуну пришлось признать, что теперь он является единственным хранителем секрета Фердинанда, и его миссия состоит в том, чтобы беречь эти письма и ждать, когда в один прекрасный день кто-то потребует их, и секрет будет раскрыт.

* * *

И в этот день, сидя за письменным столом, за которым прошла вся его карьера почтмейстера, Летун смотрел на стопку пыльных конвертов, терпеливо ожидавших решения своей судьбы в ящике. Втайне от всех он надеялся, что в один прекрасный день дверь его кабинета откроется, в неё войдёт прелестная маленькая кротиха в блузке в цветочек, и её слова вновь придадут ему мужества — ведь он так в нём нуждался.

Если бы этим летом вы отправились на прогулку по дорожкам, ведущим к «Приюту мастеров пера», вы вполне могли бы встретиться с довольно странной парочкой. Фердинанд и Арчибальд покинули дом. Крот со всеми удобствами расположился на плечах своего друга-продавца книг и, задрав мордочку к небу, грезил наяву.

За время путешествия состояние крота не улучшилось. Он часто пребывал в отличном настроении, но иногда его охватывала страшная тревога. Например, когда лис предложил остановиться в зарослях орешника и каштанов, чтобы набрать плодов в дорогу, Фердинанд заволновался и полез в драку, утверждая, что от каштанов «чересчур много шума», а это «слишком опасно». Дошло до того, что Арчибальду пришлось изменить маршрут и пойти совсем другой дорогой. В другой раз, когда путники остановились на ночлег под открытым небом, лис захотел помочь кроту снять со спины его рюкзак из скорлупы ореха, чтобы Фердинанд мог получше выспаться, но тот обвинил друга в намерении украсть его вещи.

— Да будет вам, Фердинанд, — ответил ему лис. — Я просто пытаюсь помочь вам, чтобы вы отдохнули, чтобы вам не снились кошмары. Я ведь знаю, что вы в последнее время плохо спите.

— Я не сниму рюкзак, — решительно произнёс крот, вцепившись в удерживающие его верёвки. — Он может понадобиться в любую минуту.

Арчибальд снисходительно относился к этим проявлениям упрямства, он знал, что провалы в памяти могут вызвать чувство неуверенности. Ведь это так страшно — проснуться и увидеть рядом с собой кого-то, о ком ты ничего не помнишь и не знаешь, был ли он здесь, когда вы ложились спать! Как не испугаться, если, засыпая, ты считаешь себя юным, а утром видишь седеющую шерсть и морщины на морде? Как не испугаться, если двери, ведущие к воспоминаниям, закрываются, преграждая тебе путь к тем, кого ты любишь? Фердинанд был весьма отважным кротом, и каждую ночь лис смотрел на своего спящего друга и замечал, как он во сне морщится и напрягается, борясь с забвением. Но каждое утро, после того как лис терпеливо объяснял другу, кто он такой и почему отправился с ним в путешествие, он понимал, что крот проиграл ещё одну битву, и одержавшая победу грозная болезнь Забвения взяла в плен ещё какие-то подразделения из армии его воспоминаний.

Однажды ранним утром Курица Элизабет увидела забавную фигуру, спускавшуюся с одного из окружавших дом холмов. Она как-то сразу почувствовала, что этот день будет не похож на другие. Ведь она разглядела на плечах лиса, подходящего всё ближе к деревянной изгороди, крота.

— Фердинанд! — закудахтала старая курица и раскинула крылья, чтобы обнять его.

— Это ваша подруга Элизабет, Фердинанд, та, что прислала вам письмо. Вы помните? — спросил лис, помогая кроту спуститься на землю.

— Элизабет? — неуверенно произнёс Фердинанд в надежде, что дверь воспоминаний вот-вот распахнётся. — Элизабет! — снова проговорил он, когда она ласково заключила его в объятия. — Я так счастлив снова видеть вас, не будь я кротом! Вы почти не изменились!

— Ну, это не так, — ответила курица, деликатно прикрывая клюв крылом. — Столько лет прошло, я уже не та, что раньше. Я несу теперь не больше двух-трёх яиц в неделю, и мои перья уже не так блестят. Но что касается дома, он обрёл вторую молодость!

— Я так рад снова увидеться с вами, Элизабет!

— Счастлив познакомиться с вами, госпожа Курица, — перебил его лис. — Меня зовут Лис Арчибальд, а у нас в городке Зелёный Бор, где я владею книжным магазином, все называют меня просто дядюшка Лис. Я сопровождаю Фердинанда в его поисках, и мы очень рассчитываем на вашу помощь.

— Рада встрече, господин Лис! Я буду счастлива помочь вам! Однако близится время завтрака, и моим постояльцам не понравится, если в привычное время они не получат утренний бутерброд «Ко-ко-ко». Вы, как владелец книжного магазина, должны знать, что такое писатели! Может быть, вы задержитесь у меня на несколько дней, чтобы познакомиться с «Приютом мастеров пера»? На верхнем этаже, под самой крышей, у меня есть две комнаты, которыми никто никогда не пользуется. Я с удовольствием поселю вас там! Конечно, за мой счёт! — предложила курица и пригласила друзей войти в дом.

— О, разве можно отказаться от такого любезного приглашения! — с воодушевлением ответил Арчибальд. — Мы согласны — и не утруждайте себя уборкой двух комнат, нам вполне достаточно одной! К тому же Фердинанду спокойнее, когда я рядом. Когда у вас будет немного свободного времени, может быть, ближе к полудню, я хотел бы с вами побеседовать.

— Договорились! Ах, мой малыш Фердинанд! — вздохнула курица. — Я так рада снова видеть вас, ваш приход пробуждает такие воспоминания, — добавила она, гладя его по щеке, прямо рядом с блестящим носиком. — Ну что ж, заходите! Дядюшка Лис, вы непременно должны будете рассказать, что вы думаете о моём бутерброде «Ко-ко-ко»!

Усевшись за стол в «Приюте», приятели быстро перезнакомились с его жильцами — землеройкой по имени Сидони, медведем Пуччини, со знаменитым ворчливым енотом-полоскуном Горацием, а также с зайцем по имени Уильям, который прекрасно помнил крота — увы, без взаимности. Эти весёлые постояльцы говорили о своих сочинениях, об увлекательной работе над образами и о любимых писателях. Когда Элизабет напомнила им, что на следующий день состоятся литературные чтения, они быстро допили свой чай с розмарином и вернулись к работе, думая о том, как бы показать себя наилучшим образом на еженедельном собрании при свете фонарей. Когда завтрак был окончен, курица приготовила комнату и пригласила новых постояльцев подняться на верхний этаж.

Элизабет украсила лестничные перила садовой гвоздикой: белые цветы с голубой полоской по краю лепестков крепились к столбикам причудливо завязанными лентами, которые курица меняла в зависимости от времени года. На площадке, рядом со старыми деревянными часами, которые Элизабет унаследовала от своей матуш- ки, стояло роскошное кресло, а в нём лежали засушенный букет лаванды и соломенная шляпка с полуувядшим цветком.

— Лаванда, — прошептал Фердинанд, проходя мимо часов. — Я забыл про лаванду.

Отпирая дверь одной из комнат верхнего этажа, Элизабет невольно приоткрыла и одну из дверей, ведущих в воспоминания Фердинанда. Крот вцепился в лапу своего друга и не решался войти. Его пугала сама мысль о том, что он может увидеть. Но вскоре Фердинанд уже поглаживал деревянное кресло, стоящее перед секретером, с удовольствием вдохнул запах чистого надушенного белья и подошёл к круглому окошку с цветными стёклами, выходившему на реку и огород Элизабет, где тесными рядами росли свёкла, морковь, фасоль и картофель. В этой комнате было что-то такое, особенное, от чего он снова ощутил вкус… неохотно съеденного супа. Пирожного, так и оставшегося несъеденным. Остывшего чая с имбирным вареньем. Он увидел опрокинувшуюся на пол чернильницу. Страницы, которые он рвал до тех пор, пока не заболели лапы. Он вспомнил, как провёл целый день под тёплым одеялом. Он думал, что эти воспоминания ушли навсегда, но они вынырнули из глубин памяти.

— Я… я уже бывал здесь, — пробормотал Фердинанд. — Я уже спал в этой комнате… Я ел здесь суп, я тут был очень долго. Я… я помню это.

— Конечно, Фердинанд, — отозвалась ничего не понимающая Элизабет. — Я приготовила вам именно эту комнату, потому что когда-то вы тут жили. Для меня она настолько тесно связана с вами, что я не в силах предложить её другим жильцам. Мы столько с вами здесь пережили вместе, что иногда — только никому не рассказывайте, — если зверь мне не нравится, я предпочитаю говорить, что мест нет! Вот какая я хитрая курица!

— Это здесь, — сказал Фердинанд, усаживаясь перед секретером и рассматривая белые листы бумаги, лежащие на нём словно в ожидании вдохновения очередного автора. — Именно здесь я написал… — Внезапно он повернулся к своему другу, хозяину книжного магазина. — Именно здесь я написал свою книгу, Арчибальд! Здесь я написал «Записки из-под земли», теперь я это вспомнил! Именно здесь, в «Приюте мастеров пера»!

— Ну, конечно, Фердинанд, — повторила Элизабет, вынимая из большого деревянного шкафа две подушки и укладывая их на кровать. — Послушать вас, так можно подумать, что вы об этом не помнили!

— Какая прекрасная новость, Фердинанд! — воскликнул лис, пожал лапку своего друга и крепко обнял его, понимая, что крот в этом нуждается. — Мы уже близки к цели, — добавил он, вытаскивая из кармана пятую фотографию. — Госпожа Курица, я всё же обязан предупредить вас. Фердинанд уже не тот, каким вы его знали. Дело в том, что он страдает…

— Я убеждён, что она здесь, — прервал его Фердинанд и, резко встав с кресла, начал заглядывать повсюду — в шкаф, в сундук, под кровать. — Теперь-то я помню, моя башка снова заработала! Я убеждён, что я оставил её именно здесь, и именно сюда она пришла, чтобы дождаться меня, дождаться, пока я приду за ней!

— О ком вы говорите, Фердинанд? — спросила Элизабет, заканчивая стелить постели.

— Да о Мире, о ком же ещё! Я ищу её уже много недель подряд, и всё это время я прихожу в ужас при мысли о том, что не найду её! Ведь моя жена здесь, не правда ли? Где она? В комнате напротив? Она ещё не проснулась, поэтому не спустилась к завтраку? — волновался он, стараясь открыть точно такую же дверь, находившуюся на лестничной площадке, но потом вернулся в комнату.

— Да что с вами, Фердинанд? — прошептала Элизабет. Она села и в полном недоумении уставилась на лиса. — Вы же знаете, что…

Но от волнения её голос прервался.

— Я знаю что? — закричал Фердинанд, вцепившись в лапу лиса.

— Вы знаете, что Миры уже нет с нами, — ответила она, и её глаза наполнились слезами.

В голове маленького крота с разбитым сердцем приоткрылась какая-то дверь.

Элизабет и дядюшка Лис расположились в гостиной «Приюта мастеров пера». Они наслаждались домашним печеньем и вкусным чаем, настоянным на коре вишнёвого дерева, и старались подбодрить друг друга. За окном в это самое время неожиданный дождь так же старался придать бодрости изнемогавшей от засухи рассаде овощей.

День промелькнул почти незаметно, и теперь перед глазами курицы проносились картины минувших лет. Они сменяли друг друга с такой же скоростью, с какой её мысли перескакивали с одного события на другое. После утреннего происшествия Фердинанд рухнул в постель и с тех пор не вставал. Несмотря на все уговоры друзей, он лежал, уткнувшись носом в подушку, и вёл сам с собой какие-то беседы, причём так тихо, что его слова невозможно было расслышать через пуховое одеяльце, в которое он завернулся.

— Я не могу поверить, что Мира… — начал было Арчибальд, но так и не смог закончить фразу. — Да, конечно, я должен был об этом подумать, Фердинанд ведь уже немолод, а его проблемы с памятью начались много месяцев назад. И, знаете, приходя в магазин, он ни разу не упоминал о своей супруге или вообще о том, что был женат. Ах, глупый я лис!

— Не вините себя, господин Лис. В мыслях своего супруга Мира всё ещё оставалась живой, именно это подтолкнуло вас к решению сопровождать его. Фердинанду невероятно повезло, он и мечтать не мог о таком друге, как вы! Вы с такой готовностью отправились вместе с ним на поиски его воспоминаний, — ответила курица, снова наполняя чашки. — Вы так бесконечно добры, вы любезно согласились оставить своё дело, чтобы помочь тому, кто так в этом нуждался. Я решительно уверена, что Фердинанд, пусть даже болезнь и помрачила теперь его разум, никогда не забудет вашего великодушия.

— Это утешает… Я бы так хотел понять, что же произошло. Можно подумать, болезнь вдруг захотела вернуть ему то, что отняла у него жизнь, помочь ему пережить все тревоги повседневности, справиться с одиночеством, которое он испытывал дома, — прошептал хозяин книжного магазина и снова вспомнил книгу Филина Марселена. — Словно бы каждый раз, когда он нуждался в обществе, каждый раз, когда ему хотелось испытать немного любви, болезнь возвращала ему воспоминания о той, которую он так любил, и это давало ему надежду. Думаю, в этом есть смысл, — сказал он, откусывая кусочек хрустящего печенья. — Таким образом разум находит выход из безвыходного положения, словно нанося целебную мазь на рану, словно накладывая варенье на бутерброд.

— Или бальзам на сердце, — поддержала его курица, придвигая к лису блюдо с печеньем.

— Да-да, бальзам на сердце. Элизабет, окажите любезность, расскажите мне, что произошло тридцать лет назад, когда Фердинанд впервые оказался здесь? Вы знаете, что случилось с Мирой, от чего она умерла?

— Ах, это относится к тому, о чём я хотела бы забыть, но, увы, я знаю всю их историю, и она поистине трагична. Оказавшись здесь, Фердинанд сначала говорил лишь отрывочные фразы. Но однажды ночью эти фразы превратились в рассказ. Он согласился поделиться им с нами тридцать лет назад, на одном из литературных вечеров, — рассказывала курица, потягивая свой чай. — Он был о том, как в один прекрасный день я нашла на берегу реки крота, совсем маленького, ростом не выше трёх яблок, если поставить их одно на другое. И о том, как этот крот, несмотря на переживаемую им настоящую трагедию, стал моим другом.

Огонь в кирпичном камине разгорался всё ярче.

Одним прекрасным августовским утром Элизабет развешивала бельё, и вдруг её внимание привлекло что-то непонятное — какой-то предмет, которому, как ей показалось, было совершенно не место на берегу реки. Представьте себе удивление курицы, когда она обнаружила лежавшего без сознания крота, а рядом с ним — скорлупу огромного ореха! Придя в себя от потрясения, Элизабет сообразила, что он потерпел кораблекрушение и нуждается в срочной помощи.

В то утро Эдгар взялся помочь хозяйке готовить завтрак для постояльцев, а сама Элизабет ухаживала за кротом. Спустя несколько часов он пришёл в себя и тут же спросил, где он находится, и не выбросило ли на берег ещё одного крота — на что курица ответила, что нашла только его. После этого крот не произнёс ни слова.

Всё так же молча он попытался встать, надеть свою грязную изорванную одежду и как можно скорее убежать из пансиона, но ему помешал ужасный кашель, буквально разрывавший его лёгкие. После того как Элизабет заставила его выпить несколько чашек настоя из лекарственных трав с мёдом и кашель исчез, крот разговорился. Он заявил, что хочет уйти.

— Я не думаю, что могу злоупотреблять вашим великодушным гостеприимством, — сказал он курице, стоя в дверях, — и не представляю себе, как и когда я смогу отблагодарить вас.

— Уверена, вы поступили бы точно так же, если бы нашли меня лежащей без чувств на вашем пляже, — ответила Элизабет, протягивая ему корзинку с едой. — Вот, возьмите, как-нибудь потом занесёте.

— Да, я обязательно верну корзинку и найду способ выразить вам свою признательность.

— Мой пансион носит название «Приют мастеров пера», и я убеждена, что в этих стенах появляются на свет замечательные рассказы. Если хотите отблагодарить меня, предлагаю вам просто приехать сюда и рассказать нам свою историю, какой бы ужасной она ни была. Вы согласны?

— Обещаю, — ответил крот, взял корзинку и ушёл.

Фердинанд выполнил своё обещание. Впрочем, Элизабет, не уверенная в том, вернётся ли он на самом деле, провела много ночей без сна. В результате чего за две недели не снесла ни одного яйца, и ей даже пришлось покупать три десятка яиц на рынке в Камушках. День за днём она занимала себя бесконечной работой, чтобы забыть о своей тревоге. Надо было заниматься огородом, покупать саженцы деревьев и цветов, чтобы привести в порядок сад — забот у курицы всегда хватало. Но наступал вечер, пора было ложиться спать, и Элизабет понимала, что ничего не изменилось: она по-прежнему думала о Фердинанде и вспоминала, как он стоял на пороге «Приюта» с корзинкой в лапе, глядел на неё сухими, без слёз, глазами и обещал ей когда-нибудь вернуться.

— Вы всё ещё думаете о нашем юном Фердинанде? — спросил её однажды Эдгар, когда они, сидя у камина, играли в шашки, и лебедь всячески пытался сделать так, чтобы она выиграла.

— Хм, гм, — с отсутствующим видом ответила курица и передвинула первую попавшуюся шашку.

Громкий стук в дверь прервал их беседу. Элизабет открыла дверь и увидела Фердинанда — он протянул ей корзинку с вымытой посудой из «Приюта». Когда он вошёл в прихожую и сел в кресло возле двери, Элизабет увидела, что он плачет; он сжимал в лапах сломанные очки и безутешно рыдал.

— Ничего у меня не вышло, — сказал он, всхлипывая, — я побывал везде…

В течение многих дней он не спускался и ел у себя в комнате — курица не стала сдавать её, надеясь, что крот вернётся. Фердинанд спал практически круглые сутки. Элизабет поднималась наверх, чтобы разделить с ним ужин, и часто пыталась вызвать его на разговор. Приходил и Эдгар со своими шашками и тоже пробовал поболтать. Так прошло несколько недель, а потом Элизабет решила, что время жалости закончилось, и настала пора что-то менять.

В одно прекрасное утро она взяла несколько листов бумаги, чернильницу и перо из собственного хвоста и, пока Фердинанд спал, раздвинула шторы и разложила всё, что принесла с собой, на секретере, стоявшем перед окном, между двумя кроватями.

— Я понимаю, Фердинанд, что вы не хотите ни о чём разговаривать, знаю, что ваши переживания совершенно ужасны; но ведь вы мне кое-что обещали! Вот, смотрите, тут у вас есть всё, чтобы писать; если вы не способны разговаривать, доверьте свои мысли бумаге. Может быть, так вам будет проще, может быть, и нет; но хотя бы попробуйте! Вы мой должник, вы же мне дали слово, — сказала курица и, не дожидаясь ответа, вышла и закрыла за собой дверь; всё это время Фердинанд молчал и не сводил с неё глаз.

Крот не появился на литературном вечере ни назавтра, ни в следующую пятницу. Однако, в третью пятницу месяца, когда Элизабет уже отчаялась дождаться, Фердинанд вдруг вышел из своей комнаты и присоединился к приглашённым на чтения, сидящим за столом возле огорода под гирляндой лампочек. Он съел несколько бутербродов — два с абрикосовым вареньем и два с черничным — и очень внимательно прослушал рассказы других обитателей пансиона. И вот, когда все уже приготовились собирать вещи и расходиться по комнатам, Фердинанд попросил слова — и текст, прочитанный им в тот день, потряс всех слушателей…

Неделя за неделей крот читал Элизабет, Эдгару и другим обитателям «Приюта» отрывки, превратившиеся впоследствии в «Записки из-под земли» — то самое произведение, которое заняло своё место на стеллаже «Книжного магазина» ещё в те времена, когда хозяином был отец нашего лиса. То самое произведение, которое спустя тридцать лет купил неизвестный зверь, что и послужило поводом к описываемой истории.

* * *

— Поверьте мне, то, что он поведал нам в тот вечер, растрогало бы самые чёрствые сердца… Столько лет прошло, а я испытываю те же самые чувства…

— Так что же случилось, Элизабет? — спросил Арчибальд.

— Понимаете, он оказался на берегу…

— Прошу прощения! — послышался голос из прихожей. — Здесь кто-нибудь есть?

— Минуточку, я сейчас вернусь, — извинилась Элизабет, похлопав хозяина книжного магазина по лапе.

У входа, перед стойкой администратора, она увидела молодого барсука. Рядом с ним стояла большая насквозь промокшая сумка, а в лапе он держал зонт, с которого стекала вода.

— Чем могу быть полезна? Позвольте помочь вам, — предложила Элизабет, принимая у позднего посетителя пальто.

— Честно говоря, можете. Я много слышал о вашем заведении, и мне хотелось бы, если есть места, остановиться у вас на несколько дней, — проговорил барсук со смущённой улыбкой.

— Конечно, я буду рада, господин Барсук.

— Меня зовут Руссо, — представился тот, снимая шляпу.

— Ну, что ж, у меня как раз есть одна свободная комната на третьем этаже, и я буду рада предложить её вам. Прошу вас, следуйте за мной, я вам покажу, где она находится. Как устроитесь, я принесу вам настоянный на коре вишнёвого дерева чай и печенье, которое пеку сама. Вы писатель, господин Барсук Руссо? — спросила Элизабет, снимая с крючка на стене ключ от комнаты.

— Я бы очень хотел заняться сочинительством и вот подумал, что ваш дом — отличное место, чтобы попробовать, — ответил явно смутившийся барсук.

— Вы постучались в нужную дверь! Кстати, завтра вечером состоятся наши еженедельные литературные чтения, и, разумеется, вы можете присоединиться к нам. Я оставлю вам бумагу, чернила и своё перо. Если вам удастся что-нибудь написать, не стесняйтесь, поделитесь с нами! Но даже если ничего не получится, — ободряюще проговорила она, беря барсука за лапу и подводя его к лестнице, — приходите послушать других, мы будем рады. Ну, вот и пришли.

— Большое вам спасибо, я постараюсь, — ответил он, поднимаясь по лестнице вслед за ней.

Элизабет оставила нового постояльца и спустилась обратно в гостиную.

— Прошу прощения, господин Лис, в «Приют» неожиданно приехал новый гость. Мы не могли бы продолжить разговор завтра?

— Конечно, госпожа Курица.

И Элизабет поспешила к лестнице и заодно «потеряла» по пути несколько своих пёстрых пёрышек.

Тем временем дождь на улице закончился. Лис начал готовиться ко сну и, глядя на своего друга, громко храпевшего на кровати у противоположной стены, подумал, как зря он не обращал внимания на мемуары бедного Фердинанда, которые столько лет пролежали на стеллаже в его магазине. Кто же купил «Записки из-под земли»? Удастся ли когда-нибудь Фердинанду отыскать свою книгу? Лис посмотрел в открытое окно на понемногу расчищавшееся небо и обратился к луне с просьбой помочь им найти книгу, чтобы Фердинанд смог в последний раз прижать её к груди. Ему и в голову не могло прийти, что его желанию суждено было вот-вот исполниться.

