Ствол пистолета у нее во рту оказался неожиданно солоноватым на вкус.

«Забавно, — подумала она, — раньше мне никогда не приходило в голову совать себе в рот свое табельное оружие. Даже ради шутки».

После того как случилась вся эта история с Сарой, она часто раздумывала о том, чтобы во время боевой операции просто выбежать из-за укрытия. Однажды она вышла на буйного без бронежилета, совершенно незащищенная. Но никогда еще не совала свой револьвер себе в рот, держа при этом правый указательный палец на спусковом крючке.

Что ж, значит, сегодня премьера. Здесь и сейчас — в запущенной кухне-столовой ее квартиры на Катцбахштрассе. Все утро она застилала пол старыми газетами, как будто собиралась делать ремонт. Она по опыту знала, какой эффект может произвести пуля, раздробив кому-нибудь череп и разметав кости, кровь и мозг по пространству в сорок квадратных метров. Возможно даже, что собирать улики пришлют кого-нибудь из тех, кого она знала. Может быть, Тома Браунера или Мартина Марию Хелльвига, с которым она много лет назад училась в школе полиции. Неважно. На стены у Иры уже не осталось сил. Кроме того, газеты закончились, а целлофановой пленки у нее не оказалось. И вот теперь она сидела спиной к мойке, оседлав шаткий деревянный стул. Ламинированную стенку шкафа и металлическую мойку после фиксации следов можно будет легко отмыть из шланга. Да и фиксировать будет особо нечего. Любому из ее сотрудников хватило бы и трех пальцев на руке, чтобы сосчитать причины, по которым она сегодня решила поставить точку. Случай был однозначным. После всего того, что с ней произошло, никто всерьез не подумает, что здесь имело место преступление. Поэтому она даже не стала утруждать себя тем, чтобы написать прощальное письмо. К тому же и не знала никого, кому бы это было важно. Единственный человек, которого она еще любила, и так находился в курсе больше остальных и в прошлом году продемонстрировал это более чем ясно: молчанием. После разыгравшейся трагедии ее младшая дочь не желала ее ни видеть, ни слышать. Катарина игнорировала звонки Иры, возвращала письма и, пожалуй, встретив свою мать, перешла бы на другую сторону улицы.

«И я даже не посмела бы на нее обидеться, — подумала Ира, — после того, что я сделала».

Она открыла глаза и огляделась. Поскольку это была открытая кухня на американский манер, со своего места она сумела оглядеть всю гостиную. Если бы теплые лучи весеннего солнца не вспыхивали так невыразимо радостно на немытых окнах, то она могла бы даже еще раз посмотреть на балкон и лежащий за ним парк Виктория. «Гитлер», — выстрелило Ире Замин в голову, когда она остановила взгляд на маленькой книжной стенке в гостиной. Во время учебы в полиции Гамбурга она написала кандидатскую о диктаторе под названием «Психологическая манипуляция массами».

«Если этот помешанный и сделал что-то стоящее, — подумала она, — так это его самоубийство в бункере». Он тоже выстрелил себе в рот. Но, опасаясь ошибиться и искалеченным попасть в руки союзников, он перед смертельным выстрелом еще и принял яд.

«Может, и мне надо сделать так же?» — колебалась Ира. Но это не были колебания самоубийцы, которая просто посылает своему окружению крик о помощи. Совсем напротив. Ира хотела действовать наверняка. И достаточный запас ядовитых капсул находился под рукой — в морозилке ее холодильника: дигоксин высокой концентрации. Она подобрала пакет с ним во время самого важного в ее жизни задания и не стала сдавать его в комнату хранения вещественных доказательств. «С другой стороны, — Ира задвинула ствол пистолета в рот почти до предела, держа его точно по центру, — какова вероятность того, что я только разнесу челюсть и пуля пройдет мимо жизненно важных сосудов, через незначительные участки мозга?»

Небольшая. Очень небольшая. Но не такая, которую можно совершенно исключить!

Всего десять дней назад у светофора на остановке «Тиргартен» выстрелили в голову одному из «Ангелов ада». Уже в следующем месяце парня должны отпустить из больницы.

Но вероятность того, что нечто подобное повторится, была…

Бамс!

Иру так напугал внезапный шум, что она дулом пистолета до крови расцарапала небо. Черт! Она вынула ствол изо рта.

Была почти половина восьмого, а она забыла про идиотский радиобудильник, который каждый день в это время начинал очень громко звенеть. В то же мгновение какая-то молодая женщина заорала так, что глаза на лоб полезли, потому что она проиграла в этой глупой радиоигре. Ира положила оружие на кухонный стол и поплелась в свою затемненную спальню, откуда до кухни доносилось лопотание:

— …мы выбрали вас наугад из телефонной книги, и сейчас вам принадлежали бы пятьдесят тысяч евро, если бы вы, Марина, назвали пароль!

— Но я же… «Слушаю «сто один и пять», а теперь гони деньгу!»

— Слишком поздно. К сожалению, вы сначала назвали свое имя. А пароль должен был прозвучать сразу после снятия трубки, и поэтому…

Ира в изнеможении выдернула вилку из стены. Если уж она собирается покончить с собой, то, уж конечно, не под истерические визги разочарованной дамочки, только что упустившей главный приз.

Ира опустилась на неубранную кровать и уперлась взглядом в свой распахнутый гардероб, который выглядел внутри как содержимое наполовину загруженной стиральной машины. Когда-то она решила больше не менять сломанную перекладину-вешалку для платьев.

Вот ведь дерьмо!

Никогда она не была хорошим организатором. Никогда, даже если речь шла о ее собственной жизни. И уж подавно не в случае собственной смерти. Проснувшись сегодня утром на кафельном полу, прямо у унитаза, она знала, что теперь уже слишком поздно. Что она больше не может. И не хочет. При этом речь шла скорее не о пробуждении, а о вечном одном и том же сне, который настиг ее год назад. О том сне, в котором она снова и снова поднималась по одной и той же лестнице. На каждой ступеньке лежала записка. Кроме последней. Почему?

Ира обнаружила, что, задумавшись, задержала дыхание, и тяжело выдохнула. После того как вопящее радио смолкло, посторонние шумы в квартире стали казаться вдвое громче. До спальни доносилось булькающее тарахтение холодильника. С минуту было слышно, как дряхлый агрегат давится своей собственной охлаждающей жидкостью.

Вот и знак.

Ира встала.

Что ж, прекрасно. Значит, таблетки.

Но она не хотела запивать их дешевой водкой с заправочной станции. Последним из того, чем она будет наслаждаться в своей жизни, должно быть пойло, которое она вольет в себя ради вкуса, а не ради его эффекта. Кола-лайт. Лучше всего новая, со вкусом лимона.

Точно. Это будет хороший «последний обед приговоренного». Кола-лайт с лимоном и чрезмерная доза дигоксина на десерт.

Она вышла в коридор, схватила ключ от входной двери и бросила взгляд в большое настенное зеркало, в правом верхнем углу которого уже облупилось покрытие.

«Скверно ты выглядишь, — подумала она. — Опустившаяся. Как нечесаная аллергичка с огненно-красными отекшими от сенного насморка глазами».

Неважно. Она ведь не собирается побеждать на конкурсе красоты сегодня, в свой последний день.

Ира сняла с вешалки свою потертую черную кожаную куртку, которую раньше ей так нравилось носить с узкими джинсами. Если приглядеться к ней получше, то, несмотря на темные круги под глазами, можно догадаться, что было время, когда она могла даже позировать. Там, в другой жизни. Когда она еще ухаживала за руками, а высокие скулы слегка подкрашивала. Сегодня же она обула парусиновые спортивные туфли, а на стройные ноги натянула бледно-зеленые растянутые штаны. Ира уже несколько месяцев не посещала парикмахера, но в ее длинных черных волосах еще не было ни единой седой пряди, а ровные зубы оставались снежно-белыми, несмотря на бесчисленные чашки черного кофе, которые она ежедневно в себя вливала. Вообще ее работа психолога-криминалиста, при которой она участвовала в опаснейших операциях, оставила после себя лишь незначительный внешний урон. Ее единственный шрам, едва заметный, проходил всего в десяти сантиметрах ниже пупка. Кесарево сечение. Им она обязана своей дочери Саре. Своему первенцу.

Возможно, Ире повезло, что она никогда не начинала курить, и потому ее кожа была гладкой, без морщин. Или не повезло, потому что вместо этого она разрушила себя алкоголем.

«Но теперь с этим покончено, — саркастически подумала она. — Мой наставник мог бы гордиться мной. С этого момента я больше не выпью ни глотка и продержусь до конца. Теперь только колу-лайт. Возможно, даже с лимоном, если Хакану завезли этот напиток».

Она захлопнула за собой дверь и вдохнула характерную смесь запахов: чистящих средств, уличной пыли и кухни, которую источают лестничные площадки старых домов в Берлине. По интенсивности она походила на смесь запахов мусора, сигаретного дыма и смазочного масла, которым разит на станциях метро.

«Буду скучать по этому», — решила Ира.

Страха перед смертью она не испытывала. Скорее боялась того, что после этого все еще не закончится. Что эта боль не прекратится и после последнего удара сердца и будет преследовать ее при воспоминании о покойной дочери.

При воспоминании о Саре.

Ира не взглянула на свой забитый до краев почтовый ящик на двери и, поеживаясь, вышла на теплое весеннее солнце. Она достала портмоне, вынула оттуда последние деньги и кинула бумажник в открытый строительный контейнер на краю тротуара. Вместе с удостоверением личности, водительскими правами, кредитными карточками и документами на свою ветхую «альфу». Через несколько минут все это ей больше не понадобится.

— Добро пожаловать на нашу экскурсию по самой успешной радиостанции Берлина — «Сто один и пять»!

Грациозная стажерка, нервно теребя складку джинсовой юбки, сдула со лба светлую прядку волос и улыбнулась, приветствуя группу посетителей, которые выжидательно смотрели на нее, стоя пятью ступеньками ниже. Ее робкая улыбка обнаруживала небольшую щербинку между двумя верхними резцами.

— Я — Китти, самое нижнее звено пищевой цепочки здесь, на нашей радиостанции, — пошутила девушка, что весьма удачно подходило к ее подчеркивающей фигуру футболке с надписью «Мисс Успех». Она объяснила, что предстоит увидеть членам «Клуба радиослушателей» в ближайшие двадцать минут. — А в заключение вы сможете лично познакомиться в студии с Маркусом Тимбером и командой его утренней передачи. Маркус в свои двадцать два года не только самый молодой, но и самый известный ведущий города, с тех пор как полтора года назад он начал вести передачу на «Сто один и пять».

Ян Май перенес вес на свой алюминиевый костыль и наклонился к стоявшему на полу пакету из ALDI,[2] в который он уложил свернутые мешки для трупов и сменную амуницию. При этом он презрительно окинул взглядом воодушевленные лица членов группы. Наивная женщина рядом с ним с ярко накрашенными длинными ногтями была одета в дешевый костюм, который явно относился к лучшим вещам в ее гардеробе. Ее друг тоже принарядился ради экскурсии и явился в наглаженных джинсах, к которым надел новые кроссовки. «Шик панельных многоэтажек», — пренебрежительно подумал Жан.

Рядом с парочкой стоял типичный лоснящийся бухгалтер с венчиком волос, подстриженных подковой, и раздувшимся офисным брюшком; последние пять минут он беседовал с рыжеволосой женщиной, которая, очевидно, находилась в положении. В настоящий момент беременная разговаривала по телефону несколько в стороне от группы, за крупногабаритным картонным стендом, изображающим придурковато ухмыляющегося ведущего в натуральную величину.

«Седьмой месяц, — оценил Ян, — а возможно, и больше. Хорошо, — подумал он, — все в полном порядке. Все…»

Его шейные мышцы свело судорогой, когда вдруг позади него открылась автоматическая дверь.

— А вот и наш опоздавший! — поприветствовала Китти крепкого курьера, который угрюмо кивнул стажерке, словно она была виновата в его опоздании.

Проклятье! Ян судорожно размышлял, где он мог допустить ошибку. Парня в коричневой униформе не было в списке призеров «Клуба радиослушателей». Либо он явился прямо с работы, либо собирался совершить обход еще до начала утренней смены. Ян нервно провел языком по зубному протезу, который совершенно искажал как его лицо, так и его голос. Затем он вызвал в памяти главное правило, которое они постоянно повторяли во время своих приготовлений: «Всегда случается что-то непредвиденное». А зачастую даже в первые минуты. Вот ерунда! Дело не только в том, что у него не имелось никакой информации об этом человеке. Бородатый курьер UPS[3] с немилосердно прилизанными гелем волосами выглядел так, что это внушало опасения. Свою верхнюю рубашку он или сдал в стирку, или потерял во время тренировок на тренажерах. Ян быстро прикинул, может ли тот все сорвать. Но потом отбросил эту мысль. Слишком уж тщательными были приготовления. Нет! Теперь обратного хода нет, даже если пятая жертва и не входила в расчеты.

Ян вытер руки о пятнистую рубашку, к которой был приделан муляж пивного брюшка. Он начал потеть, после того как десять минут назад в лифте переоделся.

— …а вы — господин Мартин Кубичек? — услышал он, когда Китти громко прочла по списку посетителей его вымышленное имя. Очевидно, прежде чем все наконец начнется, каждый из группы должен был представиться.

— Да, а вам стоило бы проверить свое инвалидное оборудование, прежде чем приглашать гостей, — выпалил он в ответ и захромал по ступенькам. — И как я должен подниматься по этой дурацкой лестнице?

— Ой! — Щербатая улыбка Китти стала еще более неуверенной. — Вы правы. Мы не знали, что вы, э-э…

«Вы также не знаете, что я несу на теле два кило взрывчатки», — мысленно добавил он.

Курьер UPS презрительно взглянул на него, но сделал шаг в сторону, когда Ян неловко поковылял наверх. Парочка и «человек из офиса» делали вид, будто его физический недостаток оправдывает его скандальное поведение.

«Прекрасно, — подумал Ян, — переоденься в дешевый спортивный костюм, нацепи неухоженный пролетарский парик и веди себя как помешанный — и сразу получишь все, чего пожелаешь. Даже доступ к самой успешной радиостанции Берлина».

Посетители медленно последовали за ним вверх по узким ступенькам.

Китти шла впереди всех к помещениям редакции и студии.

— Нет, мой милый. Я же обещала, что спрошу у него. Да, я тебя тоже очень люблю…

Рыжеволосая беременная поспешила следом за ними и, извиняясь, спрятала свой мобильник в карман брюк.

— Это Антон, — объяснила она. — Мой сын. — Она открыла портмоне и как будто в доказательство показала потрепанную фотографию четырехлетнего карапуза. Несмотря на его очевидную дебильность, Яну редко приходилось видеть такого счастливого мальчика. — Пуповина почти задушила его, — пояснила она, умудрившись при этом улыбнуться и вздохнуть одновременно. Даже не говоря об этом, все понимали, как должна бояться беременная повторения родовой травмы. — Отец Антона оставил нас еще в родильной палате, — скривила она нижнюю губу, — так что теперь он упускает самое лучшее в своей жизни.

— Я тоже так думаю, — подтвердила Китти и вернула ей фото.

Ее глаза блестели, и выглядела она так, словно только что дочитала до конца какую-то прекрасную книгу.

— Вообще-то мое маленькое сокровище должно было идти сегодня со мной, но вчера вечером у него снова начался приступ. — Будущая мать пожала плечами. По-видимому, это не было редкостью. — Я, конечно, хотела остаться с ним, но не смогла. — «Мама, — сказал он мне, — ты должна сходить за меня и спросить Маркуса Тимбера, что это за машина, на которой он ездит», — сымитировала она милый детский голосок.

Все, растрогавшись, рассмеялись, и даже Яну пришлось быть внимательным, чтобы не выйти из роли.

— Сейчас мы это для него разузнаем, — пообещала Китти.

Она смахнула ресницу из уголка глаза, а затем провела группу еще на несколько метров вперед, в большое помещение редакции. Ян Май, успокоившись, определил, что расположение помещений соответствовало тому плану, который ему за четвертинку и шприц начертил по памяти уволенный охранник.

Сама радиостанция находилась на двадцатом этаже Центра средств массовой информации Берлина (МСВ), в новомодной стеклянной высотке на Потсдамер Платц, с захватывающим панорамным видом на Берлин. Для главного помещения редакции все перегородки на этаже были снесены, а вместо них с помощью разделителей кремового цвета и огромного количества растений, сменяющихся ежемесячно, создали атмосферу лофта[4] в Кройцеберге. Серо-белые холлы из древесного массива и ненавязчивый аромат корицы, который распространяли кондиционеры, придавали атмосфере какую-то серьезность. Вероятно, это должно отвлекать от довольно-таки трескучих программ, предположил Ян и позволил своему взгляду скользнуть в правый угол этажа. Он был отведен для «Аквариума» — того самого огромного стеклянного треугольника, в котором находятся и радиостудия, и информационный центр.

— Что это они там делают? — спросил одутловатый тип, напоминающий бухгалтера, с волосами подковкой и указал на группу из трех редакторов рядом со студией. Они стояли вокруг письменного стола, где сидел какой-то мужчина, на предплечье которого красовалась красно-желтая татуировка «адский огонь».

— В морской бой играют? — попытался острить он.

«О’кей, мистер «дурак-администратор», стало быть, берет на себя роль клоуна группы», — отметил Ян.

Китти вежливо улыбнулась.

— Это авторы шоу. Наш главный редактор еще сам пишет ту часть, которая должна быть готова через несколько минут.

— Так, значит, вон тот и есть ваш главный редактор? — спросила парочка почти одновременно. Молодая женщина при этом, совершенно не смущаясь, ткнула своим длинным ногтем в сторону мужчины, о котором Ян знал, что из-за его пироманских[5] склонностей все сотрудники называли его Дизель.

— Да. Пусть вас не вводит в заблуждение его внешний вид. Он выглядит немного эксцентрично, — сказала Китти, — но является одной из гениальнейших голов в этой области и работает на радио с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать лет.

По группе, которая снова пришла в движение, пробежал короткий недоверчивый шепоток.

«Я никогда еще не работал на радио, но в первый же свой рабочий день подарю вам такой рейтинг, какой бывает по телевизору в финале чемпионата мира», — подумал Ян, потихоньку отстав от группы, чтобы снять с предохранителя свое оружие.

Почти в полуметре от холодильника в красновато-черной луже крови лежала собачья голова. У Иры не было времени, чтобы разглядеть в маленьком магазинчике прочие останки мертвого питбуля. Все ее внимание занимали двое мужчин, которые орали на непонятном языке, направив друг на друга оружие. На мгновение она пожалела, что не приняла всерьез предупреждения шалопая у входа.

— Эй, фифа, ты что, спятила? — крикнул ей немецкий турок, когда она хотела протиснуться мимо него в магазин, — они тебя замочат!

— А хоть бы и так!

Двумя секундами позже она уже находилась в центре стандартной ситуации: конфликт, как из учебника для мобильных оперативных групп, который ей сунули в руки в первый день ее обучения и который надолго стал ее библией. Двое конфликтующих иностранцев находились на грани того, чтобы прострелить друг другу головы. Человека с искаженным яростью лицом и огнестрельным оружием в руке она знала. Это был турок, хозяин магазина Хакан. Другой выглядел как трафаретный русский боксер: мощное тело, плотное лицо с плоским сломанным носом, широко расставленными глазами и боевым весом не менее ста пятидесяти килограммов. Он был в пляжных шлепанцах, спортивных штанах и грязной майке, которая едва скрывала буйный волосяной покров на его теле. Но самым необычным в его виде было мачете в левой руке и пистолет в правой. Совершенно ясно, что он состоял на жаловании у Мариуса Шувалова, главы восточно-европейской группировки организованной преступности в Берлине.

Ира прислонилась к стеклянной стенке холодильного шкафа с безалкогольными напитками и спросила себя, почему ее оружие осталось дома, на кухонном столе. Но потом ей пришло в голову, что сегодня это все равно не имеет значения.

«Обратимся к инструкции, — подумала она. — Глава «Деэскалация», раздел 2 «Посредничество в условиях кризисной ситуации»». В то время как мужчины продолжали орать друг на друга, не обращая внимания на Иру, она механически повторяла свой контрольный список.

В нормальных обстоятельствах она должна была бы потратить ближайшие тридцать минут на то, чтобы оценить ситуацию и приказать оцепить место происшествия для предотвращения ухудшения ситуации, если только русский в это время не кинется, паля налево и направо, в парк Виктория. Нормальные обстоятельства? Ха!

В нормальных обстоятельствах она бы здесь не стояла. Прямое столкновение, глаза в глаза и в непосредственной близости, не вызвав перед этим ни малейшего доверия у противников, было похоже на попытку суицида. А ведь она даже не знала, в чем тут дело. Когда двое мужчин одновременно орут друг на друга на разных языках, срочно требуется самый лучший переводчик, какого только можно найти. И ее надо было немедленно заменить переговорщиком-мужчиной. Потому что, даже если она с отличием окончила факультет психологии и получила дополнительное образование в полиции, даже если с тех пор проводила многочисленные операции как руководитель переговоров в отрядах особого назначения на всей территории федерации, в данный момент она могла этими дипломами и грамотами подтереть пол в этой мелочной лавочке. Ни турок, ни русский не станут слушать женщину. Возможно, им это даже запрещает религия.

В этом квартале, как правило, речь шла о разборках между мачо, но в данном случае тоже все выглядело не так, словно речь шла о вымогательстве. Иначе русский не пришел бы один, а Хакан уже лежал бы, изрешеченный пулями, уткнувшись лицом в прилавок с сыром. Когда Ира услышала, как русский взвел курок револьвера, бросив мачете, чтобы при стрельбе обе руки были свободными, она кинула взгляд через стекло витрины на улицу. А вот и мотив! Там стоял белый «БМВ» с хромированными ободами и небольшим изъяном: была разбита правая передняя фара, а бампер снесен до половины. В своих воображаемых лекционных материалах Ира отметила те кусочки головоломки, которые были связаны с местом происшествия.

«Турок. Русский. Мачете. Поврежденная сутенерская машина. Убитая собака». Очевидно, Хакан столкнулся с машиной русского, и тот явился сюда, чтобы уладить дело «по своей методе», для начала вместо приветствия отрубив голову бойцовой собаке Хакана.

«Ситуация безнадежная», — подумала Ира.

Единственным плюсом было то, что, если через несколько секунд начнется стрельба, кроме нее, на расстоянии выстрела не окажется ни одного клиента. А то, что дело дойдет до обмена пулями, было совершенно очевидно. Ведь речь шла об ущербе как минимум в восемьсот евро. Вопрос был лишь в том, кто выстрелит первым. И долго ли ждать, пока один из них, промахнувшись, попадет в нее.

Ну и хорошо. Здесь никто не собирался отступать так просто. Для каждого из мужчин это было бы и неразумно: первый, кто опустит оружие, получит в голову девятимиллиметровую пулю. Да и позор к тому же. Если он сам не сможет выстрелить, на его похоронах все будут считать его слабаком.

Каждый из противников не хотел уронить свою честь, но и не желал стрелять первым. Это являлось единственной причиной, почему они до сих пор не учинили кровавую бойню, если не считать луж крови на полу от питбуля.

Ира кивнула, наблюдая за дальнейшим поведением русского, который уже сделал шаг к витрине и начал топтать отрубленную собачью голову так сильно, насколько позволяли его пляжные тапки. Хакан, почти обезумев от ярости, заорал настолько громко, что у Иры заложило уши.

«Пожалуй, еще секунд десять. В крайнем случае, двадцать», — прикинула она.

Черт! Ира терпеть не могла попыток самоубийства. Она специализировалась на взятии заложников и киднеппинге. Но она знала: тот, кто устал от жизни, имеет лучшие шансы уберечь свою жизнь, если отвлечь его внимание на что-то менее важное, банальное. Что-то такое, что для него не слишком значимо.

«Конечно, — подумала Ира и открыла дверь холодильного шкафа. — Отвлечь внимание».

— Эй! — крикнула Ира, повернувшись спиной к дуэлянтам. — Эй! — повторила она громче, поскольку ни один из двоих мужчин, кажется, не обратил на нее внимания. — Я хочу бутылку колы! — сообщила она и повернулась к ним.

И сейчас ей удалось: не опуская оружия, оба посмотрели на нее. В их взглядах читалась смесь недоумения и слепой ярости.

Чего хочет эта сумасшедшая?

Ира улыбнулась.

— Только легкой. Лучше всего колу-лайт с лимоном!

Лишь на мгновение наступила мертвая тишина. Потом прозвучал первый выстрел.

Китти поспешила в A-студию и там почти налетела на Маркуса Тимбера, который сидел на полу, скрестив ноги и лениво листая мужской журнал.

— Проклятие, повнимательней нельзя? — выругался он и неспешно поднялся. — Сколько там еще времени осталось, Флумми? — недовольно спросил он своего долговязого продюсера.

Бенджамин Флуммер оторвал взгляд от микшерного пульта на студийный монитор, цифровое табло которого показывало, сколько осталось времени до конца песни Мадонны.

— Еще сорок секунд.

— Хорошо. — Тимбер провел длинными пальцами по своим платиново-белым волосам. — И что мы делаем теперь?

Как всегда, он не имел представления о ходе передачи и слепо доверял своему шоу-продюсеру, когда тот информировал его о ближайшем ключевом моменте его собственной программы.

— Сейчас семь двадцать восемь. Как раз закончился первый раунд Cash Call.[6] Мы можем исполнить еще одну композицию, а потом у нас есть кое-что душещипательное: «Трехлетний Феликс умрет через четыре недели, если не найдется донор костного мозга». — Тимбер брезгливо скривил лицо, в то время как Флумми невозмутимо продолжал: — Ты призовешь слушателей сдать анализ, чтобы определить, могут ли они стать донорами. Мы все организовали: в большом конференц-зале уже готовы кушетки и трое врачей с полудня будут брать у каждого, кто придет в студию, по пол-литра крови.

— Хм-м, — недовольно хмыкнул Тимбер. — По крайней мере у нас на телефоне есть дерзкая девчонка, которая от благодарности выплачет себе все глаза?

— Мальчику только три года, и у него рак. Ты будешь говорить с его матерью, — лаконично ответил Флумми и, нажав кнопку предварительного прослушивания, проверил, правильно ли размещен первый рекламный текст компьютера.

— А она клевая? — пожелал теперь узнать Тимбер и швырнул журнал в корзину для мусора.

— Кто?

— Мать!

— Нет.

— Значит, можно считать, Феликс умер. — Тимбер поднялся на ноги и ухмыльнулся своей неудачной остроте. — У тебя что, с этим проблемы? — напустился он на Китти, увидев, что та все еще стоит перед ним. — «Анализ костного мозга, спасение жизни»? Это ведь явно твоя пошлая идея, правда?

Китти потребовались большие усилия, чтобы не потерять самообладание.

— Нет.

— Тогда что ты тут под ногами путаешься, мешаешь мне работать?

— Я по поводу группы, — сообщила девушка.

— Это еще что?

— Забыла тебе сказать, сегодня у нас группа посетителей.

— Кто? — Тимбер взглянул на нее так, словно она потеряла рассудок.

— Ну, члены «Клуба радиослушателей»?.. — ответила она с вопросительной интонацией, так, словно сама уже не была уверена в том, кто находится сейчас в соседней студии, ожидая допуска в святая святых. Обычно обязанностью Китти было информировать Тимбера о таких событиях накануне. Поскольку она этого не сделала, то через несколько секунд он предстанет перед своими верными почитателями небритым и в рваных джинсах. За недолгое время своей работы на радиостудии он выгонял сотрудников и за меньшие проступки, и на этот раз, вероятно, ее не спасет даже то, из-за чего он вообще ее принял на студию, — ее декольте.

— Когда они придут? — в полном замешательстве спросил Тимбер.

— Сейчас!

«Как только этот, с костылем, появится наконец из туалета». Хорошо хотя бы то, что этот неприятный пролетарий еще немного задержит остальных посетителей.

Ведущий взглянул мимо Китти через тонированное звуконепроницаемое стекло, которое отделяло А-студию от находящейся за ней зоны обслуживания. Действительно, группа из четырех посетителей аплодировала начальнику отдела новостей за что-то, только что сказанное им.

— Примерно через три минуты.

— Быстро неси мои карточки с автографами! — приказал он и кивнул налево, в направлении боковой двери, находившейся у полки с архивом CD.

«По крайней мере у него еще есть остатки профессионализма», — благодарно подумала Китти о своем творце, убегая. Хотя ее не удивило бы, если бы он вдруг повел себя с гостями агрессивно.

Девушка дернула дверь в «Зону происшествий». Такое ироническое название ведущие дали маленькому помещению без окон, где можно было поесть, покурить и освежиться. Его обстановку составляли лишь кухонный уголок и шаткий обеденный столик. Войти сюда можно было только из А-студии и только через нее, в случае надобности, попасть в щитовую и к запасному пожарному выходу. Последний являлся своего рода шедевром неправильного проектирования. В случае пожара здесь можно было оказаться в ловушке. За дверью алюминиевая винтовая лестница шла вдоль внешней стены, спускаясь на пол-этажа вниз, на декорированный зеленью выступ крыши, и как раз там заканчивалась. Она вела в никуда между девятнадцатым и двадцатым этажами.

Китти осмотрелась. Тимбер оставил свой черный фирменный рюкзак у мойки, между пепельницей и кружкой с кофе. Она начала судорожно рыться в нем, разыскивая эти проклятые карточки с автографами. И именно в тот момент, когда она с облегчением достала маленькую стопку с отретушированным глянцевым лицом Тимбера, ее сковал ужас.

«Добро пожаловать!»

Она обернулась и через стеклянную полосу на двери, ведущей в «Зону происшествий», заглянула в студию, где Тимбер уже протягивал кому-то руку для приветствия. Ой, только не это! Кубичек, должно быть, уже вернулся из туалета, и шеф отдела новостей вопреки уговору привел группу в студию. Тимбер взбесится, это уже чересчур. Еще один пункт в ее списке на увольнение.

— Замечательно, что вы пришли!

Голос модного ведущего через закрытую дверь звучал приглушенно. Она захлопнулась за Китти, когда та переступила порог «Области переживаний». Поскольку дверь открывалась только наружу, девушке теперь приходилось ждать, пока все слушатели протиснутся мимо двери и займут места у «стойки».

«Стойка» подковой огибала большой микшерный пульт, а перед ней, как в баре, стояли табуреты для гостей студии. К этому времени почти все посетители уже расселись вокруг стойки. Все, кроме одного.

«Что этот придурок так долго возится у входа? — подумала Китти. — Почему не проходит, как остальные? Ага… Хорошо…»

Сейчас и он наконец проковылял внутрь. Но зачем закрыл за собой тяжелую студийную дверь? В этой маленьком помещении и так было невозможно дышать.

«О боже! — Китти непроизвольно поднесла руку ко рту. — Что он собирается делать?»

Десятью секундами позже она увидела это и начала кричать.

Если Ян хотел использовать в своих интересах момент неожиданности, то ему для этого предоставлялась одна-единственная возможность: надо было нанести кому-нибудь телесные повреждения, и сделать это так быстро и зрелищно, как только возможно. Ему требовалась впечатляющая мизансцена. Что-нибудь шокирующее, что сразу парализует остальных зрителей. Он протянул Тимберу руку для приветствия, но, прежде чем ведущий смог пожать ее, Ян снова ее отдернул и, подняв свой костыль за алюминиевую ручку, со всей силы ударил ведущего по носу.

Кровь, хлынувшая из носа Тимбера на микшерный пульт, и последовавший за этим ужасный вопль возымели желаемый эффект. Никто в помещении ничего не предпринял. В точности, как и ожидалось. По лицу продюсера шоу Ян мог видеть, что его мозг тщетно пытается квалифицировать случившееся. Флумми был настроен на безобидную сцену приветствия с поверхностным легким разговором. Вид Тимбера, который, жалобно скуля, держал обе руки у лица, просто не соответствовал ожидаемому поведению. Именно на такую растерянность Ян и рассчитывал. Это давало ему время. По меньшей мере секунды полторы.

Ударив ребром ладони, он разбил маленькое стекло ящика экстренного вызова на стене и активировал кнопку тревоги. Сирена заглушила последние звуки нового хита группы U2. Одновременно захлопнулись тяжелые металлические жалюзи перед большим окном студии, скрывая от внешнего мира хаос, царящий внутри А-студии.

— Что, черт возьми… — Первым, как и ожидалось, дар речи обрел курьер UPS. Он сидел на самом дальнем от Яна конце стойки. Между ними находились еще беременная, молодая парочка и офисный остряк с избыточным весом.

Ян левой рукой сорвал с головы парик, а правой вынул пистолет из кармана своих спортивных штанов.

— Ради бога, пожалуйста…

В оглушительном шуме он мог лишь догадываться, что хотела сказать ему беременная. Но ей не удалось закончить фразу. Она оцепенела, когда он направил пистолет на перемазанное кровью лицо Тимбера и при этом быстро взглянул на студийные часы. 7:31.

У него было десять минут времени, семь заложников и три двери. Одна — в студию В. Другая — в зону службы новостей. Третья, находившаяся прямо за его спиной, — в своего рода кухню. Хотя наркоман-охранник ничего об этом не говорил, но, если он правильно помнил план здания, она никуда не вела. Так что о ней он сможет позаботиться позже. Сейчас же надо было помешать заложникам покинуть студию через одну из двух других дверей. Охрана, поднятая по тревоге, уже в пути и менее чем через шестьдесят секунд займет позиции снаружи. Но это его вообще не беспокоило. Ведь именно потому он последним зашел в помещение и совершил манипуляции с кодовым замком на двери студии. Электронный замок, с точки зрения безопасности, был просто анекдотом. Как только три раза подряд набирали неверный код, никто больше не мог проникнуть в помещение студии. Дверь автоматически блокировалась, и таймер отсчитывал десять минут, прежде чем станет возможной новая попытка.

Словно в подтверждение, в этот момент охранники уже дергали снаружи дверную ручку. Поскольку из-за опущенных жалюзи они не могли видеть студию, плохо обученная охрана не знала, что теперь делать. К подобной ситуации она подготовлена не была.

Ян уже порадовался тому, что пока все идет по плану, как вдруг ситуация вышла из-под контроля.

Он это предчувствовал. Курьер UPS! Позднее Ян сильно упрекал себя за то, что не подумал, что в Берлине он не единственный, кто носит при себе оружие. Именно тот, кто в качестве посыльного каждый день звонит в дверь совершенно незнакомым людям, должен оценить успокаивающее действие пистолета. В то кратчайшее мгновение, когда Яну пришлось в первый раз повернуться спиной к заложникам, чтобы пройти за стойку и подойти к микшерному пульту, курьер вынул свое оружие.

«Значит, ты хочешь поиграть в героя», — подумал Ян и рассердился, что уже на этом раннем этапе должен пожертвовать одним из заложников.

— Бросай оружие! — крикнул рассыльный, насмотревшись детективов по телевизору.

Но Ян не смутился. Вместо этого он рывком поднял стонущего Тимбера.

— Вы совершаете большую ошибку, — сказал он и приставил свою «беретту» к виску Тимбера. — Но вы еще можете ее исправить.

Курьер вспотел. Он вытер правый висок рукавом своей коричневой униформы.

Еще семь минут. Возможно, только шесть, если охрана там, снаружи, действует расторопно и что-то понимает в своей работе.

«Что ж, хорошо». Ян заметил панику в испуганных светло-серых глазах разносчика почты и был уверен, что тот не выстрелит. Но на этом раннем этапе он не мог идти на слишком большой риск. Уже собираясь оттолкнуть Тимбера, чтобы иметь достаточно пространства для надежного выстрела, он заметил на микшерном пульте выключатель центральный сети. И ему пришла в голову идея гораздо лучше: он покрепче обхватил Тимбера за шею и оттащил его на полметра назад, к стене, все еще держа пистолет прижатым к его голове.

— Ни шагу дальше! — в волнении крикнул водитель.

Но Ян лишь устало улыбнулся.

— Хорошо-хорошо. Я остаюсь на месте.

И снова фактор внезапности был на его стороне. Он повернул большой рубильник у себя за спиной. Свет мгновенно погас. Прежде, чем глаза заложников успели привыкнуть к внезапному сумраку, свободной левой рукой Ян отключил студийный микшерный пульт вместе со всеми подсоединенными к нему плоскоэкранными мониторами. Теперь студия погрузилась в почти полную тьму. Лишь красный огонек аварийной лампочки трепетал в темноте, как светлячок.

Как и ожидалось, благодаря этому простому трюку заложники оцепенели и снова стали как парализованные. Курьер UPS не мог теперь разглядеть своего противника, поэтому был не в состоянии сообразить, что делать дальше.

— Ты, ублюдок несчастный, что все это означает? — выругался он.

— Спокойно! — скомандовал Ян в темноту. — Как вас зовут?

— Манфред, но тебя, засранец, это не касается!

— Ага, ваш голос дрожит. Вы боитесь, — констатировал Ян.

— Я пристрелю тебя. Где ты?

На мгновение искусственная тьма осветилась маленьким желтым огоньком зажигалки. Потом стало видно, как в воздухе завис красный раскаленный кончик сигареты.

— Здесь. Но вам лучше не стрелять в этом направлении.

— Это почему же, черт возьми?

— Потому что вы, скорее всего, попадете в верхнюю часть моего тела.

— Ну и что?

— Да нет, ничего. Но тогда вы разрушите прекрасную взрывчатку, которую я обвязал вокруг живота.

— Боже мой! — одновременно простонали административный чиновник и беременная.

Ян надеялся, что остальные заложники в ближайшие секунды не выйдут из своего оцепенения. С одним-единственным бунтарем он еще, возможно, справится. Но со всей группой — нет.

— Ты нас разыгрываешь!

— Вы так думаете? Я бы на вашем месте не стал подвергать это сомнению.

— Дрянь!

— Это вы сказали? А теперь киньте мне ваш пистолет через микшерный пульт. Да побыстрее. Если через пять секунд снова загорится свет, а я все еще буду видеть дурацкое оружие в вашей руке, я влеплю нашему звездному ведущему пулю в лоб. Это ясно?

Курьер ничего не ответил. Некоторое время был слышен лишь шум кондиционера.

— Что ж, прекрасно, тогда начнем. — Ян хлопнул Тимбера по плечу. — Считайте до пяти в обратном порядке! — скомандовал он.

После короткого сопения и приглушенного стона Тимбер непривычно дрожащим голосом начал свой зловещий отсчет: пять, четыре, три, два, один… Потом что-то с шумом упало, и, когда вновь загорелся свет, остальные заложники увидели такое, что до конца жизни вряд ли смогут забыть.

Курьер свешивался со стойки, видимо, он потерял сознание. Перепачканный в собственной крови Маркус Тимбер испуганно цеплялся за своего продюсера, которому, в свою очередь, Ян сунул в рот свою сигарету, прежде чем преспокойно обойти стойку и ударом сзади отключить Манфреда.

Ян с удовлетворением отметил ужас на лицах своих жертв. Теперь, когда он нейтрализовал единственную альфа-особь[7] в этом помещении и при этом удержал всех заложников, все вновь пошло по плану. Он велел Флумми и Тимберу отдать ему ключи и запер сначала дверь в информационное помещение, затем в студию-В, а потом сломал ключ в замке.

— Чего вы все-таки от нас хотите?:— испуганно спросил его Тимбер.

Ян не ответил, но, указывая пистолетом, отогнал его к месту для посетителей за стойкой. Флумми же, наоборот, должен был оставаться с ним. Теперь, когда они знают, что он — живая бомба, никто больше не поднимет на него руку, так что он может безо всякого риска держать рядом с собой эту тощую жердь. К тому же ему нужен кто-то, знающий, как обращаться с техникой.

— Кто вы? — снова спросил Тимбер, на этот раз находившийся по другую сторону микшерного пульта. И вновь не получил ответа.

Ян с удовлетворением отметил, что мониторы и микшерный пульт функционируют, и потянул к себе микрофон. Затем нажал на красный сигнальный выключатель на малой клавиатуре сенсорного экрана перед собой, как не раз делал это, упражняясь дома на макете. Время пришло. Можно было начинать.

— Кто вы, черт возьми? — опять не выдержал Тимбер, и на этот раз его мог слышать весь город. «101 и 5» снова была в эфире.

— Кто я? — переспросил Ян, направив пистолет на Тимбера.

А потом его голос стал деловым и серьезным. Он говорил прямо в микрофон:

— Привет, Берлин. Сейчас семь тридцать пять утра. И сейчас начнется самый страшный кошмар.

Ира сидела, скрестив ноги, на покрытом ужасными разводами плиточном полу магазинчика и вот уже более двадцати минут смотрела в дуло оружия русского. Его первая пуля пролетела в нескольких метрах от нее и оставила дырку размером с монету на плексигласе холодильного шкафа. Затем он прицелился ей в грудь, в то время как Хакан, со своей стороны, направил оружие в голову боевика.

— Оставь ее в покое! — потребовал он, на что русский ответил непонятным потоком слов.

Ситуация безнадежно запуталась. Насколько Ира могла понять из непрерывной тарабарщины русского, он теперь собирался в качестве мести взять деньги из кассы Хакана, в противном случае вторая пуля достигнет цели.

Первая пуля пробила лопатку, вторая раздробила коленную чашечку и мениск. Русский выронил свое оружие, скорчившись у стойки. Лишь оказавшись на полу и заметив, как неестественно вывернута его нога, он начал орать. Его мозг, как и мозг Иры, явно реагировал на изменившееся положение вещей с большим опозданием.

— Бросай оружие и руки вверх! — прорычал голос от входа.

Ира поднялась и, слегка оглушенная, повернулась к крепко сбитому сотруднику спецназа, полностью заполнявшему собой вход в магазинчик.

— Что ты тут делаешь? — изумленно спросила она.

Она узнала его по манере поднимать тыльной стороной руки забрало своего легированного титаном защитного шлема. Его живые глаза разглядывали ее, а во взгляде, как всегда, светилась необычная смесь решительности и меланхолии.

— То же самое я мог бы спросить у тебя, золотко.

Оливер Гетц продолжал держать свой пистолет-автомат нацеленным на Хакана, который безоговорочно последовал его приказу и в этот момент вытянул руки на стойке. Левой рукой спецназовец подцепил из своего нагрудного кармана две пары наручников и кинул их Ире.

— Ты ведь знаешь, что делать.

Сначала она собрала с пола оружие и передала его Гетцу. Затем надела наручники сначала на Хакана, а после на русского, сведя им руки за спиной, что у последнего вызвало громкие крики боли.

— А где же остальные?

Ира выглянула в окно, но никого не увидела. Обычно спецназ Берлина, как и любое другое спецподразделение полиции, всегда работал командой. На задания, подобные этому, выезжали как минимум семь человек одновременно. И все же Гетц стоял перед ней один. К тому же для нее было полной загадкой, как ему удалось так быстро добраться до места происшествия.

— Я один, — ответил Гетц, и она невольно улыбнулась.

С этими словами он раньше всегда звонил ей, когда хотел, чтобы она провела с ним ночь. Или остаток своей жизни, если бы все было по его желанию. Она часто спрашивала себя, не вышло бы все иначе, если бы она тогда решилась не только на роман. Но потом она нашла Сару, и вместе с ее дочерью умерли все мысли о счастливом будущем.

— Один? — воскликнула Ира. — Ты в одиночку забегаешь в магазинчик на углу в полном вооружении? — Она медленно подошла к главному комиссару полиции, который был старше ее всего на пять лет и с которым она провела большую часть своих берлинских операций. И несколько ночей. — Зачем? За молоком?

— Нет, — коротко ответил он, — за тобой.

— За мной?

— Да. Для тебя есть задание. Остальная команда уже ожидает в парке. Я забежал сюда случайно, хотел забрать тебя из дома.

Они вышли на улицу, и Ира впервые увидела, какое скопление народу она собрала. Половина соседей вылупили на нее глаза, пока она дискутировала с вооруженным мужчиной. Издали она услышала звук сирены приближающейся «скорой помощи».

— Я больше не работаю на вас, — сказала она Гетцу.

— Знаю.

— Так что ищи себе кого-нибудь другого.

— Тебе даже совсем не хочется знать, что случилось?

— Нет, — ответила она, не глядя на него. — Мне это совершенно безразлично. У меня сегодня есть дела поважнее. «Я хочу отравиться. А для этого мне нужна только кола-лайт с лимоном». Эти мысли она оставила при себе.

— Я ожидал, что ты так отреагируешь, — ответил Гетц.

— И зачем же тогда ты проходил мимо?

— Потому что я собираюсь переубедить тебя.

— Ну что ж, интересно на это посмотреть. И как же?

— А вот так! — ответил он ей, улыбнулся и молниеносно подставил ей ножку, кинув ее на пол и с такой скоростью надев пару наручников, что двое болтавшихся без дела шалопаев зааплодировали, когда он управился с этим.

— Штойер уполномочил меня делать все, что потребуется, чтобы справиться с кризисной ситуацией.

— Я тебя ненавижу, Гетц, — пробормотала себе под нос Ира. Пока он поднимал ее, она заметила, что некоторые стоявшие вокруг сделали фотографии своими мобильными телефонами. Тем временем прибыла машина «скорой помощи» и следом наряд на патрульном автомобиле. — А мне плевать на Штойера! Ты знаешь, как я отношусь к этому консервативному идиоту.

— Да. Только, к сожалению, этот консервативный идиот сейчас руководит оперативным штабом.

«Ох, — думала Ира, пока, внутренне сопротивляясь, позволяла Гетцу вести себя по улице. — Значит, это действительно что-то важное, если Андреас Штойер, начальник полиции, замыкает нити этого задания на себя лично. Что-то очень важное».

— Куда мы идем? — спросила она.

— Как я уже сказал, в парк.

— Что за чушь! Вы что, поставили оперативную машину в парке? Еще чуднее нельзя что-нибудь придумать?

— А кто говорит про машину? — Гетц подгонял Иру. — Там, куда нам надо сейчас, на машине уже не попадешь.

— Ага…

Пока Ира еще размышляла над тем, что же это такое может быть, спецназовец включил микрофон в шлеме, нажав находящуюся у него на груди кнопку. Затем отдал приказ немедленно поднимать вертолет.

Парк Виктория под ее ногами с грохотом удалялся вместе с глазеющими прохожими в облаке листвы, земли и взвихренного мусора. Когда Ире стало ясно, что Гетц не проявляет намерения снять с нее наручники, она, скучая, стала разглядывать тесную кабину новенького вертолета. Кроме нее, Гетца и пилотов на борту находились еще четверо спецназовцев. Все, в точности как их шеф, в полной боевой оснастке.

— Куда мы летим? — нарушила она молчание.

Вертолет развернулся и полетел в южном направлении.

— К Потсдамер Платц. Здание МСВ.

Голос Гетца звучал немного металлически, но понять его было легко, несмотря на шумовые помехи в наушниках шлема.

— Сколько? — Ира решила, что ее вызвали из-за ее специализации: захват заложников.

— Этого мы пока не знаем, — ответил Гетц и снял перчатки, чтобы вынуть из фольги жевательную резинку. — Но, вероятно, ты позволишь шефу объяснить тебе все лично.

Он дал знак пилоту, и Ира скривила лицо, услышав после короткого щелчка хорошо знакомый царапающий голос.

— Она на борту? — Андреас Штойер перешел к делу сразу, без приветствия.

— Да, она тоже слушает, — ответил Гетц человеку, под началом которого состояли все подразделения спецназа Берлина и свыше ста восьмидесяти служащих.

— Прекрасно. Вот оперативная сводка: примерно тридцать три минуты назад в студии радиопрограммы «Сто один и пять» неизвестный захватил группу посетителей и ведущего утренней программы. Он угрожает своим жертвам стрелковым оружием неустановленного пока вида и утверждает, что якобы вооружен взрывчаткой, которую, предположительно, носит на теле.

— Чего он хочет? — спросила Ира.

— Об этом он до настоящего времени не сделал никакого заявления. Техническая группа уже произвела предварительный обзор положения. Место происшествия не просматривается. Студия находится в восточном крыле на двадцатом этаже и полностью закрыта непроницаемыми жалюзи.

— Стало быть, сейчас вы блуждаете в полной темноте, — прокомментировала Ира.

— В настоящее время задействованы пятьдесят четыре человека, — проигнорировал Штойер ее колкое замечание. — Я лично принял на себя общее тактическое руководство. Главный комиссар Гетц возглавляет оперативную группу спецкоманды на месте происшествия — в студии. Широко применяются все меры по изоляции и коммуникации. Вся площадь оцеплена, движение транспорта идет в объезд. Две команды снайперов по семь человек в каждой размещены в офисах находящихся напротив высоток. И игра Cash Call уже началась с полицейских мероприятий.

— Cash Call? — спросила Ира. — Что за глупое название?

— Может быть, вы оставите свои непрофессиональные замечания, а лучше послушаете ту запись, которую мы сделали в семь тридцать пять утра?

На линии снова раздался щелчок, а затем включилась удивительно чистая цифровая радиозапись. Как раз на середине фразы террориста, захватившего заложников:

— …Вы сейчас услышите свой самый страшный кошмар. В эту секунду я прерываю передачу ради важного сообщения. В радиостудии я только что захватил в заложники Маркуса Тимбера и еще нескольких человек. И это, в качестве исключения, вовсе не шутка развеселой утренней бригады «Сто один и пять». Я говорю совершенно серьезно. Маркус, не могли бы вы подойти к микрофону и подтвердить то, что я сказал?

Последовала краткая пауза, а затем стало слышно Тимбера, хорошо знакомый голос которого все же звучал совершенно иначе, чем обычно. Неуверенно. Испуганно. И в нос.

— Да, верно. Он угрожает мне… то есть нам оружием. И у него взрывчатка на…

— Спасибо, для начала довольно, — резко прервал популярного ведущего террорист. Очевидно, он снова завладел микрофоном и продолжал свое сообщение. Парадоксально, но его голос звучал очень приятно, почти дружелюбно. Пусть даже далеко не так профессионально, как у Тимбера. — Не беспокойтесь. Вам, тем, кто находится снаружи, у своих радиоприемников, нечего бояться. Несмотря на то что я захватил пару человек в заложники, вам все равно будет предложена та идиотская смесь скверной музыки, плоских шуток и пустых новостей, к которой вы привыкли на этой трескучей волне. Даже будет игра с призами. Вам ведь этого хочется, не так ли? — Неизвестный позволил вопросу на секунду зависнуть в воздухе, а потом захлопал в ладоши. — Что ж, хорошо. Поэтому я обещаю вам следующее: мы с вами продолжим играть в Casch Call. Обязательно. Значит, так: я звоню кому-то в Берлине. И если это окажетесь вы и ответите на мой звонок правильным паролем, то будет приз. Ну, это вы уже и так знаете. Так будет продолжаться и дальше. Однако сегодняшняя игра Casch Call пройдет с небольшим изменением правил.

Террорист коротко хохотнул, словно он, как малый ребенок, радовался предстоящей игре. Затем его голос стал тише, как будто он говорил не в микрофон, а обращался к другому человеку, который, очевидно, стоял рядом с ним:

— Эй вы! Как вас звать?

— Меня называют Флумми, — послышался неуверенный ответ молодого человека.

— Так, Флумми. Вы, как я вижу, являетесь здесь продюсером шоу, а значит, умеете обращаться с микшерным пунктом и компьютерными делами. Верно?

— Да.

— Есть ли в этом вашем ящике запись барабанной дроби? Как в цирке, когда выходит слон? Я хочу услышать ее, как только подам вам знак. Так… — Террорист снова обратился ко всем радиослушателям, и его голос зазвучал так убедительно, словно он сидел рядом с Ирой в вертолете. — Вот изменение правил номер один: я набираю случайный номер из берлинской телефонной книги. Но ему не придется выигрывать пятьдесят тысяч евро. Речь пойдет о чем-то более ценном. Но об этом потом. Сначала вы должны уяснить второе изменение в правилах. Оно самое важное. — Раздалась барабанная дробь, и террорист заговорил теперь как глашатай на рыночной площади: — Изменение правил номер два: дамы и господа, изменился пароль. Теперь он звучит так: «Я слушаю «Сто один и пять», а теперь отпусти заложника»! — Барабанная дробь внезапно оборвалась. — А теперь, чтобы подытожить: сейчас семь тридцать шесть утра. С этого момента я каждый час буду играть в Casch Call по своим правилам. В первый раз телефонный звонок раздастся где-то в Берлине в восемь тридцать пять. Возможно, у вас дома. Или у вас в офисе. И если вы снимете трубку и ответите новым паролем, то я отпущу одного из заложников домой. Все честно, не правда ли?

При этих последних словах Ирина отметила, что тон террориста изменился. Она догадывалась, что последует теперь.

— Но если мне не удастся услышать правильный пароль, будет очень жаль, ведь тогда кто-то проиграет этот раунд игры.

О боже! Ира закрыла глаза.

— Конкретно это означает вот что: если тот, кому я позвоню, сняв трубку, сразу назовет свое имя, или «Алло», или что-то другое вместо «Я слушаю «Сто один и пять», а теперь отпусти заложника», то я застрелю кого-нибудь из присутствующих здесь, в студии. Все очень просто.

В наушниках зашипело, и Ира открыла глаза, когда Штойер вновь заговорил:

— Вот такая запись. Сейчас восемь ноль шесть утра. Это означает, что у нас меньше тридцати минут до первого раунда игры. Прежде всего мы должны исходить из того, что этот парень настроен серьезно. Переговорная группа под руководством Симона фон Херцберга уже расположилась на радиостанции…

— На радиостанции, — перебила шефа спецназа Ира. — С каких это пор мы ведем переговоры непосредственно из зоны опасности?

Обычно для кризисных ситуаций такого рода имелся стационарный пункт в Темпельхофе, прекрасно оборудованный технически. В исключительно редких случаях они выезжали на полицейской машине оперативной группы прямо к зданию. Но никогда не работали на месте происшествия.

— Здание МСВ в виде исключения предоставляет прекрасные условия для командного пункта. Седьмой этаж еще не занят, здесь мы можем попробовать захват во время переговоров, — нетерпеливо пояснил Штойер.

— Ну, положение-то вряд ли настолько блестящее, — заметила Ира.

— Почему это? — спросил Штойер, и она в первый раз обратила внимание на то, что, судя по фоновым шумам, он, вероятно, находится в пустом зале или большом складском помещении.

— Потому что вы не стали бы тащить туда меня, если бы уже имели руководителя переговоров. Но Симон фон Херцберг — неопытный трепач. И поэтому мне приходится бросать свой завтрак, чтобы вы не стали посмешищем перед целым светом, когда желторотый юнец провалит дело.

— Вы ошибаетесь, — резко возразил Штойер, — проблема как раз не в Херцберге. В отличие от вас, он не только психолог, но и официальный член нашего спецотряда.

Опять то же самое. Старый упрек. Предубеждение, что проще обучить хорошего полицейского технике переговоров, чем плохого психолога — полицейской работе. То, что Ира была и тем и другим — психологом и полицейским, — для Штойера не имело значения. Ее первичная профессиональная подготовка в Гамбурге при МЕК, единственном спецподразделении Германии, куда принимают женщин, была в его глазах бесполезна, поскольку после нее она предпочла работать в качестве консультирующего психолога-криминалиста лишь в исключительных случаях, а в остальное время — преподавать прикладную психологию в полицейской школе. Учитывая ее сенсационные успехи, среди которых был случай с заложниками в Целлендорфе, Штойер время от времени допускал ее к работе на месте происшествия, чтобы никто не мог упрекнуть его в том, что он не предпринял все, что было возможно.

— Херцберг — человек очень сведущий. И только для вашего сведения, фрау Замин: я считаю вас развалиной-алкоголичкой, потерпевшей крах в семейных отношениях. Ваши лучшие дни давно позади, и теперь лишь вопрос времени, когда вы притащите свои личные проблемы на место происшествия, чтобы стать куда большей опасностью для жизни других, чем любой свихнувшийся психопат, с которым собираетесь вести переговоры.

— Да-да, я тоже хорошо отношусь к вам, — ответила Ира и вновь подумала о своей коле-лайт с лимоном. — Но почему тогда я сейчас нахожусь на подлете к зданию МСВ, а не дома, у плиты в своей кухне, где я, по вашему мнению, была бы на своем месте?

— Вы меня спрашиваете? Вы всерьез считаете, что это была моя идея? — голос Штойера повеселел. — Да если бы Гетц не стоял за вас горой, вряд ли я стал бы впустую терять с вами время.

Ира бросила на Гетца вопросительный взгляд, в ответ он пожал плечами и отвернулся.

— Что же касается моего мнения… — продолжал Штойер, — …то оно таково: вас как можно быстрее заменят компетентным человеком. Но до этого вы займете место Херцберга, поскольку сумасшедший по какой-то причине отказывается с ним говорить.

«Это даже делает его симпатичным», — подумала Ира, но промолчала.

— Еще одна сложность в том, что он желает вести переговоры исключительно в эфире. Открыто. Чтобы каждый мог слышать. — Штойер тяжело вздохнул. — А если мы перекроем ему кислород, он может немедленно кого-нибудь застрелить.

Дверь распахнулась как раз в тот момент, когда Дизель, сидя за своим письменным столом, заливал в корзину для бумаг пол-литра жидкости для разжигания углей.

— Что вы здесь делаете? — закричал маленький человечек, который, очевидно, не предполагал, что в этой части этажа еще кто-то остался.

Люди из здания МСВ были эвакуированы в течение двадцати минут. Дизель прекрасно понимал, что вопрос этого щеголеватого пижона в никелевых очках был чисто риторическим. Но, несмотря на это, он честно ответил:

— Что я делаю? А разве не видно? Я сжигаю шоу.

— Вы сжигаете?..

Острый язык пламени метнулся из оцинкованного ведерка для мусора примерно на полтора метра к потолку, и на секунду у Симона фон Херцберга перехватило дыхание.

— Проклятье!

— Но-но-но! — прервал его Дизель, — в моем закрытом офисе попрошу не выражаться, черт побери!

Потом он громко рассмеялся, поскольку щуплый чиновник в дверях, очевидно, не знал, чему удивляться в первую очередь: тому, что он стоит в помещении, которое скорее напоминает магазин игрушек, чем рабочий кабинет, или тому, что чокнутый напротив него совсем не похож на того, кто согласно табличке на двери должен находиться в этой комнате.

— Руки вверх и очень медленно встать! — теперь проревел Херцберг и кивнул двоим служащим, стоявшим сзади него, которые уже доставали свое служебное оружие.

— Хо-хо-хо, спокойствие! — ответил Дизель. Вместо того чтобы повиноваться приказу руководителя переговоров, он продолжал сидеть, обеими руками медленно натягивая через голову свой джемпер. — Чертовски жарко здесь, правда? — донесся через ткань его голос с приглушенным смешком. При этом он продолжал натягивать одежду. Но, очевидно, Дизель столкнулся с проблемой, как поаккуратнее просунуть в свитер свои крашеные платиновые волосы. — Черт. Зацепился пирсингом в носу…

Фон Херцберг обернулся к своим коллегам удостовериться в том, что они видят то же самое, что и он. Дизель тем временем встал и неуверенно двинулся через комнату.

— Не могли бы вы мне помочь, иначе… Задница!

Дизель со всего маху врезался в игральный автомат, который обычно можно представить только в привокзальной пивной, но уж никак не в офисе руководителя отдела. И все же как шефу самого сумасшедшего радиошоу Германии Дизелю по праву полагались некоторые свободы. До тех пор, пока рейтинг был высоким, он мог превращать свой офис в Диснейленд для взрослых. Рабочая обстановка, в которой его, как считалось, посещали лучшие идеи. Ему прощалась даже склонность к пироманству, благодаря которой он и получил свою кличку и из-за которой в его офисе был вывинчен индикатор дыма.

В то время как двое служащих криминальной полиции обеспечивали ему огневое прикрытие, Херцберг, подняв пистолет, сделал два шага в комнату.

— Где я? — почти панически вскрикнул Дизель и головой налетел на один из свисающих с потолка мешков с песком. Теперь его руки совсем безнадежно запутались в джемпере. Он едва не растянулся на полу. Его падение затормозил лишь флиппер из «Звездных войн», который стоял посреди комнаты. Здесь он теперь и лежал на животе.

— Встать! — прорычал Херцберг все еще с оружием на изготовку. — Очень медленно.

— Хорошо! — Дизель последовал приказу, и его голос звучал приглушенно, как сквозь подушку. — Кажется, мне уже не хватает воздуха.

Херцберг сделал шаг по направлению к главному редактору и ощупал его левой рукой в поисках оружия.

— Руки держать высоко, не опускать!

Тем временем перед офисом собрались еще несколько полицейских, которые, разинув рты, наблюдали за шутовским представлением через стекло.

— Ладно. — Дизель был безоружен, и Херцберг успокоился.

— Чем я могу вам помочь?

По голосу Херцберга можно было понять, что теперь он снова постепенно приходит в себя. Будучи руководителем переговорщиков, прошедшим психологическую подготовку, он имел достаточный опыт в разрешении кризисных ситуаций. Хотя такая ситуация, как здесь, явно не описывалась ни в одном учебнике.

— Мое кольцо в носу зацепилось где-то за застежку-молнию.

— Я понял. Ну, это не пробле-е-е…

На последнем слове Херцберг вскрикнул, как тинейджер на аттракционе «Американские горки» во время исполнения «мертвой» петли. И в панике отшатнулся. Потому что Дизель совершенно неожиданно вскочил и в считанные доли секунды стянул джемпер с головы.

— О!

Вскрик Херцберга оборвался так же внезапно, как и возник, и теперь его смутный страх сменился явным ужасом, поскольку Дизелю как-то удалось под одеждой нацепить на себя игрушечные очки, у которых при нажатии на кнопку из оправы выпадали два окровавленных глазных яблока. Они покатились прямо Херцбергу под ноги.

— Первое апреля! Первое апреля! — радостно рассмеялся Дизель, с удовольствием отметив, что и полицейские у входа в его офис лишь с трудом сдерживают ухмылки.

— Вы сумасшедший? Я… я же мог убить вас! — задыхаясь, проговорил Херцберг, когда снова смог думать немного яснее. — Вы… сейчас срываете очень важную операцию и ведете себя безответственно, — продолжал бушевать он. — Я возмущен.

— Очень приятно. Я Клеменс Вагнер, — представился главный редактор и вызвал новые ухмылки полицейских. — Но мои враги называют меня Дизелем.

— Прекрасно… э… господин Вагнер. Значит, не считая Маркуса Тимбера, вы самый старший сотрудник сегодня утром на радиостанции?

— Да.

— А почему тогда вы ведете себя как малый ребенок? Почему вы не покинули здание, как остальные, а вместо этого поджигаете, э-э-э… — Херцберг презрительно огляделся, — свой офис?

— Ах, вот почему вы такой кислый! — Дизель посмотрел на корзину для бумаг, из которой все еще поднимался легкий дымок. — Это всего лишь моя давняя привычка.

— Давняя привычка?

— Ну да. Если шоу не удалось, я распечатываю все тексты и сжигаю их. Это такой ритуал. — Поскольку Дизель теперь был без рубашки, на его предплечье видны были вытатуированные извивающиеся языки пламени. — А ведь сегодняшнее шоу действительно скверное, правда?

— Понятия не имею. И не могу больше терять время. Сейчас вас проводят на сборный пункт, который мы устроили в центре Sony.

Херцберг кивнул в направлении выхода, но Дизель не двинулся с места.

— Прекрасно, но я не пойду.

— Что вы опять задумали?

— То, что сказал. Я остаюсь здесь.

Дизель подошел к кукле Барби в человеческий рост и нажал на ее правую грудь. Ее губы сразу же раскрылись, и изо рта послышалась программа. На «101 и 5» сейчас как раз шла реклама.

— Захвативший заложников хочет, чтобы все шло, как всегда, — объяснил Дизель. — Это означает: дважды в час новости, каждые пятнадцать минут погода и положение на дорогах, а в промежутках — хорошее настроение и много музыки.

— Обстоятельства дела мне известны.

— Рад за вас. Но, возможно, вы не знаете, сколько работы скрывается за каждой передачей. Всего этого в одиночку не сделаешь. И, поскольку я являюсь главным редактором шоу, вам, вероятно, придется смириться с моим присутствием, желаете ли вы того или нет. А иначе мистер Амок не получит в студии то, чего он хочет. А это не в ваших интересах.

— Тут он прав.

Все головы повернулись к двери, откуда прозвучал этот низкий голос. Дизель с удовольствием отметил, что Херцберг, очевидно, испытывает благоговение перед этим двухметровым человеком, который, тяжело дыша, протиснулся в офис. По крайней мере он тотчас же встал по стойке «смирно».

— Что здесь происходит?

— Все в лучшем виде, господин комиссар. Я покинул пункт управления внизу и хотел на месте составить представление о положении, как вдруг мы заметили дым в коридоре. Я пошел посмотреть, в чем дело, и наткнулся на… э-э-э… — Херцберг метнул уничтожающий взгляд на Дизеля, — …на главного редактора Клеменса Вагнера.

— Я знаю, как его зовут, — ворчливо произнес Штойер. — Мы его уже проверили. Он чистый. И он прав. Пусть остается здесь и позаботится о ведении передачи.

— Все ясно, — кивнул Херцберг с таким видом, словно только что проглотил горячую картофелину.

Дизель торжествующе усмехнулся.

— Кроме того, мы переносим ваш центр переговоров с седьмого этажа сюда, наверх.

— Сюда?

— Да. Чем ближе вы к студии, тем лучше. Вы должны не только вести переговоры, но и в случае необходимости отвлекать сумасшедшего, чтобы команда Гетца могла лучше нанести удар. Офис для этого подходит идеально. Он расположен достаточно далеко от студии, однако дает полный обзор места происшествия. Кроме того, здесь, наверху, вам никто не помешает. На седьмом этаже мы сейчас монтируем полный радиокомплекс, чтобы попытаться осуществить захват.

— Понял, — пробормотал Херцберг, явно не в восторге от перспективы работать в течение следующих часов в зоне действия возможного взрыва. — Порядок, — добавил он немного громче, когда Штойер вопросительно поднес правую ладонь к уху.

— Прекрасно. Так что давайте поспешим. У нас всего двенадцать минут до первого крайнего срока. А перед этим я еще должен представить вам одну старую знакомую.

Дизель удивленно наблюдал за тем, как великан шумно выкатился из офиса и несколькими секундами позже снова вернулся, ведя на буксире черноволосую даму, явно пребывавшую в скверном настроении, к тому же в наручниках.

— Господа, фрау Ира Замин, прошу любить и жаловать!

Он прикидывал, кого ему выбрать. Первый раунд игры — самый трудный, несомненно. В этот самый момент передачу слушают около трехсот тридцати тысяч человек, но есть еще свыше трех миллионов остальных берлинцев, которые вообще ничего не знают о том, что он захватил радиостудию, взял заложников и изменил правила игры в Casch Call. Нет, первый раунд не выиграть. Поэтому не нашлось и добровольцев, когда он спросил об этом.

— Не так бурно, — крикнул Ян Май и скользнул взглядом по группе у студийной стойки. От Тимбера, нос которого наконец перестал кровоточить, к парочке — перепуганной Синди и ее Майку, вцепившихся друг в друга, к остряку Теодору, типичному бухгалтеру, который явно пребывал в шоке, забыв свое чувство юмора в другом мире. Герой из UPS Манфред после своего короткого обморока прислонился к обтянутой серой тканью стене студии рядом с рыжеволосой беременной, которая явила себя медсестрой Сандрой из сериала. Ян позволил ей обеспечить Тимбера ватой, чтобы остановить кровь, и Манфреда аспирином из аптечки студии.

— Дамы и господа, у нас есть еще примерно три минуты, — продолжил он свой монолог. — Как вы слышите, только что Queen начали исполнять We are the Champions. И как только эта песня… Извините… — Ян обратился к Флумми, который на удивление спокойно следил за музыкальными записями, — как вы называете такие песни?

— Мега-хит, — ответил за Флумми Тимбер. Из-за разбитого носа его голос звучал так, словно он был сильно простужен.

— Спасибо. Как только этот мега-хит Queen закончится, я попрошу Флумми предоставить мне свободную телефонную линию в город. И тогда мы сыграем первый раунд Casch Call по новым правилам. — Ян поднял сжатую в кулак левую руку и, перечисляя каждый пункт, разжимал по одному пальцу. — Итак, у меня есть продюсер, телефон и телефонная линия. У меня есть правила игры. Не хватает только участника. Кого же мне выпустить, если на другом конце линии будет назван правильный пароль?

Никто не отваживался взглянуть ему прямо в глаза. Каждый знал, что речь идет не об освобождении. Лишь Сандра на короткое время подняла голову, и Ян смог увидеть в ее светлых глазах бесконечную ненависть. В противоположность Теодору, который в своем шоковом состоянии покачивал головой, как аутист, она показала себя храброй матерью, которая, вероятно, была единственной, кто еще имел мужество взглянуть в глаза опасности. Ян удивился, как много можно прочесть в одном взгляде. Но потом он снова заставил себя сконцентрироваться на следующем шаге и начал свою коварно продуманную процедуру выбора.

— Да-да, я знаю. Каждый из вас хочет быть первым. А поскольку вы никак не можете решиться, пожалуй, взяться за это придется мне самому.

— О боже… — всхлипнула Синди и спрятала лицо на груди мужа.

— Пожалуйста… — Ян, успокаивая, поднял обе руки. При этом оружие он держал слегка на отлете, в правой. — Не стоит радоваться раньше времени. До этого еще далеко. Я дам знать о своем решении только после первого раунда игры.

Обе находящиеся в студии женщины закрыли глаза. Остальные попытались не выказывать своей реакции, и от этого выглядели еще более нервными.

— Еще раз напоминаю, — произнес Ян громче, — сейчас я набираю какой-нибудь телефонный номер в Берлине. А потом мы все напряженно ждем, ответит ли участник паролем, который звучит…

Ян направил пистолет на Майка, который побледнел и начал, запинаясь:

— Я… я… слушаю сто один… э… и … пять. А те… теперь…

— …а теперь освободи заложника. Верно, — в темпе закончил Ян. — И сразу после этого я выбираю того, кого отпущу или — в случае если вопреки ожиданиям тот, кому позвонили, ответит неправильно, — кого я… — Он оборвал фразу, которая от этого прозвучала еще более угрожающе.

Ян опять краем глаза взглянул на часы и сравнил оставшееся время с данными на музыкальном компьютере. Еще одна минута и тридцать секунд. Queen приступили к последнему припеву.

— Манфред?

Он бросил ему короткий взгляд и при этом взялся за первый том телефонного справочника, который он до этого обнаружил у полки для CD.

— Да?

— Умираю от жажды. Там, сзади, кажется, кухня?

— Да, — кивнул Тимбер.

— Пожалуйста, пока я тут буду звонить, устройте для нас всех большой кофейник кофе. Это шоу может оказаться слишком долгим. Нам ведь предстоит еще только первый раунд.

За разговором Ян, быстро перебирая пальцами тонкие страницы телефонного справочника, вновь вопросительно взглянул в сторону Тимбера.

— Раунд — для этого ведь наверняка есть специальное выражение в вашем радиожаргоне. Или нет?

— Pay off, — на этот раз ответил Флумми.

— Pay off, — повторил Ян, в это же мгновение раскрыв толстый том и хлопнув ладонью по его правой странице.

— Ой! — вздрогнули все, находившиеся в студии.

— Через шестьдесят секунд мы начинаем pay off со случайно набранного номера из телефонного справочника Берлина, первый том, буква X. Ну-ка, послушаем, кто окажется счастливчиком!

Когда Ира подошла к окну временного центра переговоров на двадцатом этаже, то увидела, что уличные заторы достигают Бюловштрассе на западе, а на востоке тянутся до красного здания ратуши. В настоящий момент шестьдесят семь полицейских перекрывали все движение, включая пешеходное, на пространстве размером в несколько футбольных полей. Никто не осмеливался пересекать границу опасной зоны вокруг здания МСВ. Была почти половина девятого. Менее чем через сорок минут откроются магазины в аркадах и семьдесят тысяч берлинцев, как обычно, отправятся в «Стеклянный дворец» за покупками. Сегодня им не добраться до цели. Как и тем бесчисленным людям, которые хотят попасть на свои рабочие места в обеих частях города, — государственным служащим и политикам, которых ждут на заседании бундесрата или в парламенте. Никогда еще понятие «запретная зона» не подходило так метко к правительственному кварталу, как сегодня.

— А может, наконец возьметесь за работу, вместо того чтобы любоваться панорамой?

Ира обернулась к Штойеру, который высился в дверном проеме; наблюдая оттуда за действиями своих подчиненных. Фон Херцберг снимал мешок с песком, сдвинув в сторону флиппер, чтобы освободить в кабинете Дизеля место для основного оборудования: мобильной компьютерной установки, включающей электронную систему наблюдения, а также большой стандартный чемодан для спецопераций и два флипчарта.[8] Он как раз подсоединял к телефонному аппарату принимающее устройство. В этом ему помогал ассистент с белыми волосами. Ира никогда раньше не работала с ним и предположила, что это протоколист.

— А где третий? — спросила она.

Существовал неписаный закон, по которому в каждой группе должны была работать трое. Один говорил, другой вел протокол, третий осуществлял объективный взгляд со стороны и брал переговоры на себя, когда посредник выдыхался. Переговоры с похитителями и террористами, захватившими заложников, могли продолжаться часами, а иногда даже сутками. В одиночку такую психологическую нагрузку не вынести.

— Третий человек — это вы, — ответил фон Херцберг. — Кроме того, террорист отвергает любые контакты с нашей переговорной группой.

Пульс Иры внезапно участился, как будто она только что сошла с «бегущей дорожки», поэтому она никак не прокомментировала слова Херцберга.

Херцберг поднял телефонную трубку на своем месте у мобильного компьютера и развернулся на офисном стуле к Ире.

— Нет связи. Он больше не подходит к телефону в студии.

— Черт, — пробурчал в ответ Штойер и вытянул из пачки сигарету.

— Эй, здесь не курят! — с шутливым негодованием воскликнул Дизель. Ира не могла не усмехнуться. Запах жженой бумаги из мусорного ведра до сих пор висел в воздухе.

— Продолжайте попытки, Херцберг. Фрау Замин должна поговорить с ним еще до наступления первого крайнего срока.

— Это даже не обсуждается, — спокойно, но категорично возразила Ира. — Я ни в коем случае не стану вести переговоры. Не сегодня. Не говоря уже о том, что… — Ей пришлось откашляться, чтобы подавить сухое раздражение в горле.

— Не говоря уже о чем? — поинтересовался Штойер.

«Что если мы еще немного побеседуем, ты скоро устроишь мне отвод», — хотелось ей ответить. Но вместо этого она произнесла:

— Не говоря уже о том, что переговоры в данном случае не смогут принести никакого успеха.

Глаза Штойера сверкнули. Этого он совсем не ожидал.

— Никаких переговоров? Нам придется идти на штурм? И это говорите вы, фрау Замин?

— Чепуха. Ведь вы предпочли бы это сделать.

Ира хорошо знала, как Штойер относится к переговорам психологов с опасными преступниками. Ни во что их не ставит. По его мнению, переговорщики вроде Иры были изнеженными слюнтяями, которые не имели смелости разрешить кризисную ситуацию с помощью оружия. Ему претила мысль подать преступнику даже мизинец, не говоря уже о том, чтобы принести ему пиццу или сигареты, даже если он в обмен на это отпустит заложника.

— Хорошо, фрау психолог, сейчас у нас есть еще пять минут перед первым звонком. Вы не хотите вести переговоры. Вы против штурма. Каков же тогда ваш план, позвольте спросить?

— А вы разве не знаете? — Ира изобразила удивление. Потом быстро подняла взгляд на потолок комнаты. — Ах, ну конечно. В вашей позиции место происшествия знакомо вам только за письменным столом. Ну, тогда я постараюсь вам немного помочь войти в курс дела: у нас здесь типичная хрестоматийная ситуация. С этим может справиться даже вон тот, — Ира кивнула в направлении Херцберга. — Впрочем, и делать ничего не надо. Просто подождать.

— Ничего не делать? — переспросил Дизель, который следил за разговором с другого конца комнаты. — Обычно я занимаюсь этим с удовольствием. Целыми днями. Но сегодня это кажется скверной идеей, по крайней мере с точки зрения заложников, не правда ли?

— Да, к сожалению, это так. Люди в студии погибнут. Все.

Ира вскинула обе руки, чтобы убрать со лба пряди волос. Очевидно, Штойер не собирался снимать с нее наручники, прежде чем она вступит в переговоры с захватившим заложников типом.

— Хотя это очень прискорбно и звучит жестоко. Но во время переговоров подобного рода речь, собственно, почти никогда не идет о жизни заложников.

— А о чем же тогда? — Даже Штойер теперь был совершенно сбит с толку.

— О жизни тысяч других людей.

— Тысяч других людей? Что за ерунда? И как же, скажите на милость, этот сумасшедший из студии может им повредить? Чушь какая-то! — выругался Штойер, в то время как Херцберг вновь обратился к нему.

— Все еще никакой реакции.

— Продолжайте попытки, — коротко рявкнул Штойер и потом снова взглянул на Иру. — У нас две команды снайперов на позициях, а Гетц руководит элитной группой, которая имеет богатый опыт в кризисных ситуациях.

— Очень хорошо. Но все это не понадобится, если захвативший заложников потребует вертолет и на нем врежется в высотный дом. Или сегодняшним вечером в полный людей Олимпийский стадион. Сейчас в его власти шесть человек…

— Семь, — поправил Штойер. — Двое сотрудников, пять посетителей.

— Хорошо. Это неважно. По крайней мере сейчас у нас стабильное положение. Студия закрыта, путей наружу нет. Люди из здания эвакуированы. Таким образом, количество жертв предсказуемо. А поскольку он будет расстреливать своих заложников одного за другим, предсказуемо даже время окончания драмы. Так что все, что мы должны сделать, это предотвратить превращение ситуации из стабильной в мобильную, как тогда, в Гладбеке.[9] Если вы решитесь на штурм, Штойер, это будет самым глупым из того, что вы можете сделать. Вы лишь идете на риск увеличить число жертв.

— Но почему же тогда вы не хотите вести переговоры? — теперь поинтересовался Херцберг. Он встал и постучал указательным пальцем по своим наручным часам, которые были слишком велики для его тонкого запястья. — У нас в запасе осталось только три минуты, а вы стоите здесь и болтаете.

— А что мне еще остается делать, по вашему мнению, мистер Эйнштейн? Вы ведь даже не смогли пока вызвать мне этого террориста к телефону. Кроме того… — Ира растерянно смотрела, как сотрудник программы Cash Call подошел к Штойеру и шепотом передал ему результаты расследования.

— …Кроме того, у нас совсем нет критериев переговоров, — продолжила она после короткой паузы. — Вы не можете предложить ему сделку, ведь нет ничего такого, что вы могли бы ему дать взамен. Самое важное, что он хотел получить, у него уже есть.

— И что же это? — спросил Штойер, все еще склонив голову к сотруднику полиции.

— Внимание. Публичность. Шумиха в средствах массовой информации. Мы имеем дело не с психопатом, для этого акция слишком хорошо спланирована. Очевидно, это и не политически мотивированный расчет, иначе он давно бы уже выставил свои требования. К сожалению, наш террорист — очень умный человек, который просто хочет любой ценой оказаться в свете рампы.

— Значит, он будет убивать? — спросил Дизель.

— Да. Чтобы добиться еще большего внимания. К сожалению. И мы сейчас никак не можем этому воспрепятствовать.

— И все же мы можем это сделать, — возразил Штойер, сделав шаг к Ире и сунув ей в левую руку маленький ключ от наручников. — Мы просто переключим все исходящие звонки из студии.

Так вот в чем дело. Ира расслабилась. Значит, вот что шептал служащий Штойеру на ухо.

Переключение звонков!

— Вы можете продолжать торчать здесь и болтать ерунду. А мне надо вести операцию. Хорошего дня! — С этими словами Штойер в ярости пнул металлическое ведро для бумаг и быстрыми шагами покинул комнату.

Ира в какой-то момент заколебалась, но потом поспешила следом за ним.

Она догнала его на выходе, у открытой двери лифта.

— Вы хотите манипулировать исходящими звонками из студии?

Ира зашла в лифт вместе с полицейским комиссаром, одновременно пытаясь с помощью крошечного ключика освободиться от наручников. Штойер ничего не ответил.

— Вы это серьезно?

Руководитель операции с усталой улыбкой обернулся и посмотрел на нее.

— А вам немного досадно, что это не вам пришло в голову? Я ведь прав?

Лифт едва заметно двинулся, и Ире наконец удалось высвободить руки.

— Сотрудники колл-центра досконально проинструктированы, что им говорить по телефону в этом случае. Они знают пароль.

— Вы это серьезно или нет? — Ира впилась взглядом в одутловатое лицо комиссара полиции.

— Я совершенно серьезен. К сожалению, студийное оборудование очень сложное. Техники пока не могут гарантировать, что будут переводиться действительно все исходящие. Сначала им еще придется провести тестирование.

— Это было бы огромной ошибкой, — запротестовала Ира, но Штойер вновь проигнорировал ее.

Лифт прибыл на седьмой этаж и открыл двери в зону руководства операцией. Центральный командный пункт Штойера. Наверху, на двадцатом этаже, команда переговорщиков занимала лишь офис средних размеров. Тут, внизу, Штойер оккупировал под свой центр целый этаж здания МСВ. Вообще-то в следующем месяце здесь уже должен открыться филиал фирмы по маркетинговым исследованиям. Этаж был готов только на девяносто процентов. Он выглядел как зал выставки накануне открытия экспозиции. Коробки, офисная мебель и свернутые ковры, лежавшие между будущими рабочими местами просторного офиса. Отсюда спустя несколько дней плохо обученные кадры с неполной занятостью будут звонить выбранным наугад людям и спрашивать их мнение о популярности федерального правительства. Телефоны и компьютеры для этого уже функционировали. За некоторыми сидели служащие и звонили.

— Что ж, Ира, решайте. Или вы сейчас снова подниметесь наверх и начнете работать, или мы с вами распрощаемся прямо здесь и сейчас. Только не отвлекайте меня больше от работы.

В то время как Штойер поспешил к командному пункту, Ира в растерянности осталась стоять в дверях лифта. В одном надо было отдать шефу спецназа должное: он сумел за короткое время проделать большую работу. В правом дальнем углу снова были снесены все перегородки. Они, должно быть, отличались от планировки студийного комплекса на двадцатом этаже. До сих пор здесь стояла только одна гипсокартонная стенка. Стекла еще отсутствовали. Одно из них как раз заносили в помещение двое мужчин.

Ира вышла из оцепенения и прошла в офис. Белая разметка на полу отмечала те места, где на следующей неделе укладчики ковровых покрытий должны выложить покрытие с фирменной эмблемой института. Ира последовала за ними и увидела, что путь привел ее к офису руководителя в левом углу помещения. Тяжелая деревянная дверь была распахнута, так что Ира могла видеть Гетца и Штойера, уставившихся в монитор, возвышавшийся на неприлично большом, овально изогнутом письменном столе. Штойер сидел в черном кожаном кресле. Гетц стоял сзади, склонившись над его плечом.

— Вы можете отсюда переключиться на камеру наблюдения номер двенадцать? — спрашивал Штойер в тот момент, когда Ира входила в комнату. Оба быстро подняли головы. В то время как Гетц ободряюще кивнул ей, во взгляде Штойера светилось неприкрытое презрение.

На письменном столе у компьютера стоял портативный радиоприемник с цифровым табло времени. 8 часов 34 минуты. Оставалось еще тридцать три секунды до первого раунда игры.

Гетц перегнулся через плечо Штойера и что-то набрал на компьютере. На плазменном экране возникло изображение главного входа на радиостанцию. Ира могла все четко видеть на втором мониторе, который тоже стоял на письменном столе, — вероятно, место для ассистента Штойера. Экран показывал стойку приема двадцатого этажа и металлическую лестницу перед ней. Рядом стоял щуплый полицейский, который как раз собирался снять свою форму.

— Все так, как вы приказали, — объявил Гетц, и Штойер кивнул. — Онассис, к счастью, такой худой, что пролезет в вентиляционную шахту.

Разумеется, настоящее имя этого человека было не Онассис, но сотрудники спецназа работали в основном анонимно и под псевдонимами.

— Он пройдет без проблем. Как вы видите, в эту секунду он как раз собирается в путь.

— Но до студии как минимум пятьдесят метров, — простонал Штойер и взглянул на часовое табло радиоприемника. — У нас есть лишь несколько секунд.

— Даже если он не успеет к первому звонку, то все же сможет выстрелить прежде, чем объект посягнет на заложника.

— И это было бы еще большей ошибкой, — заметила Ира.

Никто — ни Гетц, ни Штойер — ее не слушал. Они продолжали смотреть в монитор, на котором тем временем почти голый полицейский, вооруженный девятимиллиметровым пистолетом, взбирался по лестнице.

«Переключение звонков… Снайпер в вентиляционной шахте! — думала Ира. — Неужели они не сознают, к какой катастрофе они сейчас движутся?»

Манфред Штук догадывался, что он послан в «Зону происшествий» совсем не для приготовления кофе. И поэтому не стал терять времени на то, чтобы наполнять водой пятилитровый агрегат и искать кофейный фильтр. Он открыл маленькую дверцу пожарного выхода в дальнем конце комнаты и на мгновение обрадовался, что она ведет на свободу. Но облегчение длилось недолго, когда он увидел, что оказался в западне. Двадцать этажей, девяносто метров вверх от Потсдамер Платц. Зеленая терраса вела в никуда. Если он и выберется сюда, то окажется лишь на расстоянии в пол-этажа от выстрела.

В голове Манфреда снова застучало так же, как сразу после удара, который ему нанес сумасшедший в студии.

«Ну почему я не смог с собой совладать? Теперь он, конечно же, отделается от меня первого».

Он снова начал двигаться. Обратно, в комнату отдыха… Еще одна дверь рядом с кухонным закутком… Закрыта… Манфред подергал пластмассовую ручку. Безрезультатно. Неважно, что за ней находится, но этот путь для него тоже закрыт.

Манфред распахнул навесной шкаф над мойкой в надежде найти здесь ключ. Но он знал, что это безнадежно. Кто будет тратить время, запирая дверь, для того, чтобы потом оставить ключ на виду? Тогда ее можно было бы просто оставить открытой.

Но, несмотря на это, он нагнулся и распахнул белые дверцы из ламината под раковиной. И в ужасе стукнулся головой о край рабочей поверхности стола.

— Боже…

— Тс-с! — Под мойкой, у мусорного ведра, скрючившись, сидела миниатюрная белокурая дама, прижав к губам указательный палец.

— Кто вы, черт возьми? — прошептал Манфред.

На него накатила новая волна головной боли, от одной части черепа к другой, когда он лихорадочно бросил взгляд на дверь в студию. Террорист все еще стоял, не меняя позы, согнувшись над микшерным пультом и выслушивая объяснения Флумми по поводу телефона. Очевидно, никто не замечал ни его, ни молодой женщины.

— Я Китти. Работаю здесь.

— Хорошо. Вы должны мне помочь. Как мне отсюда выйти?

— Никак. Единственный выход ведет обратно, в студию.

— А что за вот этой дверью?

— За ней техническое помещение. И ключ от него есть только у Тимбера. В любом случае это тоже тупик.

Манфред еще раз взглянул направо, в маленькое стеклянное окошечко на двери в студию. Террорист взял телефонную трубку и стал набирать номер. Началось!

— Пожалуйста, — прошептал Манфред, и теперь на его лице была неприкрытая паника. — Неужели нет ничего, что вы могли бы для меня сделать?

— Что это там?

— Что?

— У вас сзади, в джинсах.

Когда человек из UPS опустился на колени, коричневая форменная рубашка приподнялась над его широким задом.

— Это мобильник?

Манфред схватился за кожаный футляр у пояса.

— Эта штука? О господи, нет. Это всего лишь проклятый радиоприбор нашей фирмы. Что ты хочешь с ним делать? — Он выдернул его из чехла и сунул Китти в руки. — Хочешь попросить помощи? Черт возьми, как ты думаешь, почему он не проверил, есть ли у нас мобильники? Потому что и так целый мир слушает эту проклятую программу!

«Он у меня прямо на прицеле».

Ира растерянно уставилась в экран. Изображение слегка подрагивало, когда снайпер шевелился. Но не было никаких сомнений: он находился рядом со своим объектом. Быстрее, чем ожидалось, он прошел через пыльную шахту вентиляции до А-студии. Его колени кровоточили, кулаки были разбиты. Но усилия оправдались. Сейчас он лежал у вентиляционной вытяжки, прямо над микшерным пультом студии. Радиоуправляемая микроволоконная камера на лбу снайпера давала крупный план затылка террориста. К сожалению, с этой точки нельзя было видеть всех остальных людей, находившихся в помещении. Для этого полицейскому пришлось бы приподнять пластинку вентиляционного отверстия. Узкой щели между лопастями потолочного вентилятора хватало как раз для того, чтобы привести в нужное положение дуло «Хеклера & Коха».

Раздался короткий сигнал, затем на глазах у Гетца, Штойера и Иры верхний правый угол экрана заполнился новым текстовым сообщением. Полицейский работал с текстовым мини-компьютером. Радиосвязь была бы слишком громкой.

«Ожидаю дальнейших приказов».

— Далеко он продвинулся, — заметил Гетц.

— Хорошо, — ответил Штойер.

— Ничего хорошего! — яростно возразила Ира. — Вы ни в коем случае не должны стрелять.

— Молчать! — Штойер встал со своего стула и положил руку на плечо Гетцу. — Это ваш человек.

Гетц сел и придвинул к себе беспроводную клавиатуру. Его пальцы забегали по клавишам.

«Снять оружие с предохранителя».

Ответ пришел незамедлительно:

«Снял».

— Вам нельзя стрелять в него, — повторила Ира.

«Что делает объект?»

«Набирает номер».

«Какой номер?»

Разрешение мобильной камеры было слишком плохим, чтобы определить порядок набора цифр на телефонном компьютере студии.

«Начинается с 788».

«Это Кройцберг. Мой квартал», — подумала Ира, но ничего не сказала. После того как разрешили при переезде брать с собой свой телефонный номер, в любом случае стало невозможным определить по первым цифрам местоположение того, кому звонят.

«Ждать», — набрал Гетц на клавиатуре и обернулся к Ире: — Почему нам нельзя стрелять?

— Не тратьте свое время впустую на эти фокусы, — буркнул Штойер, который как раз брал бумажный стаканчик с кофе, поставленный перед ним на стол небритым ассистентом со сросшимися бровями.

Человек молча сел к монитору напротив Гетца и комиссара.

— Потому что вы не знаете, что произойдет, если вы в него выстрелите, — продолжала Ира. — Он носит на теле достаточно взрывчатки, чтобы смести все опоры этого здания.

— Это он так утверждает. Но даже если и так, он и сообразить не успеет, как мы разнесем ему череп. Не говоря уж о том, чтобы выдернуть запал.

Теперь Ира не обращала внимания на поток слов Штойера. Вместо этого она погромче включила радио, чтобы лучше слышать передачу.

Террорист как раз набирал последнюю цифру. Раздался длинный гудок, наполнив собой весь офис. Один гудок.

Ира взглянула на Гетца и качнула головой.

— Не стрелять, — беззвучно шевельнула она губами.

Второй гудок. Штойер отставил стаканчик в сторону и уставился на экран. Снайпер не сдвинулся ни на миллиметр. Камера, как приклеенная, показывала затылок террориста.

Третий…

Ира громко втянула воздух и задержала его.

Четвертый…

На пятом гудке трубку сняли.

Соня Ханнеманн, двадцати четырех лет, постоянная страстная слушательница радио «101 и 5», сладко спала. В восемь двадцать девять утра она грезила о жизни на вилле в югендстиле,[10] на озере, в то время как уже четыре радиостанции составили конкуренцию ее любимой программе, наперебой сообщая населению о смертельной игре. В восемь тридцать две Соня включила в подземном бассейне своей воображаемой виллы видеопроектор с дневным светом. Пока она совершала заплывы в олимпийском бассейне, местная программа телевидения как раз прервала повторение своего диетического кулинарного шоу. Теперь каждые пять минут слушателей инструктировали, как каждый должен отвечать по телефону, чтобы предотвратить самое худшее. К этому времени сайт «101 и 5» в Интернете обвалился из-за перегрузки. Несколько десятков тысяч пользователей одновременно пытались посмотреть студийный вебкам,[11] который, впрочем, уже через несколько минут после захвата террорист отключил.

К восьми тридцати четырем Соня уже сделала два заплыва, а затем отправилась в прилегающую веллнесс-зону своих владений. К этому времени уже многие бегущие дорожки рекламы на Александерплатц и вокруг Кранцлер-Экк призывали жителей столицы немедленно включить радио. На волне 101,5 УКВ.

Когда в восемь тридцать пять Соня, обнаженная, стояла перед своим тренером по теннису, который распахивал перед ней дверь сауны, на ее ночном столике зазвонил телефон. И, после того как звонок прозвучал четыре раза, она наконец сняла трубку. Раздосадованная. И слегка смущенная. Только что она лежала в мускулистых объятиях тестостеронового чуда, и вот банальный звонок разрушил эту чудесную мечту о блестящей жизни супруги миллионера. Он катапультировал ее в суровую реальность усталой кельнерши, которая после напряженной ночной смены легла отсыпаться в своей муниципальной кройцбергской квартире. Три часа назад. Когда в мире еще все было в порядке.

— Алло? — В обычных обстоятельствах сонный женский голос прозвучал бы приятно. Но для людей в A-студии на «101 и 5» он обладал магией автоматического оружия.

— С кем я говорю?

— Как это? С Соней Ханнеманн. И что?

Ян подвинул микрофон поближе к себе.

— Это «Сто один и пять» и мы сейчас играем в Casch Call.

На другом конце провода Ян услышал короткий шелест, а затем тихое ругательство.

— …Извините. Я спала. Я что-нибудь выиграла?

— Нет. К сожалению, вы не назвали правильный пароль.

— Как же, как же… — Голос Сони вдруг сразу зазвучал бодро. — Я слушаю вас каждое утро. Ты ведь Маркус Тимбер, верно?

— Нет. Но он сидит напротив меня.

— Я… значит… я слушаю «Сто один и пять», а теперь гони деньгу! — поспешно выкрикнула Соня, запинаясь на каждом слове. — Я знаю пароль. И я зарегистрирована в клубе победителей на пятнадцать тысяч евро, пожалуйста…

— Нет. — Ян покачал головой.

— Но у меня же была ночная смена, — умоляла она. — Я лишь чуть-чуть поспала, мне так нужны деньги.

— Нет, Соня. Сегодня речь идет не о деньгах. Мы изменили правила.

Женщина на другом конце провода была озадачена.

— И что все это значит? — Было слышно, как она подавила легкий зевок.

— Правильный пароль звучал так: «Я слушаю «Сто один и пять», а теперь отпусти заложника!»

— Заложника?

— Да.

— И что тогда?

— Тогда я отпустил бы заложника.

— Минуточку, кто это? — Голос молодой женщины снова звучал озадаченно, как и в начале разговора.

— «Сто один и пять». К сожалению, не могу назвать своего имени, но вы сейчас в эфире специального выпуска. Час назад в студии я захватил нескольких человек в заложники.

— Это шутка?

— Нет.

— И… и что теперь будет?

— А теперь, к сожалению, мне придется повесить трубку и кого-то застрелить.

Ира была подавлена тем, что никто не хочет слушать ее предостережений. Но она знала, что будет чувствовать себя куда хуже, если случится то, чего она опасается. Ведь, разумеется, тот, кто был осведомлен об интервале действия электронного замка студии, ни в коем случае не мог упустить проблему с шахтой вентиляции.

«Объект движется. Приказ?»

В конце последнего сообщения от Онассиса все еще мерцал курсор. После того как первый раунд Casch Call, как и предвидели, завершился неудачно, все ожидали самого худшего. Тем более что террорист уже встал и начал медленно двигаться с оружием в руке.

Гетц постучал указательным пальцем по левой внешней стороне экрана и обернулся к Штойеру.

— А что это за дверь, вон там, рядом с полкой?

— Она ведет в «Зону происшествий», — ответил за Штойера ассистент.

— Куда? — повернулся к нему Гетц.

— В студийную кухню.

— Проклятье! Возможно, он уже отправил туда первого заложника, которого сейчас собирается там застрелить.

Гетц снова сел к монитору и лихорадочно набрал следующее предложение:

«Объект собирается покинуть помещение. Как только он начнет действовать, стрелять немедленно».

— Ну все, хватит, идиоты вы этакие, — выкрикнула Ира. — Вы, если хотите, можете взлетать на воздух, но у меня нет желания умирать в вашем обществе!

Она уже выходила из офиса Штойера, когда Гетц внезапно разволновался.

— Эй! Он что-то делает.

— Что случилось? Он вне зоны выстрела? — заинтересовался Штойер.

— Нет. Террорист уже взялся за ручку двери, ведущей в кухню. Но потом… Вы же сами видите…

Ира остановилась в дверях и обернулась к ним. А потом у нее перехватило дыхание. Потому что на экране, обращенном к ней, террорист взглянул вверх — на вентиляционное отверстие в потолке студии. Внезапно он взглянул прямо в камеру снайпера. А потом заговорил, обращаясь к ним.

— Звук, — пробурчал Штойер, и ассистент включил радио на полную громкость.

На самом деле микрофоны в А-студии еще были в эфире, и они могли слышать голос террориста, тихо доносившийся по радио.

— …но На тот случай, если вы перепутали меня с мишенью, — насилием вам меня не остановить. Взрывчатка, которую я ношу под этой красивой футболкой, соединена с прибором, измеряющим пульс на моей шейной артерии. Если мой пульс остановится дольше, чем на восемь секунд, весь заряд немедленно взорвется. Я не уверен, но мне кажется, что взрывная волна через панорамные окна еще достигнет Центра Байсхайма. Но здесь, во всяком случае, никто не выживет. Так что подумайте хорошенько, хотите ли вы помешать мне войти в эту кухню. У вас лишь восемь секунд, чтобы обезвредить меня.

Мужчина усмехнулся и медленно направился к двери в «Зону происшествий».

— Да, и вот еще что! — добавил он, цинично ухмыляясь. — Если этот снайпер там, наверху, на счет «три» не уберет свое оружие, я застрелю сразу двух заложников.

— Это блеф, — заметил Штойер, однако никто не отреагировал.

«Приказ?»

Вновь появилось сообщение снайпера с обязательным звуковым сигналом. Ира со своего места могла видеть лишь часть экрана, который показывал происходящее в студии. Но этого было достаточно, чтобы понять, что все вышло из-под контроля. Она участвовала вместе с Гетцем уже во многих операциях, но редко он бывал так взволнован. Его пальцы, как безумные, барабанили в полутора сантиметрах от клавиатуры, не касаясь клавиш.

— Раз! — начал считать террорист.

Гетц, очевидно, все еще не был уверен в том, какой приказ отдать своему человеку в вентиляционной шахте. И помощи со стороны Штойера здесь ждать не приходилось. В решающий момент он не хотел брать на себя ответственность за финальный смертельный выстрел.

— Два!

Громкоговоритель на потолке доносил голос террориста громко и четко.

— Не стрелять. Бросить оружие, — в последний раз крикнула Ира.

— Он блефует, — стоял на своем Штойер, окинув взглядом комнату.

Но небритый ассистент, Гетц и Ира не могли отвести глаз от экрана, на котором террорист продолжал стоять в дверях кухни. Мужчина слегка коснулся указательным и средним пальцами шейной артерии.

«Приказ?»

Стрелок впервые проявил нетерпение. Гетц вытер пот со лба, заколебавшись в последний раз.

— Три!

Гетц написал решающие три слова: «Сниматься». И следом: «Бросить оружие».

Ира с облегчением вздохнула, когда, спустя мгновение, пистолет с шумом упал на пол студии. Лишь Штойер от души выругался.

Китти скорчилась у вонючих мусорных ведер под раковиной и сквозь створки дверец могла видеть лишь брюки обоих мужчин. Справа — водитель UPS в коричневой униформе. Слева — террорист, которого теперь было почти не узнать. Его фальшивая челюсть, свалявшийся парик и даже пивное брюшко исчезли, и это почти рассердило Китти. Ведь облик асоциального пролетария ассоциировался с преступными действиями куда лучше, чем настоящее почти симпатичное лицо террориста. Психопат со стриженными ежиком темными волосами выглядел как обаятельный холостяк, которого у кассы охотно пропускают вперед, если ему надо оплатить какую-нибудь мелочь. Человек, который на первый взгляд был слишком худым, слишком рослым и слишком бледным, чтобы сойти за красивого. И все же Китти знала этот тип мужчин: чем чаще с таким встречаешься, тем привлекательнее он становится. Объятая ужасом, она смотрела, как Ян бросает что-то на пол, вынув из пакета. Когда она поняла, что это, ей пришлось укусить себя за тыльную сторону ладони, чтобы громко не вскрикнуть.

Мешок для трупа.

— Я сожалею, — произнес террорист, и Китти показалось, что его голос звучит более неуверенно, чем по радио, которое, конечно же, было включено и здесь, на кухне. Как и по всей радиостанции.

— Минутку! — взмолился курьер UPS срывающимся голосом.

— Не бойтесь. Больно не будет.

— Пожалуйста.

Сильный мужчина дрожал всем телом, и Китти по голосу поняла, что он плачет.

— Мне очень жаль. Но вы не беспокойтесь.

— Я не хочу умирать.

— А вы и не умрете.

— Нет?

— Нет.

Китти не верила своим ушам. Вместо того чтобы стрелять в мужчину, террорист подошел к раковине и наполнил стакан водой.

— Примите вот это.

— А что это?

— Таблетка от головной боли. Мне жаль, что пришлось вас так сильно ударить.

Голос террориста звучал совершенно иначе. Не цинично, а почти по-дружески. Китти была озадачена. Что здесь происходит?

— Зачем вы это делаете? — спросил человек из UPS.

— Это долгая история. Охотно рассказал бы ее, но я не могу больше заставлять остальных в студии ждать себя.

Террорист подошел к человеку из UPS. Поскольку он был выше того на целую голову, ему пришлось нагнуться. Китти затаила дыхание. И все-таки сердце колотилось так сильно, что ей не удалось расслышать, что тот прошептал ему на ухо.

Выстрел, который разорвал тишину несколькими секундами позже, был, напротив, таким оглушительным, что она вздрогнула от ужаса и ударилась головой о перекрытие. Она испугалась, что этим выдала свое убежище, но крики ужаса из студии перекрыли все звуки, которые Китти производила под раковиной.

Она не была уверена в том, что все еще не кричит, когда курьер пошатнулся, чтобы наконец свалиться, умирая, прямо у нее на глазах.

Оглушающий страх. Ира не находила слов, которые лучше описали бы то состояние, в котором находишься, вырванная ночью из глубокого сна в своей темной квартире непонятным шорохом. Пульс учащается, сердце стучит, как сломанный корабельный двигатель, а все остальные чувства пытаются пробудить сонные глаза. Оглушающий страх.

Когда выстрел раздался и прозвучал в эфире на весь Берлин и Бранденбург, Ира пережила похожее чувство. Но в тысячу раз сильнее.

Один из заложников был мертв. Преступник не шутил. И то, что Ира предвидела это, не делало ее ужас менее болезненным. Напротив.

Ира сунула первую монету в двадцать центов в автомат у входа в радиоцентр и подавила страх. Она правильно оценила положение. Ситуация не была подходящей для переговоров. Во всяком случае, не для алкоголички, которая уже собиралась свести счеты с жизнью.

— Эй!

Она подавила желание повернуться к Гетцу и вместо этого сунула в автомат еще одну монету. Она не ошиблась. Автомат стоял в фойе, в нескольких метрах от охраняемого выхода. Однако полицейские в полном вооружении призваны были лишь помешать тому, чтобы люди входили в охраняемую область. Выйти она могла бы беспрепятственно.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Гетц.

— А на что это похоже? — ответила она с саркастическими нотками в голосе.

— Похоже на бегство, я бы сказал.

Она почувствовала его руку на своем плече и рассердилась на себя за то, что ее тело спустя столько времени все еще так восприимчиво к его прикосновениям.

— Послушай-ка, если бы мне понадобился плохой психолог, тогда я сама позвонила бы себе. — Она бросила в автомат последние монетки.

— Ты не плохая. И ты это знаешь. Только потому…

— …Потому что? Только потому, что я не смогла удержать от самоубийства собственную дочь, это еще ничего не говорит о моих способностях как психолога? Ну понятно… — Ира пренебрежительно рассмеялась. — Возможно, мне стоит написать об этом консультанту.

Она нажала кнопку «кола-лайт с лимоном», и последняя пол-литровая стеклянная бутылка загрохотала на выходе из автомата.

— У меня есть идея получше. А что, если тебе наконец собраться и покончить с этой паршивой жалостью к себе?

— И что тогда? — воскликнула она. — Что мне делать тогда?

— Твою чертову работу! — заорал он в ответ. Двое полицейских на входе оглянулись на них. Гетц понизил голос. — Там, внутри, сидят семь заложников, и один из них сейчас особенно нуждается в твоей помощи.

— Что это значит?

— Ну, что там еще? — передразнил он ее.

Ира нагнулась, взяла бутылку колы, но Гетц забрал ее у нее из рук.

— Думаешь, я не знаю, что ты собираешься сделать?

— Значит, теперь ты еще и ясновидящий, да?

— Ты все же не одна живешь на свете. Сара мертва. После этого ты не оставила никаких шансов нашим отношениям. Ладно. Отдалилась от всех, кто был рядом, и дальше всего — от себя самой. Но, возможно, тебе сейчас самое время подумать хотя бы о другой своей дочери.

— Катарина прекрасно обходится и без меня. — Ира в возмущении снова схватилась за бутылку и вырвала ее из рук Гетца.

— На твоем месте я не был бы так уверен.

— О, можешь мне поверить. Она уже год не разговаривает со мной. Она считает меня виновной в смерти Сары.

«В чем она не так уж и не права».

— Вполне возможно, — сказал Гетц. — Но положение немного изменилось. У меня есть с ней контакт.

— С каких это пор?

— Двадцать минут назад.

— Она тебе позвонила?

— Не мне. Несколько минут назад в офис UPS пришел звонок о помощи. Первый заложник, который был застрелен, работал там. И одна сотрудница радиостанции каким-то образом заполучила его рацию.

— Кто?

— Твоя дочь!

Ира выпустила из рук стеклянную бутылку, у которой от удара разбилось горлышко, и коричневая жидкость тут же с шипением растеклась по каменному полу.

— Но… но это же невозможно…

— И тем не менее. Как ты думаешь, почему я непременно хотел, чтобы ты оказалась здесь? Сначала это было только подозрение. Катарина уже месяц работает на телефоне со слушателями. Когда мы просматривали список сотрудников, то установили, что она отсутствует. Катарина, очевидно, прячется под мойкой в кухне радиостанции.

— Ты лжешь.

— Зачем мне это?

— Она ведь учится на юриста.

— Она уже бросила.

— Но почему… почему же ты говоришь мне об этом только сейчас?

— Потому что я не был уверен до контакта по рации. В списках она проходит под фамилией своего отца, а пользуется только псевдонимом — Китти. Штойеру я пока ничего не говорил. Он должен как можно позже узнать о том, что ситуация касается тебя лично. Он и так уже против твоего участия.

— Ты гад, — выругалась Ира и тыльной стороной ладони вытерла слезу с щеки. — Проклятый, мерзкий гад.

— А ты — единственная, кто может спасти твою дочь.

Он обнял ее и крепко прижал к себе. Раньше, в другое время, его сочувственный жест мог бы вызвать в ней чувство защищенности. Но сегодня она восприняла его лишь как пугающую уверенность в том, что ее дочь пропала.

«Безнадежно, — думала Ира. — Судьба Катарины находится в руках свихнувшегося психопата и склонной к суициду алкоголички».

Чем дольше она выплакивалась в объятиях Гетца, тем яснее становилось в глубине ее души жестокое осознание: скорее ее дочь сегодня утром выиграет раунд Casch Call, чем она сможет вести эти бесперспективные переговоры.

Хм-м.

Ира глубоко вздохнула в слабой надежде, что тем самым сможет противостоять панике, овладевшей всем ее телом.

«Катарина-Китти-Катарина-Китти!» Имя и прозвище ее младшей дочери, чередуясь, пронзительно звучали в ее голове, пока на экране компьютера перед ней пробегали последние картинки камеры видеонаблюдения. Она вернулась в офис Дизеля лишь несколько минут назад, но Игорь, техник, уже установил прямой интернет-доступ к центральному компьютеру.

— Хм-м, — снова вздохнула Ира и остановила тот кадр, на котором ковыляющий с костылем террорист застыл в движении в холле двадцатого этажа. Она уже в третий раз изучала изображения и снова не могла разглядеть ничего конкретного.

Ира ощущала, как эмоции сотрясают ее тело. Сначала злость, потом растерянность и, наконец, чувство, которого она давно уже не испытывала: страх. Рейнольд Месснер однажды, после того как пережил опыт приближения смерти при спуске с Эвереста, сказал, что явление смерти — самое легкое событие. Тяжело только до нее, пока еще есть надежда. Но, как только появляется твердое намерение умереть, становится очень легко.

Сегодня рано утром Ира простилась с жизнью и с тех пор больше не чувствовала страха. До этого момента. Остальные в комнате, Херцберг и Игорь, к счастью, не заметили ее приступа. И все же в глубине души она напоминала испуганную маленькую девочку, которая, боясь побоев, забилась в дальний угол комнаты, в то время как на нее кричат: «Ты — развалина, пропащая алкоголичка. Ты этого не сделаешь!»

Ира признавала правоту своего внутреннего голоса. Несколько часов назад она хотела перешагнуть тот порог, за которым больше не было возврата. Сейчас же она была близка к тому, чтобы говорить с потенциальным массовым убийцей, в руках которого находилась ее последняя дочь. Катарина. Или Китти, как она звалась теперь. «Кажется, она отказалась не только от матери, но и от своего имени, — думала Ира. — Черт! Я так глубоко в этом увязла, что, положа руку на сердце, совсем не должна браться за этот случай».

— А нет ли у нас видеокамер в лифтах? — спросила она только для того, чтобы выдать что-нибудь умное.

— Нет. — Херцберг встал рядом с ней и покачал головой. — К тому же только что преступник обнаружил камеру, которую Онассис оставил на потолке, и привел ее в негодность с помощью банки с краской.

— Что ж, этого следовало ожидать. — Ира закрыла окошко с видео на компьютере и открыла вордовский документ, который она назвала «Террорист». Все эти рутинные процедуры немного помогали ей справиться с накатывающей волнами паникой. Она открыла еще два документа, снабдив их заголовками «Заложники» и «Я».

— Теперь давайте обобщим все, что мы знаем о преступнике, — сказала она, когда спустя несколько секунд была готова.

Все три документа теперь размещались на мониторе.

— Немного, к сожалению. — Херцберг пожал плечами.

— Ну, а как насчет… — Ира встала, взяла фломастер и подошла к флипчарту, который стоял у компьютерного стола, прямо перед окном на Потсдамер Платц, и попыталась вспомнить, что осталось от обобщения видеокадров.

— Между тридцатью и тридцатью пятью годами, худощавый, ростом около метра восьмидесяти пяти, физическая конституция хорошая. Он немец, образован, имеет высшее образование, возможно, медицинское или гуманитарное.

Говоря, она отмечала важнейшие факты этого списка на доске и спрашивала себя, как долго еще сможет сегодня читать собственные записи. Ее руки уже слегка вспотели. Скоро они начнут дрожать, если она и дальше будет игнорировать уровень содержания алкоголя в крови.

— Прекрасно, — хмыкнул Херцберг и встал. — Описание его личности мы имеем благодаря видео. Мы как раз охотимся за этой картинкой в полицейском компьютере. — Он взял из сканера цветной отпечаток формата А5 и прикрепил его к флипчарту. — Но откуда вам известно, кто он по профессии?

— Прежде всего, стиль речи, — механически ответила Ира. — Он очень гибок. Преступник пользуется иностранными словами, и его фразы состоят более чем из шести слов. Обиходный язык, диалект и ругательства он использует осознанно, для контраста к своему в остальном очень тщательному выбору слов. Человек обучен тому, как выражаться, и он, вероятно, занят в профессии, где приходится много и часто беседовать с людьми. Голос у него хорошо поставленный, приятного тембра. Он знает, что его охотно слушают. Кроме того, он или по работе или по крайней мере частным образом часто имеет дело с людьми искусства.

— Но это-то вы откуда знаете?

— Отсюда.

Ира сунула фломастер Херцбергу в руку, вернулась к письменному столу и снова открыла файл с кадрами видеонаблюдения. Оказавшись на месте, она постучала указательным пальцем по монитору.

— Парик, фальшивые зубы, спортивные штаны, пивной живот, костыли. Этот человек замечательно замаскировался. А посмотрите, как он двигается.

Она сдвинула мышь, и последние кадры видео показали террориста, который медленно шаркал по лестничной площадке.

— Играет он великолепно. Не переигрывая, как это мог бы сделать дилетант, изображая человека с нарушениями двигательной системы. Смотрите, как осторожно он ставит свою больную ногу. Либо он сам актер или гример, либо, что вероятнее, имеет контакты со сценой, возможно, кто-то давал ему уроки.

— А вам не кажется, что это несколько притянуто за уши? — Херцберг с сомнением взглянул на нее.

— Не забывайте о самой акции. Захват заложников был проведен почти в масштабах операции Генерального штаба. А идея с Casch Call также свидетельствует о творческих способностях явно выше среднего.

— Прекрасно. А есть еще что-нибудь, что вам удалось извлечь из видеосъемки?

— Массу всего. Однако мне не хочется тратить драгоценное время на пустую болтовню. Поэтому скажу быстро самое важное: террорист знаком с кем-то с этой радиостанции.

Херцберг открыл рот, но его слова от удивления прозвучали с некоторой задержкой:

— И как же вам это снова удалось выяснить?

— Ну прикиньте-ка сами. Почему этот человек переоделся? Зачем лишние труды?

— Чтобы остаться неузнанным.

— Хорошо. Неузнанным. Но кем?

— Вы думаете…

— Правильно. Камеры видеонаблюдения подтверждают, что он переоделся только в лифте. Итак, лицо, которое не должно было его узнать, возможно, сидит на приеме. Это не должно быть связано ни с кем здесь, на передаче. Верно?

— Удивительно, — признал Херцберг. — Но почему же он не переоделся прежде, чем войти в здание МСВ? Зачем вся эта суета в лифте? Он же запросто мог переодеться у себя дома.

— Это первые разумные вопросы, которые вы задали сегодня утром. И на них есть очень простой ответ: потому что наш мужчина не только, человек творческий, но и умеет хорошо планировать. Взгляните сюда.

Тремя кликами мыши Ира отмотала запись видеонаблюдения назад и запустила ее с начала, с кадров, сделанных в семь часов утра.

— Все остальные гости студии, за исключением водителя UPS, были проведены на студию до террориста. И почти все должны были предъявлять свои сумки. — Ира повернулась к Херцбергу удостовериться, действительно ли он внимательно ее слушает. — Наш друг, напротив, прибыл в семь двадцать четыре с чемоданчиком и выглядел как типичный юрист. Он проскочил без труда. Никаких сомнений: он стремился произвести серьезное впечатление. Если бы он уже облачился в свой пролетарский наряд, то ему пришлось бы приготовиться к тому, чтобы взлететь на воздух, если чересчур усердный охранник обыщет его. Он не хотел идти на риск.

— Все это какие-то нехорошие новости, — сказал Херцберг и снова сел напротив Иры.

— Вовсе нет. Ведь они сообщают нам кое-что не только о преступнике, но и о дальнейшем ходе его действий: террорист умен, действует творчески и ничего не пускает на самотек, что доказал эпизод с вентиляционной шахтой. За всеми этими действиями скрывается метод. Даже за тем, как он казнит своих заложников. И, возможно, это самое примечательное в нем. Ведь то, что он систематически убивает, до крайности необычно, как все мы знаем.

Херцберг молча кивнул, и Ира была рада, что ей по крайней мере не придется разъяснять ему это основное правило. Жертвы являются лучшей страховкой для террориста. Пока заложники еще живы, они защищают его от нападения и ими можно купить себе путь к свободе. Поэтому вопреки расхожему мнению, питаемому детективными сериалами, при захвате заложников дело редко доходит до смертельного исхода. Мертвый заложник для преступника бесполезен.

— Мы не должны позволить себе уклониться от игры, — продолжала Ира. — На первый взгляд, вероятно, это кажется действиями душевнобольного, но для этого все слишком уж хорошо спланировано. Возможно, здесь речь идет о политически мотивированном расчете. Это могло бы объяснить выбор радиостанции. Террористы охотно используют в своих целях средства массовой информации. Но против этого говорит то, он не выставил своих требований сразу же. Освобождение узников, обмен на заложников, отвод войск из районов кризиса… Экстремисты обычно сразу же говорят, чего они хотят, и выставляют ультиматум. И как бы мы все это ни вертели и ни крутили, есть только один-единственный факт, который мы знаем определенно.

— И что же это?

— Он будет убивать и дальше, до тех пор, пока не достигнет своей цели. Какова бы она ни была.

— Это означит, что вы правы?

В близко поставленных глазах Херцберга за неуверенностью впервые блеснул страх. Ире мимоходом пришло в голову, что наверняка есть женщины, которых впечатляет его многозначительное кривляние. Но она-то к ним явно не относилась.

— Так, значит, мы ничего не можем сделать? — продолжал он спрашивать.

Зазвонил телефон на зарядной станции между обоими компьютерами — Иры и Херцберга. Игорь переключил сюда главный телефон студии.

— Почему же, — сказала Ира и положила руку на трубку. — Мы должны побольше разузнать об этом человеке. И о его акции.

Она указала на открытый вордовский документ перед собой с заголовком «Террорист».

Звонок прозвучал вторично. Это был высокий звук, почти такой же, как у мобильника или дешевого радиобудильника.

— Мы знаем, что ему нужно внимание. Но почему? Почему сегодня? Почему здесь, на радиостанции?

Телефон прозвенел в третий раз.

— Нам нужен его мотив. — Ира произнесла это еще раз. — Его мотив! — повторила она тихо. А потом подняла трубку.

— Алло, я — Ира Замин, ваш собеседник на сегодня. Будьте любезны, с кем я говорю?

— Хорошо, очень хорошо.

Ира включила громкую связь, чтобы все в офисе могли слышать звучный голос террориста. Но, кроме этого, она еще держала беспроводной телефон у левого уха, чтобы лучше понимать этого человека. Даже несмотря на легкие искажения, его баритон звучал неподобающе приятно.

— Вы уже озвучили Херцбергу, на кого я похож в профиль?

Ира подняла голову и посмотрела сквозь стеклянную стену бюро в сторону студийного комплекса. Поскольку противопожарные жалюзи в А-студии все еще были опущены, она не могла определить, что происходит в нескольких метрах от них, в недрах радиостанции.

И в соседнем помещении. Под мойкой.

Со своего места она видела лишь передние места сотрудников службы новостей и сервиса. Обычно в это время дня там находились минимум двое сотрудников, поочередно выпускающих новости, готовящих прогноз погоды или информацию для летчиков гражданской авиации. Теперь вся эта секция была отозвана.

— Да, мы как раз беседовали о вас, — сказала Ира и скривила лицо, поскольку откуда-то возник неприятный свистящий звук, становившийся все громче.

Дизель, который как раз собирался уютно угнездиться на ядовито-желтой подушке в противоположном конце офиса, подпрыгнул и повернул ручку рядом с дверцей громкоговорителя на потолке. Потом он сжал грудь блондинистой куклы в человеческий рост, тем самым выключая радио.

— Мы сейчас в эфире, — продолжал террорист, — все могут нас слышать. Так что, пожалуйста, Ира, сделайте радио потише. А лучше вообще выключите, чтобы снова не начались помехи.

— Уже выключила.

— Спасибо. Тогда можно начинать.

— Не хотите ли назвать свое имя, чтобы я знала, как к вам обращаться?

— Речь не обо мне, Ира. Но это прекрасно, что вы придерживаетесь инструкций. Добрая старая школа: скажи террористу, как тебя зовут, но не называя должности, чтобы он не потребовал вышестоящего начальника. А потом спроси его собственное имя, чтобы как можно быстрее установить личные отношения.

— Вы очень хорошо разбираетесь в моей работе. Хорошо, так как же мне все-таки называть вас?

— Еще раз: это не имеет отношения к делу.

— Но ведь должна же я дать вам какое-то имя, если мы собираемся беседовать дальше.

— Ну что ж. Как насчет имени Ян?

Ира вбила названное имя в вордовский документ, который был озаглавлен «Террорист».

— Хорошо, Ян, я бы с удовольствием помогла вам, но вы не облегчаете мне задачу, час за часом расстреливая по одному заложнику.

— О, вы сказали «заложник». Обычно ведь так лучше не делать, не правда ли? Было бы безопаснее переключить мое внимание с людей, находящихся рядом со мной, и вместо этого вовлечь меня в безобидный разговор?

— Обычно да, — подтвердила Ира.

Действительно, слово «заложник» во время переговоров относилось к таким же запретным словам, как «нет», «сдаваться», «наказание», «преступление» и «мертвые». Но здесь, по ее оценке, был иной случай. Она быстро прикинула, можно ли ей открыто говорить с Яном о ее стратегии, и решила, что риск оправдан. Очевидно, он прочел всю литературу о теории ведения переговоров, которая была на рынке. Если она хотела добиться его доверия, то сделать это можно было лишь абсолютной честностью.

— Мы оба знаем, что вы здесь проводите игру. Поэтому я упомянула о заложниках. Ведь тем самым я очеловечиваю их.

— Чтобы они потеряли для меня характер игрушек? — Мужчина рассмеялся, и в его голосе прозвучали нотки искреннего удовольствия. — Это вы прекрасно сказали, Ира. Хорошо, что вами заменили этого дурака фон Херцберга. Вы, кажется, знаете свое дело.

— Спасибо, Ян.

Она с облегчением видела, как Гетц, который только что вошел в офис, бросил ей ободряющий взгляд. Он явно оценил ее необычный образ действий. В противоположность Херцбергу, который выглядел так, словно ему дали пощечину.

— Как видно, вы теперь босс в студии? — спросила Ира в надежде, что из ответа она сможет что-нибудь узнать о возможных сообщниках. Тем более она была удивлена, когда Ян без всяких околичностей выдал четкую информацию:

— Давайте не будем тратить наше время на пустяки. Я работаю один. Никаких сообщников. И, чтобы предвосхитить ваш следующий вопрос, сообщаю, что у всех нас все хорошо. По крайней мере у семерых оставшихся. Считая меня.

— «Семь заложников = шесть живых / один мертв» — написала Ира в документе, озаглавленном «Заложники», и задумчиво поставила ниже галочку. Информация совпадала с информацией Гетца, который дал ей план утреннего шоу и список приглашенных на передачу. Помимо Тимбера и его продюсера Флумми здесь, во власти Яна, также находились беременная женщина, молодая парочка и административный служащий средних лет. Седьмой заложник, курьер UPS, был мертв. Ира поблагодарила Бога за то, что Китти пока не присутствовала в расчетах Яна и, очевидно, все еще, скрючившись, пряталась под мойкой.

— Послушайте, Ян, мы хотели бы забрать Манфреда Штука из студии.

— Зачем? Он мертв.

— Взамен мы могли бы принести вам что-нибудь, что вам нужно. Продукты, медикаменты? Как там Сандра Марвински?

— Наша будущая мать ни в чем не испытывает нужды, — ответил Ян. — И спасибо, не надо. Мы все хорошо позавтракали. Нам ничего не нужно.

— Тогда чего же вы хотите? — спросила она напрямик в надежде получить четкий ответ.

— Ира, а вы этого не знаете?

— Нет. Я не могу присваивать себе право судить о вас или читать ваши мысли. Я вас не знаю, но с удовольствием хотела бы познакомиться поближе.

— Это хорошо. Это очень хорошо… — Террорист громко рассмеялся, а потом продолжил: — Я думал, что это неписаный закон для переговорщика — никогда не лгать преступнику?

— Да, это так. — Ира как-то даже делала доклад на эту тему. При захвате заложников переговоры похожи на личные отношения. И то и другое могут протекать успешно, если есть фундамент доверия. И ничто не разрушает доверия так, как обнаруженная террористом ложь собеседника.

— Вот мы беседуем всего две минуты, а я уже поймал вас на лжи, — не унимался Ян.

— Как это понимать?

— Меньше всего сегодня утром вам хотелось бы разговаривать со мной. Ну разве только я расскажу вам что-то о вашей дочери Саре. Правда?

Ира заглянула в выдвижную тумбу под столом Дизеля, ища чего-нибудь выпить. Затем, чтобы сосредоточиться, остановила взгляд на светло-голубом коврике для мыши, лежавшем у ее компьютера.

— Откуда вы знаете Сару? — спросила она наконец твердым голосом.

— Я ее не знаю. Я лишь выловил ее имя в Интернете, пока мы тут разговаривали. «Дочь полицейского психолога утонула в ванне». Год назад B. Z.[12] уделила целых шесть строк несчастному случаю с Сарой.

По тому, как он выговорил слова «несчастный случай», она поняла, что он в курсе. История с эпилептическим припадком, была, конечно, ложью, чтобы избежать вскрытия, которое автоматически назначалось для жертв суицида. А Ира не могла вынести мысли, что чужой патологоанатом будет вскрывать Сару и взвешивать каждый ее орган. Гетцу тогда пришлось задействовать все свои связи, чтобы убрать истинную причину смерти из отчетов.

— И вы знаете, каково это — внезапно навсегда потерять любимого человека.

Эта фраза Яна прозвучала, как показалось Ире, искренне. «Он актер», — напомнила она себе в следующее мгновение.

— Да.

Ира внутренне судорожно сжалась. С одной стороны, хорошо, что она так быстро добилась личного контакта с террористом. Но с другой — речь шла о ее покойной дочери. О причине, по которой она сегодня хотела покончить с собой. «По которой я хочу покончить с собой!» А теперь она говорит о самой тяжкой своей душевной ране с непредсказуемым психопатом, который к тому же, сам не зная того, насильно удерживает у себя Китти.

— Еще раз: ваши требования? — спросила она коротко и заставила себя собраться. Последовавшего ответа она не поняла.

— Откройте, пожалуйста, следующую Интернет-страницу: http:// leonilX2dD.net.

Не выпуская трубки из руки, Ира схватила мышь, и заставка с монитора исчезла. Потом она открыла «эксплорер», и спустя несколько секунд браузер начал искать в Интернете нужный сайт.

Появилось изображение привлекательной молодой женщины. У нее были темно-карие глаза, гармонировавшие с ее густыми вьющимися волосами. Беглого взгляда было достаточно, чтобы у Иры возникло смешанное чувство зависти и тоски. Так и она когда-то выглядела, и совсем не так давно. Впрочем, сама она никогда не была настолько хороша, призналась она себе.

За исключением маленького шрама на скуле, у этой женщины было безупречное лицо со слегка евразийскими чертами, элегантно изогнутые брови и полные губы, за ними угадывались прекрасные, ровные зубы. Последнее нельзя было увидеть на фотографии, поскольку женщина очень серьезно, не улыбаясь, смотрела в камеру. И, несмотря на это, от нее не исходило того холода неприступности, который часто присущ красивым женщинам, когда они осознают свою привлекательность. Она казалась серьезной и одновременно ранимой. Сильной и ищущей помощи — сочетание, которое многие мужчины нашли бы неотразимым, поскольку оно пробуждало инстинкт как защитника, так и романтика. Параметры ее фигуры Ире оценить не удалось. Фотография была обрезана сразу ниже тонкой шеи, обрамленной белой шелковой блузкой с широким воротником.

— Кто это? — спросила Ира.

— Леони Грегор!

— Красивое имя.

— И красивая женщина.

— Да, вы правы. Кто она?

— Моя невеста. Найдите Леони.

— Хорошо. Мы будем искать ее. Но тогда я должна узнать о ней больше. Какую информацию вы можете мне сообщить?

— Она женщина, на которой я собираюсь жениться. Леони Грегор. Сегодня днем будет восемь месяцев, как она была похищена. И мне хотелось бы знать, где она.

Ира с удовлетворением отметила, что Херцберг письменно фиксирует все существенные факты. Разговор записывался на компьютер, но она не хотела на это полагаться. Тем более что позже у нее, вероятно, не будет времени еще раз прослушивать аудиофайлы.

— Похищена? А что конкретно произошло?

— Именно это я хочу узнать у вас. Поэтому я здесь.

Ира подняла взгляд и сжалась от ужаса. Прямо над ней навис Штойер. Она даже не заметила, как Гетц покинул помещение и на его место заступил руководитель операции. Теперь он с искаженным от ярости лицом уставился на нее, при этом угрожающе тряся в воздухе своим толстым указательным пальцем, а другой рукой делая недвусмысленные движения.

«Положи трубку».

Что это с ним? Она яростно дернула головой и вновь сосредоточилась на переговорах.

— Хорошо, Ян. Я подумаю, что смогу сделать. Но для этого мне потребуется время.

— Нет проблем. Все время мира принадлежит нам. А я пока буду продолжать свое новое радиошоу. Уж мне не придется скучать.

— Значит, вы приостановите следующий Casch Call? — с надеждой спросила Ира.

— С чего это вы взяли? Следующий раунд начнется через сорок пять минут.

— Ян, но так я не смогу вам помочь.

— И все-таки вы можете найти Леони. А до тех пор я буду играть дальше. Раунд за раундом. Час за часом. До тех пор, пока наконец вновь не увижу свою невесту.

— Ян, пожалуйста. Так не пойдет. Или вы пойдете мне навстречу, или…

— Или что?

— Или я кладу трубку и иду домой.

— Этого вы не сделаете.

— Назовите причину, которая меня от этого удержит. — Ира постепенно приходила в ярость. Здесь ей явно было не место. Она кошмарно чувствовала себя из-за Китти. И еще хуже было то, что уже в течение продолжительного времени ей приходилось думать не только о своей дочери, но и почти так же часто о глотке алкоголя. — Прекрасно! — выпалила она. — Тогда все, Ян. Играйте раунд за раундом, расстреливайте всех своих заложников одного за другим. Ваша аудитория для этого достаточно велика. Но я здесь больше не нужна вам в качестве стороннего наблюдателя. Или мы сейчас делаем дело, или можете снова вести переговоры с Херцбергом. Ясно одно: если вы не дадите мне игрового пространства, меня рано или поздно отзовут в любом случае. Ни одному политику не удастся долго принуждать к покорности целый народ с помощью публичных казней. А руководитель операции — хороший политик, если вы понимаете, что я имею в виду.

Неспокойная тишина повисла в воздухе. Ира не заметила, что сама сдерживает дыхание, пытаясь представить себе лицо террориста. Он судорожно обдумывает? Спокойно взвешивает свои шансы? Или издевательски ухмыляется ее смехотворному лепету?

— Хорошо, — наконец прервал он ее мысли. — Я дам вам фору. Следующий Casch Call будет только в десять тридцать пять. Воспользуйтесь этой отсрочкой.

— Спасибо, но это будет не…

Ира вздрогнула, когда посреди фразы заиграла мелодия Фила Коллинза In the air tonight. Разговор был окончен. Преступник включил следующую песню. Шоу продолжалось.

— Увидимся внизу, на командном пункте. И прямо сейчас, — пролаял Штойер в ту самую секунду, как Ира положила трубку.

Теперь он обеими руками опирался на ее стол, и Ира отметила, что запах у него изо рта стал еще хуже. Пряная колбаса с луком.

— Что это на вас нашло? Вы невероятно… — вдруг вырвалось у нее.

— Говорите спокойно, — потребовал он, — по сути.

Она проглотила едкий ответ, но не свое возмущение.

— Что это значит? Почему вы врываетесь сюда посреди моих переговоров, отвлекаете меня при установлении первого контакта, а теперь я должна еще терять драгоценное время и бежать к вам на совещание? Вы же сами все слышали. У меня лишь один раунд отсрочки. Через сто минут он снова начнет следующий Casch Call.

— Да. Благодаря вашему дилетантскому спектаклю.

— Дилетантскому?

— Именно. — Штойер сейчас почти орал, но потом снова приглушил свой голос до того тона, каким возмущенный отец выговаривает своему подвыпившему сыну. — Преступнику знакомы все ваши трюки по ведению переговоров. Да еще вы сами даете ему репетиторские занятия. Дерьмо! Вы вообще-то в курсе, что в настоящий момент все радиостанции Берлина и Бранденбурга транслируют программу «Сто один и пять», предупреждая жителей, чтобы они могли назвать правильный пароль?

— Очень хорошо.

— Ничего хорошего. Вы подняли на смех весь спецназ. Не знаю, какой черт меня дернул, что я позволил Гетцу себя уговорить. Когда он сегодня утром притащил вас, мне уже было тошно. Но я и представить не мог, что за блевотина начнется. После провала со снайпером я дал вам второй шанс. И его вы тоже спустили в унитаз! Несомненно одно: вы не оправдали ожиданий, Ира. Вы отодвинули ультиматум только на час. Этот человек продолжает свое дело, неважно, насколько долго вы с ним болтали. Ведь он знает, что теперь пропал. Сумасшедший уже убил одного заложника. Тем самым он пробил дамбу, переступил порог к совершению убийства. Что вы можете сейчас сделать? Вы не можете больше предложить ему свободу или защиту. Он сядет пожизненно, и ему это точно известно.

Ира медленно досчитала до десяти, прежде чем прокомментировать этот словесный поток. В меньшей степени для того, чтобы успокоиться, скорее чтобы иметь время подумать. Что здесь происходит? Что задумал Штойер? Ну хорошо, он с самого начала дал ей понять, что не желает ее присутствия. Когда она шла к выходу, он с издевкой поблагодарил ее за мудрое решение. Но потом у автоматов с колой Гетц уговорил ее продолжать работу. Хотя Штойер и разозлился на ее внезапную перемену решения, но в конце концов позволил ей вступить в контакт с преступником. Возможно, благодаря этому он позже сможет заявить, что действительно испробовал все, что только мог. И вот теперь, после первого разговора, он снова теряет самообладание. Почему? Что случилось? Мысли Иры неслись, как «американские горки». Ей показалось, что критика ее тактики была лишь предлогом. Не связано ли это с тем, что Ян упомянул ее покойную дочь? Неужели Штойер уже знает про Китти? Гетц ее заверил, что никому об этом не скажет.

Но, возможно, это уже как-то просочилось. Нет. Тогда Штойер обязательно смешал бы ее с землей. Все это было лишено всякого смысла.

— Вы упускаете одно, — сказала Ира, досчитав до восьми. — Прежде я ошибалась. Мы все-таки можем остановить этого человека. Переговоры были успешными уже с первой минуты.

— Пф! — фыркнул Штойер.

— И тем не менее! Сперва я думала, что ему нужно только привлечь внимание. Но это не так. Я ошибалась. У него есть мотив, и теперь мы его знаем. Леони. Он ищет свою подругу. Все очень просто: нам надо лишь найти эту женщину и доставить к нему.

Ира кивком указала на экран, на котором все еще висела фотография Леони. Херцберг уже распечатал изображение и прикрепил на флипчарт рядом с изображением Яна.

— Но ведь это может оказаться довольно сложным делом, моя милая, — саркастически заметил Штойер и нервно вытер рукой пот со лба.

— Почему?

— Да потому, что эта дама вот уже восемь месяцев как мертва.

Ира опешила, ее губы произнесли беззвучное «Ой!».

— Теперь вы понимаете, почему ничего больше не можете здесь сделать? Вы ведете переговоры с психопатом, массовым убийцей. Он живет в другом мире и говорит на другом языке, Ира.

— И что вы будете делать?

— То, что могу делать лучше всего. Решить дело штурмом.

И, словно требовалась убедительная шумовая поддержка его слов, рация Штойера разразилась невнятным потоком слов.

— Да?

«…лучше оглядитесь», — услышала Ира обрывки фраз какого-то чванливого сотрудника шоу. Потом немного четче: «Мне кажется, мы там на что-то наткнулись».

— Что там?

Штойер нетерпеливо дождался ответа, задал короткий вопрос и сразу после этого покинул переговорный центр. Ира снова осталась одна. Чувство одиночества охватило ее, и лишь спустя некоторое время она осознала, что на самом деле услышала:

«Здесь какая-то неувязка».

«Неувязка?»

«Да, со списком сотрудников».

— Что здесь происходит?

В каждом слове, которое выплевывал Генеральный прокурор в своем кабинете в Райникендорфе, слышалась смесь отвращения и растерянности.

— Простите, что?

Подоспевшая хорватка-экономка испуганно скользнула беспокойным взглядом по изысканной обстановке, что лишь еще больше разозлило Иоганнеса Фауста. Тупая корова. Конечно, опять она сделает вид, будто ничего не случилось.

— Кто был в моем кабинете?

Фауст смотрел на нее сверху вниз. По сравнению с рослой худой фигурой «господина доктора» Мария выглядела как садовый гном с передником и шваброй.

— Разве я не предупреждал не входить в мой кабинет с посторонними? — угрожающе спросил он.

Фауст так сдвинул свои седые брови, что его костистый лоб пошел морщинами. На самом деле Марии позволялось убираться здесь лишь тогда, когда он при этом присутствовал, и до сих пор она всегда строго следовала его распоряжениям. Равно как и «плану уборки», который он ей установил, и порядку, которого она должна была педантично и в определенной последовательности придерживаться. Сначала вымыть холл загородного дома (влажной тряпкой, не мокрой!), затем опорожнить корзины для бумаг и, наконец, стереть пыль со стен, столов и секретера.

— Кто здесь был? