— Даша, у вас с Яриком точно всё в порядке? — интересуется мама, оборачиваясь с переднего пассажирского сидения.

Когда отец за рулем, она всегда сидит с ним рядом. Они вообще идеальная пара, умеющая пусть не любить друг друга до гробовой доски, но отлично понимать и ладить, как и положено тем, кто женился не по любви, а ради объединения капиталов.

Так же и меня пару лет назад выдали замуж... ради капиталов. Хотя, если быть до конца откровенной, не совсем так же.

Мной сыграли, как глупой доверчивой куклой, но это уже не имеет значения. Ничего не имеет значения, потому что развод с моим мужем всё равно не предусмотрен.

Даже если всё плохо, очень плохо, бизнес превыше всего.

— Да, в порядке, — озвучиваю то, что хочет услышать отец, и что успокоит маму.

Все равно она никоим образом не сможет повлиять на ситуацию. Тихая, спокойная привыкшая во всем подчиняться мужу, она не ввяжется в конфликт. А я…

Начни я сейчас жаловаться и проситься да хоть в монастырь принять постриг ничего не изменится. Лишь мама расстроится зазря, а папа и пальцем не пошевелит... потому что капиталы, раз, и я сама виновата, два.

Не вру.

Такое в моем прошлом уже было, просила, рыдала, умоляла отца оградить от Ярослава, копнуть поглубже, задуматься, подарить мне свободу, но результатов не принесло. Воз и ныне там. Точнее, я как получила навязанную подлостью фамилию Шаталова, так с ней и живу, и буду жить до конца своих дней.

Хочу — не хочу, никого не волнует.

Нет, есть еще один вариант освободиться — если Ярик или его папочка вдруг решат, что я им больше не подхожу. Но пока, к сожалению, моя кандидатура их вполне устраивает. И лучших нет.

— Тогда почему он отказался лететь с тобой в Испанию? — не унимается мама, наивно полагая, что мне без Шаталова скучно. — Вчетвером нам было бы веселее.

«Да нам и втроем замечательно! Неужели не замечаешь?»

Проглатываю готовую сорваться с губ фразу и произношу иное, опять же, чтобы поскорее сменить тему.

— Он не отказался, не волнуйся, — отвечаю, стараясь звучать ровно, без ехидства. — У них с его отцом возникли какие-то срочные дела. Обещал решить всё в течение нескольких дней и обязательно прилететь.

Прилететь, м-да... он действительно обещал так сделать. Разве ж можно оставлять молодую супругу без надзора? Нет, конечно. Даже если с родителями. И смех, и грех.

Я же лелею мечту, что у Ярослава там всё затянется как минимум на три недели, что мы будем здесь отдыхать. А если и не затянется, то из-за непогоды или другого какого-нибудь ЧП закроют все аэропорты и перестанут сажать самолеты.

Должна же я пусть иногда отдыхать от персоны, которую никогда не приму и не полюблю, что бы он не делал.

— Прекрасно! — радуется мама, напоминая беззаботного ребенка, которому пообещали скорый подарок.

Я же никак не реагирую. Лишь на секунду пересекаюсь с внимательным взглядом отца в зеркале заднего вида, а потом резко отворачиваюсь к стеклу, транслируя желание любоваться грозовым небом.

На улице уже стемнело, и мы возвращаемся с прогулки по пустынному влажному серпантину в отель.

Едем, но не доезжаем. Потому что на очередном витке со встречной полосы на нашу вылетает бензоцистерна.

Я даже испугаться не успеваю. Вообще ничего не успеваю.

Все происходит как в замедленной съемке, которую нельзя поставить на «стоп» или изменить.

Я просто беспомощно смотрю, как огромная машина смещается к центру трассы, постепенно покидая свою полосу движения и, слепя фарами, стремительно сокращает между нами расстояние.

Сто метров.

Пятьдесят.

Пара десятков.

«Лобовое... это конец...», — малоэмоционально проносится в голове.

Последнее, что помню, отец выкручивает руль. Нашу машину заносит боком водительской стороной под большегруз.

Я, пусть пристегнутая, по инерции подаюсь в центр машины, но уже через секунду марионеткой лечу в обратную сторону и ударяюсь головой о металлическую стойку двери.

Ремень безопасности врезается в грудь, словно стремится переломать мне все ребра. Дыхание рвется. Висок прошивает ослепляющей болью. В глазах меркнет, и я почти не слышу оглушающего грохота, звона, скрежета, криков и стонов.

Полная дезориентация.

Кажется, на краткое время я теряю сознание, а когда в очередной раз разлепляю ресницы, осознаю, что мир уже не вращается, а застывает. Происходящее не сразу доходит до мозга, но стоит ему отпечататься в сознании, как ощущаю дикий ужас ситуации.

Мы попали в аварию.

Боже... в аварию... мы.

Медленно моргая, как могу, отталкиваю нарастающий страх и стараюсь оценить собственное состояние. Руки и ноги, к счастью, двигаются, но голова подводит. В районе правого виска пульсирует боль, зрение плывет, меня поташнивает, а в ушах стоит какой-то странный высокий гул с металлическим оттенком.

Морщусь, поворачиваю шеей, желая избавиться от неприятных ощущений, но выходит лишь хуже. Висок моментально прошивает резкой болью.

Поднимаю руку, касаюсь предполагаемой раны, и пальцы тут же натыкаются на что-то влажное. При ближайшем рассмотрение опознаю кровь. Тупо смотрю на бурые разводы по ладони и дергаюсь, уловив сквозь непрекращающийся гул тихий стон.

— Я сейчас! — хриплю, отвлекаясь от собственных бед, и закашливаюсь, сделав слишком глубокий вдох.

Обоняние раздражает резкий химический запах, причиной которого признаю раскрывшуюся вдоль водительской стороны подушку безопасности, а еще примешиваемый к нему запах дыма.

Трясущимися пальцами жму на крепление ремня безопасности и шумно выдыхаю, когда с третьей попытки его удается отщелкнуть. Страшась того, какая картина ждет меня впереди, отталкиваюсь от дивана и подаюсь вперед

Первое, что замечаю, лобовое стекло, будто бумага, сжевано, покрыто мелкой паутинкой трещин и завалено внутрь салона. На торпеде, обитой кожей, всё в осколках. Водительская сторона деформирована и вдавлена так сильно, что я никак не могу понять, где там могло остаться место для отца.

Отец.

Подушка безопасности должна была его защитить.

Должна была. Но он... он.

От вида крови и неестественно повернутой головы горло перехватывает удушающий спазм... но провалиться в шоковое осознание не успеваю. Отвлекает тихий стон со стороны переднего пассажирского сидения.

— Мама!

Можно ли испытывать в такой момент облегчение? Чувствую себя дрянью, но, да.

Испытываю.

Мамочка жива.

Наплевав на ноющие ребра протискиваюсь между сидениями еще больше, ощупываю ее тело, аккуратно голову, заглядываю в сморщенное от боли лицо. По всему похоже, что она тоже ударилась головой. Наверное, сильнее меня, раз никак не приходит в себя.

Но жива... жива!

— Мама, я помогу; — хриплю, возвращаясь обратно на свое сидение.

Меня пугает нарастающий в салоне запах гари. Неужели тлеет проводка? Это же плохо? Да? Ведь рядом... рядом бензовоз.

Дергаю за ручку двери, но она не поддается. Еще раз. Снова без толку. И еще раз.

Опять впустую.

— Господи! Да что за…

— Да-ша.

Счастье, она пришла в себя.

Вновь ныряю вперед, стараясь не замечать крови, стекающей по бледной щеке.

Надо сначала выбраться, потом остальное.

Дурное предчувствие, что время поджимает и идет на минуты, никак не желает отпускать.

— Мамочка, я сейчас свою дверь открою, потом твою. И мы выберемся, — касаюсь губами ее виска и вновь с усердием принимаюсь за дело.

Никак. Что-то мешает. По-видимому, деформация кузова.

Не придумав ничего лучше, ложусь спиной на сидение, рукой тянусь и дергаю рычаг открытия, и параллельно распрямляю согнутые в коленях ноги — бью по двери.

Раз. Другой.

А третий поддается со щелчком.

От того, что хоть что-то получилось, на глаза набегают слезы. Боже, спасибо!

— Я уже. Мама, я уже. Сейчас мы и тебя вытащим, — касаюсь плеча единственного 'родного человека, оставшегося в живых, и всхлипываю, когда она накрывает мою холодную руку своей почти ледяной.

— Даша, уходи, огонь сейчас вспыхнет.

Знаю, но..

— Нет. Без тебя никуда.

Отщелкиваю уже ее ремень безопасности и выскакиваю из машины.

Или мне кажется, что я выскакиваю. Голова вновь кружится. Не то от порывов слишком свежего ветра после едкого, сконцентрированного в салоне воздуха, не то все же от полученного сотрясения.

Не обращаю внимания. Нужно вытащить маму.

Скорее. Из-под остатков жутко деформированного капота валит дым. Не очень густой, но жутко едкий.

Господи, мне же всего пять минут надо. Только пять минуточек.

Всевышний, пожалуйста!

Сердце колотит как сумасшедшее. Дергаю ручку передней пассажирской двери. Не поддается. Снова дергаю. Стучу по стеклу, встречаясь взглядом с мамой.

— Дави со своей стороны, — умоляю ее, смаргивая слезы.

— Не получается, Даша... уходи.

У самой тоже в глазах слезы. И кровь на лице и по плечу.

— Ни за что! — психую.

Рву дверь на себя сильнее. Бесполезно.

— Мама, давай через лобовое. Ты сможешь, — выбираю другой способ.

— Доченька, ноги зажаты, — читаю по губам и мотаю головой, не желая этого слышать.

Нет, ну нельзя же так! Я не согласна!

— Тогда мы еще раз, — уговариваю нас обеих не сдаваться.

Сможем. Я знаю, мы сильные. Мы справимся.

Вновь рву дверь на себя. Мама помогает руками со своей стороны.

И в тот момент, когда груда металла поддается... я обнимаю маму и помогаю аккуратно высвободить ноги и сдвинуться на шаг... два... капот охватывает синем пламенем.

Огонь голодным зверем взлетает ввысь, раскидывает искры и с рыком устремляется ко второй машине. Облизывает ее, довольно урчит... цепляется за подтекающий из пробитой цистерны бензин... распробует его... оскаливается.

— Бежим, — несу чушь, потому что мама еле переставляет нетвердые ноги, да и я сама не особо мобильна, как надеюсь.

Бабах!

Нас сносит ударной волной.

Настоящее время.

В выходной день пробки в центре города отсутствуют, и к гранд-отелю мы подъезжаем вовремя.

Ярослав выходит сам, мне помогает лакей. Он распахивает дверь, подает руку в белоснежной перчатке, улыбается.

— Добрый вечер.

— Добрый, — отвечаю негромко, опираюсь и поспешно вылезаю.

Знаю, еще секунда промедления, и муж, обогнув машину, будет рядом. Сунется помогать, а я не хочу лишних соприкосновений.

За рукав пиджака еще подержусь. Но за руку... контакт кожа к коже именно с ним — не особо приятен. Поэтому, к тому моменту, когда Ярослав приближается, я уже нахожусь на улице.

Будто считывая мои мысли, муж чуть сощуривается, но молчит. Отворачивается отдает ключи персоналу, чтобы те отогнали автомобиль на парковку, и вновь уделяет мне внимание.

— Готова?

Подставляет локоть для опоры.

— Конечно, — растягиваю на губах полагающуюся случаю улыбку и цепляюсь за темную ткань пиджака. Всё, чтобы порадовать случайных наблюдателей, от чьих взглядов уже покалывает затылок.

— Тогда вперед, — Шаталов дожидается, когда нам распахнут дверь, только после этого делает первый шаг.

Я за ним.

О существовании гранд-отеля я знала и раньше. Импозантное архитектурное строение, выросшее на берегу реки лет десять назад, сразу стало изюминкой нашего города. Но прежде в этом месте никогда не бывала. С родителями не довелось, а Шаталовы обычно отдавали предпочтение загородному клубу «Дымов- холл».

Сегодня их вкус изменился.

— Лев Семенович, позволь-ка тебя обнять и поздравить, дорогой мой человек, — зычный голос Семенова заглушает музыку и привлекает к себе не только наше внимание, но и других гостей, в это время обитающих поблизости.

Сияя белоснежными винирами, мужчина наигранно широко разводит руки в стороны, вразвалочку приближается к Шаталову-старшему и стискивает того в захвате, демонстрируя всем и каждому теплейшие отношения. Похлопывает по спине и что-то произносит на ухо, отчего оба громко смеются, затем отстраняется и теперь уже пожимает ладонь, как положено.

— Долгих лет жизни и успешного процветания твоему бизнесу, — на высокой ноте заканчивает короткую поздравительную речь.

Успешного процветания бизнесу.

Про себя повторяю последнюю часть фразы и беззвучно хмыкаю. На счет этого совершенно не сомневаюсь. Исполнится. Иначе и быть не может, учитывая методы, которыми не гнушается свекор, бессовестно оттяпывая чужое состояние у законных владельцев и засовывая в собственный бездонный карман.

Так же, как не сомневаюсь, что Семенов в курсе грязных делишек друга. Многих, если не всех. Знает... знает продажная шкура, имеет с этого свой процент и надежно покрывает. Проще говоря, крышует.

Не зря ж их связывают такие теплые и доверительные отношения. Не зря ж Валентин Петрович живет на широкую ногу не по доходу, обеспечив недвижимостью и жену, и тещу, и дочь, и даже еще не рожденного внука или внучку, а Лев Семенович не боится быть тварью. Не зря ж меня от обоих воротит.

Пока остальное семейство Семеновых здоровается и лобызается с семейством Шаталовых, уделяя наигранное внимание и мне, — пусть минимум, но всё же, ведь иначе нельзя — гости смотрят, — отвлекаюсь на подходящего к нашей группе официанта. Первой тянусь к подносу и забираю бокал игристого.

Не дожидаясь тостов или другой сиропной ереси, от которой сведет скулы или заноют зубы, делаю несколько глотков шипучки и довольно выдыхаю.

Вот так уже легче. Пузырьки пощипывают язык, внутри разливается долгожданное тепло, а в теле, наконец, появляется раскованность, которой сильно не доставало.

«Лучше?» — задаю самой себе вопрос, и сама же отвечаю: «Лучше! Мне ж тут еще полтора часа выстаиваться, а нервы не железные».

— Даша, ты ведь не собираешься напиваться? — до боли знакомый голос портит всю малину.

Обжигая ухо теплым дыханием, Ярослав, как черт из табакерки, возникает совсем рядом, забирает свой фужер у разносчика и, по-хозяйски разместив свою конечность у меня на талии, прижимает к себе поближе

По телу прокатывается холодная поземка отвращения. Стараясь не напрягаться и не отшатываться, остаюсь на месте. А на подкорке, не замолкая, нестерпимо зудит желание стряхнуть с себя липкое инородное тело и отойти подальше.

— Конечно, нет, дорогой. Вокруг одни хищники и твари. Разве ж я могу так рисковать? — отвечаю, растягивая губы в нежной улыбке.

С языка так и рвется оправдательная речь, что я ни разу в жизни не напивалась, но силой воли ее проглатываю.

Если ОН о такой важной детали забыл — что ж, переживу, в очередной раз прояснив для себя его истинное ко мне отношение. Если помнит, но все равно вздумал контролировать — тоже нестрашно. Чем бы дитя не тешилось.

— Значит, хищники и твари... м-м-м… какие интересные умозаключения, — растягивая гласные шепчет на ухо Ярослав.

Со стороны кажется, будто мы мило воркуем. Как раз то, что и должно казаться окружающим. Ради этого меня здесь выгуливают:

А то, что некоторых происходящее слегка, а может сильно, нервирует, как ту же Олюшку, поджимающую ярко-алые пухлые губки, так даже весело.

Пусть чуть-чуть побесится. Лишний жирок сбросит:

Мне ее не жаль. Нисколечко. Она — не глупая малолетка, попавшая в переплет по наивности, взрослая дама. Старше меня. Когда раздвигала ноги, знала перед кем. О последствиях незащищенного секса знала тем более. Так что ж теперь пыхтеть и стараться испепелить законную супругу в моем лице взглядом?

Глупо и нелепо.

Да и не подействует.

Не разведусь. Но не по той причине, о которой, наверное, она думает. Это изверги-Шаталовы меня не отпускают. Не наоборот.

Я им нужна. Пока что... а дальше... дальше только бог поможет.

— Да. вот такие умозаключения, Ярослав, — киваю мужу, перестав наконец доводить его любовницу прямым взглядом и пустой улыбкой. — Только ты ошибаешься. Они не интересные, а печальные. Мне искренне жаль, что первых здесь считанные единицы, в основной же массе присутствуют вторые:

Выдав свою правду, приподнимаю бокал, будто предлагаю отличный тост, и сама же выпиваю.

— Твари? — уточняет Шаталов, сводя брови к переносице, хотя явно понял ответ с первого раза.

Не зря ж в глубине промелькнуло высокомерие и легкое пренебрежение, пусть он и постарался моментально его спрятать.

— Именно так, одни твари, — киваю и всовываю в его свободную руку пустой фужер.

— Ты ж не будешь возражать, если я пойду прогуляюсь в дамскую комнату? Хочу носик попудрить.

Везет, как утопленнику — это точно про меня.

Направляясь в сторону супруга, который уже во всю вертит головой, явно меня выискивая, — неужто Олюшка наскучила? Или просто переживает, что какую-нибудь дичь выкину? — забираю в сторону, чтобы не пересечься с Тихомировым и компанией мужчин в темных деловых костюмах, его сопровождающих. Однако не учитываю одного важного момента: если Иван что-то задумывает, то непременно доводит это дело до конца.

— Здравствуй, Даша.

Застываю словно парализованная, ощущая, как по спине бежит холодок, а тело покрывается мурашками.

Еще не оборачиваясь, я уже точно знаю, кто находится за спиной. Низкая тональность и глубина — этот голос невозможно забыть, невозможно спутать ни с каким иным. Даже не общаясь с человеком туеву кучу лет, узнаю его моментально.

Как и запах, тут же заполняющий пространство и забивающий собой мои легкие.

Специи и сандал. Всё неизменно.

Никогда не любила восточные ароматы, предпочитая более свежие цитрусовые нотки, но этот... с первого дня нашего знакомства с Тихомировым он вскружил мне голову. И до сих пор, оказывается, кружит, что очень пугает.

Тело, будто закодированное, действует самостоятельно, поворачиваюсь и вот уже пару секунд спустя стою прямо перед Иваном. Лицом к лицу.

Краем сознания отмечаю, что он изменился, но не сильно, хотя столько лет прошло.

Он всегда был выше Ярослава, более статный, широкоплечий, с сильным телом.

Теперь же к этому добавилась жесткость и властность.

Иван, словно существо другого мира, и притягивает к себе внимание с первой секунды. Скуластое гладковыбритое лицо, смуглая кожа, будто выжженные солнцем соломенные волосы. Красив, харизматичен, силен. Его истинно мужская энергетика и манера двигаться выдает в нем матерого хищника и, скорее отталкивает, чем завлекает Слишком пугающая аура, слишком гипнотическая и порабощающая волю.

Мужчина открыто смотрит мне глаза и явно ждет ответа.

Читаю во взгляде обычную доброжелательность, узнавание, сдержанный интерес всё то, как если бы спустя годы встретились старые знакомцы, и им есть, о чем поболтать.

Молчать дальше слишком странно. Да и вокруг столько взглядов, которые буравчиками въедаются под кожу.

— Здравствуй, Иван, — растягиваю на губах подобающую случаю улыбку и протягиваю ему руку.

Моя ладонь тонет в его большой смуглой. На какой-то миг чудится в его взгляде горячая искра, но тут же все исчезает, как не бывало. А он уже непринужденно склоняется к моему уху, будто вокруг слишком шумно, и с ходу выдает:

— Очень рад тебя видеть.

Неужели?

— Взаимно.

Ответ отыгрываю на автомате.

И словно это понимая, мужчина вновь ловит мой взгляд, а уголок его губ едва заметно дергается в кривоватой усмешке. Циничной усмешке, которую я слишком хорошо помню.

Внезапно хочется оказаться отсюда подальше. Исчезнуть, раствориться, забыть нечаянную встречу, как неверный сон, который будоражит, но вместе с тем причиняет боль, вновь и вновь раскалывая на части давно разбитое сердце.

Стараюсь отвернуться и краем глаза цепляю Ярослава.

Муж, увидев меня рядом с Тихомировым, резко напрягается и подается вперед, совсем как хищник перед броском. И только холеная ручка Оленьки, мертвой хваткой вцепившаяся в рукав пиджака, заставляет его оставаться на месте.

— Как поживаешь, Даша? Как семейная жизнь? Счастлива?

С каждым новым вопросом Ивана сердце все больше ускоряется. Перед глазами мелькает всё, что между нами когда-то было, и какую роль в моей жизни он сыграл.

И, наверное, увидь я сейчас в его глазах циничное превосходство, наплевала бы на то, что тут полно народу, на свои обязательства, ошейник и поводок, развернулась и ушла.

Пожалуй, так оно и было бы.

Но в темной синеве сквозит лишь обычное любопытство. Во всяком случае, так оно ощущается. Будто прошло время, мы стали старше, всё забылось, переболело, и теперь он просто рад меня видеть, как и сказал.

— Благодарю, всё хорошо, — пустая улыбка вновь замирает на моих губах.

Да, Иван прав, что бы ни случилось в прошлом, сейчас мне не за что его винить. Да и тогда, пять лет назад, тоже было не за что.

Пусть он был старше, умнее, опытнее, а я всего лишь сикухой на пороге девятнадцатилетия, сплоховала именно я. Я и только я. Потому что не сумела разглядеть вероломство и цинизм, спрятанные под маской дружелюбия.

Не испытывая потребности и дальше рвать душу, размыкаю губы, чтобы пожелать хорошего вечера и распрощаться, но Тихомиров задает новый вопрос:

— Тебя можно поздравить с будущим материнством?

Нечитаемый взгляд темно-синих глаз медленно соскальзывает на мой плоский живот, а затем вновь возвращает внимание лицу.

И вот тут меня срывает. Внутри разливается горечь, а губы сами собой дергаются в едкой усмешке.

— Меня — нет. Не стоит. Но можешь поздравить с этим знаменательным событием моего мужа и его любовницу.

Веду подбородком в сторону голубков, стоящих в компании моего свекра и не только. Оба семейства сегодня — просто не разлей вода.

— Разве Ольга не суррогатная мать?

Иван прищуривается, а мне хочется рассмеяться в голос. Громко, от души. Но я себе этого не позволяю, слишком крепкие прутья у клетки, в которой меня держат.

Один неверный шаг в сторону — моментально последуют санкции.

Так рисковать я не готова.

— Суррогатная, да, точно, — соглашаюсь, проглатывая готовый сорваться с губ смешок. — Прости, что-то я запамятовала.

Вообще-то даже не знала, а сейчас впервые услышала. Но кого оно волнует?!

Остальные-то в курсе.

Ох, ну свекор — молодец. Вот это вывернул ситуацию, так вывернул. Ненавижу его всей душой, но не могу не восхищаться цинизмом и хитрожопостью. Великий комбинатор ни дать ни взять. Грамотно обосновал пребывание незамужней Олюшки в ее щекотливом положении рядом с женатым сыночком, которому до папаши-дельца в плане коварства расти и расти, и ловко заткнул рты всем особо неравнодушным.

Таких вокруг предостаточно, точно знаю. И причины имеются.

Еще бы. Ярослав, я и Семенова работаем в одной корпорации. Все трое постоянно находимся на виду. Так что, как ни крути, и у самого последнего от природы не любопытного обывателя, нет-нет да мелькнет вопрос: а что за фигня между ними творится? Женат на одной, а живет вроде как с другой.

Теперь же благодаря «утке», намеренно вброшенной Львом Семеновичем, история принимает совершенно иной вид. Никакого разлада между супругами нет. Молодая семья всего лишь переживает сложный период с деторождением, а Олюшка — ценнейшее сокровище, этот брак спасает, вынашивая долгожданного наследника или наследницу. И Ярик двадцать четыре на семь не блядует, а всего лишь, как заботливый мужчина, обеспечивает сурмаме комфорт и покой.

Миленько, да.

Только что-то чем больше обо всем думаю, тем сильнее напрягаюсь.

Слишком уж сложная комбинация вырисовывается. К ребенку Семеновой и собственного мужа отношения я не имею. Но мне его настырно приписывают. А ведь он — не опухоль, со временем не рассосется. Через полгода родится.

И тут закономерный вопрос: что будет дальше?

Дев… вочку.

— Уверена, что сама справишься? — вместо того чтобы распахнуть дверь подъехавшего такси и помочь Даше забраться в машину, стою столбом, прикрывая ладонью ручку, чтобы жена не могла до нее дотянуться самостоятельно.

Не хочу ее отпускать.

Ни домой, ни куда бы то еще. Мне нравится, когда она рядом, даже если гордо задирает свой маленький нос, пытается куда-нибудь улизнуть и нехотя участвует в разговорах. Главное, что присутствует поблизости, чувствует меня и нашу связь.

— Не переживай, я и с головной болью сумею назвать свой домашний адрес, — устало закатывает она глаза.

— Я могу тебя проводить? — сам не знаю, чего навязываюсь.

Хотя, конечно, знаю. Проблема точно не в доставке. Это такси, как и еще несколько машин бизнес-класса, специально арендованы на этот вечер, чтобы гости, желающие покинуть банкет, могли без задержек и нервов исполнить свое желание.

Таксисты тоже все проверенные люди — не шарашкина контора.

Причина собственного загона в другом.

Взгляд, которым весь вечер прожигал мою жену Тихомиров, пока Даша, ничего не замечая, вела разговоры за столом, ничуть не изменился за прошедшие годы. По-прежнему собственнический. Будто и не было пяти лет разлуки между ними, будто она — снова его девочка.

Вот только Иван ошибается.

Дашка моя. Моя жена

И будет моей столько, сколько я захочу.

— Шаталов, не говори ерунду. Зачем оно тебе надо? — сводит бровки домиком очаровательная блондинка с моим обручальным кольцом на безымянном пальце. — К тому же тебя там Олюшка ждет.

— Ревнуешь? — моментально цепляюсь к словам.

Кто б знал, как я этого желаю. Словами не передать. Ее ревности, ее страсти, огня в глазах, дикости, собственнических повадок, всего-всего, чтоб звенело... но там мать его, штиль. Гребанный штиль все пять лет совместной жизни. Безразличие и пустота.

Подумаешь, вынудил ее выйти за меня замуж обманом. Другая давно бы махнула рукой, забыла, смирилась и стала строить жизнь, отталкиваясь от новых вводных Ведь я не урод, богатый, щедрый, и для нее всегда был готов практически на все.

Нет, как же... унизил ее чувства, сломал жизнь... Бред!

Не любит она меня... да и срать бы!

Но куда там... упертая, как мул.

— Не-е-ет. С какой стати?

Вот и сейчас своим зевающим «нет» мне будто серпом по яйцам рубит.

Рыбина холодная. В постели — ни о чем. А я все равно как идиот на ней помешанный. И ласку, и подкуп, и холод, и пренебрежение — всё применял, всё пробовал. За время брака чего только не было. Пробить на эмоции пытался, а результата не достиг.

Потому и на любовниц спустя время переключился. Задолбался себя мужиком в кровати не чувствовать и отдачи не получать.

Дашка даже не заметила временного отсутствия.

Думал, Ольга хоть ее расколдует. Перестал Семенову скрывать, специально время подгадал, чтобы жена нас выходящими из отеля застукала. И что в итоге?

— Давай разъедемся.

Мать его ети, разъедемся?! Могла б развестись — развелась, не думая, я уверен.

Слава богу, не могла и не может. У них с отцом свои дела.

Но ведь настояла на раздельном проживании и своего добилась! А все потому, что холодная рыбина порой может заморозиться так, что жутко становится... и совесть, часто спящая, просыпается и на мозг давит.

— Пожалуйста, Ярослав, можно я уже поеду? — переступает с ноги на ногу головная боль и супруга в одном лице.

И я, наконец, сдаюсь. Вижу же, что измучилась. Никогда она не была любительницей подобных мероприятий, но и не пропускала ни разу, ответственно отыгрывая свою роль.

Вот точно. Дашка отыгрывает роль. А я ее живую и настоящую хочу... но, кажется такой ее уже и не осталось за пять лет.

— Будь аккуратна и смс мне скинь, как доедешь, — даю наставление и тянусь, чтобы поцеловать в губы.

Отворачивает голову в последний момент, и я лишь мажу по щеке. Все привычно, но сегодня в большей степени коробит. Наверное, потому что с возвращением Тихомирова отмахнуться от правды уже не выходит. Пусть у Ивана я ее отбил, на себе женил и тело присвоил... но душу... душу завоевать так и не смог.

Целиком моей эта принципиальная до мозга костей девчонка так и не стала.

— Головой отвечаешь, — предупреждаю водителя, захлопнув за женой дверь, и даю рукой отмашку, чтобы трогал.

Сую кулаки в карманы брюк и, не спеша возвращаться в зал, провожаю удаляющиеся огни машины взглядом. Стою, когда они растворяются, влившись в поток транспорта на проспекте. И когда сильный порыв ветра взъерошивает волосы. Но приходится отмереть и развернуться, когда за спиной раздается.

— Ярик?

Отделяясь от двери навстречу шагает Ольга

Бледная, взгляд настороженный.

Мысленно ругаюсь про себя.

— Лев Семенович спрашивал, где ты, — начинает она. — И папа хотел сказать тост.

Ну да, конечно! Верю-верю, что дело в отцах, а не в ее дурацкой ревности и стремлении контролировать меня на каждом шагу.

— Я здесь, — говорю нейтрально. — Дашу на такси сажал.

— Мм-м, — тянет, окидывая цепким взглядом окружающее пространство. — А что сама? Не справилась бы?

— Справилась. Она вообще девочка самостоятельная, — проговариваю веско, намекая на некоторых вечно беспомощных.

Достал уже этот контроль!

— Пойдем в зал, Оля, — завершаю разговор и подталкиваю Семенову вперед, сам же еще раз оглядываюсь в сторону проспекта, где уже давно нет машины, в которой уехала жена.

В этот момент я ей даже завидую. Двадцать минут, и будет дома. А мне высиживай обязательную программу. Слушай речи, пей, улыбайся. Банкет только-только подобрался к середине, а мне уже тошно и скучно.

Ночь кажется резиновой, тянется и тянется.

Самое печальное, кошмары не снятся. Снится прошлое, но не менее эмоциональное, чем воспоминания, связанные с аварией. По шкале от «мне все пофиг» до «сердце из груди сейчас выскочит» почти на максимуме.

И все из-за Ивана. И из-за его глаз, которые преследуют даже во сне и не отпускают. Смотрят пристально, заглядывают в самую душу, и все спрашивают и спрашивают: «Даша, как ты могла меня предать?»

И всю ночь вместо того чтобы отдыхать я пытаюсь оправдаться, объяснить, что была глупой и наивной, что не могла выстоять против… да всех против: и родителей, и Ярослава, вдруг заговорившего о таком, что щеки огнем горели, и его родителей, убеждающих, что ничего страшного в принципе не произошло и замять скандал можно, если поспешить. Объясняю, как они, окружив, давили. Давили целенаправленно и выверено. Давили с умом и тонким расчетом. Так, что задыхалась, чувствуя себя никем, букашкой ущербной, запутавшейся в паутине ушлых пауков, недееспособной, слабой.

А после оправдания сменяются слезами и упреками, потому что Иван исчез. Исчез, когда был нужен, как глоток воздуха, и даже больше. Как написав одну-единственную смс: «Сейчас занят Перезвоню позже», так и не выполнил обещанное, не перезвонил и ни разу не ответил на сотни других звонков, которыми его атаковала, а позже и вовсе отключил телефон.

Лишь спустя неделю тишины я узнала, что он улетел в Германию к отцу и возвращаться не намерен. Но и тогда не верила словам Шаталова, продолжала звонить любимому. Звонила, пока не услышала бездушный женский голос с фразой, прозвучавшей приговором: «Данный номер больше не обслуживается».

Беспокойный обрывочный сон выматывает настолько, что серое утро встречаю с радостью. Будто наконец отмучилась.

Выбравшись из раскуроченной за ночь постели, первым делом иду в ванную, чтобы смыть с себя навязчивый дурман и липкий пот, пропитавший одежду и покрывший кожу неприятной пленкой.

Горячая вода помогает. Под упругими струями стою долго, пока напряженные мышцы не расслабляются, а окоченевшее изнутри тело не сигнализирует, что достаточно согрелось и готово функционировать в обычном режиме.

Дальше всё привычно. Глазунья из двух яиц, пара ломтиков сыра. Прямо так, в прикуску со сладким чаем. Мытье посуды, загрузка постельного белья в барабан стиральной машины. И наконец чашечка кофе, черного, без молока и сахара, который можно смаковать, сидя на балконе, любуясь просыпающимся городом и растягивая удовольствие.

Люблю воскресенье. Никуда не нужно спешить. Можно спокойно сидеть в квартире весь день и ни с кем не пересекаться. Можно быть самой собой, хоть грустной, хоть веселой, хоть неумытой, хоть ненакрашенной и с грязной головой.

Но сегодня голова чистая. И впервые за долгое время возникает потребность двигаться, идти и дышать свежим воздухом, наслаждаясь последними теплыми деньками и свободой, а не лежать в обнимку с книжкой на диване. Хотя чтение — моя страсть.

Тем более, и хмурое серое утро потихоньку распогоживается, обещая быть сухим, солнечным и ясным.

Недолго думая, перекладываю из повседневной сумки в рюкзак кошелек, добавляютуда бутылку с водой, телефон, пауэрбанк со шнурком и упаковку салфеток.

Проверяю на ноутбуке расписание электричек, делая мысленную зарубку в памяти что у меня в наличие сорок минут:

Быстренько скидываю домашнюю одежду. Натягиваю джинсы бойфренды, белую футболку и сверху такого же цвета толстовку на змейке с капюшоном. На ноги — удобные кроссы. И пока не передумала, захлопываю за собой дверь.

До станции дохожу пешком, вместо усталости чувствуя лишь бодрость и прилив сил. В пустой кассе меньше чем за минуту покупаю билет и, не желая мерзнуть в зале ожидания, где и летом, и зимой одинаково прохладно, иду на платформу.

В полупустом вагоне занимаю место у окна, вставляю в уши любимые ОпеРlus, выбираю плейлист с любимыми треками и ни за что не цепляющимся взглядом рассматриваю мир за немного пыльным стеклом электрички.

Пятьдесят минут спустя в компании пары десятков по большей части дачников покидаю нутро вагона и по памяти выстраиваю маршрут держа путь в сторону городского парка отдыха. Нахожу его, практически ни разу не сбившись, и все оставшееся до вечера время гуляю.

Кайфую от тишины и звуков природы, когда углубляюсь на малопосещаемые тропинки. Вернувшись в оживленную часть, с интересом таращусь на родителей и их отпрысков, окучивающих нескончаемые карусели и аттракционы. В одном из прудов кормлю заранее купленной булкой многочисленных уток. За белкой, прыгающей между сосен и елей, просто наблюдаю — желающих подкинуть ей орешков хватает и без меня. А позже, перекусив в одной из многочисленных уличных кафешек, занимаю лавочку у воды и принимаю солнечные ванны, заодно долго любуюсь проплывающими мимо лодками и катамаранами.

Жизнь вокруг бьет ключом, повсюду веселье, разговоры, писк детей, но это не напрягает. Впервые за долгое время я не чувствую себя инородным телом среди счастливцев. Я тоже живу, улыбаюсь, глядя на веселье остальных и с удивлением встречаю мальчонку лет пяти. Он подбегает ко мне, хлопая темными стрелами ресниц, и очень решительно протягивает палочку со сладкой ватой.

— Это вам! Вы красивая, — заявляет с детской непосредственностью и, всунув в мои руки неожиданный презент, также быстро убегает.

Провожаю его слегка растерянным взглядом и встречаюсь глазами с мужчиной, работающим в палатке с говорящим названием «Сахарная жизнь», который и готовит сладкое лакомство.

— Просто подарок, — заверяет меня тот, когда я жестом показываю, что могу расплатиться. Подмигивает, желая хорошего отдыха, а затем, будто это в порядке вещей, переключается на подошедших к нему покупателей. И больше на меня не смотрит.

Качаю головой, но продолжаю улыбаться. И, кажется, впервые за последние лет десять или пятнадцать ем сахарную вату, не задаваясь лишними вопросами — по возрасту мне это занятие или нет.

Все неважно. Главное, я отдыхаю, и мне хорошо.

Домой возвращаюсь около девяти вечера, когда на улице давно обосновались сумерки. Не глядя по сторонам, пересекаю двор. В теле легкая усталость, в голове долгожданный штиль, а на душе радость, что доверилась интуиции и поехала отдохнуть, а не провела выходной день в четырех стенах.

— Привет, Даша.

Вырастающая из темноты фигура заставляет затормозить, не доходя до подъезда лишь пару шагов.

— Здравствуй, Ярослав.

Ответное приветствие звучит ровно, но по хорошему настроению проходит первая трещина. Ну что ему сейчас-то от меня понадобилось?

— Ты где была?

Моргаю. Это что-то новенькое. Если же брать в расчет то, что мы давно не живем вместе и можем не видеться неделями — вопрос звучит до боли странно.

— С чего вдруг интерес?

Поправляю лямку рюкзака и обнимаю себя за плечи. В присутствии мужа постоянно хочется всячески закрыться и защититься, пусть он никогда и не применял силы. Постель — не в счет, там просто не совпадали наши темпераменты. Никак. Никогда:

— С того, что я тебя больше часа здесь жду.

Ого, претензия. Вот только разве я просила?

Недоумеваю. Уточняю же суть.

— Зачем?

— Хотел пригласить на ужин.

И все тот же вопрос:

— Зачем?

Обычно он неплохо ужинал с Олюшкой, а потом и Олюшкой. Не от святого же духа она понесла.

— Ты — моя жена, — объясняет, как недалекой. — Я волновался. Вчера у тебя голова болела, и ты одна уехала домой.

И что? Хочется задать еще один вопрос и в то же время не засмеяться. Жена. Ну да. Ничего, что я два года одна живу, и до этого всё нормально было? А тут испугался? Но ярче обозначившиеся на гладко выбритых щеках желваки советуют передумать его раздражать.

— Я тебе вчера сообщение отправила, что добралась до дома, таблетку выпила, чувствую себя хорошо, — решаю закончить разговор миром и поскорее распрощаться.

Как бы не так. Допрос продолжатся.

— Почему ты на звонки не отвечала? Я пять раз набирал.

— Телефон разрядился, — пожимаю плечами.

Объяснять, что давно купила и поставила в телефон вторую симку, номер которой не знает ни один Шаталов, а ту, что знает, вырубаю каждые выходные, чтобы «дорогая семья» не беспокоила, не собираюсь. Не надо ему этого слышать.

Обидится же.

— И все-таки где ты была?

О боже. Вот пристал. Но легче ответить, чем стоять тут до бесконечности.

— Ездила в Сетунки.

— С кем?

Даже так?

Хлопаю ресницами, и в ответе не скрываю недоумения.

— Одна.

— Ладно, — взъерошивает правой рукой волосы и шумно выдыхает, будто мучавшая целый день изжога его наконец отпускает. — Я хочу подняться к тебе.

— Нет, — отказ произношу четко и неосознанно вскидываю подбородок, собираясь упорствовать до конца. — Завтра рабочий день. Хочу принять душ и поскорее лечь спать.

— Я могу сварить нам обоим кофе, пока ты будешь принимать душ.

По спине пробегает легкий озноб. Дергаю плечами, желая его сбросить, и это не остается незамеченным. Ярослав вновь стискивает челюсти.

— Я не пью кофе перед сном, — игнорирую его недовольство.

— Тогда выпью только я. Тебе заварю чай.

Да что на него нашло?

— Шаталов, поезжай заваривать чай своей любовнице. Или кофе, мне без разницы, — произношу четко, чтобы мое категоричное «нет» до него побыстрее дошло. — Мне ничего не надо.

Добавку «от тебя» проглатываю. И так серые глаза сталью сверкают, будто он ее тоже почувствовал.

— Зато мне надо. Я соскучился, — протягивает руку и поглаживает щеку.

Силой воли заставляю стоять ровно и не отшатываться. Ярослав выглядит таким напряженным, что непонятно, какой фортель он выкинет в следующую минуту.

— Неужели суррогатная мать перестала справляться? — подкалываю на свой страх и риск. — А я слышала, что беременные до секса сами не свои. Врут что ли?

А как иначе обосновать, почему мужика от горячей нимфоманки потянуло на холодную рыбину, как он меня в порыве гнева пару-тройку раз называл.

— Она справ... что? — сам себя обрывает Шаталов и хмурится. — В смысле суррогатная мать?

— А разве нет? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Первый раз слышу, — и ведь не врет, судя по удивлению. Даже руки опускает и перестает тянуть к моему лицу. — Где ты такое услышала?

— На юбилее нам кости перемывали, — не спешу сдавать конкретный источник информации.

А ведь странно: откуда Иван узнал подробности? Явно ж не сам придумал. Да и на то, что я Ольгу любовницей назвала — реально удивился.

Значит, как я и думала, Лев Семенович воду мутит.

— Даш, я не знал, — потемневший лицом Ярослав снова качает головой. — Но обязательно во всем разберусь:

— Уж будь любезен, — поддакиваю, заранее понимая, что если Шаталов-старший что-то задумал, то никакой сын его не остановит. Этот урод, если потребуется, по головам пойдет.

Ночь с воскресенья на понедельник проходит спокойно. Немного почитав перед сном, убираю телефон в сторону, закрываю глаза, заставляя тело расслабиться, а голову не анализировать поступки Ярослава, примчавшегося меня ужинать, то есть, конечно, со мной ужинать... а в шесть тридцать их открываю.

Вот в общем-то и всё. Будто в черную дыру проваливалась. Ни сновидений, ни мыслей, ни вопросов, долбящих в черепную коробку по кругу. Красота.

День начинаю как обычно.

Поднимаюсь по будильник, выполняю небольшой комплекс упражнений, помогающий держать себя в тонусе. После — короткий душ, завтрак и мой личный утренний ритуал — кофе на балконе.

В обычном распорядке ничего не меняется, и это отлично успокаивает.

Сев за руль белого пыжика, подаренного родителями на восемнадцать лет, включаю зажигание и, откинувшись на подголовник, привычно смыкаю ресницы, чтобы собраться для поездки.

Да, наверное, у меня многое, не как у всех.

Люди любят скорость, любят дорогу, любят чувствовать рев мотора и радуются власти над железным конем. Я же постоянно и безотчетно испытываю страх.

Неимоверное напряжение.

Я паникую, что, плетясь как черепаха, буду мешать другим участникам движения с их привычной высокой скоростью, что случайно заглохну на перекрестке, что перепутаю педали, что пропущу знак или светофор, что создам аварийную ситуацию... много разных «что», которые заставляют сердце частить в сумасшедшем режиме, а ладони потеть.

И все равно каждый раз сажусь за руль, вот так через страх и неуверенность пытаясь бороться с фобией. И авария, в которую мы попали с родителями три года назад, тут совершенно ни при чем.

К головному офису подъезжаю без пятнадцати восемь. Слава богу, без происшествий. Здороваюсь с охраной и немногочисленными сотрудниками, добравшимися до места работы заранее, как и я. Прохожу турникет, в лифте поднимаюсь на свой пятый этаж. Отпираю кабинет и осматриваю рабочий стол со стопкой договоров, оставленных с пятницы.

Все привычно, но на подкорке, не замолкая, зудит навязчивая мысль, что изменения успели вступить в силу и прежней спокойной жизни у меня уже не будет.

Однако, в ближайшие три часа ничего не происходит Трудовой день идет своим чередом, и я расслабляюсь, погружаясь в привычную монотонность. Радуюсь отмененной планерке и разгребаю знакомую текучку.

Время потихоньку приближается к двенадцати, прикидываю, на что потрачу обеденный перерыв. Сидеть в офисе лишнее время желания не возникает. Помня отлично проведенный выходной на природе, планирую быстро перекусить кофе и бутербродом и полчасика погулять по липовой аллее.

ВО всю строю планы, прикидываю маршрут и шумным выдохом всё обрываю, стоит зазвенеть телефону внутренней связи. Напротив вспыхнувшей красным индикатором кнопки значится лаконичное «Приемная генерального».

Снимаю трубку после второго «дилинь»

— Шаталова. Слушаю.

Внутри подкипает, но голос, как и рассчитываю, звучит сухо, по-деловому.

— Добрый день, Дарья Андреевна, — Коняева, бессменная секретарша Шаталова-старшего, чеканит слова в своем привычном командирском тоне.

— Добрый, — повторяю приветствие, похожее на насмешку, — в поистине добрые дни эта дама меня не беспокоит — бросаю короткий взгляд в окно.

Хочется удостоверится, что на горизонте в экстренном порядке не сгущаются тучи.

— Лев Семенович просит вас к нему подняться.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— Хорошо. Буду.

— Ждем.

Щелчок. И трубка разражается короткими гудками.

Прикусываю нижнюю губу и качаю головой. Поражает не столько словесный пинг-понгс секретаршей, сколько ее умение заканчивать разговор.

Бессменная Лариса Игнатьевна вопросами культуры общения никогда не заморачивается. Донеся посыл великого и ужасного, но преданно ею обожаемого начальства, она не считает нужным тратить время на прощание или хоть какое-то обозначение окончание беседы.

Зачем предаваться лишним расшаркиваниям, когда нужная информация доведена до адресата?

Вот дамочка и не парится.

Изредка, как сейчас, я задаюсь вопросом: всегда ли она была такой — «по пояс деревянной», или это тесное сотрудничество с Львом Семеновичем превратило ее в чопорного робота?

Ответ остается загадкой. Тем не менее, я быстро закрываю договор, которым занималась. Сворачиваю окно на компьютере и блокирую вход, а затем, подхватив ежедневник и любимую ручку, покидаю кабинет:

— Добрый день, — переступаю порог владений секретаря.

— Одну минуту. Сейчас я о вас доложу.

Цербер в белой блузке с воротником-стойкой, застегнутой на все до единой пуговицы, в клетчатом сером сарафане на ладонь ниже колен и в туфлях на десятисантиметровой шпильке, пропускает приветствие мимо ушей, но резвой козочкой поднимается из-за своего рабочего стола и устремляется в святая-святых, предварительно дважды постучав.

Дергаю губы в намеке на ухмылку и молча киваю. Себе. Коняевой моего ответа абсолютно не требуется.

— Проходите, Дарья Андреевна. Он вас ждет.

Щедрая реплика Ларисы Игнатьевны раздается через две минуты, после чего секретарь распахивает передо мной массивную дверь.

Прохожу, не оглядываясь.

Слышу, как за спиной щелкает, закрываясь, дверная личина, и прямиком направляюсь к столу для переговоров. Отодвигаю стул, сажусь.

Только после этого скрещиваю со свекром взгляды.

Холодно-нейтральные. Равные.

Чем искренне в душе горжусь. От чего, полагаю, неустанно бесится сам Шаталов.

Любит он прогибать всех под себя. Принижать властной аурой, давить тьмой в равнодушных глазах, угнетать долгим молчанием.

А со мной не получается.

Два года вот таких вот вызовов на ковер, встреч наедине, моральных пыток, чтобы я прониклась своим жалким положением.

Только не проникаюсь. Не потому что отчаянно смелая, все намного прозаичнее.

Жертва, загнанная в угол и понимающая, что терять ей уже нечего, напрочь забывает о мерах предосторожности и тоже жестко играет ва-банк.

Вот и я трепыхаюсь. Потому и приглашения присесть от свекра не жду, располагаюсь, где мне удобно, самостоятельно.

— Здравствуй, Дарья.

— Приветствую.

Обмениваемся короткими любезностями.

— У меня к тебе два вопроса.

НУ кто бы сомневался, что звал не просто так.

— Вся внимание.

Усмехается и, качнув головой, переходит к делу. Вот и ладненько, бодаться можно бесконечно, а у меня договора горят.

— Первое, — становится серьезным. — Наш концерн привлек внимание немецких коллег. Ты об этом слышала.

Молчу. Это не вопрос, утверждение. И да, я слышала. Ярослав донес информацию четко.

Выждав минуту, свекор вновь продолжает.

— Они нацелены на долгосрочное сотрудничество. Нас привлекают их живые капиталы.

Естественно, капиталы. Лев Семенович лишь на деньги неровно дышит. Как Кащей над златом чахнет, которого ему вечно мало.

— До сегодняшнего дня все вопросы решались на уровне телефонных переговоров, но теперь они прилетели и желают оценить наши возможности вживую, — логично, заключаю мысленно. — Поэтому твоя задача быть всегда под рукой и максимально упрощать взаимопонимание. Вплоть до подписания договоров... — держит еще одну паузу. Продолжает. — Уверен, ты легко с этим справишься. Тем более, что успела понравиться жене Рихтера.

Последнее предложение Шаталов произносит с таким апломбом, будто лично приложил к этому руку.

Павлин!

— Про какие конкретно документы идет речь? — настораживаюсь.

С этим хитрожопым пауком постоянно нужно держать ухо востро.

— Ничего особенного, — лениво оповещает свекор. — Обычное предварительное соглашение о сотрудничестве и намерениях.

— С кем именно?

— С немцами, естественно.

Шаталов откидывается на спинку огромного кожаного кресла и, уперев локти в отполированную до блеска поверхность стола, стыкует подушечки пальцев обеих рук.

Засматриваюсь на широкие ладони с короткими, но толстыми «сосисками», даже на вид неприятно мясистыми, на платиновое кольцо-печатку с рубином на мизинце и верчу в голове крохи информации.

С немцами, значит... понятно, только странно.

— Если соглашение о намерениях обычное, разве подписи генерального директора в нем недостаточно?

Внимательно слежу за мимикой Шаталова, поэтому не пропускаю на миг поджавшиеся в недовольстве губы.

Не нравятся ему мои вопросы, а еще больше не нравится, что приходится на них отвечать. Да, и такое бывает — приходится. Ему. Мне. Отвечать.

Деваться-то некуда.

— Эти дотошные заграничные крючкотворцы хотят обезопасить каждый свой шаг и требуют подписи всех членов совета директоров, — поясняет ворчливо.

Угу.

— Так раз всех членов... — тяну, делая вид, что размышляю, — получается, будет внеочередной созыв?

— Нет

— Почему?

Теперь Шаталов уже даже не скрывает недовольства, сверкая из-под густых кустистых бровей желчным взглядом.

— Он уже был, — кидает через губу. — На прошлой неделе.

Улыбаюсь, давя желание поцокать языком.

Ничего нового. Провернули всё втихую. как обычно. И меня позвать не удосужились... тоже как обычно.

С одной стороны, конечно, правильно. Зачем рисковать? Вдруг я, набравшись смелости, воспротивлюсь решению «папочки» и начну полоскать «добрую» фамилию, которую мне щедро навязали.

Но с другой... неужели у Шаталова есть компромат на всех совладельцев концерна, коли все они молчат, и никто из них не подумал поинтересоваться: почему за последние два года, которые не нахожусь в клинике, я ни разу не присутствовала ни на одном совете директоров?

Почему подписываю все документы постфактум?

Почесав верхними зубами нижнюю губу, решаю дернуть тигра за усы.

— Лев Семенович, напомните-ка мне, пожалуйста: а в этот раз отсутствовала я по причине того, что...? — приподнимаю брови, намекая на продолжение.

— Болела, — цедит он сквозь зубы

— Очень сильно, наверное, болела? — не могу не уточнить.

— Именно так. Пластом лежала, — припечатывает каждым словом.

— Ага-ага, — киваю и мысленно потираю ладошки, — значит, в протоколе и в соглашении проставлены подписи всех членов совета, за исключением моей?

Кажется, еще минута, и у Шаталова пар из ушей повалит:

— Вер-р-рно.

— Замечательно, — широко улыбаюсь,

— Дарья! — рыкает, осаждая.

Не пугаюсь. И, сжав под столом кулаки, уперто выдерживаю его расчленяющий на кусочки гневный взгляд.

Десять секунд... тридцать... минута

— Я хочу видеть маму, — нарушаю тишину первой, становясь абсолютно серьезной.

— Нет.

Ответ следует без паузы.

Как всегда, отрицательный. И категоричный.

— Значит, подписывать я ничего не буду, — скрещиваю руки на груди.

— Ане боишься, что я дам ход поставленному на паузу уголовному делу, и пойдешь ты, девочка, по статье?

Давит угрозами.

Давит хмурым взглядом.

Давит самим положением тела, упираясь кулаками в столешницу, приподнимаясь из кресла и подаваясь вперед.

— И что дальше? — держу удар, лишь выше задирая подбородок. — Станете мне в тюрьму бумаги на подпись возить? А я какой фамилией буду их подписывать? Как Шаталова? Или как Вукалова, наконец?

Впервые провоцирую его так открыто. Так непозволительно дерзко и нагло.

Сама от себя в шоке. Безрассудство зашкаливает Не могу сказать, что мне не страшно. Это была бы бессовестная ложь. Мне страшно.

Очень страшно. Дико.

До трясущихся поджилок.

До заледеневших подушечек пальцев.

До мокрых подмышек, сводящей от напряжения шеи и колких мурашек вдоль позвоночника.

Реально страшно, без преувеличения. Да и кто бы не испугался, когда ему грозит реальный срок? Хотела б взглянуть на смельчака.

Вот и я боюсь, но с каждой секундой, пока мы упрямо смотрим в глаза друг другу, пока меряемся неравными силами, моя решимость лишь растет:

— Я хочу, Увидеть. Маму, — четко повторяю своё требование. — И поговорить с ее лечащим врачом.

Последнее мне тоже важно.

— Я тебе и так могу сказать, что никаких изменений в ее состоянии нет, — рыкает Шаталов.

И только в этот момент понимаю, что победила. В этом коротком противостоянии он сдался первым.

Молча мотнув головой, даю понять, где я видела его «авторитетное» мнение, и полностью выдыхаю, когда слышу:

— Завтра с тобой свяжутся.

Прищуриваюсь.

— Даете слово?

— Да, — выплевывает все еще недовольно, что мало меня волнует, нежели достигнутый результат. — А теперь подписывай чертовы бумаги.

Не скрывая психа, дергаными движениями подхватывает с дальнего угла темно-синюю папку и толкает в мою сторону.

Ловлю ее на подлете, достаю собственную ручку и щелкаю кнопкой, выражая готовность сотрудничать... но автографы в пустых графах ставлю лишь пятнадцать минут спустя, после того, как внимательно перечитываю каждый печатный лист.

Доверяй, но проверяй. С Шаталовыми только так

— Могу идти? — уточняю, возвращая свекру подписанные бумаги.

— Можешь, — дает отмашку, что свободна. Дожидается, когда возьмусь за ручку двери и добавляет — Про обед не забудь. Лариса тебя предупредит.

Лишь на секунду замираю, а затем молча продолжаю начатое действие — поворачиваю рычаг и толкаю деревянное полотно вперед, спеша на свежий воздух.

Шаталову не нужен мой ответ. Знает, что выполню. Как и я знаю, что сегодняшняя моя маленькая победа в целом ничего не меняет Свекор по-прежнему управляет мной, как марионеткой, а я, маневрируя и используя редкие возможности продавливаю собственные интересы.

Лариса Игнатьевна действительно предупреждает. Не изменяя себе, кратко информирует: «Вас ждут внизу. Поспешите», после чего моментально отключается.

Собираюсь ли я ей что-то ответить или нет — женщину не волнует.

На-ху-а?!

Подавив желание хорошенько грохнуть трубкой, — аппарат ни в чем не виноват, а до лба самоуверенной секретарши не дотянуться — медленно опускаю ее на рычаг и протяжно выдыхаю. Бросаю взгляд на часы и с удивлением отмечаю безвозвратно исчезнувшие из жизни двадцать пять минут.

Как? Куда? Фантастика.

Время просочилось, будто песок сквозь пальцы, а я абсолютно не заметила и ничего не сделала. Ни заблокированный компьютер не включила, ни изучаемый ранее договор не открыла.

Ни-че-го.

Почти полчаса просидела в одной позе на стуле, сверля глазами стену и наивно пытаясь понять: с чего вдруг Лев Семенович решил столкнуть нас с Семеновой лбами? Чтобы что?

Показать гостям нашу сплоченность?

Ужалить конкретно меня, показав истинное ко мне отношение?

Или же Олюшка не при чем? А Шаталов, будучи в курсе, что пять лет назад я встречалась с Тихомировым, теперь, чтобы подцепить немцев, делает ставку именно на это?

Вопросы-вопросы... и снова вопросы.

Однако, время поджимает.

Оттолкнувшись от стола, откатываюсь на стуле к стене и поднимаюсь на ноги. Подхожу к небольшому зеркалу, спрятанному за шкафом, проверяю свой внешний вид, одергиваю платье и, подхватив сумку, покидаю кабинет.

Пока спускаюсь в лифте, всячески уговариваю себя не нервничать, но ситуация настолько нестандартна, что все попытки расслабиться проходят впустую.

Что удивительно, сильнее напрягает меня не предстоящий обед в тесной компании мужа и его любовницы, а встреча с Иваном. Да, не привыкши лукавить самой себе, я это признаю.

Четвертый этаж.

Второй

Первый.

Звуковой сигнал оповещает об открытии дверей.

Выхожу в просторный холл. Здороваюсь с теми, кто только стремится войти в кабину. Заворачиваю за угол и наблюдаю настолько презабавную картину, что моментально расслабляюсь, а губы, пока никто не замечает, сами собой растягиваются в искренней улыбке.

АЙ да Олеся! Ай да молодец!

Филигранная работа.

— Добрый день, Иван Сергеевич, — здороваюсь с Тихомировым всё еще до конца не понимая, как следует реагировать на провернутый Рихтер фокус, удаляющиеся спины Олюшки и Ярослава и то, что посреди огромного фойе, если не брать в расчет девушек на ресепшене, нас с Иваном остается только двое.

Время к обеду. Где все?

— Просто Иван, Даша. И на ты, — немного хрипло поправляет мужчина.

Тихомиров поворачивается и внимательно меня осматривает. Ноги подкашиваются от одного его взгляда, а плечи покрываются мурашками.

Никогда до и после него не встречала людей с такой мощной энергетикой.

— Разве это удобно? — хмурюсь. — У нас же деловой обед планируется.

Мужчина только хмыкает и криво усмехается. В этом весь он. Всегда был самоуверенным и плевал на мнение остальных. Просто удивительно, как смог отказаться от собственного бизнеса и переквалифицировался в помощники позволив кому-то собой руководить. Он — изначально лидер. Вожак, а не ведомый.

— Я тебя отмажу, не бойся.

В глубине насыщенной синевы глаз вспыхивают лукавые искры.

— Ну. хорошо, — соглашаюсь и потираю шею, ощущая на себе пронизывающий взгляд. Обернувшись замечаю Ярослава, помогающего женщинам садиться в машину, но внимательно следящего за нами через огромные окна.

— Тогда идем, — целую секунду или вечность спины касаются горячие пальцы Впитываю их тепло всей кожей.

— Идем, — соглашаюсь.

Голос слегка хрипнет.

Снаружи солнечный, безветренный день и ни одного облачка. Парит во всю. Не исключаю, что к вечеру с большой вероятностью будет дождь.

Искоса за ним наблюдаю. Он отмахивает в такт шагам.

Матерый, опасный и жесткий. Хоть табличку вешай «Не подходи, убьет». Всегда таким был и сейчас не изменился. Только с теми, кого сам выбирает, он иной — добрый, открытый.

Даже не верится, что мы снова можем общаться по-дружески.

Просто общаться, хотя... столько лет прошло и столько всего произошло.

— Моя машина там, — небрежно проговаривает мужчина.

Прослеживаю направление и не удивляюсь.

Черная. Тонированная. Очень дорогая модель, но без излишних наворотов и не подавляющая своими гигантскими размерами.

Действительно, зачем? Мужское эго Тихомирова в этом не нуждается. Он и без того заметен. Сильно.

Не специально, но несколько раз успеваю перехватить заинтересованные женские взгляды в его сторону. А Иван будто ничего не замечает. Останавливается у машины, открывает мне пассажирскую дверь и ждет.

— Даша?

В последний раз, когда я садилась в его машину, был пять лет назад. Он отвез меня домой из кафе. Остановился не у самых ворот, а на несколько метров раньше, под раскидистой ивой. Долго и жадно целовал, а после, заправив за уши растрепавшиеся волосы, пообещал заехать на следующий день, сразу после деловой встречи, чтобы позвать на прогулку по набережной.

Но не заехал и не позвал.

Иван даже не позвонил. Ни в четыре, как обещал, ни в пять, ни в шесть. А в семь вечера родители поехали к Шаталовым на день рождения Льва Семеновича и потащили меня с собой. А чего дома киснуть?

Я не хотела. Очень не хотела. Но под уговорами сдалась.

Согласилась, дурочка... и тем самым…

Боже, сколько раз я задавала в пустоту одни и те же вопросы. Если бы я была увереннее в отказе и настояла на своем? Если бы осталась тогда дома? Если бы продолжила звонить Тихомирову еще и еще?

Может быть тогда бы мы

Нет... не может.

К сожалению, история не знает сослагательного наклонения.

Моргаю, стирая перед мысленным взором обрывки прошлого и сажусь в автомобиль.

— Что тебе заказать?

Перед глазами лежит меню, красочные картинки призывают попробовать и одно, и другое, обещая, что всё без исключения будет «пальчики оближешь», но после предложения открыть душу, есть, правда, не хочется.

— Наверное, ничего, — не очень уверенно пожимаю плечами. — Воды, разве что.

— Хорошо, — не настаивает Иван, — принесите нам пока минералку и два кофе. Даш, эспрессо макиато? Или вкус поменялся?

— Нет, все верно, — голос ломается.

Пять лет прошло. Он помнит?

— Отлично, — улыбается глазами, будто понимает, что меня удивило, — тогда, минералку, два макиато, а дальше сориентируемся.

Кивнув, официант исчезает, а мой спутник, удобнее устроившись на стуле, вновь возвращается к ранее озвученной теме.

— Так что, поделишься, что у тебя стряслось?

Рассказать Тихомирову о своей жизни? Вот так просто взять и поведать о проблемах и заботах ему — мужчине, который исчез со всех радаров, не сказав ни слова? Который давно стал чужим? Подобное мне даже в кошмарах не виделось.

А тут наяву.

Сомнения наполняют душу. А оно мне надо?

Несколько глотков воды помогают освежиться и заполнить паузу, чтобы собраться с мыслями.

— Что ж... с самого начала, так с самого начала, — произношу негромко, придвигая к себе чашку кофе.

Пальцы, живущие собственной жизнью, скользят по краю белоснежного блюдца, украшенного золотой каймой. А я будто действительно возвращаюсь в прошлое. В тот самый день, с которого все началось.

Воспоминания.

Некоторые из них тускнеют и стираются из памяти, а некоторые остаются навсегда.

Еще и запоминаются вплоть до мелочей. Мелочей, которым в моменте не придаешь особого значения, зато по прошествии времени оцениваешь каждую от и до, въедливо. Ведь именно из них в итоге и складывается полная картина произошедшего, расставляя все по своим местам.

Четко показывая, что было хорошим, что плохим, что лицемерным и подлым, а что хитрой игрой одной ревнивой девчонки.

А тогда я этого еще не знала.

Тогда вернувшись из университета летала по дому как на крыльях. Ни сиделось, ни лежалось, ни обедалось.

Внутри кипел адреналин. Начало осени на улице, а у меня в груди во всю цвела весна, бабочки порхали и мир казался ярким и насыщенным, безумно красивым и воздушным, как мыльные пузырьки.

Мне хотелось обнять его весь. Хотелось смеяться и танцевать. Хотелось делиться позитивом и во все горло кричать от счастья.

Естественно, я этого не делала. Лишь изредка, пока никто не видел, утыкалась в подушку и пищала. Для молодой неискушенной особы, впервые влюбившейся без памяти и получившей от объекта глубокой симпатии взаимность — это было что-то сверхъестественное. Эмоциональный коллапс. Чудо расчудесное. Фантастическая удача. Сказка.

Порой я даже боялась, что вот-вот проснусь, и все окажется сном Безумно красивым, но коротким сном.

Зато и рука каждые пять минут тянулась к телефону, а беспокойный палец то и дело нажимал на разблокировку экрана. Все боялась пропустить звонок или сообщение в мессенджере. Но я ждала.

Послушно ждала.

Ведь Иван обещал забрать меня на прогулку. А он всегда держал слово.

За это я его тоже любила

Таких, как он, я не встречала. Особенный. Не пустомеля, не любитель покрасоваться и пустить пыль в глаза. Взрослый. Ответственный. Сильный не только телом, но и духом. Безумно серьезный. Такой свой, такой близкий. Мой. Рядом с ним замирало сердце, а затем ускорялось, стремясь вырваться из груди, чтобы быть ближе. С ним не хотелось расставаться ни на минуту. Ему я доверяла безоговорочно и млела, когда целовал, держал за руку и называл своей девочкой Знала, он защитит и не обидит.

В ожидании прошел час.

Затем еще один. И еще.

Вечерело. Телефон молчал.

Предвкушение новой встречи постепенно перерастало в беспокойство.

Беспокойство в недоумение. Недоумение в нервное напряжение. Улыбка из счастливой трансформировалась в напряженную.

Иван так и не звонил.

Ладони давно стали влажными, в висках прописались молоточки, в груди беспокойно трепыхалось сердце.

Но я ждала. А родители решили иначе.

— Едешь с нами к Шаталовым, раз никуда не пошла. Нечего дома высиживать, тем более приглашали всех.

Полчаса уговоров, а затем еще столько же настойчивых требований от мамы и твердое «Хватит, Даша! Собирайся» от отца.

Сдалась. Поехала.

Без желания. Без настроения. Все еще судорожно сжимая телефон в руках.

Надеялась: Ваня позвонит, и я, извинившись, тихонько исчезну.

У Шаталовых празднество вышло не особо большим по их меркам. Человек на тридцать или около того. Молодежи собралось не особо много. Я почти никого не знала, кроме Ярослава, единственного сына хозяев дома, и его двоюродной сестры Марты.

Но когда подрастающее поколение дружно решило переместиться в бильярдную, не отказалась. Сидеть и слушать «стариков» казалось еще скучнее.

В ту ночь он тебя изнасиловал?

Нет, Ваня. Представляешь. Именно тогда это был розыгрыш.

В голове на повторе звучат обрывки разговора. Но постепенно шелуха отлетает, оставляя под собой неприглядную истину.

Нет. Тогда это был розыгрыш.

Тогда был.

Сука! Кулаки сжимаются до хруста.

А в какой момент гребанный розыгрыш стал реальностью? Что вытворил мажористый говнюк с этой девочкой? Какого хрена так поступил, если она ему нравилась?

Никогда не был слепым. Видел, как Ярик слюни пускал, стоило Даше появиться в поле его зрения. Куда только спесь и замашки циничного ублюдка, делающие парня похожим на его тварь-отца, девались? Он становился почти нормальным.

Теперь понимаю, что только почти.

А в реальности? Каким Шаталов был в реальности? С ней? С женой, которую должен был боготворить и носить на руках?

Исхожу на говно — именно так могу описать свое состояние с того самого момента, как пришлось оставить Дашу в компании Тихомирова. Чертов томатный сок чертовы рукижрюки у Олеси и чертова Ольга, которая решила пошопиться на халяву.

У нас рабочий день, между прочим, а не выходной. Надо бы торопиться и не страдать ерундой, но обе мои спутницы, весело чирикая, ныряют из одного бутика в другой, забыв про обед, и явно не спешат покидать торговый центр. Будто им тут медом намазано.

Р-р-рр... бесят.

И свое ограниченное условностями положение тоже бесит. Не оставишь их двоих и фиг куда рыпнешься.

Семенову я еще могу одернуть, как подчиненную, поторопить, ведь уже переоделась в чистое, хватит с нее. Но Рихтер-то — нет. Чревато.

Жена будущего основного инвестора и партнера нашего концерна. Темная лошадка.

Кто знает, какие у неё с мужем отношения? А вдруг Карл ценит мнение супруги и внимательно к нему прислушивается? А вдруг та возьмет и нажалуется, что ее незаслуженно обидели?

А дальше? Разрыв договоренностей?

Нет уж. Рисковать нельзя. Потом проблем не оборешься, если этой улыбчивой шатенке что-то не понравится.

Да и мне собственный папаша мозг чайной ложкой сожрет, не поленится, если узнает, что я в чем-то накосячил.

Однако и успокоиться тяжело. Внутри все переворачивается, когда про жену и ее бывшего думаю.

А если у них не перегорело?

А если Иван на Дашку опять нацелится?

А если та возьмет и согласится?

— Даш, что бы ты обо мне не думала, в чем бы не обвиняла, я хочу, чтобы ты знала одну вещь: пять лет назад я тебя не бросал. Да, я уехал внезапно. Обстоятельства сложились таким образом, что пришлось буквально бегом бежать в аэропорт, чтобы успеть на последний рейс. Вопрос жизни и смерти близкого человека не оставил мне выбора, как действовать. Но! Я никогда не отключал телефон. Никогда не вносил твой номер в черный список. Никогда тебя не игнорировал. Наоборот, я практически ежедневно пытался с тобой связаться, чтобы объяснить причины отсутствия в стране. Даже после того, как узнал о твоем замужестве.

Слова Ивана, сказанные негромко, но с чувством, крутятся в голове даже после того, как мы покидаем кафе. Покидаем сытые, потому что мой спутник некоторое время назад умудрился не только сам от души наесться, но и меня к этому делу подвигнуть.

Неожиданно, но факт.

Уверенная, что после нелегких признаний мне и малюсенький кусок в горло не полезет я долго отнекивалась и пила лишь воду. Но Тихомиров с таким неподдельным удовольствием уничтожал сочный стейк с овощами-гриль и картофелем по-деревенски, так красочно и восторженно описывал свои вкусовые ощущения от остро-сладкого соуса, что не выдержала и сдалась на милость провокатора, улыбаясь и качая головой. Будто под гипнозом согласилась чуть-чуть продегустировать того и другого, потом еще чуть-чуть и еще. И сама не заметила, как втянулась в процесс и съела практически половину чужой порции.

Да что там. Можно сказать, объела. Но довольный Иван и слова против не сказал лишь улыбнулся и заказал нам добавку.

И вот теперь мы с ним бок о бок покидаем кафе и направляемся к его машине. Я кручу в голове его признания и понимаю, что верю. Без каких-либо доказательств, без его повторных заверений и клятв. Просто верю. И всё.

Ну какой резон ему врать?

Не за чем.

Он мне ничего не обещал тогда, а сейчас мы вообще можно сказать случайно встретились. И если бы не общая работа, скорее всего даже не пересеклись. Он и дальше бы жил своей заграничной холостяцкой жизнью, а я здесь своей замужней.

Кстати, о холостяцкой.

— Иван, а ты не женился?

Кольца на пальце у него нет Но кто из мужчин особо носит золотые ободки?

Единицы. Большинство же забывает, теряет, жалуется, что те мешают им работать, водить машину, париться в бане, играть в боулинг делать покупки в магазине и тысячи-тысячи иных причин, чтобы снять и закинуть «знак отличия» подальше.

Тот же Ярослав красовался обручальным кольцом лишь в день свадьбы перед фотографом, а после стянул, потому что оно ему... натирало.

— Не-а, — Тихомиров качает головой. — Времени нет.

— Ну да, — киваю. — Бизнес

— Ага, — хмыкает и вдруг вскидывает на меня взгляд. — Даш. У вас же с Шаталовым не всё хорошо в браке. Так почему ты это терпишь и не разводишься с ним?

Позволяю мужчине открыть передо мной дверь, помочь забраться в салон.

Дожидаюсь, когда он обойдет машину и сядет сам. Только после этого отвечаю.

— Иван, у нас с Ярославом больше, чем «не всё хорошо в браке», намного больше.

Но... — усмехаюсь, как привыкла реагировать на многие сложные вопросы, — развод — слишком дорогое удовольствие. И оно мне пока не по карману.

Вижу, как мужчина едва заметно хмурится и слегка подается вперед. Открывает рот, намереваясь что-то сказать. Черты лица как-то вмиг заостряются, в глазах вспыхивает странный огонь

Но вот он замирает, делает глубокий вдох и в следующую секунду произносит совсем не то, что, уверена на сто процентов, изначально планировал.

— Даша, пристегнись, пожалуйста:

— Конечно, — выполняю, что он просит.

Пальцы слегка подрагивают. Оставаться каменно-спокойной в компании Тихомирова — верх мастерства, который мне не светит. Но со второй попытки с задачей я справляюсь.

Кривоватая улыбка скользит по его губам. Кажется, будто мужчина расслабляется.

Но это только кажется. На энергетическом уровне приходит ассоциация, что я вновь нахожусь рядом с хищником.

Все замечающим визуально, и даже улавливающим на уровне эмоций.

Прижав плотнее к себе сумку, чтобы хоть чем-то занять беспокойные руки, мысленно делаю глубокий вдох-выдох и точно в прорубь с разбега бросаюсь, называю цифры, которые никогда не забывала. Столько лет прошло, а я до сих пор их помню, потому что набирала не только наяву, но даже во сне. Всё пыталась и пыталась дозвониться до неуловимого абонента.

— Восемь... девять... два... один... девять... восемь... пять.

Наверное, если бы смотрела в сторону, а не на Ивана, никогда бы не поняла, какое сильное впечатление произвели мои слова.

Но я смотрю на него и замечаю.

Замечаю, как у Тихомирова на миг сбивается дыхание, как жестко жилистые руки стискивают оплетку руля, как дергается кадык на крепкой шее, как хищно раздуваются крылья тонкого носа.

А вот голос, когда он мне отвечает, что удивительно, звучит ровно:

— Даш, ты в четвертой цифре с конца ошиблась. Вместо двойки идет тройка.

Что?

Вытаращиваю глаза.

— Быть того не может! — на эмоциях голос звенит громче обычного. Отказываюсь верить в собственную ошибку. — Я же со старого телефона все номера в записную книжку копировала, поэтому не могла:

Замолкаю, не договорив.

В памяти мелькает тот вечер со дня рождения Льва Семеновича и последние минуты, которые я еще помню: я стою на балконе и собираюсь звонить Ивану, достаю мобильный, снимаю блокировку с экрана.

Господи, они рылись в моем телефоне и изменили номер Тихомирова. Все это время у меня был совершенно левый номер, а настоящий, что скорее всего, хитро внесли в черный список. И ведь теперь не проверишь. Тот телефон давно на помойке.

Мрази.

Горячая волна опаляет щеки. Отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть злые слезы бессилия.

Я самой себе кажусь такой дурой, что становится стыдно.

Как же они весело, наверное, надо мной смеялись. Хохотали до упаду. А я, наивная, даже не подозревала и всё то время боялась совершенно иного.

Того, что Ваня меня бросил. Отказался, как-то узнав об измене. Ведь он хотел чистую девочку, а я, испорченная Шаталовым, перестала быть ему нужна.

Дорога в офис пролетает как один миг. Мы больше не разговариваем, каждый углубляется в свои собственные мысли. Но тишина не кажется тяжелой или давящей, скорее уютной и желанной, особенно когда Тихомиров выбирает на магнитоле один из радиоканалов, и по салону разливается негромкая ритмичная музыка.

Выныриваю в реальность, когда машина припарковывается у центрального входа.

И улыбаюсь, отмечая, что мы заняли одно из мест закрепленных за руководителями высшего звена «Эталон-М».

Иван же и ухом не ведет, что кому-то может помешать, поворачивается ко мне и преспокойно интересуется.

— Ну что, идем?

Киваю, предполагая, что меня просто зовут на выход, и совсем не жду, что мужчина вспомнит об обещании подняться вместе со мной в кабинет, чтобы проверить собственный номер. Тем более причину проблем со связью мы уже успели выяснить.

Однако, ошибаюсь.

Ваня не прощается, заблокировав машину, а идет рядом. И когда захожу в головное здание, и когда пересекаю холл по направлению к лифтам, и когда выбираю на табло кнопку своего пятого этажа.

— Нам, кстати, выделили четвертый, — произносит он, стоит дверям закрыться. — Всё крыло прямо под тобой.

— Неплохо.

Щедрость свекра не удивляет. Когда желает, Шаталов умеет производить хорошее впечатление. А в немцах он более чем заинтересован.

— Когда прилетают ваши специалисты? — решаю поддержать нейтральную тему беседы и краем глаза замечаю, как две сотрудницы, вошедшие в лифт на втором этаже, не сговариваясь, сворачивают шеи в сторону Ивана и без зазрения совести на него пялятся.

Еще бы. Притягательность Тихомирова буквально зашкаливает. Я сама уже давно стала добровольной жертвой, в полную меру испытав ее на себе. До сих пор сердце заполошно бьется. Так что неудивительно, почему и другие зависают, не спеша отводить от него взгляд.

Энергетика зашкаливает.

— По плану послезавтра, — информирует Иван, держа меня в поле зрения и никак не реагируя на внимание остальных, — мы ждем, когда ваш совет директоров подпишет предварительное соглашение.

АХ, да. То самое, на котором я оставила свой автограф за возможность увидеть маму.

— С этим всё в порядке, не переживай. Уверена, сегодня-завтра вам его предоставят, — произношу негромко.

И остаток пути трачу на составление списка дел, которые потребуется перелопатить в срочном темпе, чтобы освободить среду. Судя по тому, что я вычитала в документе, который мне дал на подпись Лев Семенович, сотрудничество с иностранными коллегами намечается масштабным и плотным.

Коридор пятого этажа встречает тишиной. Его мы пересекаем, на удивление никого не встретив. Лишь из-за некоторых дверей слышатся разговоры, кое-где смех. Все правильно, обеденный перерыв давно закончился, все сидят на своих местах.

— Проходи, пожалуйста, — делаю приглашающий жест, отпирая кабинет.

И пока Иван осматривается, иду к столу. Вешаю сумку на ручку стула и нахожу сотовый именно там, где предполагала. Лежит дружочек на зарядке.

Мигающий индикатор высвечивает уведомление о куче непринятых вызовов от Ярослава, но я его смахиваю. Мужу позже перезвоню, когда останусь одна. Все равно сомневаюсь, что что-то важное услышу. А ни о чем мне в рабочее время разговаривать некогда. К тому же сейчас все мысли занимает установление истины.

Открыв контакты, нахожу номер, подписанный просто «Иван», вывожу его на весь экран и протягиваю Тихомирову:

— Вот Смотри.

Наши пальцы на пару мгновений соприкасаются, его более теплые, чем мои.

Глупое сердце делает рывок.

— Ну так и есть, номер другой, — кивает мужчина, лишь секунду разглядывая одиннадцать цифр, после чего ловит мой взгляд и какое-то время удерживает.

Как и раньше, у него это получается очень легко. Да я и не стремлюсь сопротивляться. Зачем, если даже от мимолетного контакта «глаза в глаза» становится теплее на душе. После долгого холода и одиночества мне и этого уже много.

— Я не знала, — признание шелестом срывается с губ.

— Я тебе верю.

Ответ бальзамом ложится на давние раны. А Иван уже протягивает руку, забирает у 'меня гаджет, что-то в нем нажимает, после чего возвращает назад.

— Держи, Даша. Вот теперь всё верно, — замечает он мягко, когда его собственный сотовый подает звуковой сигнал.

Тихомиров достает телефон, проверяет входящий вызов и вновь прячем в карман.

— Ты тоже не меняла номер, — замечает с улыбкой.

— Нет не меняла, — соглашаюсь, а перед глазами стоит надпись «Даша» высветившаяся у него на экране.

Он не удалял мой номер, уехав заграницу. Хранил все эти годы, как и я его

— Даша, ты…

Не знаю, о чем Иван начинает говорить, потому что как только дверь в мой кабинет без стука распахивается, он замолкает.

И мы вместе поворачиваемся, чтобы встретиться глазами с Ярославом. Муж переступает порог и сходу бросает мне претензию.

— Даш, я тебе звонил. Почему ты не отвечала?

Теплая атмосфера, образовавшаяся в ограниченном кабинетом пространстве резко охладевает.

— Потому что мой телефон оставался на зарядке, — произношу ровно, еще конфликта по глупому поводу не хватало.

Достаточно того, что мужчины прожигают друг на друга не с самыми добрыми взглядами. И если с Шаталовым все ясно — его ревность по поводу и без длится на протяжении всех пяти лет брака. При этом я ни разу не давала повода в себе сомневаться, а сам Ярик верностью не отличался. То Тихомиров удивляет. Ему-то чего злиться? Если из-за прошлого, то слишком много времени прошло, все давно быльем поросло, а из-за настоящего — так нет причин.

— Нормально пообедали? — между тем Ярослав уже адресует новый вопрос Ивану.

— Да, вполне, — отвечает тот, легко выдерживая прямой взгляд. — А вы как?

Справились с покупками? Надеюсь, Ярослав, претензий у твоей... помощницы к Олесе не будет? И наше будущее сотрудничество не сорвется по такому глупому поводу?

Паузу, которую делает Тихомиров перед статусом Олюшки, сложно не заметить, как и саму оценку ситуации важным «иностранным» лицом. И судя по тому, как мой муж напрягается, шпильку он оценивает.

— Нет. Ольга Валентиновна не в обиде.

О как. Уже и Валентиновна, еле удерживаюсь от смеха.

Зато Иван в эмоциях не стесняется.

— Ну вот и отлично, — с ухмылкой замечает он, а после поворачивается ко мне и произносит ровным деловым тоном. — Дарья, спасибо за компанию и экскурс в историю. Было весьма познавательно. До среды.

— До среды, — повторяю вслед за ним и под немигающим взглядом супруга протягиваю руку для рукопожатия. — Буду рада сотрудничать с вашими специалистами.

— Замечательно.

Мне достается теплая улыбка. После чего Иван покидает кабинет.

Я же поворачиваюсь к мужу и целых двадцать минут выслушиваю нотации по поводу своей безалаберности из-за забытого телефона. Чуть позже отбиваюсь от попытки Ярослава завалить меня на стол и поцеловать.

Пропускаю мимо ушей привычные угрозы, что никто меня никуда не отпустит и развода не даст, как бы не мечтала, а затем с удивлением узнаю, что, оказывается, я неправильно смотрю на Ивана.

— Что, млять, со мной не так? — вопрошает муж, наступая. — Почему ты никогда на меня не смотришь так, как на него? Ведь это я был рядом с тобой все годы. Я. Не он, бросивший тебя и сбежавший заграницу.

Проглатываю собственные обвинения и озвучиваю то, что беспокоит сильнее остального:

— Ярослав, это ты изменил номер Тихомирова в моем телефоне? Ты сделал так, чтобы мы не могли с ним общаться?

— Ты о чем? — хмурится супруг.

И этою мне хватает чтобы понять — он не разыгрывает непонимание.

Действительно не улавливает, о чем речь. Значит, конкретно к этому поганому событию не причастен.

Остаток первого рабочего дня этой недели пролетает незаметно. Вроде бы только села, открыла документ, вчиталась в текст, взяла в руки маркер, чтобы отметить правки, и вот уже на часах около восьми. Все нормальные люди давно вернулись домой и отдыхают, и только я, как угорелая, вкалываю.

«Ну и зачем напрягаюсь? — задаюсь логичным вопросом, откладывая карандаш в сторону. — Все равно за переработку спасибо никто не скажет. Зато лишней работы навялит с превеликим удовольствием».

Усмехнувшись, закрываю папки и сдвигаю на край рабочего стола, быстро выключаю технику, подхватываю сумку и покидаю кабинет.

Домой, домой.

По пути без удивления замечаю, что свет нигде не горит. Трудоголиков-энтузиастов, готовых впахивать за спасибо, на моем этаже нет, а хорошую премию выплатят не раньше, чем к концу года. Вот тогда и активистов точно прибавится.

В лифте еду одна, что поднимает настроение. Не хочу разговоров ни о чем и лишнего внимания. Холл пересекаю под негромкий шум работающего телевизора.

который смотрит развалившийся в кресле ночной охранник.

— Ох и припозднились вы, Дарья Андреевна, — замечает он, выпрямляясь, когда я с ним здороваюсь и прощаюсь. — Снова последняя.

— Увлеклась. Договор был интересный, — отовариваюсь подходящей случаю шуткой и, обменявшись с мужчиной улыбками, покидаю задание.

Квест «довези себя до дома по пробкам без проблем» сдаю на отлично.

Припарковавшись во дворе, сквозь арку обхожу дом и забегаю в сетевой магазин.

Готовить лень, а кушать хочется.

Недолго думая, выбираю пару баночек любимого творога и сырную нарезку. Хлеб, точно помню, еще оставался. По пути к кассе прихватываю шоколадное молоко и отстояв короткую очередь, теперь уже точно иду в квартиру.

Вечер проходит по давно заведенному сценарию: сытный ужин и чтение очередного фэнтези-романа под чашечку кофе, распиваемого в кресле на балконе. В начале двенадцатого перемещаюсь в кровать.

Новое утро встречаю по будильнику.

Рабочий вторник ничем особенным не запоминается. По максимуму вычитываю договора, чтобы передать их юристам на пересмотр и переделку, и около часа трачу на телефонные переговоры с поставщиками комплектующих из Турции.

Единственное, что выбивается из привычного сценария — Шаталов-старший сдерживает слово. Около двух часов дня мне звонят по воцапу.

И именно тогда время замирает.

Мне целых двадцать минут позволяют понаблюдать за мамой. Ее жизнью в каком-то закрытом учреждении, которое я никак не могу определить.

Сколько не пыталась понять, в каком городе оно расположено, сколько фотографий не перебирала в поисках похожих мест, которые изредка фиксирует камера, ничего подобного не обнаружила. Я не знаю ни названия здравницы, ни города, ни даже страны, где ее держат.

Лев Семенович говорит, лечат. И да, я соглашаюсь.

Вижу, что ее состояние улучшается. Тут бесспорно.

Еще два года назад мама была привязана к кровати из-за травмы позвоночника. Но теперь, после нескольких удачных операций, которые оплатил свекор — ведь я остаюсь послушна, и он в виде поощрения идет мне на уступки, — мама уже может сидеть в инвалидном кресле.

Единственное, что остается неизменно, она ничего не помнит Она не помнит аварию. Она не помнит мужа.

Не помнит меня. Абсолютно.

Господи, первое время я думала, что это дурацкая шутка. Пыталась ее разговорить.

Рассказывала о прошлом, о своих чувствах, показывала фотографии. Но все мои попытки ни к чему не привели. Точнее, это стало расстраивать пациентку, как заявили врачи. А позже они же настояли, чтобы наши контакты сократились.

И это притом, что связь велась лишь по сети. Видеться вживую с мамой Шаталов не давал мне ни разу и, как понимаю, не даст никогда, ведь мама — залог моей послушности.

Да, угроза перестать платить за содержание недееспособного человека легко сделала меня марионеткой в руках Льва Семеновича. Я под ним прогнулась.

Но не считаю себя из-за этого слабой. Не думаю, что кто-то мог бы поступить иначе и выбрать себя, попади в аналогичную ловушку. Впрочем, подобное я не рассматривала.

Мама — мой единственный родной человек, чье здоровье, как ни крути, зависит только от меня и моих правильных действий. Поэтому, что бы не происходило между нами в прошлом, какие бы ошибки и недопонимания нас не разделяли, я все забыла и простила.

Она- моя мама. И этим все сказано.

Ради нее я буду крутиться белкой в колесе, буду юлить, торговаться шантажировать и выбивать бонусы. Если нужно я вечно буду женой Ярослава, раз свекор так за это радеет. Единственное, не приму нагулянного ребенка.

Вот туту них точно не получится меня прогнуть. А в остальном еще повоюем.

После того, как видеозвонок прерывается, проходит не более десяти минут, и со мной связывается мамин лечащий врач Игорь Иванович. Таким именем мужчина лет пятидесяти с хвостиком представился мне в нашу первую встречу. Хотя уверена, что зовут его совершенно иначе. Он не славянской внешности, раз. Да и говорит с сильным акцентом, два.

Но суть в другом. Он рассказывает мне о маме — и это имеет решающее значение.

ВОТ и в этот раз Игорь Иванович подробно рассказывает о распорядке дня Ольги Яковлевны, вплоть до состава ее меню. Вещает о том, какие процедуры проводятся специалистами здравницы для поддержания мышц в тонусе. О том, что улучшилось за последние месяцы, и что осталось без изменений. А затем соглашается, что новую операцию, про которую он говорил около года назад, уже можно проводить.

— Как только на счет клиники поступят необходимые средства, мы начнем подготовку, — заканчивает он разговор и, коротко попрощавшись, отключается.

Я же еще долгое время сверлю невидящим взглядом стену напротив, а затем встряхиваюсь и включаюсь в работу.

Как ни крути, гору макулатуры за меня никто не перелопатит. А завтра уже предстоит встреча с немцами и Иваном.

И теперь на сотрудничество с ними я смотрю иными глазами. Блестящими и предвкушающими перемены.

Для меня это действительно знаменательное событие. Разговор с Тихомировым открыл мне часть прошлого, которое многие годы оставалось тайной за семью печатями и не давало покоя. А заинтересованность иностранных партнёров в совместном бизнесе с «Эталон-М» даст дополнительный рычаг на Шаталова-старшего.

Очень скоро свекру потребуются мои новые подписи на документах, и вот тут я обязательно воспользуюсь случаем и заставлю его раскошелиться.

На маму. Ее реабилитацию.

Про себя давно молчу. Знаю, как наследница состояния отца, я имею право на собственные активы, но Лев Семенович очень ловко меня их лишил. Когда я только о б этом заикнулась, он с усмешкой заявил, что денег нет, все идет на развитие бизнеса, да и у отца были долги, которые он, свекор, усердно гасит.

Я не стала лезть в бутылку, чтобы не разжигать конфликт сильнее. Тем более в момент разговора и так было волнительно. Я как раз съезжала от Ярослава в собственную квартиру.

Но теперь то уж я своё не упущу.

С этой вдохновляющей мыслью придвигаю к себе новую пачку документов и углубляюсь в проверку.

Ночь со вторника на среду проходит отвратительно, как и предыдущая. Вместо нормального глубокого сна в голове без умолку варятся одни и те же мысли, а именно последний разговор с Дашей. То, как она себя вела, как отвечала, как сверкала глазами и была неприступна.

Она как будто кожу сменила. Пусть и старалась держаться по-прежнему отчужденно, трансформацию я почувствовал. Прежняя жена, какой я ее видел все последние годы, растворилась. Ее место заняла другая женщина.

Холодная, далекая, знающая. Сильная. И вместе с тем эмоциональная, а не безразличная, как Снежная королева.

Перестав пытаться еще хоть немного поспать, рывком отталкиваюсь от постели и иду в ванную комнату. Включаю тропический душ, настраиваю воду похолоднее и захожу в кабину.

Хочется остудить голову, потому что в ней непрестанно пульсирует не то боль, не то гнев, не то ревность. Взрывной коктейль, от которого внутри кипит.

Перезагрузка супруги, как зудящий на ухо комар, не дает покоя и раззадоривает. Но до трясучки вымораживает иное — понимание, что все случившееся напрямую связано с приездом Тихомирова:

Не отпустила она его до конца, оказывается. Не сожгла чувства дотла, хотя я был в этом практически уверен.

Эх, Даша, Даша. Зря ты в отношении Ивана на что-то надеешься. Не тот я человек чтобы отказываться от того, что считаю своим. А ты моя, как бы не сопротивлялась.

Какой бы холодной рыбиной не прикидывалась, все равно меня магнитом к тебе тянет.

— 0, Ярик, а ты чего так рано встал?

Не позволяя насладиться одиночеством, зевающая Оля просачивается в ванную.

Неторопливо натягивает на плечи белоснежный шелковый халат, но его не завязывает. Явно чтобы я мог полюбоваться тонкой, как паутинка, сорочкой, которая совершенно не скрывает ни длинных ног, ни торчащей пышной груди, ни микроскопических трусов.

— Не спится, — бросаю коротко.

Обвязываю полотенце вокруг бедер и, обогнув девушку, направляюсь к раковине, чтобы почистить зубы.

— Сон плохой приснился?

— Что-то вроде того, — буркаю, не планируя вдаваться в детали.

— Может, расскажешь? Говорят, что если поделиться, то он точно не сбудется.

— Глупости говорят, — закатываю глаза. Еще не хватало с любовницей жену обсуждать. — Оль, иди, еще поспи, рано.

Киваю в сторону выхода, выпроваживая. Хочется дистанцироваться. От нее, от ее вопросов, от пронзительных взглядов.

— Да не-е-ет, я уже выспалась, — отказывается. — Лучше завтрак тебе приготовлю.

Растягивает на губах странную улыбку и, переминаясь с ноги на ногу, постепенно приближается, пока не оказывается рядом.

— Не надо. Не хочу есть, — цежу сквозь зубы. Замечаю блеснувшую в глазах обиду и поясняю, — голова болит, Оль.

— 0, — моментально оживает, — тогда я таблетку пока поищу и кофе сварю. Ладно?

Кофе же ты будешь?

Прослеживаю, как она накрывает ладонью округлый живот, и соглашаюсь

— Буду. Спасибо.

Из ванной сразу прохожу в гардеробную и полностью одеваюсь. Подхватываю в одну руку пиджак, в другую телефон и перемещаюсь на кухню.

Раньше сядешь, раньше выйдешь. Раздражение с утра никуда уходить не спешит, поэтому в пару глотков опустошаю стакан с водой, за ним кофе. Мысленно уже спускаюсь вниз, завожу двигатель, тянусь ногой к педали газа.

— Ярик, постой. А ты куда в такую рань? — врывается в мои мысли удивленный голос Семеновой.

— В офис.

— Так еще и восьми нет:

Делаю глубокий вдох. Медленный выдох.

Нельзя срываться. Нельзя.

Сам себя загнал в ловушку под именем Ольга. Сам захлопнул единственную дверь на свободу ее беременностью.

Теперь отступать некуда. Ни отец, ни Валентин Петрович этого не позволят.

Остается только пожинать плоды.

— У меня много срочных дел накопилось, надо разобрать, — произношу ровно. — Тем более на одиннадцать встреча с немцами назначена и сколько продлится — неизвестно. Там будет ни до чего.

— Но как же? — хмурится Семенова, сцепляя ладони в замок и прижимая к груди. — Нас же в клинике с тобой сегодня ждут. В десять плановый осмотр у врача, в десять тридцать второе УЗИ. В этот раз обещали пол ребенка назвать. Ярик, ты что?

Забыл, что собирался идти туда со мной?

Среда начинается с совещания, которое в срочном порядке собирает наш генеральный директор. Присутствуют на нем все, кто так или иначе собирается быть задействован в работе с потенциальными иностранными партнерами.

Осмотревшись, с удивлением отмечаю отсутствие мужа и его любовницы, но задаться вопросом: «Куда подевалась сладкая парочка?» не успеваю, Лев Семенович обводит всех по очереди суровым орлиным взором и приступает к раздаче ЦУ. Опуская прелюдию, перечисляет, кому за какой участок и объем предстоит отвечать, кто какими полномочиями наделяется, кто в чье личное подчинение временно поступает, и что последует, если конкретно в его сегменте нарисуется затык.

— Нам нужен с ними договор, и он у нас будет, — добавляя значимости, Шаталов каждую паузу заполняет ударом кулака о стол. — Именно такую цель держите в своих головах и к ней идите, — чеканит менторским тоном наставления, сводя брови в одну линию. — Если для этого вам потребуется работать без сна и отдыха, значит, настраивайтесь на то, что будете работать без сна и отдыха. Если немцы захотят дневать и ночевать на стройке, будьте готовы жить в палатках и спальных мешках, чтобы всегда быть у них под рукой. Если им не понравится качество материалов, цвет стен, расположение перегородки, фракция песка, улыбайтесь и вносите корректировки в проекты. Сейчас мы должны показать им нашу максимальную лояльность и готовность идти на уступки, а дальше время покажет. Координировать работу будет Максим Максимович, — указывает подбородком на Маспова, — наш технический директор.

О, как! Удивляюсь про себя, внешне оставаясь невозмутимой. А как же сыночек?

Неужели разжаловал?

— А Ярослав Львович с этого проекта снимается? Мы же ему всю документацию до сегодняшнего дня пересылали, — будто читая мои мысли, интересуется Чернов, помощник главного архитектора.

— Нет не снимается. Он будет участвовать в деле. Но ввиду некоторых уважительных причин, — на этой части фразы нечитаемый взгляд свекра смещается в мою сторону, — у него не всегда получится присутствовать среди нас. Поэтому для мобильности и быстрого разрешения спорных моментов советом директоров было принято решение возложить обязанности координатора на Маслова.

М-м-мм___ Советом директоров? Принято решение? Да ладно?

Теперь улыбку скрыть не получается.

Шустрые какие, однако, у нас мужчины сидят в совете директоров. Взяли дружненько собрались и приняли решение. Интересно: когда только успели скооперироваться? Вечерочком в баньке под пивко или на восходе солнца, пока всем разом не спалось? И, главное, опять про меня забыли. Повальная амнезия.

Даже уже не смешно, а переживательно.

— Еще у кого-то вопросы остались? — прерывает ход моих дерзких мыслей Шаталов и одаривает всех без исключения пристальным вниманием.

Сижу. Тоже на остальных посматриваю.

Кто-то молчит или, с важным видом уткнувшись в блокнот, делает «важные» пометки. Кто-то мотает головой или бубнить под нос «нет». Кто-то напряженно смотрит перед собой и моргнуть боится.

— Так, раз вопросов нет, подводит итог беспощадный генеральный директор, — младших сотрудников попрошу вернуться на свои рабочие места и продолжить трудиться на общее благо компании, — ну да, куда ж без этого, — а остальных приглашаю проследовать в конференц-зал.

На этих словах Шаталов поднимается из-за стола и его примеру следуют остальные.

Бросаю взгляд на часы и отмечаю, что время действительно приближается к одиннадцати. Пора-пора. Прищелкиваю ручку к кожаному корешку ежедневника и тоже встаю.

— Дарья Андреевна, прошу прощения, у меня возникла парочка вопросов по паспортам на пиканиски, которые вы нам вчера приносили. А именно по гарантийному сроку эксплуатации и допусловиям лизинга. Вы не против, если мы их обсудим по пути? — идет наперерез мне Агафьева Вера, заместитель главного юриста компании, стоит отойти на несколько шагов от кресла.

— Да, конечно, давайте посмотрю, — соглашаюсь, забирая документ, который она мне протягивает, и, двигаясь по коридору, вчитываюсь в написанные красной ручкой сноски на полях.

— Спасибо большое, — не скрывает облегчения женщина, искренне улыбаясь. — Не хотелось бы попасть в просак, нарушив хоть один пункт, которых банкиры тут на два листа понатыкали. Иначе шеф меня саму заставит весь десяток выкупать.

— Да, такая покупка вряд ли в хозяйстве пригодится, — отзеркаливаю улыбку и веду ногтем по первой строчке, которая вызвала непонимание, судя по отметке. — Значит так, по этому пункту.

Дальше углубляюсь в перевод и пояснения, которые Вера умудряется записывать прямо на ходу. Так мы и доходим до конференц-зала, где некоторое время продолжаем обсуждение.

Немцы появляются на пороге строго в одиннадцать. Как раз к тому моменту, когда Агафьева, пробежавшись по записям, еще раз меня благодарит:

— Была рада помочь, — отвечаю ей по-русски и легко перехожу на немецкий приветствуя Олесю Рихтер и ее спутника, высокого симпатичного незнакомца, приближающихся почему-то именно ко мне, а не к Льву Семеновичу. — Добрый день.

— Добрый день, Даша! Знакомься, мой муж Карл, — широко улыбаясь, произносит помощница Тихомирова.

И вот тут я понимаю, что совершенно ничего не понимаю. Как такое может быть? И почему я сразу не сообразила?

Иван же представлял мне Олесю своей подчиненной. Однако, Шаталов и вместе с ним все остальные считают ее женой главного инвестора из Германии.

Так кто же из двоих мужчин, приехавших подписывать договор, главный? Карл посматривающий на меня со странной улыбкой и хитринкой в глубине темно-карих глаз? Или Иван, держащийся позади четы Рихтеров, рядом с группой представительных молодых людей с одухотворенными лицами и цепкими взглядами? А может, оба?

От вопросов пухнет голова, но я откладываю их на «подумать позже» и перехожу к цели, о которой ни на минуту не забываю, как и об остальных сотне пунктов своих расширенных обязанностей.

— Дарья Шаталова, приятно познакомиться, — пожимаю руку немцу и указываю ему на Льва Семеновича. — Прошу, пройдемте. Я представлю вам нашего генерального директора и остальных членов команды.

Встреча проходит в привычном для меня формате. Разместившись за круглым столом, обе стороны по очереди высказывают свои приветствия и желание плодотворно сотрудничать. Слушаю, перевожу, если требуется, даю пояснения.

И при этом ощущаю постоянное, но ненавязчивое внимание Ивана, от которого хочется улыбаться и смущаться одновременно, а еще поправлять волосы и бросать взгляды из-под ресниц.

Но держу себя в строгих рамках, не делая ни того ни другого.

А заодно радуюсь, что Олеся в свою очередь мне активно помогает. Особенно в те моменты, когда возникают перекрестные вопросы сразу с нескольких сторон.

Спустя какое-то время мы и вовсе разделяемся на два лагеря. Рихтер остается в компании мужа, Тихомирова, Шаталова и еще нескольких высоких должностных лиц. Я же переключаюсь на технарей. Становлюсь их связующим звеном, что позволяет им общаться без преград.

Время пролетает незаметно. За первым часом проходит второй. Коняева, секретарша Шаталова, разносит всем напитки — чай, кофе, воду, тарелки с канапе.

В какой-то момент подняв голову, замечаю, что среди руководства присутствует Ярослав. Семеновой по-прежнему нет.

Пересекаемся с мужем взглядами. Он что-то беззвучно произносит мне одними губами, но как раз в это же время меня отвлекают, и я, не вдаваясь в суть его фразы, вновь погружаюсь в работу.

На обед руководство уезжает в ресторан, и обстановка среди оставшихся заметно оживает. Становится менее формальной и более расслабленной. Проскакивают шутки, кто-то пытается перейти на английский и жесты, когда словарный запас заканчивается. Притирка идет полным ходом.

— Поедем на разных машинах, — взмахиваю брелоком в сторону своего пыжика, объясняя Ивану причину такого предложения. — Только сразу скажи, куда. Мне легче ориентироваться, когда я знаю пункт назначения.

— Неуютно чувствуешь себя за рулем? — с ходу улавливает мой страх Тихомиров. — От неуверенности так и не избавилась?

Вскидываю взгляд, не скрывая удивления.

— Ты помнишь об этой детали?

«Незначительной, как ни крути», — добавляю мысленно.

— Да, помню, — легко соглашается мужчина и открывает переднюю пассажирскую дверь своего авто. — Забирайся, Даш. Я тебя сам отвезу.

— Но... — начинаю и замолкаю, решая, что и ладно.

Поеду с ним, а за своей машиной вернусь позже. Или вообще завтра. Заодно будет повод выйти на улицу в выходной день и подышать воздухом.

Однако, Иван решает иначе.

— За свою малышку не переживай. Давай ключи и называй адрес. Ее перегонят.

Ого. Перегонят?

Неожиданное предложение. Но, честно говоря, идея приходится по душе.

Зная любовь Шаталовых посещать офис не только в будни, но и по выходным, не исключаю вероятность нарваться здесь на любого из них. А оно мне не надо от слова «совсем». Абсолютно точно. Чем реже их обоих вижу, тем спокойнее живу.

— Вот, — вытаскиваю ключи и вкладываю в протянутую мужскую ладонь.

На этот раз решаем пообедать в кафе возле городского парка.

Иван выбирает столик в дальнем конце зала, но у стеклянной стены, откуда открывается замечательный вид на искусственно созданное озеро. Вокруг деревья, зеленые газоны, выложенные плиткой извилистые дорожки. Прохожие прогуливающиеся тут и там парочками или с детьми.

— Что будешь есть? — уточняет мужчина.

Пожимаю плечами.

— Закажи на свой вкус.

— Доверишься? — выгибает он бровь.

И смотрит так пристально, будто не про еду спрашивает, а про что-то иное, более существенное.

— Доверюсь, — киваю, не отводя взгляд. А после того, как Иван делает заказ, интересуюсь. — Успел заметить, насколько тут все изменилось?

Обращаю его внимание на облагороженную территорию.

— Конечно. Да и сложно было бы такое пропустить. Пять лет назад эта часть парка напоминала дебри, где сам черт ногу сломит. Все гуляли в противоположной стороне.

— Точно. Здесь теперь хорошо. И для детишек столько развлечений ‚ что родителям: только глаз да глаз, иначе не уследят.

— Родителям... — задумчиво повторяет мужчина и вдруг спрашивает. — Даша, а твоя беременность. Что с ней случилось? Ведь ты же так и не родила. Или... я не в курсе?

Хорошо, что в этот момент ничего не ем и не пью, точно бы подавилась. Как пить дать, кусок пошел бы не в то горло. С такими-то предположениями.

— Не совсем понимаю, о чем идет речь, — признаюсь, выждав паузу и осознав, что вопрос не был шуткой. — Я никого не рожала и не могла родить, — продолжаю, не скрывая недоумения в голосе, — потому что беременной никогда не была.

— Не была? Точно? — смотрит на меня пытливо.

— Абсолютно точно. А что?

— Хм... четыре с небольшим года назад я приезжал в город. К тебе. Приходил в твой новый дом и хотел поговорить. Дверь мне открыла твоя мама и сказала, что ты беременна, лежишь на сохранении и, если у меня есть хоть капля совести и настоящих чувств к тебе, я не стану тебя беспокоить, чтобы не навредить.

— М-мама?

Новость бьет под дых. Но при этом еще один паззл встает на место, а меня накрывает пониманием.

Я много времени ломала голову, с чего вдруг родители стали настаивать на моей недельной поездке на море, а Ярослав, не отпускавший от себя ни на шаг взял и с ними согласился. А оно вон как было.

— Да, Даша. Со мной говорила Ольга Яковлевна.

— Я-асно... — тяну, качая головой, осмысливая открывшуюся правду.

— Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться? — интересуется Тихомиров, единолично расплачиваясь в кафе по счету.

Мне хватает одного его взгляда, чтобы на полуслове оборвать инициативу поделить расходы пополам.

Нет, так нет. Качать права из-за этого точно не стану.

В число ярых феминисток я не вхожу. И то, что мой обед оплатит мужчина, не сделает солнечный день вдруг ненастным, а меня ущербной слабачкой в собственных глазах.

Ни за что.

— Положительно смотрю. С удовольствием прогуляюсь, — не собираюсь отказываться от интересного предложения.

Да и почему, собственно, должна?

Погода отличная. Времени навалом. Спешить некуда. Меня никто нигде не ждет. И компания... компания мне тоже определенно нравится.

С Иваном не нужно пытаться держать себя в рамках, следить за каждым словом, жестом, мимикой. Не требуется казаться лучше, чем я есть на самом деле, чтобы произвести благоприятное впечатление. Можно запросто оставаться самой собой и при этом не чувствовать какую-то неполноценность.

С ним хорошо. С ним комфортно.

Естественно, не как в домашних тапочках. Забыть о том, что я женщина, этот мужчина фиг позволит:

Чего только стоят его взгляды. Внимательные, пронзительные, острые. Я себя опять восемнадцатилетней краснощекой девчонкой ощущаю.

А парфюм? Афродизиаки отдыхают. Терпкий, будоражащий и навевающий слишком откровенные мысли, как можно почувствовать его глубже.

— Отлично, — обнажает белые зубы Иван, услышав мой ответ:

Улыбка смягчает строгие черты его лица и делает моложе... и притягательнее.

«Ша, Дашка! Да сколько можно?!» — одергиваю себя, чтобы перестать пялиться, и указываю мужчине в сторону озера.

— Может, у воды пройдемся? Там хоть небольшой ветерок есть. Точно будет посвежее.

И пусть я сильно не люблю сильную жару. А в эту неделю солнце пашет как не в себе. Будто наши широты с южными перепутало. Себе-то уж могу признаться, что ладошки потеют не только из-за погоды.

— Согласен... — кивает Иван и, поднявшись из-за стола первым, протягивает мне руку.

Принимаю помощь. И пусть касание оказывается мимолетным, успеваю заметить и тепло его пальцев, и крепкость широкой ладони, и напрягшийся бицепс, который рубашка-поло с коротким рукавом нисколько не скрывает.

— Прошу, — Тихомиров распахивает передо мной дверь кафе и, спустившись следом со ступенек, пристраивается рядом. Некоторое время шагает молча, но метров через двести интересуется. — Даш, расскажи, как жила эти пять лет?

— В общем? Или как?

— Так, как сама считаешь нужным.

Как считаю?

Пожимаю плечами и выдаю, будто подвожу итог:

— Я ж вроде бы рассказывала. Первые два года постоянно корила себя за глупость и податливость, что согласилась на брак. Мечтала развестись, уговаривала Ярослава пойти навстречу, искала поддержки у родителей... Всё без толку. Они были против, а я понимала, что одна против всех в свои девятнадцать не выстою.

Слабая... Дальше авария. Переломы, ожоги, несколько операций... Сама не заметила, как в клинике провела почти год. А когда вернулась к мужу, — тут уже усмешки не сдерживаю, — очень скоро узнала о его любовнице. Единственный мой подвиг — добилась того, что смогла с ним разъехаться. А попутно получила то, что Лев Семенович загнал меня в угол, запретив требовать развод. Ну и в общем-то всё... Такая вот история моих пяти лет. Так и живем.

Хрен пойми как, зато нескучно. Народ сплетнями уж точно исправно кормим.

— И чем конкретно тебя держит Шаталов? — окидывает меня нечитаемым взглядом Тихомиров.

— Двумя вещами, — отвечаю Ивану и сворачиваю к ограждению, выстроенному вокруг озера. Облокачиваюсь на перила, подаюсь вперед, разглядывая прозрачную воду, и, краем глаза замечая, как мужчина останавливается совсем рядом и смотрит на меня, продолжаю. — Первая — он держит мою маму в клинике. В какой — я не знаю. Он не раскрывает секрета, лишь изредка дает на нее посмотреть по воцапу, — замечаю удивление на мужском лице и киваю. — Да, Вань, мама выжила. Но стала инвалидом и потеряла память. Меня не узнает. Совсем. Но, ведь главное, что она жива, и свекор оплачивает ее лечение, если я делаю то, что он просит.

Мои слова явно производят на собеседника впечатление. Причем, не особо приятное. Нахмурив брови, он передергивает плечами и шумно выдыхает:

— То есть, Шаталов фактически держит твою мать в заложниках?

— Фактически да, — подтверждаю, невесело усмехаясь. — Именно так.

— А ты не пробовала кого-то нанять, чтобы ее найти... вызволить? Обращалась в полицию?

— В полицию? Нет, — качаю головой, отворачиваясь от воды и упираясь в ограждение поясницей и локтями. — Я не могу идти в полицию. Этому мешает мой второй ошейник. Авария три год назад. Не знаю почему, но тот водитель на бензовозе, который протаранил нашу машину, дал показания, что именно я была за рулем. Я спровоцировала аварию. И по моей вине погибли люди. Шаталов сказал, что есть даже видеофиксация. Правда, позже он же якобы заставил этого свидетеля изменить показания на иные. Как я понимаю, замял дело, спустив все на тормозах... но может и вернуть, если я его разочарую.

— Разочаруешь?

— Если не буду послушна, сяду за непреднамеренное убийство... плюс, Шаталов перестанет оплачивать клинику мамы. И куда ее засунут в этом случае — сказать невозможно.

— Охренеть. Выходит, если станешь искать мать — он даст ход уголовному делу?

Сунешься изучать дело по аварии — навредит матери? Так?

_ да

— И ему нужен твой брак с Яриком. Верно?

У…

— А Оль — не суррогатная мать, но именно так должны думать все вокруг?

Как же точно он вычленяет во всей этой головоломке главное.

— Совершенно верно.

— Так. А возвращаясь к аварии... ты виделась с этим водителем, разговаривала с ним самим хоть раз? — интересуется Иван.

— Нет, конечно, — качаю головой. — Я же первые пару месяцев никакая пластом валялась. Уже позже читала показания и видеозапись его слов смотрела.

— Ясно.

Какое-то время мы оба молчим. Не знаю, о чем думает Тихомиров, я же просто стою и наслаждаюсь летом, теплом и относительным покоем.

Ломать голову над поступками Шаталова, как и над тем, что бы я еще могла предпринять, в тысячный раз смысла не вижу. И так кручусь как неугомонная белка в колесе.

'Сейчас просто хочу отдохнуть. Но слова уже срываются с губ.

— Я понимаю, Вань, что все это может быть уловкой Льва Семеновича, — нарушаю тишину, поднимая взгляд на собеседника, — но, как ни крути, рисковать на авось не могу. Я люблю маму и боюсь ей навредить.

— Я тебя понял, Даша, — серьезно отвечает мужчина и кивком предлагает двигаться дальше, поскольку рядом с нами останавливается шумная компания, желающая устроить фотосессию. — Спасибо за то, что рассказала.

— Не за что, — отмахиваюсь и прерываюсь, потому что у Ивана звонит телефон Мельком взглянув на дисплей, Тихомиров весь подбирается и предупреждает:

— Очень важный звонок. Мне нужно ответить. Не обидишься, если я отойду на пару минут?

— Нет, конечно. Разговаривай, сколько нужно. Я пока к фонтану прогуляюсь, — указываю направление и, услышав: «Спасибо. Я постараюсь побыстрее», начинаю неспешно двигаться.

Фонтан в центре парка только один. Но большой. Круглый. Летом его буквально облепляют взрослые и дети, потому что играет музыка и струи воды, танцуя: создают настоящую водяную феерию.

Привычно наблюдая за окружающими, постепенно достигаю центральной площадки. Оглядываюсь по сторонам, надеясь найти свободное место на лавочке, как вдруг слышу:

— Привет, Даша.

Шаталов. Вздрагиваю от неожиданности. Все радостное настроение начинает резко испаряться. И я буквально заставляю себя обернуться.

— Здравствуй, Ярослав.

Изначально я хотел иметь полную информацию о бизнесе Шаталова. То, что тот значительно разросся, когда главного конкурента в лице моего отца удалосьустранить, я не сомневался. Да и слияние с Вукаловым сыграло не последнюю роль. Что и подтвердил доверенный, предоставивший пусть неполный, но достаточно подробный отчет. Об активах и всех предприятиях семьи.

Прибыв в Россию, я ставил цель узнать сильные и слабые стороны «партнера» и в случае необходимости сыграть на опережение. Сюрпризы перед тем, как начну «возвращать долги» всем, кто прямо и косвенно приложил руку к краху бизнеса моего отца, были бы лишними.

Но Даша, не осознавая многого, внесла в изначальный план коррективы.

Теперь меня интересует другое.

— Внимательно, — произношу в трубку, наблюдая, как девушка, носящая ненавистную мне фамилию, все больше удаляется в сторону фонтана, виднеющегося среди деревьев.

— Иван Сергеевич, новую информацию я подгрузил в облачное хранилище. Бумаги передам лично, — докладывает информатор, не размениваясь на лишнее.

— Понял. Что с Мартой?

— Девушку нашли. Вернулась пару дней назад с Кубы. Проводила там отпуск с подружкой. Наблюдаем.

— Личное?

— Живет одна, встречается с разными мужчинами. Постоянного партнера нет.

Родители переехали в Питер.

Живет одна... Хм, замечательно! Проще будет организовать нашу встречу и разговор по душам. А так же обсудить помощь, которую «ревнивица» мне окажет за свои поганые делишки в прошлом. Кстати, для этого важно и другое.

— А с Шаталовыми что? Она с ними по-прежнему общается?

— Как понял, не особо часто, но семейные праздники старается посещать. Пробили ее контакты.

и?

— Чаще других созванивается с Клавдией Игоревной.

Ага. С мадам Шаталовой, значит, дружит. Ну, уже неплохо.

— А с Яриком?

— Редко.

Не страшно. Правильно надавим, вновь станет общаться часто.

— Что по Шаталову и Семеновой? — переключаюсь на новую тему.

— Вместе два года. Роль любовницы даму давно не устраивает, но по слухам, папочка обещал, что скоро все изменится. Очень уж она этого жаждет, — отчитывается Рус.

— По слухам? — цепляюсь за оговорку.

— Ага. Любит Ольга посплетничать с подружками на досуге. А те при правильном подходе бывают разговорчивыми.

НУ, ясно. Усмехаюсь, понимая про какую «разговорчивость» идет речь.

— Что по суррогатному материнству?

— А тут интересно, — хмыкает мой собеседник. — На первый взгляд, клиника, в которой Ольга наблюдается, подсадку эмбрионов подтверждает. Даже все пометки в электронном журнале имеются.

— Но? — понимаю, что оно непременно последует:

И Рус не разочаровывает.

— Но на записях с видеокамер нет ни одного случая, когда бы медучреждение посещала Дарья Шаталова. А именно ее указывают, как биологическую мать.

— Анализы не сдавала, обследование не проходила, а донором яйцеклеток как-то стала. Так выходит?

— Совершенно верно.

— Шустрые какие, — оскаливаюсь, припоминая слова Даши про странности с завещанием отца.

Права девочка. По всему выходит, что нужно рыть еще и в этом направлении.

— Соберите по клинике все, что можно. Кто знает, вдруг пригодится, — даю распоряжение и, бросив еще один взгляд в сторону фонтана, прищуриваюсь.

«А этот хлюст откуда здесь нарисовался?» — замечаю знакомую личность.

Ярослав сбегает со ступеней ресторана «Шале», расположенного как раз на площади, и быстрым шагом направляется в сторону ничего не подозревающей супруги.

— Так, Рус. Давай-ка остальное подробнее обсудим при встрече, — произношу невидимому собеседнику, закругляя разговор. — Вечером после восьми жду в офисе, — добавляю, тоже начиная двигаться в сторону Дарьи.

— Окей, принято, — соглашается информатор и уточняет. — Еще какие-то срочные распоряжения будут?

— Да. Нужно послать человечка в Испанию. Я хочу знать всё об аварии, в которой погиб Андрей Вукалов. Вплоть до мелких нюансов. Особо интересуют показания второго участника ДТП. Говорят, он их менять любит.

Задумываюсь на пару мгновений, вспоминая, что именно говорила Даша о себе и матери, и добавляю в задание необходимость пробить больницу, где обе женщины лежали.

Не могла же Вукалова-старшая исчезнуть самостоятельно. Ей явно в этом подсобили. Значит, есть вероятность, что какие-то записи могли остаться.

— Запомнил. Выясним. Сегодня же организуем вылет, — кратко рапортует Рус.

И я, обронив краткое: «Действуйте», сбрасываю вызов.

Последние метры до Даши преодолеваю, внимательно отслеживая ее мимику и поведение. Напряжение видно невооруженным глазом: губы поджаты, брови нахмурены, подбородок вздернут пальцы, стискивающие ремешок сумочки побелели.

Шаталов тоже не улыбается. Стоит очень близко к жене. Нависает, чем морально давит. Лицо серьезное. Руки спрятаны в карманы брюк, но не сомневаюсь, что сжаты в кулаки.

«Что ж ты, мудила, все к ней лезешь? Неужто Ольги тебе не хватает?» — вопрошаю мысленно, приближаясь вплотную.

— Добрый день, Ярослав, — киваю мужчине, лишь мельком обращая на него внимание. А дальше полностью сосредотачиваюсь на той, к кому именно спешил, и не скрываю, что оказался рядом не случайно. — Даша, прошу прощения за ожидание. Я освободился. Можем продолжить путь.

— Да, отлично, — отзывается та

И даже пытается улыбнуться, чтобы как-то разрядить обстановку.

— Так вы вместе... гуляете? не дает о себе забыть Ярик.

В отличие от внешне спокойного меня, он свои эмоции не гасит. Слишком явно транслирует, что злится.

И в некотором роде доставляет мне извращенное удовольствие.

«Давай-давай, вспухни от бешенства», — подначиваю его мысленно, а вслух отвечаю с улыбкой:

— Точно, гуляем.

И не без интереса ожидаю, что же он предпримет. Пойдет на поводу у ревности или смолчит?

Но тут весь кайф обламывает зазвонивший у него телефон. Несколько секунд Шаталов не реагирует, потом рывком выхватывает гаджет и бросает в трубку.

— Да!

Видимо, на том конце говорят что-то важное. Он слушает молча, под конец отрезает:

— Я понял! Сейчас буду!

Окидывает нас непонятным взглядом, резко разворачивается и шагает назад в «Шале».

Подняв голову, осматриваю посетителей, к кому ж он спешит и замираю, встретившись глазами с Шаталовым-старшим.

Лев Семенович не скрывает, что тоже смотрит на нас в упор. Но не напряженно, как было бы вполне логично, а с азартом, будто приз выиграл. Даже кивает, здороваясь.

Киваю ему в ответ и оборачиваюсь к Даше, которая, не скрывая беспокойства, просит:

— Иван, давай уйдем отсюда. Пожалуйста.

— Давай, я с радостью, — соглашаюсь с девушкой, предлагая ей указывать направление, а мысленно делаю зарубку в памяти, обязательно обдумать этот момент и поведение «партнера» поподробнее.

Черт! Черт! Черт побери!

Как же меня всё бесит!

Особенно изощренные игры собственного отца.

Тоже мне. И швец, и жнец, и на дуде игрец. Мало ему занимаемого кресла во главе целого концерна, он себя еще и серым кардиналом возомнил. Плетет свои паучьи сети, раскидывает их, пытаясь заловить все новых глупых мушек, словно не понимает, что две жизни не проживет.

Никто этого не смог. И он не сможет.

И в могилу все добытые махинациями и обманными сделками деньги не заберет.

Не выйдет у него невозможного.

И ведь не молодеет, пенсия под хвостом. Должно же быть понимание, что хватит уже... достиг всего, чего хотел, и даже больше.

Тормозни. Живи, как все нормальные люди. Наслаждайся тем, что есть. Ведь этого и так запредельно много. Кайфуй и перестань наживать себе новых врагов.

Угомонись.

Удача — дама изменчивая. Сегодня фартит, а завтра мимо. И что делать будешь, когда кто-то более хитрый и могущественный на хвост наступит?

Но нет. Лев Семенович ненасытен.

Ему всё мало... и мало... и мало.

Подавай ещё:

— Зачем ты их сводишь? — интересуюсь, глядя в бездушные глаза сидящего напротив немолодого мужчины.

Но долго не выдерживаю невыносимой стужи и, сжав кулаки, устремляю взгляд в сторону тропинки, по которой совсем недавно ушли моя жена и Тихомиров.

Хорошо, что ушли, не взявшись за руки. Иначе точно бы не сдержался. Сорвался в драку.

Бесят они меня оба. Бесят! Потому что, как ни стараюсь не замечать, ощущаю между ними связь. Чувствую, как фонит и потрескивает.

Далеко ходить не надо. Достаточно поймать момент, когда они друг на друга смотрят. Не важно — одновременно или по отдельности, между ними, как говорят, искрит.

Искрит, млять.

А со мной Даша — холодная рыбина. Никакая. Эмоции проявляет по минимуму.

Лишь тогда, когда ситуация требует.

Вот как? Как такое возможно, если именно он, этот мудила заграничный, ее бросил?

А я был рядом. Всегда:

Пипец, бабы тупые. И ведь хрен поймешь: чего им надо? Душа, млять, у нее не лежит. И хрен бы с той душой, но нет... сука... выпестованные идеалы так просто в жопу не засунешь.

— Это тебя не должно волновать, — следует привычный ответ от отца, а на тонких губах появляется хитроватая усмешка.

И она меня бесит. Потому что знаю. Не просто так нарисовалась. Значит, снова паук ненасытный что-то затеял. И даже понятно, в отношении кого.

— И все-таки волнует, — настаиваю на своем. — Даша — моя жена, отец.

— Правильно, — соглашается тот и тут же режет. — По документам жена. Или ты думаешь, я не знаю, что вы два года как в одной постели не оказывались?

— Это — наше личное дело.

Еще не хватало ему в мою койку лезть. Совсем из ума выжил.

— Ошибаешься, сынок, — языком цокает. — Все что касается денег семьи — не может быть твоим личным делом. Оно семейное.

Семейное... о, как завернул.

И смотрит так ехидно, явно заранее готовя сто пятьсот доводов, чтобы меня осадить и в очередной раз показать, какой он невъебенно крутой, а я говно, пусть и прямоходящее.

— О каких деньгах идет речь? — откинув злость, цепляюсь за его слова. — Разве ты и так уже не перевел всё, принадлежавшее Вукаловым, в активы концерна? Разве Даша не номинальная владелица пакета акций?

— Так, да не так... — устремляет взгляд в никуда, будто что-то доставившее ему удовольствие вспоминает.

А я все больше осознаю, как мало знаю о его делах на самом деле.

— Погоди, но у моей жены своего почти ничего нет, — прищуриваюсь. — Лишь квартира от родителей и машина неновая остались. Пап, Даша твоими стараниями почти нищая, получает обычную зарплату простого служащего. Всё, как ты и хотел Неужели тебе этого мало? Хочешь последнего ее лишить?

— Ерунду не говори, — фыркает. — Нафиг мне ее хрущевка замшелая сдалась или груда железа, которая давно должна была сгнить?! Мне ее наследство нужно.

реальное, — вдруг расщедривается на информацию. — А оно так хитро дурацкими условиями опутано, что не подкопаешься и на кривой козе не подъедешь. Видишь, облизываешься, а забрать не можешь.

— И что там за условия? — понижаю голос и подаюсь вперед.

Становится очень уж интересно, чего такой могущественный чувак, как мой отец жаждет, а взять обламывается.

— Да не столь важно, — усмехнувшись, отмахивается перестраховщик, не доверяющий никому кроме себя. — Я все равно уже лазейку усмотрел.

И отворачивается. На некоторое время словно забывая о моем присутствии наслаждается зеленым чаем и хрустящими вафлями, которые ест всю жизнь, что я помню.

Я тоже беру в руки чашку. Делаю пару глотков кофе, намереваясь побыстрее с ним разделаться, а после распрощаться с отцом. Стратегию мы обсудили. ЦУ он мне выдал. Так что можно не высиживать, а рвать куда-нибудь, чтобы проветрить голову.

Домой ехать — желания нет Там Ольга. А она сейчас нервная из-за своего состояния. Я тоже на взводе. Еще не хватало поругаться.

Лучше куда подальше. В соседний городок, к примеру. Чисто в дороге мозг проветрить, обдумать все хорошенько.

— Кстати о ней... — вдруг спохватывается мой родитель, будто и не прерывал разговор.

Поворачиваюсь к нему. Сдвигаю брови, стараюсь вспомнить на чем мы прервались, и к чему относится его «кстати».

А отец уже продолжает:

— Как там у Оленьки дела? Как наша будущая мамочка себя чувствует? Совсем дела плохи или перестраховка врачей? Мне Петрович звонил. Они с Софьей нервничают. Говорят, дочка толком ничего не объяснила.

— У нее железодефицитная анемия и низкий гемоглобин, — растираю лоб, припоминая, не напутал ли чего. — Или это одно и тоже?

Хмурюсь. В голове от заумных фраз врача, сказанных на китайском, до сих пор каша.

— Не знаю, — фыркает отец.

— Вот и я, — поддакиваю, пожимая плечами. — Ольге назначили лечение и курс специального питания, который нужно соблюдать. Если через десять дней не будет улучшений, станут решать, что делать дальше.

— А УЗИ?

М-м-мм.

— Нормально всё. Показатели в пределах нормы, — кажется.

— И кого мы ждем?

— Непонятно.

— В смысле? — в голосе родителя впервые прорывается недовольство. — Мне внук нужен.

Прикусываю язык, чтобы не послать его на Вайлдберриз, Озон или сразу Али-Экспресс. Заказ он тут оформляет. Король некоронованный. Совсем охренел.

Но интонацию выдерживаю ровную:

— Малыш попкой лежал. Не увидели. Закрылся.

Улыбается.

— Значит, точно мужик, — крякает довольно. Самообороной уже занимается.

Дурдом. И вроде умный мужик, но даже у таких порой затмение случается, когда шарики за ролики закатываются.

Качнув головой, решаю промолчать.

Вытаскиваю из кармана телефон. Проверяю время. Допиваю последний глоток кофе и поднимаюсь на ноги.

— Всё, отец, я побежал, — протягиваю ему руку.

Пожимает и удерживает, сканируя меня взглядом.

— Ну давай, Ярик. Иди. Только имей ввиду, Ольге нужно создать максимально комфортные условия. Мне проблем с Петровичем не надо. Уяснил? И не криви губы, сам ее в койку затащил. Сам обрюхатил. Теперь отвечай.

— Понял я всё, — отвечаю ровно, мысленно скалясь.

После чего разворачиваюсь и ухожу.

Площадь у фонтана покидаю с облегчением.

Ярослав не столько напугал, сколько напряг неожиданной встречей и десятком дотошных вопросом, заданных по-разному, но об одном и том же.

Что я делаю в парке? Зачем пришла? С кем? Разве я люблю такие прогулки?

И взгляды его. Подозрительно-настороженные. Сканирующие почище рентгена. А уж когда Тихомиров подошел, вспыхнувшие откровенным недовольством и ревностью.

Тоже мне Отелло доморощенный.

И ведь сам прекрасно понимает, что ничего между нами нет и не будет. Что наш брак — лишь на бумаге. Что от развода останавливает лишь договоренность с его отцом... нет, без толку, сотни разговоров впустую. Убеждения — как об стену горох Словно я — его собственность и других вариантов нет.

Слава богу, ему позвонили и отвлекли. Еще не хватало глупых препирательств.

Покинув огороженную красивым кованным забором территорию, интуитивно выбираю направление в сторону парковки. Предполагаю, что прекрасно начавшаяся прогулка по парку подошла пусть к не совсем приятному, но логическому завершению. Однако, уже практически у самой машины, Иван перехватывает меня за руку и уводит в сторону.

— Не хочу, чтобы этот день заканчивался на такой смазанной ноте, — произносит он, уверенно направляясь к тропинке, петляющей между деревьев.

— Ты о чем? — успеваю спросить, а в следующую минуту уже самостоятельно замечаю ответ, потому что мы останавливаемся перед киоском. — Мороженое?

Недоверчиво разглядываю прилавок-холодильник под красно-белым огромным зонтом и пухленькую продавщицу в малиновом фартуке и такого же цвета чепце на коротких кудрявых волосах. Она бойко рассчитывает одних покупателей за другими вручая им ледяное лакомство разных видов, и при этом громко зазывает новых.

— Точно. В такую жару мороженое — самое оно. И освежает, и поднимает настроение, — обернувшись, подмигивает мне Тихомиров и занимает место в короткой очереди.

Дожидается, когда стоящих впереди обслужат, и заказывает у улыбчивой женщины два рожка, покрытых шоколадом с орешками. Расплачивается, забирает.

— Держи, — протягивает одно мне и кивает в сторону виднеющихся вдали лавочек. — Присядем там?

Соглашаюсь, пребывая в леком шоке, и чуть позже, кода мы, удобно расположившись на одной из свободных скамеек, приступаем к дегустации признаюсь:

— Удивил.

— Чем? — совершенно искренне интересуется Иван.

— Ты и мороженое, — поясняю кратко, умалчивая про холеного брутала и детское лакомство в его руках.

По отдельности они и так привлекают массу внимания, а уж вместе — просто вау.

Устала делать вид, что не замечаю, как девушки всех возрастов то и дело сворачивают головы и косят глазками в сторону моего спутника.

И сложно сказать. Кого или что они при этом «облизывают» жарче.

— А тут все просто, — пожимает плечами Иван.

И следом за этим я с интересом выслушиваю короткий рассказ о том, что его мама раньше очень любила это холодное лакомство. А папа очень любил баловать маму.

Поэтому в их доме никогда не переводились эскимо, пломбиры, фруктовый лед и прочие десерты самых разных вкусов и наполнений.

— Так что как-то так, — подводит итог повествования мой собеседник. — К сладкому я действительно равнодушен, но мороженое люблю.

Давлю в себе порыв порасспрашивать мужчину о родителях побольше. Выражение его лица — задумчиво-напряженное — меня тормозит И интересуюсь другим — вкусовыми предпочтениями в целом.

Их мы и обсуждаем, когда Иван отвозит меня домой. Перебираем, кто какие фрукты — овощи больше предпочитает Кто что пробовал из экзотического и чем впечатлился особенно.

Отвлечься действительно удается. Встреча с Ярославом, в том числе неприятный осадок от нее, смазываются, теряя значимость. А день вновь принимается играть яркими красками.

Уже у подъезда, когда Тихомиров останавливается, к его машине подходит молодой парень, здоровается и протягивает ключи от моего пыжика... припаркованного на своем привычном месте. Будто это в порядке вещей.

Впечатленная, забираю их, благодарю и, коротко попрощавшись с Иваном, ухожу к себе.

Вечером, переполненная эмоциями за такой насыщенный день, по дому летаю беспокойной бабочкой, не находящей себе места и желающей движения движения... и свободы.

Приземляет неожиданный звонок свекрови.

— Даша, здравствуй, — произносит она привычно прохладным тоном и сразу обозначает цель. — Лев Семенович пригласил чету Рихтеров на ужин в загородный клуб «Дымов-холл» завтра вечером. Мероприятие будет небольшое, для ограниченного числа лиц. Но торжественное. Форма одежды должна быть соответствующая. Начало в шесть. Не опаздывай.

— Я точно нужна? — уточняю, услышав четкое «для ограниченного числа лиц».

Может, без меня как-нибудь?

Но Шаталова разбивает надежды в пух.

— Олеся Рихтер изъявила горячее желание видеть тебя среди присутствующих, поэтому.

меня и позвали. Делаю логичный вывод.

Но свекровь переиначивает, хоть и не меняет суть:

— Мы не смогли ей отказать.

НУ, раз не смогли.

— Хорошо. Я приеду, — даю согласие.

Голос при этом звучит привычно нейтрально, но мимика... не могу сдержаться и, повернувшись к зеркалу, кривлю недовольно-ехидную моську.

Как же я устала жить по указке! Единственный выходной на неделе... и тот у меня отняли, ироды.

Нет, С Олесей я пообщаюсь с удовольствием, вот только никто не отменял дорогих родственничков. Чтоб им всем обыкалось.

В загородный клуб решаю поехать на своем пыжике, чтобы иметь возможность покинуть мероприятие в любой удобный момент, не будучи привязанной к месту. Но Шаталовы считают иначе.

РОВНО в пять свекровь скидывает сообщение, что через полчаса за мной прибудет их личный водитель. Ниже указывает номер и марку автомобиля представительского класса. А когда я ей перезваниваю, желая отказаться, тупо не берет трубку.

Вот зараза! Скрипнув зубами, принимаю навязанные правила и в нужное время спускаюсь вниз.

Машина приезжает вовремя. Молчаливый водитель, кратко поздоровавшись, помогает забраться в салон и на протяжении всего пути не издает не звука, что вполне меня устраивает. А спустя двадцать семь минут, преодолев шлагбаум и охрану, паркуется возле двухэтажного ресторана из стекла и мрамора.

Я знаю это место. Несколько раз здесь бывала раньше, сопровождая Ярослава.

Сама по себе — никогда. Обед в половину моей зарплаты — не то удовольствие.

ради которого хочется мотаться в дали дальние.

Водитель выходит из машины, галантно распахивает мою дверь, подает руку.

Опираюсь на его ладонь и покидаю салон.

Успеваю лишь мимолетно осмотреться, как огромные стеклянные двери распахиваются, а мне навстречу ступает девушка в строгом черном платье с красным воротником и алыми губами.

— Добрый вечер, Дарья Андреевна, — приветствует меня, будто постоянного клиента, одаривая четко выдержанной профессиональной улыбкой. — Прошу следовать за мной. Большая часть гостей уже собралась.

— Добрый вечер, — отзеркаливаю ее эмоции и жестом показываю, что готова двигаться.

Мы пересекаем основной зал и направляемся в банкетный. Мельком отмечаю, что приятный интерьер в спокойных постельных тонах нисколько не изменился. Столы под белыми скатертями и вместо стульев плетеные кресла с бежевыми подушками.

— тоже. Но света как будто стало больше, а ранее белоснежные колонны облицевали зеркалами.

— Прошу Вам сюда, — шагая в арку и сразу отступая в сторону, произносит сопровождающая меня девушка. — Приятного вечера.

— Благодарю, — вновь возвращаю ей улыбку, а в следующую минуту встречаюсь взглядом со свекровью.

— Дарья! Ну наконец-то ты приехала! Неужели были пробки, дорогая? — отделяясь от компании разнаряженных дам, наигранно-весело восклицает Клавдия Игоревна и подплывает ко мне за ритуальным поцелуем.

Ненавижу, когда она так делает — улыбается, льстит, лезет целоваться и обниматься напоказ, при этом ловко выставляет меня провинившейся.

Какое к лешему опоздание, если она сама прислала за мной машину в притык по времени? И ведь ответа лиса хитрожопая не ждет. Знает, что не смолчу, поэтому резко меняет тему, не упуская возможности тонко съязвить еще раз.

— Прекрасное платье, дорогая, — произносит она, прежде чем поцеловать меня в щеку. — Но... - задумчиво тянет, осматривая придирчивым взглядом — _.. с цветом промашка. Слишком блеклый, будто застиранный. К твоей светлой коже совершенно не подходит. Ты кажешься бледнее, чем обычно.

— Не знаю. Мне очень нравится, — беззаботно отвечаю, пропуская ее замечание мимо себя. Еще не хватало зацикливаться на придирках желающей укусить «родственницы» и комплексовать ей на радость.

Вот уж не дождется. Назло буду улыбаться шире. Что и делаю, переключаясь на остальных присутствующих, подойдя поздороваться.

Ходящая следом свекровь еще разок пытается о себе напомнить, но и эта попытка уходит «в молоко». А после внимание всех без исключения смещается на новоприбывших.

С противоположной стороны банкетного зала появляется Шаталов-старший в компании четы Рихтеров и Ивана Тихомирова. Сияя неестественно белыми винирами, он представляет дорогих гостей присутствующим и приглашает всех присаживаться за стол.

Уже?

Мелькает в голове удивление, потому что, осмотревшись, из местных кроме свекрови и свекра я наблюдаю только Мастеркова, Светлакова, Юсупова и Денисова с супругами. Всех тех, кто входит в совет директоров «Эталон-М». Ах да, еще Маслова, технического директора, и Бабуркина, главного инженера. И всё.

Директора по развитию, а именно моего мужа нет. В очередной раз.

Странно.

А еще страннее, что место слева от меня, судя по надписи на карточке, достается Ивану. Не то, чтобы я была опечалена такой приятной рокировкой... но с учетом того, что все остальные, кроме Маслова и Бабуркина, сидят парами, впечатление складывается весьма неоднозначное.

Да и фраза Льва Семеновича:

— Иван, ты же не откажешься поухаживать за Дарьей? Вы же, кажется, в прошлом были друзьями?

Звучит двояко, будто мой свекор официально дает на сие действо свое высочайшее королевское позволение.

Вот говнюк!

Мысленно обкладываю его всеми известными трехэтажными конструкциями, а внешне мило улыбаюсь, оставляя комментарий без ответа. Пусть думает всё, что угодно, как и остальные любопытствующие, навострившие уши.

Впрочем, Иван к моей стратегии присоединяется.

— Буду только рад, — отвечает лишь на первый вопрос, возвращая Шаталову похожий ехидный оскал, а затем поворачивается ко мне и тихонько на ухо по-немецки спрашивает — У тебя случаем пургена с собой нет? Я б ему с удовольствием вместо соли подал.

— Боюсь, такого гада даже лошадиная доза не проберет Он же весь — один большой кусок... - последнее слово не договариваю.

Тихомиров и без этого прекрасно меня понимает. Обмен улыбками, притаившимися в глубине глаз, не оставляет сомнений.

— Что ж, дорогие мои, давайте поднимем бокалы... — свекор, восседающий во главе стола, открывает мероприятие пафосной, но короткой речью, посвященной иностранным гостям.

К счастью, ужин оказывается не настолько ужасным, как я ожидаю. И все благодаря Рихтерам, оттягивающим на себя львиную долю внимания, и, конечно же, моему соседу слева.

Иван не дает скучать, успевая действительно за мной ухаживать, то и дело подкладывая что-то вкусное в тарелку, и при этом, если его никто не отвлекает, активно расспрашивает обо всех присутствующих.

Вопрос тут, вопрос там. И сама не замечаю, как рассказываю ему практически всё, что знаю про каждого из сидящих вокруг.

— Вот же ты хитрый перец. Тебя только в разведку посылать, — со смешком выдаю ему на немецком, поднимаясь из-за стола.

Шаталов как раз приглашает мужчин выйти на свежий воздух, покурить и размяться, пока дамы будут выбирать десерты, а Олеся кивает мне в сторону дамской комнаты, не желая в одиночестве «пудрить носик».

— Конечно, Дашенька, проводи госпожу Рихтер и покажи ей здесь всё, — транслируя безграничное радушие, чирикает приторная до нельзя свекровь, перенимая на себя роль хозяйки вечера.

— Обязательно, — вторю ей, истекая не меньшим сиропом, и с облегчением выдыхаю, когда мы с помощницей Ивана, покинув зал, остаемся в коридоре только вдвоем.

Фух! Наконец-то.

Хоть сейчас можно быть самой собой без всяких дурацких масок.

И Рихтер, будто мысли читает.

— Слушай, Даш, прости за откровенность, но тебе с такими родственниками памятник при жизни нужно ставить, — фыркает она, подхватывая меня под руку и утаскивая в совершенно непонятную сторону. — Я б не вытерпела, клянусь, и послала их обоих куда подальше.

— Я б и сама послала, да только пока не могу, — признаюсь, не скрывая удивления в глазах, когда мы, преодолев небольшой коридор, оказываемся в основном зале ресторана рядом с барной стойкой.

Не знала, что тут и так проходить можно.

— О, а я заранее у менеджера уточнила, где можно будет спокойно поболтать. Не все ж с этими снобками в кринолинах сидеть, — хихикает Олеся, понимая меня без слов.

Девушка щелкает пальцами, подзывая бармена, заказывает мне «Секс на пляже», себе безалкогольный мохито и кивает в сторону барных стульев.

— Садись, Даша, в ногах правды нет. А я с тобой по-настоящему подружиться хочу.

— Ну давай попробуем, — выдаю, поражаясь прямолинейности Рихтер.

Следующий час, а может чуть больше, пролетает как один миг.

Новая знакомая успевает меня и удивить, и рассмешить, и закидать провокационным вопросами, и рассказать о своей семье, а после даже показать фотографии двухгодовалого сынишки Йена, который на время поездки родителей заграницу остался с родителями Карла в Германии.

Но больше всего меня цепляют слова Олеси про Тихомирова, сказанные в конце.

— Даш, Ваня — сложный человек, а еще очень закрытый. Но при этом он — самый лучший в мире друг, за которого я порву любого, и замечательный сын. Уверена, он тебе не говорил, что случилось тогда, пять лет назад. Но я считаю, что ты должна знать.

По спине волной колких мурашек прокатывается озноб. Заранее становится неуютно, а Олеся уже продолжает:

— Против его отца, Сергея Ивановича, грязно сыграли. Подставили и отжали бизнес.

Сыну он не говорил до последнего. А потом резкий приступ — срочная поездка в Германию в клинику. Время шло на часы. И все равно частичная парализация.

Господи, вот почему он сорвался, забыв обо всем. Ради родных.

Сглатываю колючий ком, вставший поперек горла, понимая Ивана, как никто. Но в следующую минуту оказывается, что это не конец истории.

— Тогда же от Сергея Ивановича ушла жена. Муж бедняк, да еще инвалид ей стал не нужен. Ваня разрывался в одиночку. Пытался сохранить те крохи бизнеса, что еще у них оставались, пахал за троих на подработках, чтобы обеспечить прикованному к постели отцу надлежащий уход, и как безумный рвался к тебе в Россию. Но его не пускали. Кто-то отлично постарался. Тихомировым перекрыли кислород.

Господи помилуй

— Но он справился, — произношу сипло.

Эмоции переполняют, но не покидает уверенность, что у Ивана не могло быть иначе. Он же — кремень. Он — сила и мощь. Он — тот, кто не опускает руки. Никогда — Справился, Даш, — подтверждает сидящая со мной бок о бок девушка. — Но при этом замкнулся в себе, четко ограничив круг общения. Он считал, что потерял тебя Мать его предала. Отец умер спустя год, который так и провел в клинике.

Обхватываю бокал обеими руками, чтобы скрыть, как они дрожат. Прикрываю глаза, вспоминая, что Тихомиров рассказывал про свой приезд в Россию.

Удивительно, как он вообще решился со мной заговорить... первым. Ведь в моем предательстве он тоже был уверен. Мама постаралась.

Сколько же жестокости вокруг... но хуже всего, это удар в спину от близких.

— Это жутко, — качаю головой.

— Да. Но хуже было, — горько усмехается моя собеседница, — когда эта кукушка, его мать, решила вернуться. У Тихомирова как раз дела круто пошли в гору. СМИ трубили во все колокола о молодом талантливом бизнесмене. И тут она. Привет, сыночек. Я скучала.

Обалдеть.

ВО все глаза пялюсь на Рихтер, не скрывая шока.

— Ага. Он ее на порог не пустил, не принял. Не простил из-за отца, — сверкает глазами Олеся. — И знаешь, я его отлично понимаю. Нахрен таким шкурам вторые шансы.

Молчу. Что тут скажешь?

А верная подруга Тихомирова накрывает мою ладонь своей, сжимает и произносит, глядя в глаза.

— Не играй с ним, Даша. Я тебя очень прошу. Если чувства в прошлом, лучше скажи Ивану прямо. Он в любом случае тебе поможет. Но так вы останетесь друг перед другом честны.

Единственное, что я делаю — просто ей киваю, давая понять, что услышала. Что-то доказывать и убеждать лично ее не рвусь. Незачем. Да Рихтер этого и не надо.

Еще спустя полчаса немецкие гости прощаются с Шаталовыми, ссылаясь на усталость и завтрашний рабочий день.

Под шумок собираюсь и я. Меня ж ради Олеси приглашали, значит, выполнив миссию, могу отчаливать.

Не желая пользоваться услугами шофера свёкров еще раз, выхожу на улицу и ныряю в приложение, чтобы вызвать такси. Не успеваю. Иван, вдруг оказавшийся рядом, останавливает. Перехватывает за руку и уводит в сторону своей машины.

— Я тебя сам отвезу, — говорит не подразумевающим отказов тоном, после чего открывает переднюю пассажирскую дверь и велит забираться в салон.

Не сопротивляюсь. Благодарю и выполняю его пожелание.

Дома оказываюсь спустя час и, еще долго лежа в кровати без сна, обдумываю слова Олеси Рихтер. А также то, что осталось не озвученным.

В отличие от собственной матери, меня он захотел выслушать и понять.

Следующие три недели очень напоминают день сурка. Ранний подъем, комплекс упражнений, завтрак, ритуальный кофе на балконе, поездка в офис, десятичасовой рабочий день с перерывом на перекус — чаще всего в компании иностранных коллег, и возвращение в родные пенаты:

Со стороны выглядит скучно и муторно. Еще бы, многократное повторение одного и того же, нового ничего нет. Но это лишь видимость.

Унынием рядом со мной не пахнет. А каждое новое утро я встречаю с мыслью: что же меня ждет в этот раз?

Продолжительный взгляд, наполненный участием и сосредоточенностью, или он же, но приправленный хитринкой и некой тайной, клубящимися в глубине синих глаз неординарного мужчины?

Теплая улыбка, внушающая уверенность в себе и дающая силы высоко держать голову, или та, что провоцирует и разжигает эмоции и заставляет сердце трепыхаться в груди и мечтать о личном счастье?

Дружеская поддержка крепкой мужской руки или провокационное прикосновение, запускающее мурашки по коже и рождающее желание продлевать это ощущение еще и еще дабы, нет, не насытиться, но хоть немного посмаковать?

Чисто деловые разговоры с непроницаемым видом или завораживающий микс, когда к словам добавляются взгляды, жесты, недомолвки и даже молчание? Когда замерший на середине вдох говорит больше, чем целая фраза, а хищный прищур запускает в животе такой рой бабочек, что чувствуешь себя юной влюбленной прелестницей.

На работу, как на праздник. Это выражение совершенно не отражает суть моего рвения. Зато... на работу, как на свидание — вот это точно про меня.

Я спешу в офис с радостью, предвкушением и неким азартом.

Не до отношения с супругом уходят даже не на второй и не на десятый план. Они превращаются в то, чем были всегда. В пыль, ненужный мираж, ничто.

Даже то, что Ярослав несколько раз появляется в компании Ольги, смеется обнимает, заботливо подставляет стульчик и окружает ее вниманием, не производит на меня никакого впечатления.

Внутри не дрожит. Не царапает Ищущие взгляды Шаталова вязнут в пустоте.

Победоносные улыбки Семеновой воспринимаются фоновой картинкой.

У меня нет к ним неприятия. Нет негатива или ревности. Нет подавления чего-то болезненного.

Внутри всё ровно, как на свежезалитом катке.

А, может быть, даже ровнее, чем обычно.

Зато есть надежда... призрачная надежда, что до недомужа наконец дойдет — пора заканчивать этот затянувшийся концерт Пора взрослеть и брать на себя ответственность за женщину, которая с ним рядом, за малыша, который скоро появится на свет. Есть неугасающая вера, что у Ольги проявится бульдожья хватка, и ей хватит сил привязать Шаталова к своей юбке, убрав с моего горизонта раз и навсегда.

И все равно мысли об этой парочке идут лишь фоном. А в центре — Он. Мой ориентир. Тот, за кого вольно-невольно цепляется взгляд, чье каждое слово, как драгоценность, ловит мое ухо, чье мнение мне интересно и важно, чье даже мимолетное прикосновение рождает душевный трепет.

Иван.

С каждым новым днем, часом, мигом, что контактирую с Тихомировым, я все сильнее им проникаюсь. Его эмоциями, его настроением, его огнем и энергией, его силой и несгибаемостью.

Им самим.

Сложным, многогранным, неординарным и безумно притягательным.

И очень знакомым, несмотря на пять лет разлуки. Будто он — не проходной человек, А мой мужчина.

Мой.

Глубокий, но понятный. Тяжелый, но правильный. Закрытый, но тот, кому веришь на подсознательном уровне.

Кого я ждала много лет и, слава богу, дождалась.

С ним не может быть неуютно, как с псевдомужчиной. С ним не может быть параллельно или никак, как с чужаком. С ним так, как надо. Надежно, комфортно и по живому, даже если он эмоционально закрыт что происходит с завидной регулярностью.

Но это никоим образом не пугает. Наоборот, я, будто очнувшись от долгой спячки, вновь начинаю жить. С опорой под ногами, со смыслом, с целью.

С желанием.

С четким и непередаваемо острым понимаем, что я — женщина. Желанная женщина. Красивая. Особенная.

Тихомиров не произносит этого вслух, но каждым своим действием, взглядом, вниманием к деталям, заботой о мелочах, стремлением помочь и облегчить мою жизнь это демонстрирует.

— Пристегнись, Даша, — его обычная фраза перед тем, как он трогается.

— Держи-ка, — и в мои руки опускается стаканчик с кофе и бумажный пакет с двумя круассанами. — Мы на объекте еще час — полтора как минимум проторчим. Обедать не раньше, чем в четыре поедем. А ты и так как тростинка.

Прячу алеющие щеки за волосами и улыбаюсь. Неужели услышал, что в животе урчит?

— Дашь, глянь пока вот эти документы. С проектировщиками я сам переговорю и переведу, там, где потребуется. Не переживай, мы сними справимся.

И он реально справляется, а я, не разрываясь на части, вношу правки.

— На твоем пежо задний левый фонарь перегорел и, судя по звуку, колодки подошли. Давай ключи. Пока мы в офисе, его отгонят в сервис и все заменят.

Отдаю. А когда вечером выхожу чтобы ехать домой, не сразу узнаю в поблескивающем наполированными боками красавчике своего пыжика. Он выглядит так, словно только-только сошел с конвейера.

— Даш, не пугайся. Это твоя охрана, — будто из тени возникают две рослые фигуры и кивают, здороваясь. — Светиться они не станут, не переживай. Но поблизости будут всегда. Просто знай, что не одна, даже если думаешь иначе.

И еще много чего в его неподражаемом исполнении. Но то, что особенно поражает.

Это случается в пятницу вечером.

Я дома одна — совсем недавно вернулась из офиса. Внутри разливается радость, что позади осталась не только рабочая неделя, но и сложный разговор со свекром Взамен подписей на документах я выбила новое обследование для мамы и операцию, которая в случае успеха позволит ей стать более самостоятельной.

А еще Тихомиров пригласил завтра прокатиться в соседний городок. Да, да, да!

Просто так, развеяться.

И вот я вся в предвкушении, что одеть… и тут приходит боль. Резкая: опустошающая. И вместе с ней темень, желающая забрать меня в туманное ничто.

Я совершенно не помню, как оказываюсь в больнице. Из воспоминаний только попытка правильно нажать на кнопки в телефоне, вызвать скорую и открыть входную дверь.

Дальше вспышками: боль и те самые парни из охраны в моей квартире, боль и Иван, бледный, взволнованный, что-то кому-то рычащий, боль и люди в медицинской форме, яркий свет в глазах и снова боль, а после укол в руку и боль притупляется... мне становится хорошо, я уплываю куда-то далеко, где этой боли нет, но по-прежнему есть голос Ивана. Поэтому мне нестрашно.

Я не одна.

Прихожу в себя тяжело. Меня как будто включают Раз! И появляются звуки чувства, ощущения. Неприятные до жути. Больно дышать, живот горит, пошевелиться невозможно... или страшно.

А вокруг голоса. Чужие. Они говорят, говорят, говорят. Ненужный шум. Неважный. А я пытаюсь уловить свой голос. Один-единственный, который мне нужен. Тот, за который цеплялась изо всех сил.

Будет он. И со мной все станет в порядке.

Но его нет. И от этого страшно.

Хочу его позвать, очень сильно. Но даже не могу пошевелить губами. Все, на что я способна — это плакать и чувствовать, как горячие слезы скатываются по щекам.

Неужели снова одна?

— Даша, что такое? Помогите ей! Обезболивающее вколите! Вы врачи или кто? — тихий рык, а меня мощнейшим откатом накрывает.

Иван.

Здесь! Рядом!

Не ушел.

И слезы уже от радости текут. И собственный голос прорезается, отказываясь от дополнительной порции обезболивающего. И в руки себя я беру, чтобы его успокоить.

А позже узнаю, что мне удалили аппендицит. Операция прошла хорошо. Через три-пять дней отпустят домой.

И да, отпускают. Через пять дней, как обещают. А за эти самые пять дней я в очередной раз узнаю, кому дорога. А кому так, по боку.

В больнице меня навещает только Иван. Ежедневно и не по разу. Чета Рихтеров.

Олеся.

АХ да, еще свекровь звонит. Но не чтобы поинтересоваться самочувствием, это ей ни к чему. А чтобы поставить в известность, что Оле вдруг стало плохо, и Ярослав повез ее к морю отдохнуть на пару недель.

— Не звони мужу и не срывай его по глупости, — дает она наставления. — Тем более что тебя скоро выпишут. А они и возвращаться дольше будут, и толком не отдохнут.

Да и чем тебе Ярик поможет, он же не врач?!

Хочется смеяться, но слишком больно.

Зато съязвить удается.

— Спасибо за ваше беспокойство, Клавдия Игоревна. Век не забуду, — кидаю в ответ и, испытывая ни с чем несравнимое удовольствие, блокирую телефон на все пять дней.

Да пошли эти Шаталовы куда подальше.

Держи своих друзей близко, врагов еще ближе.

Когда-то давно Макиавелли сказал очень правильную фразу. Правильную и мудрую.

ЕЮ же во много руководствовался Шаталов-старший, постепенно находя компромат на всех, от кого мог так или иначе зависеть, строя империю, создавая собственный бизнес на пепелище разрушенных чужих

Этот скот никогда ничем не гнушался, уверенно топая вперед по головам, по костям.

Без стыда и совести.

С бездушной усмешкой на тонких губах и ледяным взглядом.

С полной уверенностью, что у него всё схвачено, нужные рты надежно прикрыты, а ненасытные глотки заткнуты или, в конечном итоге, прикормлены.

И в общем-то неплохо справлялся, стравливая одних с другими, подтасовывая факты, манипулируя, обманывая и играя судьбами, пока наивно не решил, что он бессмертен, непобедим и всесилен. Что его хитрая жопа круче всех.

'Самоуверенность сыграла с ним злую шутку.

Самоуверенность и наивное представление, что дети уничтоженных его руками конкурентов не захотят во всем разбираться, предпочтя сохранить оставшиеся крохи наследства. Что не кинутся докапываться до истины и вершить собственный суд.

Не захотят или не смогут если желание все же появится, потому что тылы он прикрыл неплохо.

Неплохо, но все же неидеально.

Я нашел зацепку еще пять лет назад. Одну маленькую едва заметную нестыковку, напрочь ломающую ясную, как день, картину, что в смерти моего отца повинен один конкретный человек — Андрей Вукалов. И ее не отпустил.

Спрятал внутри себя до поры до времени и стал целенаправленно действовать.

Начал с того, что, сцепив зубы, усмирил злость, подавил желание запальчиво кинуть в лицо обвинения истинному убийце и ушел в тень.

Исчез со всех радаров, как того от меня требовали обстоятельства. Осел в Германии, на время забыв о родине. Затихарился, собрался с силами и принялся планомерно, но максимально быстро восстанавливать утраченное — поднимать с коленей потопленное семейное дело и попутно строить планы.

Именно планы — воздать по заслугам всем по-настоящему причастным к развалу семьи и бизнеса Тихомировых — были тем самым нескончаемым топливом, которое давало силы и гнало меня вперед, заставляло не жалеть себя и рисковать, требовало маневрировать на грани фола и не останавливаться.

Не останавливаться ни за что и ни при каких обстоятельствах.

И я действовал.

Еще три года назад, заметно выправившись, я потихоньку начал оживлять связи с теми, кто был предан моему отцу до последнего в родной стране. Кто пытался ему помочь и протягивал руку помощи в дико сложный период.

Как ни удивительно, ими оказались несколько бизнесменов средней руки и, что особо показательно, обычные рядовые исполнители.

Не олигархи, не воротилы. Обычные люди, имеющие свой кодекс чести.

Со мной они тоже пошли на контакт и, думаю, спустя время не пожалели, получив возможность трудиться и иметь за это неплохой дополнительный доход.

Я же в свою очередь получил глаза, уши и грамотные мозги. Не в верхушке власти концерна «Эталон-М» среди ядовитых пауков, но там, где идет не менее важный процесс — само строительство. С косяками, недоработками, порой, согласованиями на коленке и задним числом.

Наивен тот, кто полагает, что мелкие звенья в большой цепи мало что могут. Одно-два — еще может быть. Но когда они потихоньку сбиваются вместе, работают слаженно и четко... — результат очевиден.

Находясь в более чем полутора тысячах километров от Шаталова, уже спустя год сотрудничества с людьми на местах я неплохо научился определять курс, которым движется мерзавец. Чего хочет достичь, кого слегка прижать, кого слить полностью, кого поглотить или раздавить, а кого подставить, хитро подтасовывая факты.

Я вел отдаленную слежку, ни во что не вмешиваясь до, а после просчитывая варианты, как тот или иной загнанный под каблук хитрого паука несчастный сможет быть мне полезен, и потихоньку расширял агентуру.

Можно сказать, Лев Семенович сам вырыл себе могилу, я всего лишь ему просто не мешал.

За меня до поры до времени прекрасно справлялась самоуверенность Шаталова. Она, возведенная не видящим берегов подонком в абсолют, привела его к тому, что он стал допускать ошибки. Чем дальше, тем больше.

Ошибки, превращающиеся в мои козыри.

Удивительно свойство самоуверенности. Какие бы ни были способности человека: ума, учености, всяких дарований, сердца даже, — если человек самоуверен, все эти качества становятся недостатками.

Крутится в голове афоризм Льва Толстого, очень точно отражающий суть Шаталова.

Да, мой враг оброс недостатками, как снежный ком, катящийся с горы. Оброс и продолжает обрастать дальше.

Впрочем, мне это только на пользу.

Откидываюсь на спинку кресла, разворачиваюсь к окну и устремляю взгляд в сторону реки. Погожий день, лето в самом разгаре, народ облепил весь берег.

Многие загорают, кто-то купается. Компания молодежи, перекрикиваясь и хохоча, играет в пляжный волейбол. Веселье, позитив, счастье.

Даша

Ее образ мелькает перед мысленным взором, вызывая в душе тепло и трепет.

Я не помню эту девочку счастливой. Не помню беззаботно смеющейся в голос веселящейся без оглядки, сияющей улыбкой в тысячу вате.

Всегда собранная, отстраненная, ожидающая не то подвоха, не то удара в спину.

Юная с виду, но со взглядом человека, прожившего несколько жизней подряд.

Тяжелых жизней по вине ее жадных родителей и все того же подонка Льва.

И пусть она постепенно раскрывается, подпускает меня ближе, я вижу ледяной панцирь, сковывающий ее сердце.

Вижу и мечтаю его разбить. Расколоть на тысячи-миллиарды осколков.

Хочу, чтобы она непременно стала счастливой. Смелой. Жизнерадостной. Открытой. Свободной.

ОЙ, нет. Про свободу — лишнее. Эту девушку я уже не отпущу. Она была моей до того, как одна гнида протянула к ней свою загребущую лапу. И снова станет моей, когда ту самую лапу я отрублю под корень.

Я устраню все преграды между нами. И больше ее ни за что не отпущу.

Рингтон мобильного отвлекает от мыслей, возвращая в действительность. Лишь секунду трачу на то, чтобы удостовериться, что звонит мне именно та, кто должен, после чего принимаю вызов.

— Слушаю.

— Иван Сергеевич, это Марта, — робкий голосок не скрывает трепета, который не производит впечатления.

— Узнал.

— Я. я сделала то, что вы велели и?

— Нам нужно встретиться.

Короткий стук слегка сотрясает дверь одноместной палаты, в которой я провалялась пять дней, и вот уже она распахивается, а на пороге во всей своей сокрушительной стати предстает Тихомиров.

— Привет! — мне достается широкая улыбка и теплый взгляд, от которого резко становится жарко. — Ну как ты, Даша?

— Км, прочищаю горло, краснея и смущаясь. — Привет, Вань. Нормально.

— Готова домой ехать?

— Да, готова, — киваю, потому что мужчина стоит и ждет ответа.

— Вот и отлично, — подмигивает он. — Тогда я сейчас к твоему лечащему врачу на минутку заскочу, заберу документы и пойдем. Окей?

— Конечно. Хорошо.

— Я вас провожу, — медсестра, до этой минуты топтавшаяся позади Тихомирова, охотно соглашается показать ему дорогу.

Провожаю обоих взглядом и, как только дверь в палату снова закрывается аккуратно сползаю с кровати.

Придерживая правую нижнюю часть живота, где под рубашкой находится заклеенный пластырем шов, и прилично ссутулившись, — уверена, страх, что стоит выпрямиться, и шов в ту же секунду разойдется, преследует не только меня, а всех до единого — перемещаюсь к тумбочке. Укладываю в один из двух пакетов, которые собирала еще вчера, кода наблюдающий за мной врач подтвердил выписку, остатки вещей — расческу и чашку, и, осмотревшись, протяжно выдыхаю.

Дурочка я. И самой стыдно.

Но не могу не признать: до последнего сомневалась, что Иван приедет.

Нет._Он не давал повода ему не верить. Звонил накануне, как поступал до этого каждый день, несмотря на занятость. В привычной манере шутил, подбадривал и рассказывал, как меня не хватает на переговорах, а после, уже прощаясь, заверил, что не пропустит выписку и лично заберет меня из больницы.

Я выслушала, согласилась, поддакнула, но в глубине души.

Привычка сомневаться во всём и во всех — слишком крепко во мне укоренилась.

Когда другим до тебя постоянно нет дела, к этому привыкаешь и переключиться сложно. Сложно вдруг взять и поверить, что люди действительно, дав слово, его сдержат, не передумают, не забудут, не найдут сотню отговорок и десяток более важных дел, как зачастую случалось.

Сложно допустить в сердце мысль, что ты вновь не одиночка. Что о тебе искренне переживают, потому что ты — это просто ты, обычная нуждающаяся в помощи девушка, а не выгодное вложение времени и сил.

Сложно открыться, потому что потом может стать больно.

Проще жить, ни на кого не рассчитывая и заранее выстраивая наихудший вариант развития событий. Тогда и разочаровываться не так болезненно.

Я привыкла существовать сама по себе. Родители и Шаталовы отлично поднатаскали и закалили.

А Иван ведет себя иначе. По факту совершает обычные человеческие поступки Обычные — для обычных людей. А для меня, неправильной, — почти невероятные.

Будто подвиг.

Сказал — сделал.

Пообещал — выполнил.

Дал слово — сдержал.

Не пустомеля. Не трепло, желающее покрасоваться.

Он — Человек. Он — Мужчина. Он…

— 0, ты уже собралась? Вот и умница.

В этот раз Тихомиров не стучит. Сразу проходит в палату. И, двигаясь почти неслышно, прямиком направляется ко мне, так и стоящей возле тумбочки с пакетами.

— Даш, давай-ка я заберу твои вещи, — сгребает одной рукой сразу обе сумки, — а ты, — подставляет мне локоть другой руки, — цепляйся крепче и пошли потихоньку.

Или, если хочешь, — притормаживает и ловит мой взгляд своим, — я могу тебя понести.

От одной только мысли оказаться в его крепких объятиях сердце делает кульбит.

Хочу... хочу... хочу... но…

— Нет, Вань, спасибо, — все же отказываюсь. — Сама дойду.

— Точно?

— Да. Врач сказал, что жалеть себя — неправильно. Мне нужно больше двигаться и не бояться, что швы разойдутся.

Несколько секунд молчит, после кивает:

— Ну-уу... мне он тоже самое сказал, — соглашается в итоге. — А еще про диету, лечебную гимнастику, утягивающее белье или специальный бандах и... — грозит пальцем, — строго велел никаких тяжестей тебе не поднимать.

— Вот прям совсем-совсем?

— Вот прям совсем.

Посмеиваясь, обсуждаем каждый озвученный пункт и решаем даже такую обыденную тему, как покупку еды по пути домой, потому что за почти неделю отсутствия у меня в холодильнике ни одна мышь повесилась. Так и доходим до машины, а там первое, что бросается в глаза.

— Вань, у тебя охрана появилась?

— И у меня, и у тебя, — поправляет Тихомиров. И вдруг ошарашивает. — Даша, а 'давай ты сейчас поедешь ко мне, а не к себе?

Оборачиваюсь и, нахмурившись, уточняю:

— В каком смысле — к тебе?

— В самом прямом, — пожимает плечами и губы в улыбке растягивает, будто ничего странного не предлагает — Я дом купил, небольшой, но добротный. Сразу за городом. Земли вокруг много. Лес. Река. Тишина.

— Дом? Здесь? В России? — удивленно хлопаю ресницами. — Правда?

В мыслях мелькает давняя-давняя встреча, когда мы гуляли по набережной и обсуждали планы на будущее. И в тех наших планах фигурировал не пентхаус в новостройке, а именно дом. Не громоздкий, а маленький и уютный. Из камня, дерева и стекла. А вокруг лес, озеро или речка. И главное, забор высокий и соседи не под носом, а где-то там, чтоб не отсвечивали.

— Правда, Даша, — кивает и следом уточняет. — Ну скажи мне, что тебе делать одной в квартире? В четырех стенах? Где скучно, ограниченно и одиноко.

— Еще скажи опасно, — прищуриваюсь.

И скашиваю глаза на телохранителей. Про этих высоких широкоплечих молодцов в белых рубашках и темных костюмах, будто они — люди в черном из одноименного фильма, и так забыть сложно. Но когда они не просто стоят возле кортежа из трех машин, а работают, незаметно осматриваясь вокруг и контролируя периметр — тем более.

Раньше они не отсвечивали. И если бы моих личных Иван не представил, я бы и не знала, что они есть.

А теперь стоят поблизости. И оружие у них есть.

Ведь это что-то да значит?

— Пока не опасно, Даша. Нормально, — уточняет Иван.

И я понимаю, что в этот момент он предельно серьезен.

Шутки закончились, наступила реальность. А еще до меня доходит, что, пока я была в больнице, в его личной вселенной что-то изменилось.

— Пока нормально? — повторяю фразу Тихомирова, но уже вопросительно.

— Да, Даша, — кивает он утвердительно.

Подступает ко мне ближе, игнорируя прохожих и персонал, идущих мимо и с интересом на нас поглядывающих, гладит костяшками пальцев по щеке, подбородку и, не меняя интонации голоса, припечатывает:

— Когда появится хоть один намек на ненормальность, на то, что тебе грозит опасность, самая маломальская, я не буду думать ни секунды, не буду спрашивать твоего мнения, я просто заберу тебя и спрячу.

Сглатываю, проваливаясь в его темно-синий мерцающий взгляд и киваю.

— Хорошо.

— И даже спорить не будешь? — приподнимает бровь.

Качаю головой и отвечаю так, как уже отвечала однажды.

— Не буду. Я тебе доверяю, — а затем, преодолевая трепет в груди и бабочек в животе, беззаботно взмахиваю рукой в сторону машин. — Вань, а поехали уже за продуктами в магазин и домой. Хватит любопытным Варварам бесплатное кино устраивать:

Тихомиров зыркает в сторону тех самых Варвар, моментально придавая им ускорение злобной гримасой, и вновь обращает все внимание на меня.

— Значит, ко мне ехать не хочешь? — понимает правильно.

— Еще не время, Вань, — убеждаю и, услышав угрозу, что раз так, то он непременно явится ко мне на ужин вместе с готовым ужином, и будет кормить, и контролировать, как я обхожусь одна после операции, с улыбкой заверяю. — А приезжай, я буду только рада.

Господи, чувствую себя извращенкой, дорвавшейся до мужика. Точнее, дорвавшейся до того, что мужик меня отчитывает, а я стою, потупив глазки, и млею.

Классно-то как! М-м-мм... до мурашек.

И хоть трава не расти — не испытываю ни капли стыда. Мне обалденно приятно, что 'Иван меня ругает, потому что это значит одно — он переживает.

Ему не все равно. Ему важно мое здоровье, самочувствие.

Важна я сама.

— Даша, драть тебя надо, егоза ты непоседливая! Я же русским языком сказал, когда уходил: тебе отдыхать надо. Ты почему ослушалась? Или для лучшего усвоения стоило фразу еще и на немецком повторить? А может, сразу к кровати привязать?

К кровати?! Ох.

Непроизвольно облизываю губы. Бросает в жар. А вмиг разгулявшаяся фантазия резво подкидывает одну за другой жаркие сцены с участием Тихомирова.

Грудь тяжелеет. Низ живота потягивает.

Возбуждение. Впервые за пять лет я испытываю возбуждение.

И от такой несправедливости и жестокости бытия — когда хочется, но не можется — чертов аппендицит! Как же ты не вовремя!! — странным образом хочется плакать.

Боже, вот это меня штормит?! Неудовлетворенность разъедает кислотой до такой степени, что хочется содрать с себя всю одежду. Так сильно она раздражает вдруг ставшую слишком чувствительной кожу. А эти спазмы и пустота там.

Переступаю с ноги на ногу и, пряча алеющие щеки за распущенными волосами оправдываюсь:

— Вань, не ругайся, пожалуйста. Я же немножечко. Только пол подмела да пыль протерла.

Нет, ну а как он хотел?

Прийти в мой дом и любоваться грязью, скопившейся на поверхностях за неделю?

А после считать меня хозяйкой-замарашкой и женщиной-свинюшкой?

Нет уж, не желаю!

Неважно, что я только из больницы. Первое впечатление на то и первое, что оно в памяти укореняется надолго.

И я очень не хочу, чтобы мужчина, перед которым мечтаю выглядеть лучше, красивее, умнее, сильнее и прекраснее других женщин, думал обо мне плохо.

— Да что ты говоришь? — хмыкает Тихомиров, подначивая взглядом. — А заодно помыть полы, выходит, забыла?

Скрещивает руки на груди и приподнимает уголок губ.

— Э-э-э... - торможу себя на попытке шаркнуть ножкой.

Вообще-то нет, не забыла.

Бросаю косой взгляд в сторону балкона, куда совсем недавно успела отнести ведро и швабру, а затем на те самые полы.

Фух, хорошо, что они уже высохли. Потому что дразнить мужчину — это одно, а перегибать палку в трепке его нервов — уже другое. И последнее делать — всё-таки перебор.

Не хочу я Ивана расстраивать. Ему и так геморроя с Шаталовыми хватает. Это я случайно соскочила, загремев в больничку, а он-то пашет в их компании ежедневно.

— О, ты продукты принес? Отлично! А то я ничего не готовила, — переключаю внимание на два увесистых пакета, которые Иван сгрузил на тумбу, как только вошел.

И в этот раз уже не лукавлю.

На готовку не было ни сил, ни желания. После того, как меня накормили в небольшом уютном ресторанчике вкуснейшей солянкой и холодцом, а после доставили домой и даже проводили до квартиры, я отсыпалась.

Проснулась лишь полтора часа назад и спешно бросилась наводить порядок «Спешно» — звучит, конечно, слишком громко, учитывая мое состояние. Но я честно старалась не филонить.

— Ну хоть в чем-то меня послушалась, — расщедривается Иван на весьма сомнительный комплимент и, подхватив пакеты, командует. — Показывай, куда проходить, хозяюшка. Ужин сегодня условно на мне:

— Условно? — переспрашиваю, ковыляя впереди гостя.

По пути провожу короткую экскурсию — слева гостиная, дальше по коридору спальня, прямо санузел, где можно помыть руки и освежиться, а слева — та-да-да-дам! — моя любимая кухня и обожаемый балкон.

Правда, последний посещать не предлагаю, там швабра сохнет.

— Ну да, именно так, — кивает Тихомиров, отвечая на вопрос, и берется пояснить свои слова. — Еду готовил шеф-повар ресторана, я лишь приехал ко времени и её забрал. Теперь накрою на стол и, можно сказать, справился. Условно, — подмигивает, поймав мой взгляд и, осмотревшись, замечает. — У тебя очень уютно.

— Спасибо!

Комплимент поднимает градус настроение еще выше. В крови будто пузырьки шампанского лопаются. И так хорошо на душе становится, словами не передать.

Словно мечта сбылась. Я там, где должна быть. С тем, с кем всегда желала. И между нами всё замечательно.

Пробуждаюсь от того, что чувствую на себе внимательный взгляд. Глубоко вздохнув, разлепляю ресницы и, пару раз моргнув, замираю.

— Доброе утро, — хрипло произносит Иван.

Он лежит рядом, на боку, подперев голову согнутой в локте рукой, и задумчиво меня разглядывает. Судя по еще сонным глазам, сам недавно проснулся.

— Доброе.

Робкая улыбка сама себе пробивает дорогу.

Утро, действительно, прекрасное, и неважно, какая погода за окном! Ведь я впервые встречаю его не одна, а в компании единственного человека, с которым хотела это сделать.

— Прости, я вчера вырубился. И сам не заметил, как, — красивые губы недовольно поджимаются.

— Брось. Зато выспался, — оспариваю сомнительную вину и, будто под гипнозом, тянусь к его лицу, убираю упавшую на лоб челку.

Обычное вроде бы действие, но все же очень личное, почти интимное, учитывая наше провокационное местоположение.

Пальцы покалывает. И кожу на лице печет, потому что Ваня продолжает на меня смотреть.

— Это точно, — уголки его губы дергаются вверх.

Зависаю, изучая их внимательнее. А еще едва заметную ямочку на щеке слева. И пробившуюся за ночь светлую щетину.

Ее я тоже хочу коснуться.

Безумно.

Но не решаюсь.

— Яне захотела тебя будить. Не смогла. Надеюсь, ты не в обиде, — голос проседает.

Прочищаю горло и неожиданно для себя игриво добавляю. — Ты был таким милым обнимая мою подушку. Рука не поднялась.

— Милым? — переспрашивает он недоверчиво. — Еще скажи, что я слюни пускал, и моя мужская самооценка точно упадет ниже плинтуса.

— Вот уж вряд ли, — протестую. — Твоей самооценке ничто не может угрожать.

— Думаешь?

— Уве-е-ерена, — тяну. — Зачастую ты, наоборот, выглядишь таким суровым и отстранённым, что страшно подходить. Эдакий пугающе-агрессивный, жесткий и недоступный для простых смертных крутой бизнесмен.

— Пугающий? — выцепляет он из всего перечисленного одно-единственное слово.

Прищуривается, наклоняется ниже. — Я тебя пугаю?

Смех замирает на губах.

— Нет. Нет Вань. Что ты? С ума сошел? — мотаю головой по подушке, отчего волосы, наверное, приходят в еще больший беспорядок. — Какое боюсь? Да я рядом с тобой всю ночь спала счастливая, что мне никакие кошмары не страшны.

— Кошмары, значит? И часто они к тебе приходят?

Уточняет, не спеша менять дислокацию. Как нависал, так и нависает. Обволакивая своей аурой силы и энергией.

— Бывает, — признаюсь, пожимая плечом. А в душе немного жалею, что он сделал акцент не на том слове, которое было для меня самым важным.

«Счастливая» — вот, что он должен был расслышать громче всего, а кошмары — так они у многих гостят. Сюрприз разве?

Тихомиров еще целую минуту или около того пристально меня разглядывает, разгоняя пульс до беспредела, а мысли до влажно-порочных фантазий. Затем резко отстраняется и меняет тему:

— Как ты себя чувствуешь, Даша? Живот сильно болит? — интересуется.

Его рука, тянувшаяся к моему правому боку, застывает на полпути в воздухе, так его и не коснувшись.

Ы-ы-ы

Господи, да что за издевательство?

Сдерживаю рык из последних сил.

Я тут, понимаешь ли, с ним рядом пылаю вся. Горю, жду и жажду, как он последние чертовы сантиметры между нами сотрет и наконец прижмет к себе покрепче.

А он... он словно чурбан бесчувственный, мою выдержку проверяет и ничего не делает.

Неужели не ощущает, как между нами искрит? Не верю. Я же вижу, что у него зрачки расширены и пульсируют.

Глаза-то врать не могут?

Или могут?

Запуталась.

За десять дней до этого...

Рингтон мобильного отвлекает от мыслей, возвращая в действительность. Лишь секунду трачу на то, чтобы удостовериться, что звонит мне именно та, кто должен после чего принимаю вызов.

— Слушаю.

— Иван Сергеевич, это Марта, — робкий голосок не скрывает трепета, который не производит впечатления.

— Узнал.

— Я... я сделала то, что вы велели.

и?

— Нам нужно встретиться.

Бросаю короткий взгляд на часы.

— Через сорок минут в «Зазеркалье», — обозначаю место и скидываю вызов.

Телефон не убираю. Пролистав контакты, выбираю номер Руса и нажимаю дозвон.

— Иван Сергеевич, внимательно, — информатор снимает трубку после второго сигнала.

— Сестра Шаталова назначила встречу. Проследите, чтобы все было чисто.

— Адрес? Время?

— «Зазеркалье». Сорок минут.

— Сделаем.

За три дня до разговора с Дашей.

— Иван Сергеевич, вы точно хотите лететь сами?

— Да, — киваю Русу, я хочу убедиться во всем лично. Человек, которому я буду рассказывать, заслуживает именно этого.

Перед глазами на миг вспыхивает образ Даши. Сонной, нежной, теплой. Тихонько посапывающей у меня на плече и положившей маленькую узкую ладошку на грудь, там, где стучит мое сердце.

Именно такую я нехотя покидал сегодня рано утром, собираясь на работу. Покидал безумно желая забить на все «надо» и «срочно» и остаться: держать ее рядом с собой, обнимать, касаться бархатной кожи, ласкать, дарить удовольствие.

С силой сжимаю руку в кулак, прогоняя видение, не оставляющее равнодушным — пальцы сводит и покалывает — так хочу до нее дотронуться. И возвращаюсь в реальность.

— Во сколько согласован коридор?

— В одиннадцать.

— Отлично, — киваю, подчиненному, отпуская, и с головой ухожу в работу.

Впереди еще два с половиной часа, за которые можно сделать очень много всего.

Чем и занимаюсь:

Выбрав в списке контактов номер Олеси, дожидаюсь ее утреннего приветствия сообщаю, что сегодня в конторе «Эталон-М» ей придется обходиться без меня, после чего надиктовываю срочные задачи. Как лично для нее, так и остальным исполнителям.

Отбившись, звоню Карлу. Предупреждаю, что пропаду до вечера, но большей частью времени буду доступен. Выслушиваю привычное:

— Возьми побольше охраны.

И…

— Ты уверен, что моя помощь не понадобится? Если что, я готов сопровождать.

Заверяю, что справлюсь. И погружаюсь в изучение документов. Сметы, графики, допсоглашения. У кого-то от бесконечных цифр и букв мозг пухнет, я же этим живу.

В десять двадцать покидаю кабинет. Машина уже ждет у крыльца. До аэропорта добираемся по зеленой. Подготовка. Перелет.

Встречают свои. И снова дорога.

Пансионат закрытого типа «Ручьи» располагается в часе езды. Но еще примерно столько же времени уходит на ожидание удобного момента, когда Ольга Яковлевна Вукалова останется одна.

— Иван Сергеевич, у вас будет пятнадцать минут максимум. Медперсонал следит за постояльцами жестко. Особенно за теми, за кого сильно просят и хорошо платят, — инструктирует меня Николай, пока мы ждем в машине.

— Понял. Постараюсь уложиться, — киваю с самым серьезным видом.

Хотя слабо представляю, выйдет это у меня или нет.

Даша говорила, мать ее не узнает. А парни, взломав базу и вытащив всю информацию на нужную мне пациентку, ничего похожего в диагнозе не нашли. Я сканы тоже видел, но, так как в зубодробильных диагнозах мало что понимаю, решаю действовать по ситуации.

— Мы постараемся еще санитара задержать, — заверяет Мамаев, неправильно расценив мою гримасу.

В объяснения не вдаюсь, просто киваю.

— Спасибо, Коль.

И через восемь минут, облачившись в белый халат, который заранее мне выдали.

следую за одним из подкупленных служащих «Ручьев».

— Вон она, возле фонтана, — миновав парк и обогнув здание, сообщает оглядывающийся по сторонам мужчина лет пятидесяти. — Я вас тут подожду.

Постарайтесь не шуметь.

— Конечно, — соглашаюсь, уже на него не глядя.

Все внимание упирается в женщину в инвалидном кресле. Между нами расстояние в двадцать метров, но я все равно ее узнаю.

Вукалова почти не изменилась. Такая же худая, как была пять лет назад. Светлые волосы убраны в пучок.

Хотя... ошибаюсь.

Стоит подойти почти вплотную, замечаю признаки старения. Но не они цепляют глаз, а реакция Ольги Яковлевны.

— Вы меня узнали, — произношу утвердительно вместо приветствия и цепко отслеживаю ее мимику и то, как крепко она обхватывает руками колеса инвалидного кресла.

— Я... - выдает мать Даши и замолкает.

Замирает, не шевелясь, и только глаза на лице по сторонам бегают.

— Подмоги ждете? — ухмыляюсь. — Надеетесь, они вас спасут?

Разочарование разливается по венам. Неужели она за одно с Шаталовым? Против дочери? Мерзко.

— Нет, — вдруг отвечает четко. — Надеюсь, они вас не заметят.

Теперь каменею я. Вглядываясь в нее. И где-то задним умом отмечаю, что не только с памятью порядок, но и речь чистая.

А Вукалова продолжает.

— Иван, вы... вы с Дашей приехали? Она... — оглядывается по сторонам, — она тут?

— Нет, — отрезаю. — Ваша дочь не в курсе моей поездки.

— Как она? — выпытывает и словами, и взглядом. И, будто чувствуя, что я не горю желанием говорить, продолжает. — Меня держат здесь в полной изоляции. Ничего про нее не рассказывают, сколько не прошу.

— То есть... — уточняю скептически, — вам до дочери все же есть дело?

Смотрит на меня с болью в глазах, так напоминающих глаза Дарьи.

Смаргивает слезы и произносит тихо, без пафоса и игры — уж ее я распознаю отлично, собственная мать натренировала:

— Иначе меня бы здесь не было, Ваня. Лев... Лев сказал, что только если я буду его слушаться, моей дочери не будет угрожать смерть.

Что?

— Шаталов вас шантажирует? — изумляюсь.

Честное слово, в сотне вариантов развития событий, прокрученных не по разу в голове, подобного я как-то не рассматривал.

— Да, — кивает женщина и еще раз повторяет — Да, Иван. Именно так. Признаю, я — не идеальная мать. И в отношении Даши я совершила слишком много нехороших поступков. Сломала ей жизнь, пойдя на поводу у мужа и Шаталова. Но больше не хочу ей вредить. Достаточно.

— А помочь хотите? — спрашиваю, понимая, что время почти на исходе.

— Да, — следует незамедлительный ответ. — Хочу. Если хоть что-то могу.

— Можете, — перебиваю, — но для этого вам придется довериться моим людям. Они вас отсюда вытащат. Потому что как раз-таки ваше пребывание здесь создает вашей дочери массу проблем. Ее вами шантажируют.

Испытываю ли я неудобство, когда тыкаю будущую тещу носом в то, по сути, в чем она виновата лишь косвенно?

Нет. Нисколько.

То, что приходится разгребать в настоящем, стало возможно лишь потому, что Ольга Яковлевна, как и ее муж, наделали кучу глупостей в прошлом. Все взаимосвязано.

— Я все сделаю, Ваня, — кивает Вукалова и вдруг благодарит. — Спасибо вам, Ваня Вы действительно любите мою дочь. И тогда любили. Мне очень жаль, что я сделала большую глупость, соврав вам про нее.

Настоящее...

— Как поломал? Как оба крючка? — переспрашивает Даша, замирая на моих коленях с широко распахнутыми глазами. — А-а-а... Шаталов как же? Он же... А я же... А мама…

Бледнеет и дышать забывает.

— Эй-эЙ, ты чего перепугалась-то? — встряхиваю ее. — Давай-ка дыши и глупости не думай.

— Но…

— Даш, — добавляю жесткости в голос, чтобы глупостями голову не забивала и плакать не думала, рисуя в воображении жуткие, но нереальные картины.

Не выношу ее слез.

Только не ее.

— Разве я хоть раз сделал что-то, что могло бы тебе навредить?

— Нет.

Радует, что она даже не раздумывает, давая ответ.

Недоверчивая по жизни в силу обстоятельств, которые навалились на нее скопом душа и подавляя любую инициативу, мне она все равно доверяет.

Доверяет:

Она. Мне.

И это дорогого стоит. Это вдохновляет. Это придает сил и энергии. Это толкает делать еще больше. Совершать ради нее подвиги.

И улыбаться, как идиоту.

Правда, сейчас улыбку прячу, чтобы понимала, что я серьезен. Что не шучу важными для нее моментами.

— Вот и теперь ничего не изменилось. Понимаешь, Даш? Я. Не создал. Тебе проблемы, — произношу увещевательным тоном, разделяя слова, чтобы ее успокоить. — Я. Их. Решил.

— Решил? — выдыхает, прижимаясь ко мне сильнее и в глаза заглядывая. Будто там все ответы видит. — Решил, — повторяет более уверенно.

Подается вперед. Ладонями затылок мой обхватывает. Короткими ноготками по волосам царапает. И губами своими сладкими к моим прижимается.

Сначала робко. Едва ощутимо. Словно пробуя.

Затем пуская в разведку язычок. А дальше…

Дальше я уже не выдерживаю. Перехватываю инициативу. И до одури кайфую, когда она с тихим стоном подчиняется напору, отдает инициативу. Выгибается в моих руках, прижимаясь еще ближе. Еще теснее. Еще доверчивее.

И не просто дарит себя, а отвечает с не меньшей страстью.

— Тише-тише, — торможу нас обоих неимоверным усилием, хотя внутри все дико протестует, требуя продолжения. Естественного завершения вспыхнувшей пожаром страсти. — Тебе еще рано. Не все зажило.

Уговариваю не то ее, не то себя, вжимая хрупкое податливое тело в свое натянутое, как струна. Вибрирующее неугасаемой энергией.

И чтобы немного переключиться, предлагаю.

— Хочешь я тебе расскажу, что успел накопать и сделать? А после мы можем кое-кому позвонить. Думаю, ты будешь рада.

Даша отклоняется немного, но руки с плеч не убирает. Будто ей не меньше, чем мне, нужны прикосновения. Контакт наших тел. Тепло. Поддержка.

— Хочу, Ваня, — кивает в подтверждение своих слов, сияя глазами. — Очень хочу, чтобы рассказал. Пожалуйста.

— Тогда начнем сначала, — принимаю решение ничего не утаивать.

Теперь уже можно говорить, потому что процесс необратим.

— Тогда начнем сначала, — принимаю решение ничего не утаивать.

Теперь уже можно говорить, потому что процесс необратим.

Даша в безопасности.

— Мои ребята три недели назад летали в Испанию, встречались с Аароном Кастильо, — вижу непонимание и уточняю, — это тот, кто был реальным виновником ДТП, пусть и не понес ответственность.

Не торопясь, повествую своей женщине обо всем, что и как мы сделали заграницей.

О том, что никто против нее ничего возбуждать не будет. И о том, что большей частью это был шаталовский блеф, который хороший адвокат легко смог бы разрулить. И о том, что никакой видеозаписи, влекущей ей угрозу, уже нет.

— А если у Льва Семеновича копия осталась? — задает она совершенно верный вопрос.

С нежностью касаюсь ее румяной щеки, красных, слегка припухших губ, и с хрипотцой в голосе, выдающей моё явное не спокойствие, заверяю:

— Оставалась, но теперь ее больше нет, — подмигиваю. — Мои спецы почистили его компьютер, а заодно облачное хранилище, где было очень много всего увлекательного. А вирус, которым заразили систему, доделал всю остальную работу.

— Это здорово, — улыбается, а затем очень правильно важное выцепляет. — Ты сказал: много всего увлекательного?

— О, да, — киваю и объясняю. — Левушка Шаталов оказался еще тем предприимчивым козлом. У него на половину власть имущих этого города компромат был собран. Чем, я не сомневаюсь, он и пользовался время от времени.

Не поверишь, но даже на заместителя прокурора Семенова, его дружка, кое-что нашлось.

— Отца Ольги? — морщится Вукалова.

Не хочу и не собираюсь называть ее фамилией твари, которого очень скоро раздавлю, как паука.

— Ага, — подтверждаю, мысленно предвкушая, что Вукаловой она проходит очень и очень недолго. А вот Тихомировой до конца наших дней. — Причем такое, что Валентин Петрович не просто с высокого поста слетит, но и сядет. О чем, думаю, пока даже не подозревает.

— Ого, — качает головой Даша и вновь замирает, когда я, потянувшись в сторону, достаю папку и вкладываю ей в руки. — Что это?

— Завещание твоего отца, — отвечаю. И, поскольку девушка не реагирует и не спешит его вынимать и смотреть, это делаю я сам.

Она же глядит на меня и тихо-тихо уточняет:

— А его ты как нашел?

Усмехаюсь. Наклоняюсь вперед и с удовольствием касаюсь притягательных губ коротким поцелуем.

— Это не я, моя хорошая. Это Марта. Она очень жалеет, что сделала с тобой в прошлом, и таким образом стремится загладить вину.

— Марта?

Понимаю недоверие, поэтому подтверждаю.

— Точно.

— Погоди, она что, выкрала документ у дяди?

Шока Даша не скрывает. Впрочем, я и сам прилично удивился, когда понял, что именно впихнула мне в руки сестра Ярика. А уж когда прочитал условия.

Желание придушить мудака-Шаталова стало просто заоблачным.

— Да, Даш. И такое порой случается, когда хочется спасти задницу с наименьшими потерями, — объясняю поступок родственницы Шаталовых.

— И что в нем? — девушка не спешит открывать заверенный нотариусом документ, лишь касается его подушечками пальцев. — В нём все сложно?

— Сложно было для Шаталова, чтобы тебя этого наследства лишить, — усмехаюсь едко. — А для тебя лично все просто — ты единственная наследница своего отца, пусть и с некоторыми оговорками в будущем. Но при всем при этом Андрей Андреевич, будто предчувствовал проблемы, потому постарался обезопасить тебя и свой бизнес.

— Да, папа о бизнесе очень пекся, — грустно кивает Даша.

Но я не позволяю ей провалиться в печаль и рассказываю о том, что непременно должно ее порадовать.

— Так! А теперь что касается второго крючка. Я нашел твою маму и перевез ее в безопасное место.

— ЧТО? Ты что сделал?

— О да, — улыбаюсь, считывая очередные неверие и шок, а еще робкую надежду, что можно позволить себе вкусить счастья без оглядки, — и к слову, она мне в этом помогала.

— М-мама? Тебе?

— Точно. Даш, ее тоже шантажировали. Тобой и твоей безопасностью.

— Лев Семенович?

— Верно.

— Погоди-ка, — хмурится. — То есть... — как не старается, удержать слезы мой впечатлительная девочка уже не может, — она... меня... получается... помнит?

— Помнит, — утвердительно киваю. — И хотела бы пообщаться, если ты не против.

— Дда, да! Я не против. Я хочу! Ваня, Ванечка!

Плотина рвется.

Дашка бросается мне на шею. Смеясь и рыдая, обнимает, будто от переизбытка чувств придушить хочет, и целует... целует... целует.

Щеки, подбородок, уголки рта, наконец, в губы.

— Ты невероятный... — поцелуй, — невозможный... — поцелуй, — самый лучший поцелуй, — самый замечательный.

Закрыть ее неумолкающий рот получается очередным поцелуем.

А после, когда, выпив стакан воды и немного успокоившись, Даша берет себя в руки, мы звоним ее матери.

Первые минуты я присутствую рядом, убеждаюсь, что Вукалова-старшая не станет дурить и не скажет моей женщине ничего плохого. Затем ухожу на кухню.

Разогреваю приготовленный моей заботливой девочкой ужин и накрываю на стол.

Начавшийся совершенно обыденно день, к вечеру преподносит сюрпризы один за другим. Сначала пугающие, затем удивительные и радостные.

Иван рассказывает настолько невероятные вещи, что только успеваю себя одергивать: не таращить глаза, не охать, держать рот закрытым, а не наивно распахнутым, и ни в коем случает не визжать от восторга и не рыдать, общаясь с матерью.

Но эмоций так много. Так лихо они меня переполняют. Бурлят в крови, ища выход, что в конечном итоге побеждают.

Вырываются наружу сквозь смех и слезы.

— Ваня! Ванечка! Господи, я не верю! Как ты всё сумел?! Как провернул?! Это же нереально. И опасно.

Теряя робость, набрасываюсь на Тихомирова. Обнимаю, целую, глажу его колючие щеки, крепкие плечи, шею. Плачу и смеюсь, жмусь крепче и задаю по десятому кругу одни и те же вопросы.

Как? Когда? Почему я не заметила? Разве реально было перелопатить такой ворох дел за минимальный срок? Да еще в другой стране. Точно ли он ничем не рисковал? А его людей прихвостни Шаталова действительно не видели?

И главный. Неужели я свободна? Свободна без преувеличений?

Недоверчивая девочка внутри меня старается еще и еще раз убедиться, что её хрупкая шея выпуталась из ошейника.

Скинула ярмо.

Кукловод обезврежен и больше не сможет дергать за ниточки, когда ему вздумается. Не заставит плясать под его дудуку. Не сможет ломать волю, унижать, шантажировать.

У мерзавца больше ничего не выйдет. Руки стали коротки.

И Ваня не смеется над моими страхами. Не отмахивается от чрезмерно дотошных вопросов. Он отвечает, объясняет, успокаивает. Говорит уверенно и подробно, а еще бросает фразу, что очень скоро все наладится.

Невозможно ему не верить.

Да что там?! Достаточно взглянуть на волевое лицо, поймать острый пронзительный взгляд, чтобы понять — этот мужчина слов на ветер не бросает. Что говорит, то и делает.

И ничто, никакая сила его не остановит от совершения возмездия. Он вернет долги с лихвой. Он уничтожит мерзавца, развалившего и растоптавшего его семью. Он превратит его в ничто, как тот заслуживает.

А я помогу. Помогу всем, чем возможно, если это будет от меня зависеть.

— Вань, я хочу прямо сейчас подать заявление на развод.

Заглядываю Тихомирову в глаза, стараясь не ерзать. Ловлю поощряющую улыбку на четко очерченных губах и отставляю на прикроватную тумбу фужер с недопитым шампанским.

О, да. Не утерпела и ради такого шикарного повода упросила своего невероятного мужчину открыть к ужину бутылочку игристого. Он не отказал. Мы даже тост озвучили, дополняя друг друга.

Но, ополовинив бокал, я вдруг осознала, что счастье-то неполное.

Душе неймется. Душа требует действий. Тех самых, о которых мечтала пять лет.

А именно — зафиналить больные и ненужные отношения с Ярославом.

Освободиться от него.

Абсолютно и окончательно.

Раз и навсегда.

— До утра ждать не желаешь? — понимающе усмехается Иван.

Слава богу, не отговаривает, потому что.

— Да я не усну даже, — поясняю и, считывая согласие, спешно соскальзываю с дивана, чтобы принести ноутбук.

А затем, прикусив кончик языка и ликуя внутри, следую вполне понятному руководству и заполняю бланк заявления на госуслугах.

— Господи, я это сделала. сделала. сделала! — шепчу, рассматривая уведомление, что мое обращение сформировано.

— Шаталов еще должен его подтвердить, — замечает Иван.

И пусть его слова более чем обоснованы, это нисколько не снижает градус моей радости. Потому что пусть я, как и Иван, сомневаюсь в добрых намерениях мужа идти мне навстречу, но уже не сижу, сложа лапки, как делала это долгое время, а действую.

Сопротивляюсь.

И теперь уже не остановлюсь. Ни за что. Пока не получу развод.

Пусть даже Ярик станет затягивать процесс, ничего. Дожму. По судам затаскаю. Не по-хорошему, так по-плохому, но своего добьюсь.

О том, что супругу «улетает» уведомление, как только я заполняю бланк представление имею. Но о том, что Шаталов оперативно на него среагирует — пока не догадываюсь.

Сюрприз настигает утром.

Я только-только успеваю проснуться, прочитать записку Ивана, что он позавтракал и уехал решать не терпящие отлагательств вопросы, как раздается звонок в дверь.

Нетерпеливый такой, резкий.

А следом за ним, практически без паузы, стук. Вернее, грохот.

— Даша, открывай. Я знаю, что ты дома, — гремит голос Ярослава на всю парадную, когда я, подкравшись на носочках, заглядываю в глазок.

И не успеваю обдумать мысль, чтобы прикинуться глухой, как он добавляет:

— Я видел твою машину внизу. Открывай. Нам надо поговорить.

Надо.

Только поэтому делаю, как он велит, поглубже заталкивая желание послать его подальше. Приоткрываю дверь и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, интересуюсь

— Ярослав Львович?! Какими судьбами в наших краях? Неужели отдых на заморских пляжах приелся?

Не успевает он открыть рот для ответа, как отворяется соседняя дверь и оттуда, косясь на нас, выходит любопытная соседка. Не спеша отвечает на мое приветствие и очень-очень медленно принимается искать «потерявшийся» в личине ключ.

— Может пригласишь меня в квартиру? — едко усмехается супруг окидывая женщину вызывающим взглядом.

Поворачивается ко мне и суживает глаза, как обычно бывает, когда его терпение подходит к концу.

Попой чую, вот-вот закатит скандал. На радость соседке и всем ее подружкам-сплетницам, которые узнают «новость», как только та спустится вниз.

Вот же.

Скрипнув зубами, отступаю и распахиваю дверь шире.

— Проходи.

И пусть внутри все противится необходимости оставаться с Ярославом наедине.

Другого варианта не вижу.

Дожидаюсь, когда мужчина переступит порог, закрываю входную дверь, делая вид, что не замечаю любопытного носа соседки, повернутого в мою сторону, и запираю личину. Намереваюсь пойти в кухню, чтобы заварить себе кофе. Поворачиваюсь к Шаталову спиной, шагаю.

И тут он резко хватает меня за руку и дёргает к себе.

— Куда это ты торопишься? Стоять, — шипит.

'Отодвигает меня в сторону, а сам проходит вперед и бесцеремонно осматривает все помещения. Заглядывает в одну комнату, во вторую, в кухню, кладовку. Разве что в туалет не ломится.

— В моем доме гости разуваются, а не шлындают в грязной обуви по коврам, — произношу с укором, застывая в прихожей и глядя на творимый произвол.

— Ничего, помоешь, — бросает в ответ Ярослав, останавливаясь посреди гостиной и поворачиваясь ко мне. — Судя по всему, твой больничный — лишь уловка, чтобы не работать.

Что?

На мгновение дар речи пропадает. Но потом.

— Мой больничный — не уловка, а восстановительный период после операции, — качаю головой, поражаясь бессердечию. Сцепляю руки перед собой и интересуюсь, тем самым желая сократить до минимума присутствие нежеланного гостя в своем доме. — Зачем пришел?

Однако Шаталов будто меня не слышит.

— Какая операция, Даша? — хмурит брови. — Ты о чем?

— О лапароскопической аппендэктомии, которую мне проводили две с половиной недели назад, — делюсь устаревшей новостью.

Ярослав раздувает ноздри, челюстью из стороны в сторону двигает. А потом, смешно сказать, обвинение мне предъявляет.

— А почему я не в курсе? Неужели сложно было позвонить?

Хоть стой, хоть падай.

На смех пробивает. Истерический.

Давлю его в зародыше и качаю головой.

— Пф-ф-фф... Шаталов, а какой смысл тебе звонить, если ты на юга с любовницей укатил?

— Вернулся бы.

— ОЙ, брось, — отмахиваюсь. — Мне от тебя ничего не надо. Хотя, нет, — щелкаю пальцами. — Подтверди заявление о разводе. Ты ж из-за него ко мне с утра пораньше прибежал.

Явно попадаю в цель.

Не проходит и пятнадцати минут, как квартиру оглашает новая трель дверного звонка.

С колотящимся сердцем пересекаю прихожую, заглядываю в глазок и, убедившись, что очередной гость — это Иван, а не Ярослав, вернувшийся снова качать права вытираю о штаны влажные ладони.

Отмыкаю замок и отступаю в сторону, пропуская.

— Привет, — произношу, наиграно улыбаясь.

— Даша, ты ненормальная! — рыкает Тихомиров вместо ответа.

Переступает порог и ногой закрывает дверь.

Надвигается на меня, сверкая глазами. Останавливается в полушаге и рывком прижимает к себе. Стискивает в объятиях и шумно протяжно выдыхает. Так, словно не просто через весь город на машине гнал, нарушая правила, а бегом бежал, страшась не успеть, и только сейчас позволяет себе расслабиться, видя меня живой и здоровой.

— Скажи мне, хорошая моя, ты меня с ума свести решила? — уточняет проникновенно, а сам по спине и плечам всё оглаживает, будто именно таким образом успокаивается.

— Нет, конечно, Вань, — сиплю, елозя носом по его груди и вдыхая родной запах дезодоранта и чистого тела.

— Нет, конечно... - передразнивает, отстраняет на десяток сантиметров и легонько встряхивает. — Выдрать бы тебя хорошенько за такое бездумное поведение.

Угрожает:

Но мне нисколько не страшно. С ним — ни капельки. От вибрации его голоса лишь мурашки по коже бегут.

НУ и вина лавиной накатывает.

Прав же он. Во всем прав.

Глупость я сделала. Соседки постеснялась и из двух зол выбрала не меньшее, а большее. Ведь, как ни крути, Шаталов — мужик. И мужик сильный. Захоти — легко со мной справился бы. Особенно теперь, когда я только-только после операции и не в лучшей форме.

— Вань, все ж обошлось... - подаю несмело голос.

Не хочу накалять сильнее. Без того неприятно, что нервничать его заставила. Не думала же создавать проблем, а в итоге взяла и создала.

Как на зло.

— Обошлось? — переспрашивает и озвучивает то, в чем ни раз успела сама себя укорить. — Даш, ты на кой черт этому идиоту дверь открыла? А если бы он тебе что-нибудь сделал?

— Вань, прости.

— Да причем здесь я и прости? — не соглашается. — Ты о себе должна больше думать. О своей безопасности. А если бы охрана не подоспела? Если бы Шаталов тебя из. избил? изнасиловал?

Иван не договаривает. Но про варианты я и сама догадываюсь,

— Извини, пожалуйста, что напугала. Клянусь, больше ничего подобного не сделаю.

— обещаю, запрокидывая голову, чтобы видеть его глаза.

Видеть, что он меня слышит Он мне верит Он не разочаровался из-за моей ошибки.

— Не сделаешь, Даша, это точно, — подтверждает Тихомиров, а затем припечатывает продолжением, — потому что я тебе не позволю.

Что?

В каком смысле?

— Не понимаю, — хмурю брови.

— А всё просто, — поясняет — Ты здесь больше не останешься. Хватит самостоятельности. Я тебя забираю к себе.

— Как к себе?

— А вот так! Считай, что похищаю. Потому что рисковать твоей жизнью и здоровьем больше не собираюсь. Ярик наглядно доказал, как легко тебе можно навредить.

Молчу. Возразить нечего.

Иван прав.

Но, оказывается, он еще не закончил.

— Даш, пойми одно. Твой муж для тебя так же опасен, как и свекор. И теперь они оба в городе. Вспомни завещание отца. Шаталовым ты только пока нужна живой. А когда родится так называемый «твой» ребенок, — рисует в воздухе пальцами кавычки, — станешь уже не очень. Особенно, когда тебе стукнет двадцать пять. А сколько до них осталось? Всего — ничего. Но и это не исключает того факта, что Лев Семенович захочет похитить тебя раньше. Он и не такое с людьми проворачивал.

Ему не привыкать, — замечает с горечью. — А еще Лёвушка может приказать это сделать своему сыночку, который перед папочкой любит выслуживаться.

— Ты думаешь, Ярослав на такое пойдет?

Ужасаюсь, до конца не веря.

Ну не мразь же он последняя. Да — не лучший из мужчин, признаю. Кобель и изменник. Но не преступник. Нет.

— Даш, на кону не просто большие деньги стоят, огромные. До охренения, — Тихомиров словно мысли читает. — И где у Ярика закончится совесть и включится жадность — никто предсказать заранее не может.

— Жуть.

Мотаю головой.

— Да, милая, — соглашается. — Поэтому я тебя забираю. В моем доме ты будешь под круглосуточной охраной. Там с тобой точно ничего не случится. Ни один из Шаталовых за периметр не проникнет и до тебя не доберется. Ни младший, ни старший. Да и я смогу не оглядываться каждую минуту, страшась не успеть и тебя потерять.

— Но ты не… — начинаю и замолкаю, проглатывая не столько отговорки, сколько никому ненужные предрассудки.

Кому какое дело, как я поступлю, и почему это сделаю?

Сама или с чьей-то помощью. Им-то что?

Замужем — не замужем. По барабану!

Мне никто не помогал все это время. Сама мыкалась. Так почему теперь меня должно волновать их мнение?

К черту! Пусть оставят при себе всё своё недовольство или засунут его куда поглубже. Буду только рада.

Да и мама... против она Вани или нет, мне абсолютно все равно. Я Тихомирова больше не подведу.

— Хорошо, Ваня. Да. Ладно... Надо, значит, надо, — киваю и ему И Себе.

Слишком многое и важное поставлено на кон, чтобы разыгрывать никому ненужную самостоятельность.

— Ты дашь мне немного времени собраться? — уточняю.

Хотя скажи он, что спешит, — я ж не глухая, слышу, как непрестанно вибрирует его телефон — выйду из дома даже так, в домашнем костюме. А там уж как-нибудь с вещами разберусь. Голой не останусь.

— Конечно, — кивает мужчина, доставая пиликнувший в очередной раз мобильник, что-то в нем прочитывая и вбивая ответ — Собирайся, Даш, столько, сколько тебе нужно. Я пока приготовлю нам кофе.

И уходит в кухню, чтобы, как сам же замечает, не стоять над душой.

Спустя двадцать минут я запираю квартиру на два замка, чего сто лет не делала, и мы с Иваном покидаем дом. В одной руке он несет мой чемодан, другой крепко сжимает мою ладонь.

На улице прямо у подъезда встречает охрана и две машины, припаркованные прямо под окнами. Один из людей перехватывает мои вещи и убирает в багажник.

Другой распахивает заднюю дверь второго автомобиля.

— Ты сегодня не за рулем? — уточняю у Ивана, когда он помогает мне забраться в салон.

— Уже нет, — мотает головой и садиться со мной рядом.

«Значит, сюда мчался сам», — делаю логичный вывод. Тянусь к нему ладонью и накрепко сцепляю наши руки в замок.

— Спасибо тебе за всё, — произношу ему куда-то в шею, потому что одной ладонью он не ограничивается и сам притягивает меня к себе под бок.

— Не за что, — касается губами виска. — Я никому не позволю тебя обидеть.

Еще полчаса спустя, покинув город, мы подъезжаем к деревне, больше похожей на закрытый «поселок для нищих», где каждый дом — отдельное произведение искусства, не меньше. И всё это прячется от трассы за густой лесополосой двухметровым штакетником и шлагбаумом.

Но заезжаем мы не внутрь, по асфальту, как вполне закономерно ожидаю, а лихо забираем вбок по идеально ровной малоприметной грунтовке. Огибаем по внешнему радиусу бесконечный забор, углубляемся в лес и спустя полкилометра, не меньше, упираемся в еще одну преграду.

Трехметровый сплошной забор. Уже с воротами и охраной. Последняя тут же выходит, внимательно осматривает обе машины и только после этого приветственно распахивает ворота.

Въезжаем внутрь. Преодолеваем еще не меньше ста пятидесяти метром, только посте этого паркуемся.

Выхожу самостоятельно и осматриваюсь, не скрывая улыбки.

Лес. Река. Тишина. Всё, как говорил Ваня, присутствует:

Даже дом — не великан. Но и не маленький. В два этажа. Приземистый. Из оцилиндрованного бревна. С причудливо изломанной крышей.

Как мы когда-то планировали.

— Не забыл, выходит? — поворачиваюсь к внимательно наблюдающему за мной Ивану.

— Нет, конечно, Даш. Ничего не забыл.

— Сука! Сука! Сука! — луплю по рулю, вымещая гнев и злобу.

Трясёт всего так, будто на виброплатформе стою. Ладони ходуном ходят. Даже сигарету выбросил, не докурив. Мужик, мимо проезжавший, аж приостановился когда заметил, как меня колбасит.

А всё женушка, коза вертлявая, виновата. Довела до ручки. Стерва какая, только подумай! На развод она подать осмелилась.

Столько лет молчала, терпела, слова поперек не говорила. Амеба амебой была.

А тут ишь, нос задрала, хвост распушила. И голосок у нее, оказывается, есть. И характер. И сила, чтобы отпор дать.

Горячая, яркая, эмоциями сверкающая. Притягательная, пипец.

У меня башню напрочь сорвало, когда ее увидел. Сам не понял, как снова присвоить захотел. Попробовать ее такую, сопротивляющуюся, дерзкую. Не бревно, а зажигалку.

Вот эта чертова баба-зажигалка и дала мне прикурить. А заодно между ног зарядила и охрану натравила.

А после свинтила с Тихомировым в закат.

Дьявол! Охренел, когда увидел их выходящими за ручку из подъезда и воркующими как влюбленные голубки. Ути-пути, тьфу!

Сука! И проследить, куда помчали, не вышло.

Думал кортеж из двух машин состоит. Лохи едут. Меня не заметят, если сзади поодаль пристроюсь.

Пристроился, мать его ети.

Да хрен там.

Третья тачка Тихомирова, по ходу, в засаде пряталась. Потому что не успел я за ними один квартал проехать, как на следующем же перекрестке меня лихо подрезали. Так дерзко и нагло, посреди бела дня, что чудом в столб не вписался.

Только железом все равно ограждение цапнул. От скрежета металла аж уши заложило.

А женушка моя так и умчала дальше со своим любовником, в ус не дуя, что я по ее вине страдаю.

— Иван, весь пакет документов собран. «Эталон-М» выполнил обязательства по предварительному соглашению и ждет от нас договор и первый транш, — задумчиво произносит Рихтер, играя зажигалкой. — Когда порадуем, что деньги они получат на особых условиях?

— Хотелось бы на заседании совета директоров, — усмехаюсь, отчетливо представляя рожу Льва Шаталова, когда я войду в их «избранное общество» не просто сторонним партнером-инвестором, а еще одним членом совета директоров.

Вот уж мудака скрутит от бессильной злобы и ненависти, когда он узнает одну маленькую, но многое меняющую деталь. А именно то, что в ЕГО, как он считает компании, появился седьмой совладелец с долей в восемь процентов.

НУ не просто ж так я помогал остальным членам совета директоров: Мастеркову, Светлакову, Юсупову и Денисову, прикрыть их грешки и подменял компромат, хранящийся в сейфе и на сервере Шаталова, на бесполезные бумажки.

В ответ на мою помощь каждый «спасенный» тоже постарался. Не только выполнил ряд поставленных ему условий, но и отстегнул от своего куска два процента.

Не на словах. Документально, пусть и с отложенной датой вступления в силу.

Мои юристы не зря едят свой хлеб с маслом, все подготовили так, как следует. И если хоть один из директоров в час икс, когда я решу обнародовать эту информацию, вздумает заартачиться и отыграть назад... сильно пожалеет. Не прощу. Он потеряет если не все состояние, то точно баснословные деньги, а еще увидит в СМИ то, что так тщательно скрывал.

— Хотелось бы? — переспрашивает Карл. — Думаешь, откажутся сделать внеочередной созыв?

Отрицательно мотаю головой.

Нет; конечно.

Соберутся они шустро. Другого выхода нет.

Слишком масштабный объект на кону, сулящий огромную прибыль. Лакомый кусок, со всех сторон, который терять глупо. Глупо, но можно, если не изыскать свободные средства, которых у концерна кот наплакал.

Нет, фактически у компании деньги есть, но они пока неживые. Поступят на счета не раньше, чем через месяц-полтора, когда будет окончательно сдан текущий объект. Пока же «Эталон-М» может похвастаться лишь красивыми цифрами на бумагах.

А им бабки нужны уже не просто сейчас, а можно сказать — вчера.

Так что, да. Если мы запросим созыв, они не просто на него пойдут, побегут.

— Думаю, что это может быть опасно для Даши, — объясняю причины беспокойства.

— Не хочу ею рисковать.

Каждый раз, представляя рожу ухмыляющегося Шаталова, когда он заставлял мою женщину себя ломать и выполнять его требования, хочется подойти и свернуть ему шею. Голыми руками.

Останавливает одно. Сдохнув, тварь слишком легко отделается. Быстрая смерть — подарок для такого гада, как он. А я жажду, чтобы он страдал так же, как мой отец.

Как Даша. Как многие другие, по кому он проехался катком.

— И что делать будем? — Карл подается вперед, как обычно, готовый впрячься в любой блуд, что я предложу.

Не потому, что слепо доверяет. А потому что знает, своих я никогда не подставлю и в заводь с крокодилами не брошу.

— Пожалуй, мы…

Оживший мобильник прерывает на половине фразы.

То, что звонок раздается в семь утра понедельника — не напрягает. Удивляет имя Звонящего Ярослав Шаталов.

Вот и еще один сукин сын, которому хочется свернуть шею.

Прищурившись, прожигаю вибрирующий гаджет взглядом, хмыкаю и показываю Рихтеру экран.

— Интересно, — озвучивает он схожие с моими мысли.

Не то слово.

— Внимательно, — бросаю в трубку, включая громкую связь и привычно игнорируя приветствие.

Однако, Шаталов-младший в этот раз на мое бескультурье огрызаться и не думает.

— Иван, нам нужно встретиться. Срочно, — произносит серьезно.

Отмечаю приглушенный голос. Шум воды на заднем фоне. Из санузла звонит?

Что за цирк?

Переглядываюсь с Карлом. Тот тоже понятливо хмурится. Пожимает плечами.

— Цель?

— Я хочу защитить Дашу и... спасти своего ребенка.

Чего?

Какого ребенка?

Но Шаталов уже сам раскрывает карты.

— Отец дал Ольге какой-то препарат, спровоцировавший экстренные роды. Сегодня ночью. Она в частном роддоме на Шишкова. Можешь проверить.

Это обязательно.

Вопрос в другом.

— Он совсем там слетел с катушек?

Ответа не жду. Да и спросил чисто риторически. Но мой собеседник отвечает.

— Однозначно, раз взял в заложники моего сына, а ко мне приставил охрану.

Чего?

Рядом присвистывает Карл. Понимаю его шок. Олеся тоже беременна. И проверни кто-то подобное с ней, — уверен, он и с чертом лысым заключит договор, чтобы их защитить.

— Встреча когда? Где? — перехожу к сути, нутром чувствуя, что время у Шаталова-младшего поджимает.

— В полдесятого в головном офисе. На крыше есть оранжерея. Вход через…

— Я в курсе, — перебиваю. — Только советую не дурить. Если ты что-то задумал.

— Нет! — чуть повышает голос, в котором теперь явно слышатся нервные нотки. — Я хочу защитить своего ребенка и... Дашу... я перед ней виноват.

Еще как, придурок.

Но молчу. Взвешиваю.

— Бл@ть, Тихомиров! Мне... мне действительно нужна твоя помощь... взамен принесу документы, которые тебе многое объяснят:

Еще какие-то документы?

Ладно, бросаю взгляд на часы, хотя что там прошло? Пять минут не миновало. А по услышанным новостям, так словно полжизни.

— Буду, — произношу кратко и скидываю вызов

Отталкиваю телефон вперед по столу и упираюсь локтями в столешницу.

— Западня? — тут же подает голос Карл.

Смотрю на него.

— Не думаю, — качаю головой. — Слишком реально паниковал. Да и слова легко проверить.

— Я отправлю людей в клинику, — понятливо кивает друг. — Все разузнать.

Переглядываемся.

— Походу там и охрана понадобится.

Здание головного офиса «Эталон-М» не маленькое, но и не такое огромное, чтобы в нем легко было потеряться, особенно если за тобой следят. А за Шаталовым-младшим действительно следует охрана.

«Двое»

Приходит смс от моих парней, отправленных понаблюдать за происходящим со стороны.

«Вмешаться?»

От них же.

«Нет. Пока только пригляд».

Вбиваю и нажимаю «Отправить»

Ярик сам назначал время и место, значит, либо у него есть понимание, что сумеет уйти, либо.

А вот второй вариант я б ему не советовал применять. Попытка подставить — и я ему не завидую. Играть со мной — гиблое дело. Особенно когда на кону не просто деньги, а жизни людей. Дорогих мне людей.

Чтобы снять с себя подозрения, поднимаюсь на лифте на этаж Шаталова-старшего и иду в приемную.

— Лариса Игнатьевна, добрый день Лев Семенович у себя? — интересуюсь у цербера в юбке, одаривая ее подобием улыбки.

— Добрый день, Иван Сергеевич! Рада видеть! Ой, к сожалению, у него сейчас главных бухгалтер. Он просил его не беспокоить, но, если у вас что-то срочное, я конечно, могу узнать, — по ушам и шее стекает сироп, которым она меня старательно обливает.

Неприятная дама. Двуличная, как и ее хозяин.

Понимаю, отчего Даша ее не любит.

— Благодарю. Но не стоит, — доигрываю добродушие до конца. — Общение с главбухом — святое дело, от которого отвлекать нельзя.

Подмигиваю и разворачиваюсь, чтобы покинуть приемную.

— ОХ, как вы правы, Иван Сергеевич? — летит подобострастное в спину. И следом. — Может, что-нибудь ему от вас передать?

— Нет, не надо, — притормаживаю уже у выхода, вынимая из кармана вибрирующий телефон. — Я после обеда еще раз загляну.

«Или нет», — добавляю мысленно, читая сообщение от пацанов, поехавших на разведку в клинику к Семеновой.

А Шаталов-то реально подстраховался. Охрана усилена. Ворота закрыты и вход на территорию только по пропускам... и лишь родственникам.

Угу, родственникам! Хмыкаю, цепляясь за вдруг пришедшую в голову мысль.

Обдумываю ее со все сторон, верчу и так, и эдак, и откладываю в сторону, как вполне состоятельную. Сначала разговор с Яриком, а уж потом решу, воспользоваться идеей или нет.

До оранжереи добираюсь немного раньше назначенного срока. И без проблем, как рассчитываю.

Углубляюсь в один из узких проходов, которых здесь несколько, останавливаюсь у панорамного окна и устремляю взгляд вниз, на город. Город, живущий своей привычной шумной жизнью. Изменившийся за прошедшие пять лет, но все равно оставшийся родным.

Вряд ли Даша захочет отсюда уехать. Тут дом, бизнес, воспоминания. И ведь не только плохие, но и хорошие.

Впрочем, кто запретит нам жить на два города или две страны?

Никто. Никогда. Мы сами будем строить наше будущее таким, каким захотим.

Только мы, а не кто-то за нас.

Приглушенный топот ног оповещает, что я больше не один. Оборачиваюсь как раз в тот момент, когда Шаталов-младший, заметив меня, сворачивает в проход.

— Вот, держи, — протягивает мне в руки папку без всяких предварительных слов и условий.

Забираю, открываю, молча пробегаю по печатным строчкам внимательным взглядом. Дохожу до подписи и печати нотариуса. Оригинал.

Ничего себе. Пошел ва-банк. Значит, реально прижало. Оценил папочкину сучность.

Понял, что тот ни перед чем не остановится ради бабла.

— Ты понимаешь, что эта бумага, — взмахиваю папкой, глядя Ярославу в глаза, — фактически приговор для вас — Шаталовых? Как только Даша пустит ее в ход, твой отец вылетит из совета директоров. И все, что у вас останется в «Эталон-М», это должности простых наемных сотрудников, впахивающих за зарплату.

— Понимаю, — кивает, отвечая не менее серьезным взглядом.

— А то, что твой папаша после такого демарша тебя не простит? И это самое малое, что он сделает.

— Всецело.

— Осознаешь последствия? Готов рисковать?

Приподнимаю бровь, считывая и бледность впавших щек, и усталость, и решительный блеск в покрасневших глазах.

Нехило его за ночку приложило. Осунулся, потускнел. Растерял всю холеность, но при этом стал больше походить на мужика, чем идиота.

— Готов, — отвечает без раздумий. — Но мне нужна помощь. Ольга и малыш. Я не могу их забрать из клиники прямо сейчас и спрятать, фактически малыш в реанимации. А моя охрана... не уверен, что отец их уже не перекупил, дав другие инструкции.

Здраво. Верить можно только себе. Или тем, с кем прошел огонь и воду С остальными всегда есть шанс, что их лояльность перейдет к тому, кто заплатит больше.

Кстати, новая смс оповещает, что мои парни постарались и заперли приставленных следить за Ярславом людей в лифте.

Усмехаюсь.

— Твоя охрана временно заблокирована между этажами. Так что давай, Ярик рассказывай: что, откуда и зачем. А я подумаю, чем можно помочь твоей женщине и ребенку.

И он рассказывает.

Говорит о том, как провел ночь в больнице, как после поехал к отцу разбираться как тот пригрозил жизнью ребенка и дал задание назначить Даше встречу. Как он психанул, вскрыл в спальне родителей сейф и выкрал тот самый документ, что теперь я держу в руках.

Тот самый, по которому много лет назад Шаталов-старший продал свою долю в «Эталон-М» Вукалову, чтобы рассчитаться с долгами. Тот самый, что стал в итоге одной и причин гибели родителей Даши. Тот самый, который делает мою женщину владелицей доли уже не в тридцать, а в шестьдесят процентов. И, наконец, тот самый, что в итоге превращает ее в мишень для потерявшего остатки человеческого Льва Шаталова.

— Когда ты должен позвонить Дарье? — уточняю в конце.

— После обеда.

— Хорошо, звони, — киваю, мысленно уже просчитывая варианты, как закончить все один махом.

— Но... это же будет ловушка! — срывается Шаталов.

Запускает пальцы в волосы, с силой проводит взад-вперед. Трет лицо, запрокидывая голову назад.

— А ты думаешь, я до сих пор не понял, кто на самом деле твой папаша? — усмехаюсь недобро.

— Черт. Я не хотел для нее такого. Она же моя жена и…

— Шаталов, заткнись — отбываю его вдруг проснувшуюся совесть или что там у него за нее отвечает. На хер мне его терзания не сдались. — Раньше надо было быть мужиком... хотя, — усмехаюсь едко, — кажется ты только сейчас сам понял, каково это.

Зубы стискивает так, что на впалых скулах желваки перекатываются. Кулаки сжимает, но молчи. Молчит гаденыш, потому что понимает свой проёб.

Мудила, не мужик. И то, что сейчас перестал быть говном, не искупает того, что он сделал в прошлом.

— Помоги, Тихомиров, — просит.

Просит, вызывая на языке лишь горечь. И желание ему хорошенько врезать.

Нет у меня к нему жалости. Ни капли. Как и к его бабе. Заслужили урок оба.

Но при этом понимаю, что помогу. Во-первых, чтобы наконец закончить с этим делом раз и навсегда. Убрать эту удавку с шеи Дарьи. Во-вторых, ради ребенка.

Мальчишка не виноват, что его родители настолько косячные люди. И, даст бог, он не вырастет таким дерьмом, как они.

— Я постараюсь, Шаталов, — произношу в итоге.

Перехватываю папку поудобнее и покидаю оранжерею первым. Предстоит все хорошо обдумать.

Права на ошибку у меня нет.

Часы показывают полдень, когда Иван переступает порог дома.

И это в понедельник. В самый час пик.

— Что-то случилось? — не скрываю беспокойства.

Хороших мыслей в голове не возникает.

Убираю с коленей ноутбук, где занималась переводом, и поднимаюсь из кресла. Не обращая внимания на валяющиеся рядом тапки, устремляюсь к мужчине босиком и, ни секунду не раздумывая, кладу ладони ему на грудь. Задираю голову и заглядываю в глаза, наивно полагая, что смогу прочесть не высказанное во взгляде.

— С чего вдруг сразу что-то случилось? — вопросительно улыбается Иван. И я, как ни стараюсь, не могу считать, что же таится там, в глубине. — Просто соскучился.

Просто соскучился?

В первый рабочий день недели?

Сомнения наполняют голову, но мужчина умело их отключает. Поддевает мой подбородок пальцами, наклоняется и неторопливо касается губ губами. Почти невесомо. Короткими поцелуями. Примеряясь и пробуя.

— Очень соскучился, — поправляет сам себя и большим пальцем проводит по скуле.

Убирает волосы за ухо. Поглаживает шею, ключицу. Чуть отклоняется, заглядывает в глаза, опускает взгляд ниже.

Губы начинает печь от пристального внимания. А от того, как темнеет его взгляд, ускоряется пульс.

Иван снова смотрит в глаза, что-то там выискивая. Стискивает талию, ведет руками выше. По ребрам к груди. Ловит моё судорожное дыхание своим.

Размыкаю губы, сама тянусь, привставая на носочки.

И Я... соскучилась.

Не могу больше! Хочу быть к нему ближе.

И всё, тушите свет! Сдержанность Тихомирова летит в бездну.

Не говоря ни слова и лишь утробно по-собственнически рыкнув, он стискивает меня крепче. Вжимает в себя, словно желая вплавить.

Обнимает крепкими руками, окутывает собой. Наклоняется

— Даша…

Тихий шелест имени, и жадный рот уже набрасывается на мои губы, терзает, завоевывает и подчиняет. Язык по-хозяйски проталкивается вперед, задевает мой, втягивает в игру и заставляет ему отвечать.

Что я там хотела спросить? О чем думала?

А не все ли равно, когда тело само выгибается в любимых руках, жаждая быть покоренным? Ластится и прижимается теснее, однозначно выдавая потребности.

— Ваня, еще..

Всхлипываю от переизбытка эмоций и вскидываю руки вверх. Обнимаю мужчину за шею, пальчиками зарываюсь в короткие волосы и царапаю затылок ноготками.

Как же давно я об этом мечтала!

— Здравствуй, Даша, — голос Ярослава звучит серьезно и вместе с тем капельку напряженно.

Улавливаю эту капельку, потому что она непривычна и режет слух.

Мужу всегда были присущи самоуверенность и легкое пренебрежение в общении со мной. Напряжение — нет Никогда. Таким тоном он еще не разговаривал.

И причина здесь вполне очевидна. Он боится.

Реально боится.

Сутки

Кажется, за это время я сойду с ума. Ведь оно, время, будто издеваясь, точно по взмаху волшебной палочки замедляется. Из скоротечного превращается в резиновое. А еще час назад галопом бежавшая секундная стрелка трансформируется в ленивую улитку.

Да. Именно так.

Не просто в улитку, а самую ленивую и неспешную улитку на свете.

— Даш, иди ко мне. Поцелуй. Сама. Хочу твои губы. Еще. Да, мне мало.

У Ивана отлично получается меня отвлечь.

Вечером. Ночью.

И даже рано утром.

Тело, не привычное к подобным сексуальным нагрузкам, звенит и отдает тянущей болью в некоторых местах. Но на губах не пропадает блаженная улыбка. Как и понимание в голове, что, если Ваня захочет продолжения, я не стану сопротивляться. Не смогу и не захочу. Слишком сладко мне в его руках. Слишком правильно, чтобы говорить «нет».

Чертов будильник срабатывает в семь тридцать. Тихо, но настойчиво вибрирует на беззвучном, пока мой мужчина его не отключает.

— Уу-ууу_. не хочу тебя отпускать... — горестно стону, с трудом выныривая из сонной неги, и покрепче обнимаю зашевелившегося Тихомирова. — Не уходи-и-и.

Утыкаюсь носом в ямочку над ключицей, целую теплую кожу.

Не хочу без него.

Не могу.

И отпускать страшно.

— Надо, Дашунь, — урчит Иван, отчего я, лежащая на нем, ощущаю вибрацию.

Он касается моей шеи, поглаживает ее подушечками пальцев, заставляя чуть ли не мурчать от удовольствия, а затем с легким нажимом ведет руку вниз. Скользит по позвоночнику, пока не достигает попы. Обхватывает мою пятую точку, раскрывая пятерню пошире, и вжимает в себя с протяжным стоном.

— На-до, солнце, — повторяет глухо, а после со смешком добавляет, — но ты ж понимаешь, как не хочу.

Приподнимает бедра и очень наглядно дает прочувствовать и звенящее в нем напряжение, и полную боевую готовность оставаться в кровати и дальше.

О да, понимаю.

Еще как. У самой внизу живота ответно тяжелеет:

— Ну вот и оставайся. На часик... или два, — бормочу, облизывая пересохшие вмиг губы.

Замечает, довольно улыбается:

— Искусительница моя.

А дальше одним ловким незаметным движением нас перекатывает. Теперь уже я лежу на смятых простынях, а он нависает сверху.

Средним и указательным пальцами Ваня поддевает мой подбородок, заставляет взглянуть на него и тянется с поцелуем.

С жаром отвечаю и даже наивно надеюсь его этим отвлечь. Наивно, потому что каким-то шестым чувством ощутившие пробуждение своего вожака подчиненные шустро активизируются и принимаются во всю ему наяривать.

Первый звонок. Второй. Смс. Еще смс. Еще звонок. Параллельный.

Кошмар какой-то. Да когда ж вы кончитесь?!

Хочется застонать и обматерить извергов. Отнять у Тихомирова трубку и рявкнуть в нее, чтобы дали выспаться влюбленным людям. Мы вообще-то отключились всего сорок минуг назад. А после, для надежности, еще и запустить чертов гаджет в стену.

Хочется до зуда под кожей, но понимаю, что ни за что этого не сделаю.

Иван не поймет. Да и я... разве смогу?

— Я буду скучать, — признаюсь, хотя он только-только начинает отстраняться.

— Я тоже, Даш, — сбросив очередной вызов, Тихомиров скатывается с кровати и встает на ноги. — Поспи еще, ладно? А в одиннадцать я к тебе Олесю пришлю. Рихтер?

— Зачем? — уточняю без особого интереса.

Не знаю, для кого новость становится большим шоком, для меня или для Вани, но именно моя рука нервно дергается.

Тихомиров же вообще никак не реагирует, стоит расслабленно. Меня держит крепко и не отпускает. Даже как-то умудряется большим пальцем погладить.

— Что? — переспрашиваю сипло, нарушая общую тишину.

Смотрю на мужчин по очереди.

Ваня — кремень. Ни одной эмоции на лице. Будто ничего особенного не услышал или... нового?

Точно! Нового. Вдруг доходит до меня.

Боже! Да он же уже знал. Знал, сто процентов. Потому что всё всегда наперед знает. А если не знает, то быстро узнает первым, если это его волнует:

Смерть отца волновала, нечего и думать. Но он ни словом, ни делом, ни намеком — ничем не дал мне понять, что в крахе его семьи виновата моя. Не упрекнул родителями. Более того, помог освободить мать.

Как?

Эмоции переполняют. От неимоверного напряжения начинает поташнивать и одновременно знобить.

Мы ведь только вошли. А уже такой надрыв.

Что же будет дальше?

Боясь сорваться и помешать Ивану, медленно перевожу взгляд на Ярослава, чтобы отвлечься и понять: этот тоже был в курсе?

Ответ «нет» легко читается по удивлению в глазах. Пусть пока-муж старается скрыть недоумение, выходит не ахти, или я слишком хорошо его знаю.

Дальше по курсу Лев Семенович.

Сидит гад, лыбится довольно. Будто лучшее представление в жизни видит.

Устраивает его, как меня ломает. Сволочь бездушная! И вместе с тем отменный стратег. Не отнять. Действительно умеет убивать одной фразой.

Я реально практически убита.

Не представляю, как Ваня держится. Поменяй нас с ним местами и... клянусь, не знаю своих поступков... да что там... даже знать не хочу! Боюсь:

— И как, Иван Сергеевич, хочется тебе ей отомстить? — мерзкий старикашка кивает в мою сторону. — Жаждешь свернуть девчонке голову? Отыграться за поломанную семью?

Подначивает, сверкая фаянсовой улыбкой

Господи, да он нас стравливает.

— Даш, ты прости меня, — вдруг произносит Ярослав, когда мы выходим с ним из ЗАГСа, каждый держа в руках своё свидетельство о расторжении брака.

Ловит мой взгляд и, не дождавшись ответа, добавляет.

— Когда-нибудь... если сможешь.

Киваю, притормаживая на ступенях здания, и задираю голову вверх. Делаю тот самый первый глоток реальной свободы. Свободы от Шаталовых. Всех без исключения. И счастливо улыбаюсь.

Замечательно!

И почти всё идеально. Ан нет, один момент. Снимаю с шеи цепочку, стягиваю колечко из белого золота, которое там носила, и водружаю его на безымянный палец.

Вот теперь точно идеально! А то Иван подарил мне его еще месяц назад, но я отказывалась надевать, пока нас с Ярославом не разведут окончательно.

Слава богу, момент настал.

— Когда-нибудь обязательно смогу — произношу, возвращаясь к диалогу с Шаталовым, хотя он уже и не ждет ответа, — смогу, Ярослав, но не ради тебя, — поворачиваюсь к нему, смотрю прямо, — а ради себя. Хочу, наконец, жить свободно.

Без боли, без предательства, без грязи. И безумно мечтаю ничего о тебе и твоей семье больше слышать.

Мужчина кивает. И даже не спешит огрызаться.

Признается:

— Не услышишь, Даша. Мы с Ольгой и сыном через три дня переезжаем в Екатеринбург. Тестю, будущему тестю, — поправляет сам себя, — новую должность дают. Мы решили, что там всем вместе будет жить лучше.

Хочется сказать: скатертью дорожка, но... мотнув головой, отбрасываю эту идею.

Пора отпускать плохое и жить дальше.

— Правильное решение.

И в этом я не язвлю.

Бизнеса в нашем городе у Шаталовых после всех разбирательств почти не осталось. Мелочевка только. Из «Эталон-М» мой уже бывший муж сам ушел. Я бы не позволила ему работать. И он это понял.

Новое место работы. Из-за испорченной репутации выбор у него не особо велик.

Что же касается Шаталова Льва Семеновича.

Слушание по его делу было закрытым и очень быстрым. Во-первых, потому что прикованному до конца своих дней к кровати из-за сломанного позвоночника преступнику, у которого ни ноги, ни руки теперь не действуют, хоть сколько статьей предъявляй, в тюрьму не посадишь. Во-вторых, Валентин Семенов постарался.

Как-никак, а его дочка замуж за Ярика собралась. Любит его сильно, да и сын у них подрастает.

А Коняева тогда, в день Икс, погибла.

То ли реально шефа так безудержно любила, то ли что, но, говорят, она обезумела, когда увидела Шаталова в наручниках. Бросилась наперерез. И как уж у нее сил хватило — непонятно, вытолкнула его в окно.

Сама юркнула следом. Вот только Лев Семенович на козырек крыши приземлился.

А она... неудачно.

Или наоборот. Тут уже непонятно.

Да и не мне об этом голову ломать.

— До свидания, Даша, — кивает мне Ярослав, так и не осмелившись дотронуться, хотя дернувшуюся в моем направлении ладонь я замечаю.

— Нет, Ярик, — усмехаюсь, качнув головой. — Прощай! Навсегда прощай.

Сбегаю со ступенек и спустя пять ударов сердца оказываюсь в объятиях Тихомирова. Обхватываю его за шею и весело беззаботно смеюсь, пока он меня кружит.

— Всё? — уточняет любимый.

— Всё, — соглашаюсь и с тихим стоном отвечаю на поцелуй.

Безумно-сладкий. Неудержимо-нежный. Непередаваемо-восхитительный.

— Моя?

— Всегда твоя!

Поглаживая ладонь, Ваня помогает сесть с машину. Сам занимает водительское кресло. Поворачивается лицом к лицу, не спеша заводить двигатель.

— Дашунь, так может, пойдем и сразу заявление на роспись подадим? Раз уж тут, — усмехается, — близко.

— Не-а, Вань, — качаю головой. Тянусь к его лицу и пальчиками глажу колючие скулы, виски, волосы. — Давай через госуслуги. У нас дома важные дела есть.

— ОЙ, что-то мутишь, лиса, — цокает языком, но в итоге соглашается.

Подставляет мне руку, дожидается, когда положу сверху свою. Сжимает несильно и, приподняв, целует тыльную сторону. А после срывается с места.

Открыв окно на максимум, подставляю горящие щеки еще теплому сентябрьскому ветру, прикрываю глаза и наслаждаюсь счастьем.

Безграничным, которое мы оба заслужили.

Счастьем даже в том, что моя мама никогда не вернется в этот город. И не будет маячить перед глазами, являясь грустным напоминанием поломанных лет.

Да, я к ней летала вместе с Ваней. Мы долго разговаривали и пришли к выводу, что на юге страны, в мягком климате, ей будет лучше, чем тут.

И мне так будет лучше.

Когда-нибудь я обязательно ее прощу до конца... действительно постараюсь. Не понять — это нереально, но простить. А пока... пока моя семья — это Ваня и Боже, разве счастье может быть таким огромным?! Наверное, да, раз утренний тест показал две полоски.

С любимым человеком я идеально совместима!