Фердинанд сидел на краю кровати в комнате на третьем этаже «Приюта мастеров пера» и смотрел в окно — это мог был шкаф, или дверь, или просто рисунок на стене; когда ты не знаешь, что существует в действительности, а что нет, всё вокруг утрачивает смысл. Сколько времени прошло с тех пор, как Арчибальд вышел из комнаты? Честное кротовье слово, этого никто не мог сказать. Стрелки часов на запястье Фердинанда останавливались на непонятных значках — их в пору его молодости вроде бы называли цифрами. Но сегодня, в этой тихой комнате с её неясным освещением цифры не говорили ему ни о чём, в том числе и о времени. Уставившись в пустоту, крот крутил стрелки в обратном направлении, словно хотел вернуть время назад. Он заворожённо рассматривал смешную маленькую палочку, которая пыталась догнать палочку побольше. Фердинанд так увлёкся, что даже немного удивился, когда раздался стук в дверь — три чётких и сильных удара с перерывами.

— Привет, малыш Фердинанд, что сегодня было в школе?

В дверях стоял Крот Норбер и протирал одну за другой разноцветные отвёртки, висевшие на его специальном поясе для инструментов — каждый цвет соответствовал винтам определённого типа. Кусок старой рубашки, служивший ему тряпкой, был покрыт жирными пятнами, не поддающимися даже самой энергичной стирке. Фердинанд, скорчив недовольную гримасу и наморщив нос, упрямо не отвечал и смотрел на свои лакированные башмачки, которыми отбивал весёлый ритм по ножке кровати. Норбер сел рядом с ним на кровать, заскрипели пружины.

— Не хочешь мне рассказать? — снова заговорил Норбер, пригладив вихры на голове сына.

— Это всё Медведь Гаэтан, — ответил Фердинанд, протягивая отцу погнутые очки и указывая на ободранное колено. — Каждый раз, когда я прохожу мимо него и его дружков, он меня толкает, чтобы я упал, и все надо мной смеются.

— Знаешь, Фердинанд, — начал Норбер, снимая что-то со своего запястья, — время — понятие весьма относительное. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, дни тянулись так медленно, и я задавался вопросом: неужели когда-нибудь настанет тот день, когда я смогу сам дотянуться до коробки с шоколадом на полочке, чтобы мама не поймала меня и не начала ругать, — добавил он, изображая, как открывает коробку и наслаждается запахом воображаемого шоколада. — А теперь время летит слишком быстро, и я тоскую по тем дням, когда мама ругала меня, потому что теперь она слишком устала для этого и слишком погружена в свой собственный мир…

— Знаешь, я уверен, что в душе бабушка по-прежнему ругает тебя, — ответил Фердинанд и ласково прижался к отцу, словно желая ободрить его.

— Не сомневаюсь, мой большой мальчик. А что касается твоей проблемы, вот что я предлагаю. В один прекрасный день, когда я нуждался в этом так же, как и ты сейчас, мой папа дал мне вот эти часы, а сегодня я передаю их тебе, — с этими словами он надел часы на запястье сына. — Когда маленькая стрелка обежит циферблат семьдесят тысяч раз, ты станешь большим, по-настоящему взрослым кротом. К этому моменту Медведь Гаэтан навсегда исчезнет из твоей жизни, и ты будешь совершенно счастлив. Ты будешь сам выбирать, что тебе делать, и никто и ничто не сможет тебе помешать. Ну, что скажешь, Фердинанд? Ты мне веришь?

— Я верю тебе, папа, — ответил маленький крот и теснее прижался к отцу.

— И когда это время настанет, ты сможешь дотянуться до любых, каких ты только пожелаешь коробок с шоколадом на полочках в кухне! — добавил Норбер, поднимаясь с кровати, и, смеясь, вышел из комнаты. Его голос постепенно затих и растворился в забвении.

Когда дверь захлопнулась, Фердинанд всё ещё крутил, крутил, бесконечно крутил заводную головку часов и улыбался. Теперь он крутил её в правильном направлении — и, даже не считая, Фердинанд знал, что повернул её семьдесят тысяч раз.

Придя в себя, он увидел, что сидит за секретером и опускает перо в чернильницу. Он уже много месяцев не писал Виолетте, а ему необходимо было сделать так, чтобы она думала, будто Мира по-прежнему жива-здорова и в безопасности, что она не… Что её не… Это было бы слишком больно для темпераментной, но хрупкой Виолетты, ведь она обожала сестру. Значит, надо писать письма чего бы это ни стоило! Буквы, которые Фердинанд выводил на белом листе, никак не хотели собираться вместе — им хотелось летать, они пытались избавиться от линеек, строчек, абзацев и прочих ограничений, даже от обязанностей выстраиваться в слова. Одна за другой буквы взлетали и отправлялись исследовать лист бумаги — его белизна казалась настолько пугающей, что её следовало зачернить, разрисовать, заполнить, чтобы не осталось ни одного пустого места. Выходившие из-под пера Фердинанда буквы В, И, О никак не могли соединиться, его лапа, уже не помнившая, как надо писать, искажала их до неузнаваемости. Уныло глядя на своё творение, крот понял, что, если он не возьмёт себя в лапы, это послание рискует никогда не добраться до Виолетты. Он уже совсем было собрался сосредоточиться, как вдруг в дверь снова постучали, и свет из коридора прорезал сумерки.

— Приветствую вас, друг мой. Почтовая служба леса к вашим услугам!

— Здравствуйте, Летун, какой вы сегодня элегантный, — похвалил его крот, рассматривая новенькую с иголочки форму почтмейстера. — Вот только это пятнышко от черники на обшлаге вашей куртки…

— Да, такой уж я, не могу устоять перед вкусненьким. Ваше письмо уже готово, Фердинанд?

— Я как раз заканчиваю, как любезно, что вы зашли за ним.

— Это вполне естественно. Я был рядом.

Осторожно, чтобы не помять простыни, Летун сел на стоявшую слева кровать и, ожидая, пока его друг закончит писать письмо, посмотрел в окно. В ярком свете даже самые тёмные его пёрышки словно переливались всеми цветами радуги.

— Я никогда ни о чём не спрашивал вас, Фердинанд. Много лет назад, когда вы пришли поговорить со мной, я согласился оказать вам услугу, не задавая вопросов, хотя, признаюсь, меня разбирало любопытство, — рассказала синица. — Можно я спрошу вас кое о чём сейчас?

— Конечно, — ответил крот, положил в конверт веточку лаванды и, быстро лизнув клапан, запечатал его.

— Почему вы не пошли к Виолетте и не рассказали ей о случившемся? Зачем вы так напрягаетесь и пишете письма вместо Миры? Вы же, наверное, страдаете от того, что все эти годы вам приходится подделывать её почерк… Неужели вы делаете это ради того, чтобы избавить Виолетту от тех страданий, которые сами испытываете по сей день?

Крот встал и вложил запечатанное письмо в крыло своего друга.

— Хотел бы я ответить вам «Да», Летун. Хотел бы я сказать вам, что делаю это только потому, что хочу уберечь её. Но, думаю, я решил поступить так главным образом ради себя самого.

— Ради себя самого? — непонимающе повторила синица.

— Да, ради себя. Пока я молчу, мне не приходится признаться, что я не сдержал слово, данное много лет назад, когда Виолетта вручила мне лапу своей сестры. Она тогда заставила меня поклясться, что я буду любой ценой защищать нашу семью, — сказал крот, глядя на лучащееся сквозь оконный переплёт солнце. — Но мне это не удалось, я потерял Миру. Вот почему я ничего не сказал Виолетте — я не хотел признаться ей в том, что мне не удалось выполнить обещание. Конечно, это немного эгоистично, но дело обстоит именно так. Я задерживаю вас, Летун, думаю, у вас ещё много дел…

— Я вернусь повидаться с вами, Фердинанд. Знаете, — проговорил Летун, положив крыло на плечо друга, — в этом нет вашей вины. В этом нет ничьей вины.

— Хотел бы я быть уверенным в этом, — прошептал крот, когда его друг закрыл за собой дверь, и снова сел к секретеру. — Хотел бы я быть уверенным…

Фердинанд вернулся в кровать и забился под одеяло. Неоконченное письмо так и осталось лежать на секретере. Засохшие цветки лаванды безутешными крупинками рассыпались по неразборчивым буквам.

В дверь снова постучали, и на этот раз Фердинанд со стоном спрятал голову под подушку — ему окончательно расхотелось просыпаться. Внезапно дверь распахнулась, и до него долетел хорошо знакомый запах, потом он различил стук подноса, поставленного на стол, услышал, как задрожали и звякнули о чайник чашечки, и почувствовал вкус воспоминаний. Озадаченный крот выбрался из-под спрятавшего его одеяла.

— Доброе утро, любовь моя, — сказала Мира, усаживаясь на край кровати. — Хорошо спал?

Сияющая Мира налила чай в две нарядные фарфоровые чашки и протянула его выдержавшие уже тысячу ремонтов очки с толстыми стёклами. Когда Фердинанд снова обрёл зрение, он заметил, что бумага, перо и чернильница исчезли с секретера, уступив место восхитительному, только что испечённому домашнему печенью и чаю с бергамотом, который его супруга обожала пить по утрам.

— Тебя здесь на самом деле нет, моя милая. Ты здесь никогда не бывала, — с сожалением проговорил Фердинанд, и ему снова захотелось спрятаться под одеяло.

— Я знаю, любовь моя. Но это совершенно очаровательное местечко. Я понимаю, почему ты захотел побыть здесь какое-то время после того, как меня не стало, — сказала она и, прежде чем вернуться и сесть около него, провела лапой по дверце шкафа и по шторам. — У Элизабет такой прекрасный вкус, я благодарна ей, что она о тебе заботится. Надеюсь, ты знаешь, что ты ни в чём не виноват, мой дорогой Фердинанд.

— Вот и Летун сказал мне то же самое, но я вам не верю. Если бы только я…

— Ты не мог бы ничего сделать, Фердинанд, — перебила Мира, гладя его по щеке и протягивая ему маленький пирожок. — Ты же прекрасно знаешь: если уж я что-то решила, я не отступлюсь… Как тебе печенье?

— Восхитительное, любовь моя, — ответил Фердинанд, аккуратно пережёвывая и наслаждаясь ароматом кунжутных зёрнышек и изюма.

— Ты ведь знаешь, что тебе никогда не удалось бы заставить меня изменить моё мнение?

— Но я так злюсь на себя с того самого дня, — захныкал Фердинанд и схватил Миру за лапку, словно пытаясь удержать её в мире живых. — Я злюсь на себя ещё больше, потому что мне не удалось…

— Фердинанд, ты сделал всё, что мог. Я так тронута, что ты пустился в это приключение, чтобы найти меня, я горжусь тем, что была твоей возлюбленной, твоей женой, твоей лучшей подругой. А теперь прошу тебя, доверься мне, — сказала она и встала.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Твой друг лис уже бог знает сколько времени стучит в эту дверь, которой ты отгородился от всего мира. Я бы хотела, чтобы ты встал и открыл ему. Я не хочу, чтобы ты отдался во власть этой болезни, чтобы ты чувствовал себя виноватым в том, что потерял меня, и мне хочется, чтобы ты ещё немного пожил. Тебя ждёт ещё так много прекрасного!..

Мира изящным жестом запахнула жакет и убрала с подноса остатки завтрака. Фердинанда всегда восхищало, что любое, даже самое незначительное дело, за которое бралась Мира, напоминало сонет; каждое её движение было строфой поэмы, написанной не чернилами, а жестами её лапок.

— Ты ещё придёшь повидаться со мной, милая?

— Да ладно тебе, Фердинанд, я же никогда не уходила.

Мира снова улыбнулась и закрыла дверь комнаты. Фердинанд поспешил снова отворить её, чтобы посмотреть, не спряталась ли Мира где-то в коридоре, но перед ним в пальто стоял его друг лис. Он замер на пороге, подняв лапу, словно снова собирался постучаться. В кресле на лестничной площадке лежала книга, которую Арчибальд одолжил, чтобы занять время.

— А, Фердинанд, вы наконец-то встали! — промолвил лис и погладил друга по голове. — Когда я вернулся с завтрака, оказалось, что вы заперли дверь на ключ, и тогда я решил устроиться здесь и исследовать содержимое библиотеки — так и прошёл день.

— Ох, мне так жаль, приятель, я не всегда понимаю, что делаю, — ответил крот, чувствуя себя бесконечно виноватым.

— Я знаю, Фердинанд, и не сержусь на вас. Мне следовало бы спуститься и поговорить с Элизабет, но мы увидимся позже. Я не хотел оставлять вас, клянусь! А вдруг бы вы открыли дверь и не обнаружили меня, вы бы наверняка заволновались. Ну да ладно! Скоро начнётся литературный вечер, — продолжал хозяин книжного магазина, немного успокоившись. — Как насчёт того, чтобы попробовать знаменитый пирог-сюрприз с шестью видами варенья, которым славится наша хозяйка, и послушать несколько рассказов при свете луны?

— Буду счастлив, — ответил Фердинанд и крепко пожал лапу друга. — Только дайте мне время надеть на спину мою ореховую скорлупу. Без неё я чувствую себя как будто голым, — признался он, закрепляя верёвки на груди. — Всё! Можно идти! А куда, собственно, мы идём?

— Следуйте за мной. Сегодня вечером я буду вашим проводником, — с улыбкой прошептал лис.

И, лапа об лапу, наши путешественники спустились по лестнице на первый этаж, любуясь цветами гвоздики, украшавшими перила. Луна уже заняла своё место на бескрайнем своде небес. До полного круга светилу не хватало четверти, но это не мешало ему озарять сад нежным бледноватым светом.

Арчибальд и Фердинанд, проходя через вестибюль, уже не услышали, как позади них, наверху, на той же площадке, где находилась их комната, отворилась дверь, и из неё вышел постоялец, намеревавшийся присоединиться к ним на литературном вечере. На спине он нёс половинку скорлупы грецкого ореха.

— Дамы и господа, объявляю наш пятничный литературный вечер открытым! — торжественно провозгласила Элизабет и внесла поднос, на котором стояли кувшин домашнего лимонада, девять стаканов и большой, уже нарезанный круглый пирог. — Всем сладкоежкам предлагаю мой пирог-сюрприз с шестью видами варенья! Сегодня я взяла айвовое варенье, варенье из зелёных помидоров, из мирабели, из ревеня, из инжира, а также клубничное варенье! Вот и догадайтесь теперь, где какое, ко-ко-ко!

Все сидевшие за круглым столом наслаждались тёплым вечером раннего лета. Тёмная река извивалась рядом с домом подобно весёлой змейке и вращала мельничное колесо. Его лопасти были покрыты мокрым мхом, и казалось, будто крутится весёлая водяная карусель. Ветер раскачивал над головами приглашённых фонари, заранее развешанные Эдгаром. Идущий от них свет успешно отражал натиск темноты. Разложенные на столе тексты ожидали момента, когда голос автора оживит их, а сами авторы, закутавшись в лёгкие пледы, получали удовольствие от общения друг с другом и предвкушали еженедельную церемонию представления своих рассказов о дружбе, любви и приключениях.

— Надеюсь, что каждый из вас приготовил что-нибудь для нашего вечера! — продолжала Элизабет, занимая своё место за столом. — Да, Гораций, я вижу, что вы сидите с поднятой лапой с того момента, как я вошла, не волнуйтесь, я про вас не забуду.

— Я просто хотел в этом убедиться, — проворчал енот-полоскун.

— Я хочу представить вам сегодня трёх наших новых гостей: прежде всего, господин Лис из «Книжного магазина». Мы будем иметь удовольствие послушать рассказ хозяина книжного магазина, господин Лис?

— Благодарю вас, Элизабет! Боюсь, я вас разочарую! Я отличный читатель, отличный слушатель, но писатель из меня никакой, — ответил Арчибальд.

Он всегда испытывал недоверие к тем торговцам книгами, которые вдруг сами начинали сочинять. Если бы все вдруг решили поменять профессию, в мире воцарилась бы такая неопределённость, б-р-р!

— Сегодня мы принимаем также моего очень дорогого друга, Крота Фердинанда. Он не новичок на этих собраниях. Я счастлива видеть вас, Фердинанд! Хотя, честно говоря, я вас не вижу… Фердинанд? Фердинанд, где же вы?

— Я здесь, Элизабет, — раздался голос из-под всклокоченной шевелюры, еле-еле поднимавшейся над столом. — Кажется, этот стул низковат для меня…

— Ох, мой бедный Фердинанд, простите, сейчас Эдгар принесёт подушку, чтобы вам было повыше сидеть! — извинилась Элизабет, которая считала крота просто очаровательным. — И, наконец, представляю вам нашего нового постояльца, господина Барсука Руссо, он присоединился к нам вчера вечером! А где же он? Он ещё не пришёл?

— Вот и я, прошу прощения! — донёсся издали голос.

Фердинанд устроился на красивой красной подушке, благодаря которой смог положить лапы на стол. Он вдруг задумался — где он мог слышать это имя?

К столу и к сидевшей за ним компании приближался Барсук Руссо. На спине он нёс половинку скорлупы грецкого ореха, а в лапах с трудом удерживал целую кипу листков. На полпути он споткнулся, упал и уронил очки. Лебедь Эдгар бросился к нему, помог подняться и поймать странички, разлетавшиеся под порывами вечернего ветра.

— Я искренне огорчён, — сказал Руссо, поправляя очки и усаживаясь напротив двух друзей. — Я совсем запутался в своей истории и даже позабыл о времени… Чтения, конечно же, уже начались?

— Ещё нет, — любезно шепнула ему Элизабет, — мы как раз заканчиваем представления и пробуем пирог с сюрпризом. Ну как, не желаете ли начать?

— Но мне сказали, что я буду!.. — возмутился Гораций.

— Гораций, — спокойно проговорила курица, — погода довольно ясная, но, обратите внимание, в любой момент может полить, как из яйца…

— Что же, тогда начинайте, господин Барсук! — прошипел енот-полоскун и поглубже устроился в своём кресле.

Барсук Руссо выглядел весьма элегантно. Он нарядился в костюм из шерстяного сукна, на шее у него красовался жёлтый галстук-бабочка, а из кармашка пиджака торчал клетчатый платочек; судя по всему, он провёл много времени за письменным столом, во всяком случае, так подумал бы каждый, кто увидел его когти, вымазанные чернилами. Его морду украшали четыре белые и чёрные полоски, резко отличавшиеся от рыжеватой шерсти на шее и лапах. Судя по напряжённой улыбке, барсук чувствовал себя неловко. Одно дело — доверять свои чувства бумаге, и совсем другое — исповедоваться перед собравшимися зверями, пусть даже настроенными весьма благожелательно! Найдёт ли он в себе достаточно сил, чтобы прочитать написанное?

Фердинанд, сидя на своём стуле, казалось, тоже чувствовал себя всё более неуютно. Заметив половинку ореховой скорлупы на спине барсука, крот начал теребить верёвочки, удерживающие его собственную скорлупу, словно желая лишний раз ощутить её привычный вес. Лис, заметив беспокойство своего друга, взял его за лапу.

— Всё в порядке, Фердинанд? Вы, кажется, нервничаете…

— У этого барсука, Руссо, у него…

— Что там у него, у этого барсука?

— На спине. У него на спине половинка ореховой скорлупы, совсем как у меня.

— Надо же, вы правы, — с удивлением ответил Арчибальд. — Как странно…

За столом воцарилась тишина.

— Мы слушаем вас, господин Барсук, — любезно проговорила Элизабет.

— Отлично… Вот моя история. Она называется «Крот, который хотел родиться барсуком». Надеюсь, вам понравится.

* * *

«Модистка Луизон, сдержанная по природе и склонная к романтическим поступкам, всегда отличалась от других барсуков. Её сёстры с радостью отправлялись на свидания и любили похвастаться новыми нарядами или просто поболтать. Луизон же предпочитала оставаться в мастерской и работать над заказами — шляпками, бутоньерками и зонтиками от солнца. Она считала лес ненадёжным местом, где может случиться всё что угодно. «Шляпная мастерская Барсука», находившаяся в Камушках, служила убежищем для юной барсучихи. Она прошла школу шляпного мастерства своего отца и сразу заняла своё место в семейном деле. Работа модистки приносила ей огромную радость, и она чувствовала себя совершенно счастливой, во всяком случае, до тех пор, пока не влюбилась в Огюстена…

В тот вечер Луизон шла к реке, чтобы бросить в воду сшитую специально для него бутоньерку, пытаясь забыть все прекрасные моменты, проведённые с тем, кто предпочёл ей другую барсучиху: все сокровенные мысли, которые она ему доверяла, все взгляды, которыми они обменивались, все те мелочи, которые, как ей казалось, она вовсе не придумала. Сжимая в лапках своё творение, юная барсучиха дала себе торжественную клятву больше никогда и ни в кого не влюбляться. Приблизившись к реке, она вдруг увидела какого-то лежащего на берегу зверька, а рядом с ним — половинку большой ореховой скорлупы. Внезапно её сердечко заколотилось от волнения. «Ну, что же, — подумала она, подходя поближе, — может статься, что я прямо сейчас нарушу свою клятву».

Обиженная на барсука, который решил погнаться за двумя зайчихами, вернее — двумя барсучихами одновременно, Луизон решила, что больше никогда не станет интересоваться ничем, что связано с любовью, но судьба уготовила ей эту неожиданную встречу с кротёнком на берегу реки. Он был не больше яблока, на нём не было красивого фланелевого костюма и он не дарил ей цветы и не пытался заинтересовать её напыщенными разговорами или невыполнимыми обещаниями. Однако стоило Луизон увидеть маленький розовый и влажный носик, как она почувствовала, что раны на её сердце затягиваются.

Кротёнок, закутавшись в какую-то тряпку, свисавшую из половинки ореховой скорлупы, плакал от голода. Что он делал совсем один на берегу в Камушках? Откуда он появился, как он добрался туда? Как же ему, наверное, было страшно! Валявшаяся рядом с ним матерчатая сумка наводила на мысль о том, что покинувшие новорождённого родители надеялись, что о нём позаботятся. Однако в упомянутой сумке не нашлось ничего, кроме книги неизвестного автора с обложкой, попорченной водой. Где же пелёнки, соски, где любимая игрушка малыша? На шее кротёнка висел ключ, слишком большой и тяжёлый для такого крохи, явно привязанный впопыхах.

Этот младенец и трагедия первых дней его жизни так потрясли Луизон, что она, не очень отдавая себе отчёт в собственных поступках, отнесла рыженького кротёнка к себе домой. При этом она оставила на берегу, в том самом месте, где нашла его, собственную шляпку. На этикетке шляпки был указан адрес мастерской. Любой нашедший её должен был понять, что малыш находится в «Шляпной мастерской Барсука», и модистка была бы счастлива передать его, накормленного и переодетого в чистую одежду, в лапы родителей. Шляпка пролежала на берегу семь дней и семь ночей, но никто так и не пришёл. На восьмой день Луизон унесла домой и шляпку, и половинку ореховой скорлупы, на случай, если Руссо, когда подрастёт, захочет взять её себе. Да-да, этого крошку звали Руссо, и Луизон, увидев, что это имя было аккуратно вышито на подкладке его одёжек, сразу поняла, что малыша любили. У того или у той, кто положил его в половинку ореховой скорлупы, вероятно, просто не оставалось выбора…

Когда Барсук Руссо пошёл в школу, ему пришлось сносить насмешки одноклассников. Конечно, ребёнок рос, окружённый нежными заботами мамы-барсучихи и трёх тётушек, но дети никак не могли понять, почему маленький рыжий кротёнок живёт в барсучьей семье.

Загнав его в угол школьного двора, Дикобраз Гастон спрашивал под хихиканье своих приятелей, стоявших вокруг:

— Так ты крот или барсук без полосок?

— Оставьте меня в покое, — сердился Руссо, и в глазах его вспыхивали искорки раздражения.

— А, я знаю, ты девчонка-барсучиха!

Вся компания разражалась диким хохотом, а Гастон осыпал его ударами. Эти жестокие игры продолжались до последнего класса начальной школы, когда Руссо со слезами на глазах признался маме, что его обижают.

— Я хочу быть барсуком, как вы все, — бормотал кротёнок, забившись под половинку ореховой скорлупы, в которой любил прятаться. — Я не хочу, чтобы надо мной смеялись, я не хочу, чтобы меня били, я не хочу быть кем-то другим!

— Руссо, солнышко моё, — отвечала ему Луизон, — всегда найдутся недобрые звери, которые будут насмехаться и показывать пальцем на тех, кто не похож на других. Это не значит, что ты должен измениться и стать кем-то ещё. Знаешь, когда я нашла тебя, ты вернул мне радость жизни, и я с самого начала знала, что сделаю всё, чтобы защитить тебя, — призналась барсучиха, обнимая Руссо. — И мне совершенно всё равно, кто ты — крот или барсук. Ты мой сын, и я буду любить тебя, кем бы ты ни решил стать.

— Мамочка, пожалуйста, я хочу быть таким, как ты!

Когда Барсук Руссо поступил в гимназию, он уже ничем не отличался от любого представителя своей породы, он стал точно таким, как его любимый дедушка, главный шляпник в Камушках. Каждое утро Луизон неохотно, но очень старательно рисовала мелом белые полоски, а потом ваксой — чёрные у него на голове, мечтая, чтобы в один прекрасный день её обожаемое дитя нашло в себе силы прекратить этот маскарад и стать самим собой. Шли годы, а Руссо по-прежнему оставался верен этому ритуалу; впрочем, когда ему исполнилось шестнадцать лет, он уже делал всё сам, без помощи мамы.

— Мне так нравится, — отвечал он на уговоры Луизон. — Я такого же цвета, как и вся моя родня, и это здорово. С тех пор как я стал выглядеть по-новому, ко мне никто не пристаёт.

И вот, на семнадцатый день рождения Руссо получил от Луизон подарок, который она давно собиралась ему сделать и только ждала, чтобы он стал достаточно взрослым, чтобы понять и оценить его. В присутствии всей семьи Руссо взял в лапы свёрток из красивой ткани и, развернув его, обнаружил внутри книгу под названием «Путешественник, искавший свои корни», крохотную рубашечку, на которой было вышито его имя, и ключ, который теперь помещался у него в лапе. Всё содержимое свёртка из красивой ткани должно было помочь Руссо осознать свою индивидуальность, от которой он столько лет отказывался, опасаясь новых страданий. Руссо полагал, что, если он признает себя кротом, это будет означать, что он согласится с тем, что был маленьким мальчиком, над которым все смеялись, которого могли бить за то, что он не такой, как все, что его бросили, когда он был ещё совсем младенцем. Глубоко в душе Руссо страдал, считая, что был нежеланным ребёнком. И если он по полдня сидел под ореховой скорлупой, то лишь потому, что надеялся, что она поможет ему почувствовать близость тех, кто не захотел его, кто не искал его и кто допустил, чтобы он, совсем один, плыл по речным волнам в ореховой скорлупке, которая запросто могла пойти ко дну.

— Вот, Руссо, те вещи, которые были при тебе, когда я тебя нашла, — сказала Луизон, глядя, как он разворачивает свёрток. — Отдаю их тебе в надежде, что ты сможешь примириться с самим собой, со своим прошлым и сможешь идти вперёд, помня о том…

— Я этого не хочу, — ответил Руссо, — не хочу… Они бросили меня в реку. Кому нужна память о родителях, оставивших своего сына? ТОЛЬКО НЕ МНЕ! — прокричал он и выбежал из-за стола.»

* * *

— И тем не менее сегодня я принимаю своё наследие и хочу сохранить память о родителях, — проговорил Руссо, закончив читать свой рассказ потрясённым слушателям. — Я столкнулся с фактами, доказавшими, что события, которые, как мне казалось, определили всю мою жизнь, вовсе не являлись таковыми, — я недавно узнал, что меня вовсе не бросили. И отныне я больше не стыжусь быть тем, кто я есть.

И, выхватив из кармана пиджака носовой платок, Руссо начал тереть морду и тёр её до тех пор, пока с его шерсти не исчезли последние следы мела и ваксы. Под этой раскраской скрывался молодой рыжий крот, а когда Руссо снова надел очки, Арчибальд подумал, что он очень похож на кое-кого из его знакомых. Когда же крот вынул из своей ореховой скорлупы книгу в красивом зелёном переплёте, хозяин книжного магазина всё понял окончательно.

За столом воцарилась тишина. При свете фонарей и светлячков участники литературного вечера ещё размышляли над сказанным, придумывали слова, которые могли бы утешить этого почти незнакомого им молодого крота. И, пока Элизабет собиралась с духом, чтобы что-то сказать, с другого конца стола донёсся тоненький голосок. Говоривший их всю жизнь искал слова, которые должен будет сказать в нужный момент.

— Нет, тебя не бросили, Руссо, — произнёс Фердинанд. — Я долгие годы повсюду искал тебя. Я утратил всякую надежду. И сегодня…

Взволнованный лис подхватил его на руки, и теперь Фердинанд стоял на коленях своего друга и протягивал лапы к Руссо. Все присутствовавшие словно онемели, потрясённые этой неожиданной встречей. Долгие месяцы болезнь Забвения, словно страшный злодей, разрушала память Фердинанда, запирала все двери на два оборота и уничтожала ключи, не оставляя ему никакой надежды на то, что он сможет когда-то открыть эти двери. И вот теперь, когда Руссо встал и вложил свою лапу в лапу отца, давно запертая голубая дверь вдруг приотворилась. И на сей раз Фердинанд повернул ручку двери, и она не обожгла ему пальцы.

Август, тридцать лет назад.

Мира и Фердинанд прошли уже половину пути, и теперь, несмотря на жару, решили остановиться и пообедать. В семье Кротов понимали, что регулярный приём пищи — дело серьёзное, и, если запоздать с обедом, кто знает, когда придётся полдничать? В четыре часа пополудни у бутерброда с шоколадно-ореховой пастой будет один вкус, а в пять — уже совершенно другой, это любому кроту понятно! Итак, в то утро, застелив кровати, убрав бельё в шкаф, закончив последние приготовления и заперев на ключ голубую дверь, Мира начала готовить корзинку с разными деликатесами для пикника, который был бы достоин её маленькой семьи. Очаровательный малыш Руссо спал, закутанный в пелёнки, которые она сшила своими ловкими лапками.

Рождение Руссо стало замечательной неожиданностью — честно говоря, Мира даже не заметила, что ожидает ребёнка. Вначале, когда её животик немного округлился, она дала себе слово перестать есть после ужина помадку с клубничным кремом. Они с Фердинандом всегда наслаждались ею после долгих прогулок, сидя над купленными у старого лиса в «Книжном магазине» книгами. Но когда у неё выпятился пупок, Мира наконец поняла, в чём дело — ведь она уже видела такое несколько лет назад у Виолетты, когда та ожидала маленького Тортемпиона. Малыш! Это нарушало все планы путешествия молодых супругов, которые сразу же после свадьбы решили, что покинут дом родителей Фердинанда и отправятся на поиски приключений. Через несколько недель чета кротов решила обосноваться в окрестностях Зелёного Бора: им очень понравились местная природа, магазины и обитатели. Здесь было так оживлённо и вкусно!

Мира наблюдала, как Фердинанд своими лапами строил их новый дом, а сама в это время, сидя под цветущим вишнёвым деревом, шила приданое для Руссо. Пелёнки, слюнявчики, подгузники — шишки-кочерыжки, с ума сойти от того, сколько всего требуется младенцу в первые годы жизни!

Руссо увидел свет в этом новом доме, в спальне своих родителей, на глазах потрясённого Фердинанда, который с первой секунды влюбился в своего рыженького, словно лисёнок, сынишку.

Письмо, которое накануне Мира отправила Виолетте, должно было прийти на следующий день, а они сами, если повезёт, приехали бы сразу после этого! В длинном послании Мира описывала свои путешествия и также упоминала, что с нетерпением ждёт встречи с сестрой и её чудесной семьёй, что должна рассказать Виолетте что-то очень важное и что предпочитает сделать это лично. Вот порадовалась бы Виолетта, узнав, что её сестра решила, наконец, завершить свои странствования, а их дети смогут расти вместе! Много лет Мира жила своей собственной жизнью, а теперь собиралась вернуться к сестре и совместно с ней заниматься обустройством семейного очага и строительством семьи.

— Давай остановимся здесь, Фердинанд, — предложила Мира, — мне скоро надо кормить Руссо. Мне совсем не хочется, чтобы он опять начал слюнявить мне шею, как в прошлый раз!

— Давай, сынок, — прошептал Фердинанд, развязывая повязку, удерживающую малыша за спиной Миры, — сегодня папа покажет тебе что-то очень важное. Я научу тебя, как надо кушать, чтобы животик стал круглым, как мячик, а потом укладываться спать на солнышке возле реки. А потом мы пойдём и соберём орехи на десерт.

— Отличная мысль!

Место, где семья Кротов решила остановиться на отдых, было очень живописным. Ветви орешника и диких каштанов причудливо переплетались друг с другом. Колючие плоды каштана, валявшиеся на тенистых дорожках, напоминали семейство маленьких дикобразов — следовало быть осторожным, чтобы не наступить на их колючки. В этом году плоды поспели рано, и Мира ещё по дороге решила, что наберёт их побольше и принесёт сестре в качестве извинения за столь долгое отсутствие. Но жара заставила её отказаться от этой затеи, и она подумала, что прогулка на берегу реки в кругу семьи поможет ей собраться с мыслями.

— Госпожа Кротиха, соблаговолите посмотреть, что нашли ваши разведчики в тени гигантского орешника! — воскликнул Фердинанд, подходя к Мире сзади. — Осмелюсь предположить, что это должно вам чрезвычайно понравиться!

Мира обернулась и увидела, что муж стоит возле огромного ореха с коричневой, испещрённой бороздками скорлупой. Руссо, устроившись у него на плечах, что-то лепетал, словно сообщал, что он тоже принимал участие в поисках и теперь с гордостью демонстрирует свою находку.

— Ну, что скажете насчёт способностей ваших мужчин, госпожа Кротиха? — спросил Фердинанд и протянул ей орех, чтобы она вскрыла его своим ножом.

— Я в восторге, Фердинанд! Нам хватит и самим поесть, и ещё останется для Виолетты, Усача и Тортемпиона! Браво, мои чудесные разведчики, — сказала она, разделяя скорлупу на две части. — Прошу вас, угощайтесь!

Счастливое семейство устроило настоящий кротовый пир. Когда на небе появились первые тучи, Мира подумала было, что надо поскорее отправиться на поиски укрытия в случае дождя, например, какого-нибудь кафе, или придорожного ресторанчика, или трактира. Но время шло, а дождь всё не начинался. Тогда они решили как следует насладиться жаркой погодой. Руссо с набитым животиком и улыбкой на мордочке спал, как ангелочек, уютно расположившись в складках маминой кофточки.

— Милая, когда ты покажешь мне его комнату? Ты уже всё там сделала? Всё получилось, как ты придумала? — спросил Фердинанд, который лежал, прислонившись головой к одной половинке ореховой скорлупы.

— Всё отлично, — ответила Мира, снимая ключ, который висел на ленточке у неё на шее. — Я всё закончила вчера вечером, пока ты спал. Увидишь, когда вернёмся. Надеюсь, ему тоже понравится.

— Конечно, понравится, ведь ты её украсила специально для него. Я уверен, что в этой комнатке он будет счастлив, и ему там будут сниться хорошие сны, вот как сейчас. Может быть, наша жизнь идёт не совсем так, как нам мечталось, но это просто та же мечта немного в другом виде, правда же, милая?

— Нет, — сказала Мира. — Эта мечта куда прекрасней.

И Мира с Фердинандом уснули, держась за лапы, счастливые и беззаботные, не обращая внимания на чёрные тучи, всё больше заволакивавшие небо.

* * *

Миру разбудил плач Руссо, прильнувшего к её груди. Окружающий пейзаж утратил безмятежность. Заросли орешника, тополей и каштанов превратились в непроходимую чудовищную стену огня. Небо над верхушками деревьев пронизывали исполнявшие какой-то зловещий танец молнии. Очевидно, неподалёку молния ударила в дерево, и пламя с бешеной скоростью охватило лес, задыхавшийся от засухи в эту страшную жару. Фердинанд, лежавший возле Миры, всё ещё спал. Или, может быть, уже надышался ядовитым дымом. Медлить было нельзя!

— Фердинанд! Фердинанд, посыпайся! — закричала она, тряся его изо всех сил.

— Что… что происходит? Всё в порядке?

Но отвечать его супруге уже не требовалось — пламя приближалось к ним, сухая трава вспыхивала мгновенно. Не теряя ни минуты, Фердинанд собрал все вещи и велел Мире бежать к реке, бурлившей под порывами грозового ветра. Кроты не умели плавать, и перспектива оказаться в воде пугала их не меньше, чем наступающий огонь.

— Стойте на месте, никуда не отходите, я посмотрю, нет ли здесь дороги! — крикнул крот.

— Фердинанд, будь осторожен!

Молодой отец, задыхаясь, бегал из стороны в сторону, но везде, куда бы он ни посмотрел, он видел лишь языки пламени, прорывавшиеся через сплетение ветвей и обжигавшие листья. Всякий раз, когда ему казалось, что он сумеет найти дорогу, раздавался треск каштановых деревьев, взрывавшихся от жара, и орехи, словно кометы, со свистом улетали в кусты, поджигая всё на своем пути. Стоило ему наметить какой-то путь для выхода, как он тут же закрывался. В эту минуту Фердинанд осознал, что многообещающее путешествие грозило превратиться в трагедию — удастся ли ему спасти семью от ужасной участи?

Мира, стоявшая на коленях возле реки, быстро сообразила, что ей надо делать и что именно следует предпринять, чтобы осуществить задуманное. Да, сейчас вся её жизнь превращалась в кошмар, но времени на сожаления не оставалось, надо было действовать очень быстро. Молодая мать завернула Руссо в смоченные водой пелёнки и схватила половинку скорлупы огромного ореха, посланного им самой судьбой. Положив туда младенца, она развязала ленточку, на которой висел ключ от голубой двери, сняла её со своей шеи и завязала на шейке сына. Вместе с ребёнком она положила в половинку скорлупы тряпичную сумку с книгой «Путешественник, искавший свои корни», которую когда-то купила у старого лиса в «Книжном магазине».

— Фердинанд, любимый, иди скорее сюда! — закричала она. — Я знаю, что надо делать!

— Но что ты?.. — начал было он, задыхаясь от дыма и пытаясь откашляться.

— Это единственный выход, — ответила она, указывая на Руссо, лежавшего в половинке ореховой скорлупы. — Эти скорлупки слишком маленькие — если мы попытаемся забраться в них вместе с Руссо, они могут перевернуться, поэтому я положила его в скорлупу одного. Остаётся ещё одна половинка скорлупы, Фердинанд, и я хочу, чтобы ты поплыл в ней.

— Об этом не может быть и речи, Мира, в скорлупе поплывёшь ты! Ребёнку нужна мать, а что до меня, то я… — Его голос заглушил треск взорвавшегося каштана, горящие плоды которого полетели в реку и с шипением погасли в чёрной воде. — Полезай в скорлупу, хорошо? А я найду способ доплыть до другого берега, клянусь тебе, — пообещал Фердинанд, прекрасно понимая, что лжёт.

Мира заколебалась, как бы не в силах устоять перед настойчивостью супруга, и в конце концов дала согласие. Огонь был уже в нескольких метрах от них.

— Хорошо, Фердинанд, но сначала помоги мне столкнуть в воду скорлупу с Руссо, ладно? Я верю тебе, ты должен вернуться живым и здоровым.

— Клянусь, любимая!

Но стоило Фердинанду повернуться к Мире спиной, как она схватила большой камень и изо всех сил стукнула его по голове. Её любимый крот, не понимая, что с ним произошло, рухнул прямо на плачущего ребёнка. Мира перевернула вторую половинку ореха и, напрягая все силы, уложила в неё мужа. Лапы Фердинанда свисали с бортов спасительного судёнышка, но что-то в глубине души подсказывало Мире, что с ним всё будет в порядке. Она в последний раз поцеловала своего сынишку, пожелала ему вырасти большим и умным. А ещё пожелала, чтобы зверь, которого она любила больше жизни, простил её.

Мира столкнула обе половинки ореха в воду и стала смотреть, как они уплывают всё дальше по быстрой реке. Позади неё бушевало грозившее поглотить её пламя, но она, провожая глазами две удаляющиеся половинки своего сердца, уже не испытывала страха.

Когда литературные чтения закончились, гости обнялись, желая утешить друг друга после пережитых волнений. В этот вечер Фердинанду удалось найти, во-первых, своего сына Руссо, а, во-вторых, свою книгу, послужившую причиной всех его приключений. Арчибальд не мог поверить, что действительно держит в своих лапах автобиографию Крота Фердинанда «Записки из-под земли», хотя и видел её собственными глазами. Эти переплетённые листки стали хранителями памяти состарившегося зверя, и, значит, сохранили и воспоминания о тех, кто был ему дорог. На этих страницах Крот Фердинанд с горечью писал о том, как больно терять любимых, и с тихой грустью рассказывал о безнадёжных поисках пропавшего сына. В один прекрасный день старый крот решил отдать свою книгу в «Книжный магазин Зелёного Бора» — он надеялся, что, может быть, его мальчик когда-то прочтёт её. Думая об этом, он добавил два абзаца на последней странице:

Желания Фердинанда сбылись, во всяком случае, частично: Руссо нашёл его мемуары. Что же касается Виолетты, никому и никогда не удавалось избавить от страданий тех, в чью дверь постучало горе.

— Какое невероятное совпадение, Руссо, что именно вы зашли в мой магазин и купили «Записки из-под земли»! — воскликнул лис, когда усталый Фердинанд уснул у него на коленях. — Разве можно было ожидать, что книга вашего отца попадёт к вам в лапы?

— На самом деле, вероятность этого была весьма велика, — ответил Руссо и достал из своей сумки ещё одну книгу. — У меня есть ещё одна книга с печатью вашего магазина. Вы её узнаёте?

На форзаце «Путешественника, искавшего свои корни» стояла печать предыдущего владельца книжного магазина, изображавшая лиса с чернильницей; она не пострадала от времени и воды, которая лишь слегка размыла её контуры. Наконец-то второй том книги, которую Арчибальд с детства мечтал прочитать, вернулся в его лапы!

— Ну и ну! — только и мог воскликнуть узнавший обложку лис. — Именно она! Я ведь никак не мог узнать, чем закончилась эта история.

— А мне, подобно герою этой книги, пришлось самостоятельно докапываться до своих корней, чтобы принять и понять их, — признался Руссо.

— Что же до меня, — ответил ему владелец книжного магазина, вынимая из своей сумки «Путешественника, стремившегося к вершинам», — мне пришлось согласиться на это путешествие и постараться ничего не бояться. Нам обоим пришлось многому научиться. И мы неплохо выпутались, шишки-кочерыжки!

— Вот они и встретились спустя столько лет разлуки, — сказал Руссо, кладя обе книги рядом. — Словно две половинки одной ореховой скорлупы…

— Словно отец и сын, — добавил Арчибальд и погладил по голове Фердинанда, будто паровоз храпевшего у него на коленях.

— А вскоре и мать… — прошептал Руссо, с нежностью глядя на отца. — Элизабет показала мне место. Надеюсь, он не будет слишком сильно потрясён.

— Знаете, Руссо, — задумчиво произнёс лис, — думаю, что в душе именно это он искал с самого начала нашего путешествия. Он хотел найти её, пусть даже его разум отказывался признать правду.

— А нашёл нас обоих — и меня, и её! Мне так хочется поскорее познакомиться с ним, — прошептал Руссо.

И если путешествие двух друзей никак нельзя было назвать спокойным и безопасным, что уж говорить об истории Руссо, полной неожиданностей и тайн…

Отправившись на поиски своих биологических родителей, Руссо решил проследить путь книги о «Путешественнике, искавшем свои корни» и добрался до «Книжного магазина Лиса», где увидел «Записки из-под земли» и заинтересовался ими, потому что книгу написал крот. Дальше он поступил точно так же, как и два наших героя, но, если они в своих поисках руководствовались фотографиями, то он пошёл по местам, описанным в книге. Так он оказался в кафе сурчихи Петунии, где с удовольствием отведал торт с мирандалем, но ему и в голову не могло прийти, что этот торт приготовлен по рецепту его собственной матери. Потом он отправился на концерт «Оркестра дубравы» под управлением Гедеона, и мелодия «Письма к Мире», казалось, напомнила ему что-то давно забытое. Читая книгу дальше, Руссо понял, что он сам был её героем, и тогда он вернулся в «Книжный магазин Зелёного Бора», где его встретила маленькая мышка и заявила, что она уже выбилась из сил, что магазин не приносит дохода, что сейчас не время задавать вопросы, что здесь вообще не справочная служба, а место, где продают книги, и что она не может предоставить ему никакой информации о тех, кто эти книги пишет, и что, в конце концов, хватит! Пора закрываться! Уже восемь часов, а она с утра не съела ни крошки — или, может быть, ни кусочка сыра, и что после всех этих сонных черепах и сумасшедших белок ей вовсе не улыбается провести вечер с чересчур любопытным барсуком, который, видите ли, разыскивает свою родню! Потом она захлопнула дверь перед носом юного Руссо, и он услышал, как она, непрерывно ругаясь, трижды повернула ключ в замке.

Руссо остановился в придорожной гостинице, дочитал книгу и понял, что произошло в действительности. В последней главе «Записок» речь шла о жизни его отца в «Приюте мастеров пера», о том, как он принял решение вернуться домой, и о плане, который он разработал вместе с Летуном для того, чтобы Виолетте никогда не пришлось страдать так сильно, как страдал он сам.

На следующий день Руссо решил отправиться на опушку леса в надежде отыскать отца, но он так и не сумел найти домик Фердинанда. Потом ему пришло в голову пойти в «Кротовую лавку», упоминавшуюся в конце «Записок», и там он повстречал свою тётушку Виолетту и двоюродного брата Тортемпиона. Во время этой трогательной встречи он открыл Виолетте всю правду, и она, со слезами на глазах, сказала, что теперь он обрёл семью, которая никогда не покинет его. Виолетта не могла подсказать, где Руссо может найти отца, поскольку понятия не имела, куда могли направиться крот и лис, и тогда он подумал, что было бы неплохо увидеть то место, где появились на свет «Записки из-под земли», то есть «Приют мастеров пера», отдохнуть там немножко, задать парочку вопросов и, может быть, попытаться найти слова, чтобы описать эти долгие поиски своей сущности.

В первые дни после литературных чтений Арчибальд использовал время, когда Руссо и Фердинанд хотели побыть вдвоём, чтобы написать всем, кто помогал им с кротом во время путешествия. Сурчиха Петуния и Иветта, Филины Гедеон и Станислас, Чайка Мария-Камелия, Виолетта, Усач и Тортемпион — все получили письма с рассказом о том, что произошло на самом деле. Лис надеялся, что каждый из них найдёт в себе силы простить Фердинанда, который искренне верил, что поступает хорошо и что все они смогут собраться вместе в лесу и почтить память Миры. А пока что они оставались в «Приюте», и каждый день старый Фердинанд временами был вместе с ними, а временами превращался в маленького ребёнка и пугался при виде зверей, которых больше не узнавал. Впрочем, Руссо оказался прекрасным сыном, благодаря ему крот успокаивался и начинал понимать, что все вокруг относятся к нему с нежностью.

Когда настало время отправляться в путь, чтобы воздать последние почести Мире, Элизабет доверила ключи от «Приюта мастеров пера» и заботу о своих постояльцах Лебедю Эдгару. Бедняга был потрясён, когда та, которая на протяжении тридцати лет утверждала, что они просто друзья, неожиданно поцеловала его в клюв. Пока гости «Приюта» толпились вокруг лишившегося чувств лебедя, Элизабет направлялась в лес. Она ещё раз вспомнила историю Миры и Фердинанда и подумала, что очень глупо отказываться от любви под тем предлогом, что ты сама можешь самостоятельно разобраться со всеми жизненными проблемами.

Природа взяла своё. В каштановом лесу, там, где тридцать лет назад свирепствовал пожар, давно исчезли следы огня. Однако Арчибальд словно ощущал его: в каждой веточке, в каждом камне, в каждой травинке жила память о страшной трагедии.

— Я понимаю, почему вы не хотели возвращаться сюда, Фердинанд, — проговорил хозяин книжного магазина. — Мало какому зверю удалось бы прийти в себя после того, что вам довелось пережить.

— А что я пережил, друг мой?

— О, нет, ничего такого, о чём стоило бы вспоминать, дорогой мой приятель.

Но когда они подошли к реке и увидели её чуть подрагивающие воды, в сумерках разума Фердинанда приоткрылась ещё одна дверца. За ней таились воспоминания о памятнике, который он воздвиг собственными лапами и за которым регулярно приходил ухаживать, несмотря на болезнь Забвения. Кто знает, сколько раз он возвращался сюда и приводил в порядок место погребения, даже не отдавая себе в этом отчёта, сколько раз он оплакивал свою супругу, пока недуг не омрачил его рассудок? В том месте, где произошла трагедия, теперь росли хризантемы, которые он посадил в какой-то непонятный металлический сосуд, и они по-прежнему цвели в память об утраченной любви. Подойдя поближе, лис понял, что цветы были посажены в старый тостер из кованого железа с причудливым растительным орнаментом на стенках. Это сочетание было одновременно странным и поэтичным.

— Так, значит, вот где Мира… — прошептал Фердинанд, медленно, шаг за шагом приближаясь к могиле жены. — Знаете, госпожа Кротиха, — продолжил он неожиданно бойко, — я приходил сюда не так часто, как хотелось бы. Думаю, что мне было стыдно, стыдно от того, что я не сумел отыскать того, кого вы мне доверили, — признался он, понурившись. — Но теперь он здесь, Мира, Руссо здесь, он вырос большим и красивым кротом, и он очень любит читать, совсем как ты. И знаешь что, когда этот крот решит построить свой дом, он не станет ставить двери прежде, чем стены.

Руссо, стоя рядом, крепко держал отца за лапу, а у того, хотя он и опирался на палку, немного дрожали задние лапы. Остальные звери стояли позади, не решаясь подойти ближе из чувства почтительности, потрясённые торжественностью момента. Среди собравшихся были две сурчихи, которые сами ни за что не сообразили бы, что в желе, покрывающее клубнику на торте, можно добавить миндальную пудру. Теперь они даже не могли себе представить, что этот торт можно готовить как-то иначе. Знаменитый дирижёр, его отец и чайка пришли вместе — их связывала великая сила музыки и слов. Хозяйка лавки, где торговали подержанными вещами, оплакивала сестру, племянник погибшей пытался утешить свою мать. Они смотрели на Фердинанда без всякой злости. В их глазах можно было прочесть только искреннее и глубокое облегчение.

После стольких лет неведения, стольких бессмысленных поисков, стольких бессонных ночей, когда они пытались понять, что же случилось, они узнали истину, и всякая неопределённость исчезла — и от этого всем стало легче. Здесь находился и почтмейстер — ему пришлось взять себя в крылья и собрать всё свое мужество, чтобы прийти с повинной в «Кротовую лавку» и признаться в том, что он был сообщником Фердинанда. Вопреки всем ожиданиям его поблагодарили и пригласили на церемонию. Осознав, что за его спиной собралась целая толпа, Фердинанд повернулся и обратился к присутствующим:

— Друзья мои! Мне очень жаль, мне не следовало обманывать вас. Мне не следовало пытаться уберечь вас. Мне не следовало пытаться… Да что же это такое… Арчибальд, друг мой, я уже не помню, о чём я только что говорил.

— Вы просто сказали, что очень сожалеете, Фердинанд.

— Ах, да! Да, я невероятно сожалею. Но если я ничего никому не сказал, то лишь потому, что боялся, что она исчезнет. А я не хотел, чтобы Мира исчезла, нет, нет…

— Но мама на самом деле вовсе не исчезла, — успокоил его Руссо.

— Нет, исчезла, и, так как болезнь Забвения отбирает у меня воспоминания, я понимаю, что она заберёт и её, а я не могу согласиться с тем, что её заберут от меня. Что будет, если я забуду её?

— Фердинанд, дурачок ты этакий, ты всё это время держал эту тайну в себе, а надо было нам всем горевать вместе, — проворчала Виолетта и обняла его. — Оглянись вокруг. Моя сестра была такой замечательной, что прошло тридцать лет, а все эти звери и птицы до сих пор вспоминают её доброту. Я права, дамы и господа? — с гордостью воскликнула она.

— Она присутствует в каждом кусочке торта, что мы подаём гостям! — согласилась Петуния.

— Она присутствует в каждой ноте, которую играют мои музыканты, — согласился Гедеон.

— Она присутствует в каждом письме, на которое я ставлю штамп почты, — согласился Летун.

— Она присутствует в каждом шаге, который я делаю на этой земле, и эти шаги привели меня к тебе, папа, — сказал Руссо, вытирая слёзы отца своим свежевыстиранным носовым платком.

В наступившей тишине слышался только плеск реки. Фердинанд, окружённый доброжелательными друзьями, с улыбкой подошёл к тостеру, который он называл «Мира», поцеловал его и сказал, что его любовь сильна, как и прежде. Перед тем как сумерки снова заволокли его мысли, он ещё успел подумать, что болезнь Забвения могла стереть всё, что хранилось у него в памяти, — всё, что он прочёл, все привычки, всё, что делало его личностью, всю историю его жизни, начиная от воспоминаний о школьных уроках и кончая тем, как он привык есть яблоки, или держать палку, или завязывать шнурки, но Мира навсегда останется в сердцах и в воспоминаниях тех, кто знал и любил её. А с этим никогда не совладает никакая болезнь!

Даже самое прекрасное приключение рано или поздно подходит к концу, и выясняется, что самое трудное — это попрощаться. Арчибальд долгие годы мечтал узнать, чем же закончилась его любимая книга, но теперь, когда Руссо одолжил ему эту книгу, и он, наконец, держал её в лапах, он уже не мог с уверенностью сказать, хочет ли он прочесть её. Ведь пока история оставалась неоконченной, он мог делать из неё собственные выводы, придумывать неожиданные повороты сюжета, представлять себе ужасные измены и неизбежную месть за них; на помощь приходило воображение, восполнявшее то, что он не мог прочитать собственными глазами. Не обманет ли второй том его ожидания? Нет, конечно, нет, но прочитать его означало бы положить конец этим ожиданиям; обладание убивает надежду. Когда, наконец, он узнает, чем всё закончилось, закончится и вся история, и ему придётся распрощаться со всеми героями, которых он научился любить и которые сопровождали его все эти годы. «Да, нелёгкое это дело — сказать «прощай», — подумал хозяин книжного магазина. И это дело казалось тем более нелёгким, что они уже пришли к домику Миры и Фердинанда, и скоро ему предстояло отправиться в обратный путь в одиночестве.

Арчибальд любезно предложил Руссо, что понесёт его половинку ореховой скорлупы, чтобы тот мог помочь отцу, и Фердинанд проделал весь путь на плечах сына. За всё время старый крот, погружённый в свои грёзы, не произнёс ни слова — встреча с сыном и церемония прощания с Мирой истощили его и физически, и душевно. Иногда, сам того не замечая, Фердинанд принимался насвистывать мелодию «Письма к Мире», тогда к нему присоединялся его ставший таким большим «малыш». Под сенью леса, на тропинках, вившихся среди зарослей вербены, песня обретала новую жизнь в исполнении дуэта отца и сына. Порой Фердинанд, словно пассажир, вскочивший по ошибке не в свой поезд, уносился далеко-далеко в детство и, обращаясь к Руссо, говорил «папа». Это очень угнетало молодого крота, столько лет искавшего отца, которого он никогда не знал. Луизон, его приёмная мать, так и не вышла замуж; конечно, Руссо вырос, купаясь в любви тётушек и дедушки с бабушкой Барсуков, но никто не мог заменить ему этого чудесного отца, который к тому времени, когда над Зелёным Бором запорхают первые снежинки, уже и не вспомнит, что у него есть сын.

Те, кто имеет дело с несчастными, страдающими болезнью Забвения, должны научиться терпению; они должны спокойно наблюдать за действиями своих подопечных, не обращая внимания на их промахи — ведь до тех пор, пока у него ещё что-то получается, Фердинанд будет сам чистить себе яблоки на полдник — очень важно, чтобы он делал это. Они должны бережно и терпеливо всё объяснять и показывать, чтобы не застать больного врасплох — и когда Руссо захочет помочь отцу умыться, он обязательно скажет ему об этом, чтобы старый крот не испугался. Они никогда не должны задавать вопросов, на которые больной зверь не сможет ответить — и когда утром Руссо придёт будить отца, он скажет ему, что сегодня четверг, и по четвергам они всегда ходят в гости к их общему другу, хозяину книжного магазина; и никогда, ни при каких условиях он не попросит отца, чтобы он вспомнил имя этого друга. Любовь и понимание подскажут Руссо, где найти мужество и научиться терпению.

— Вот мы и пришли, — сказал Арчибальд, обращаясь к Руссо, шедшему за ним по пятам, — это — дом ваших родителей. Они построили его для вас, чтобы вы росли тут и не знали никаких забот.

— Какой чудный! — взволнованно проговорил молодой крот, переступив порог и закрывая за собой дверь.

Фердинанд же, оказавшись дома, ощутил прилив новых сил — он, наконец, вернулся! Он не раздумывая спрыгнул с плеч Руссо и сразу же отправился в кладовую, взял там сухое печенье и тут же съел его, сидя на диване. Он не пригласил никого из присутствующих разделить с ним трапезу и засыпал всё вокруг крошками.

— Фердинанд, мало того, что вы едите печенье прямо перед обедом, так вы ещё и не предложили поделиться с нами, — заметил лис.

— Ой, прошу прощения, друг мой, не хотите ли отведать кусочек? — спросил Фердинанд и протянул Арчибальду надкушенное печенье.

— Не беспокойтесь, я возьму другое.

— Это здесь, — сказал вдруг Руссо у них за спиной.

Молодой крот стоял перед голубой дверью, которая иногда являлась ему во сне, и крепко сжимал в лапе снятый с шеи ключ; он задавался вопросом, имеет ли он право отпереть эту дверь, или это будет неразумно. Войти туда означало осквернить комнату, где никто не жил вот уже тридцать лет, выпустить из неё драгоценный воздух, которым дышала его мать, позволить остановившемуся времени возобновить свой бег. Если он решится зайти в эту комнату, ему предстоит жить там, где жизнь некогда остановилась.

— Вперёд, дорогой мой Руссо! — подбодрил его Арчибальд. — В конце концов, это ваша комната. Ваша мама украсила её для вас и, согласно её желанию, вы станете первым, кто войдёт в неё.

— Ну, что ж, тогда вперёд!

Руссо дважды повернул ключ против часовой стрелки. После третьего оборота ржавые петли заскрипели — и дверь открылась. Вся мебель в представшей перед их глазами детской была покрыта тонким белёсым слоем тридцатилетней пыли. «Вот чем мне надо заняться», — подумал продавец книг, раздвигая шторы и открывая окно, чтобы в комнату проник свет.

— Это… это моя комната, — растроганно прошептал Руссо, входя в неё.

— Да, именно ваша, — подтвердил лис.

Стоя в комнате, в которой он никогда не бывал, Руссо пытался представить себе, каким бы могло быть его детство, если бы волны реки не унесли его далеко-далеко и не выбросили на берег в Камушках.

Быть может, он уснул бы в колыбельке из резного дерева, расписанной вручную узором из переплетённых роз, и видел бы чудесные сны; быть может, он опрокинул бы тарелку с кашей на этот высокий стульчик, на котором ему уже не суждено посидеть; быть может, он учился бы считать на этих счётах с костяшками из синего фарфора; быть может, он строил бы невероятной красоты замки из этого конструктора или играл бы в рыцаря, который преследует разбойников, похитивших прекрасную принцессу; быть может, он спал бы в этой детской кроватке, и мама рассказывала бы ему на ночь истории о смелом маленьком кроте, который не боялся темноты; быть может, он играл бы с деревянными мечами, развешанными на стене, и ждал бы друга-героя, чтобы отправиться вместе с ним на поиски приключений. Быть может, ему суждено было сделать всё это — но, если как следует подумать, а разве он этого не делал? Всё не пережитое в этой комнате он пережил с Луизон — она была его прекрасной принцессой, его товарищем по оружию, его подругой, его сказочницей, его мамой. Она научила его считать, качаться на лошадке и не бояться темноты. Сидя на деревянной кроватке, Руссо подумал, что, в конце концов, ему повезло гораздо больше, чем другим: ведь его любила не одна мама, а целых две!

— Деревянные мечи! — воскликнул вошедший в комнату Фердинанд, увидев их на стене. — Защищайся, бездельник! Пощады не будет, так что приготовься обороняться!

Другой, может быть, удивился бы, услышав такое, но Руссо уже успел разглядеть, что на рукоятках мечей было красиво вырезано ножом имя Фердинанда. Его родители хотели передать ему эти мечи, как и большинство других игрушек в этой комнате.

— Скажи, — спросил Фердинанд, дёргая сына за куртку, — я могу до еды пойти на улицу по- играть с мечами? Обещаю тебе, что в этот раз я ничего не сломаю!

— Разумеется! Я приду к тебе через несколько минут.

Если тебе приходится сопровождать собственного отца, страдающего болезнью Забвения, тебе надо не только научиться терпению; иногда нужно самому играть роль родителя, потому что сегодня твой папа стал тем, кем был когда-то очень давно: прелестным ребёнком, правда, с лишними морщинками в уголках глаз и с седыми волосками на морде. Это не всегда легко, потому что для этого ты должен согласиться потерять всё то, с чем был связан для тебя папа, — успокаивающие сказки перед сном, поцелуй на царапину после падения, обещание, что всё делается к лучшему. Решившись на это безумное приключение, чтобы примириться с самим собой, Руссо надеялся найти потерянных родителей, но, вдобавок к этому, он обрёл уверенность в том, что, кем бы он ни был, барсуком или кротом, он может быть самим собой и что сегодня он может заботиться о других.

— Я написал письмо маме, чтобы рассказать ей, что останусь здесь на некоторое время и буду ухаживать за отцом. Она так счастлива, что мне удалось найти родителей, и она скоро придёт к нам в гости. Она даже сделала красивую фетровую шляпу с пером для Фердинанда.

— Если вам вдруг что-то понадобится, приходите ко мне в магазин, — ответил лис и пожал лапу Руссо. — Фердинанд, друг мой, настало нам время попрощаться. Благодаря вам я пережил прекрасное приключение, спасибо вам за это.

— Я могу придумать другие приключения, приятель, — ответил крот и бросил лису второй маленький деревянный меч. — Знаете, Арчибальд, я уже толком не помню, что мы с вами делали всё это время. Я не помню ни с кем мы встречались, ни где мы побывали — воспоминания о последних днях совсем стёрлись из памяти. Честно говоря, даже не помню, что мы искали. Но кое-что я знаю совершенно точно — я многим вам обязан. Признаюсь, что уже не помню, за что благодарю вас, но хочу сказать вам огромное спасибо. Я очень вас люблю, — с этими словами Фердинанд выронил свой меч, бросился к лису и обнял его.

— И я тоже, мой милый и нежный друг, и я тоже.

Когда на небе зажглись первые звёзды, Арчибальд распрощался с двумя маленькими кротами на пороге их дома. Они пообещали друг другу, что скоро увидятся.

По пути домой торговец книгами размышлял о том, что пережитые им приключения достойны того, чтобы описать их в книге с роскошными иллюстрациями, причём каждый из встреченных им зверей должен будет сам описать ту роль, которую он сыграл в этой невероятной истории. В прекрасной истории любви, неподвластной ни огню, ни времени, ни забвению. Да, она непременно должна быть описана в книге, и будь что будет, наплевать на все принципы — может быть, он даже сам напишет эту книгу!

Арчибальд заранее отправил письмо Мышке Шарлотте, чтобы предупредить её о своём возвращении. Однако, подходя к своему обожаемому магазину, увидел, что свет в нём не горит, а дверь заперта. «Странно, — подумал он, разглядывая витрину, — я же попросил её дождаться меня». Лис всерьёз забеспокоился, но тут его внимание привлёк листок бумаги, висевший на ручке дверцы для мелких зверюшек.

«Дорогой и уважаемый дядюшка Лис, — говорилось в письме, — ключи от вашего магазина спрятаны под мхом в дупле дерева, рядом со скамейкой. Спасибо, что позволили мне занять ваше место на эти две недели. Это был невероятно полезный опыт. Теперь я точно знаю, что я не-на-ви-жу эту профессию и ни-ког-да не пойму, как вы можете ею заниматься: покупатели совершенно не-вы-но-си-мы, они отказываются от всех предложений, утверждая, что их вкусы не совпадают с моими (как будто это имеет какое-то значение!), и скорее удавятся, но не оставят лишнего орешка на чай после того, как их обслужили со всей возможной любезностью (вы же меня знаете!). Оставляю вам ключи от вашего любимого детища и желаю вам мужества. Если я когда-нибудь снова попрошу у вас эти ключи, ответьте мне ре-ши-тель-ным отказом. Ну, а я теперь отправляюсь покорять сцену и намерена целиком посвятить себя актёрской карьере и добиться всемирной известности. Я собираюсь встретить любовь всей моей жизни, поехать в путешествие по самым красивым местам, написать мемуары, которые будут изданы многотысячными тиражами. А пока вы можете найти меня в отделе чеддера в сырной лавке господина и госпожи Мышей. Ваша до гроба, Мышь Шарлотта».

— Ну и ну! — взволнованно пробормотал лис, поспешно направляясь к указанному тайнику, чтобы забрать ключи. — Очень надеюсь, что магазин не пострадал.

Всё было на местах и в полном порядке. Какое удовольствие вновь увидеть свои прилавки, свою кассу, свои полки! А как приятно будет вновь взять свою тряпку и воск от Медведицы Эдвины и вытирать, и натирать всё вокруг, пока хватит сил, чтобы не осталось ни одной пылинки! Ох, при одной только мысли об этой восхитительной уборке каждая клеточка его тела начинала трепетать.

Казалось, что доски пола, по которому ступали лапы хозяина, в который раз рассказывают ему истории обо всех побывавших здесь зверях: о первых любопытствующих, переступивших порог открытого его дедом магазина, о следующем поколении, посещавшем его отца, создателя печати с лисом и чернильницей, и, наконец, о его собственных клиентах. Здесь побывали все — маленькие и большие звери, взрослые и детёныши, господа и дамы. Каждый, кто приходил в книжный магазин, обязательно хотел там что-то найти, и, как это случилось с Фердинандом, речь не всегда шла о книге. Порой зверям просто нужно было что-то вспомнить.

Когда Арчибальд почувствовал, что силы его на исходе, он сел в своё любимое кресло с чашкой горячего шоколада с зефирками и укрыл колени лоскутным пледом. Да-а-а, приключения выматывают! Но в ходе этого путешествия, которое хозяин книжного магазина предпринял, чтобы помочь другу, он нашёл то, на что уже не смел надеяться: второй том своей любимой книги, который столько лет искал. И этой ночью Арчибальд, уютно устроившись в своём кресле, начал читать о «Путешественнике, искавшем свои корни» и не сомкнул глаз до самого утра. Эта история, несомненно, подходила к концу, но это его уже не пугало.

Прежде всего, я хотел бы выразить признательность В., чья душа благодаря странному волшебству, имя которому Любовь, нашла отражение в каждом из персонажей, живущих в Зелёном Бору. Спасибо за подаренное мне вдохновение, за мечту, за возможность дышать. Ты навсегда останешься моим самым большим, самым прекрасным приключением.

Огромное спасибо моей лучшей подруге Лори. Спасибо за ежедневные встречи и за встречу с вечностью. Спасибо за то, что ты была и есть домом, где я всегда смогу найти приют и отдохнуть от всех бед и невзгод.

Большое спасибо моему издателю Лоику и всей команде L'école des loisirs за оказанное мне доверие; спасибо, что позволили мне, подобно Арчибальду, взять узелок и отправиться на поиски историй, ожидавших меня за пределами моего дупла. Спасибо Софи, которая приняла моё приглашение и, призвав на помощь свой талант, позволила другим увидеть то, что скрывалось между строк.

Я хотел бы также поблагодарить моих первых читательниц, чьи бесценные замечания придали мне мужества и дерзости, без которых я не решился бы поделиться этим текстом с издательствами. Дорогие Селина, Корина, Лора и Шарлотта. У меня было перо — благодаря вам у меня выросли крылья.

И, наконец, я не могу не думать о всех тех, с кем мне довелось повстречаться, когда я работал в больнице, тех, благодаря кому я понял истинное значение слова «память»: о тех, кто уже отправился и каждый день отправляется в далёкий путь на поезде Забвения, но также и о тех, кто с тяжёлым сердцем остаётся на перроне; эта история посвящена вам.

Микаэль Брюн-Арно

Спасибо моим близким за их неустанную поддержку.

Огромное спасибо Микаэлю за то, что он взял меня с собой в это невероятное приключение.

И большое спасибо Лоику и всей команде L'école des loisirs за их неизменное присутствие и доверие.

Саноэ

Народные песни лодочников-гондольеров из Венеции с мягким и плавным ритмом.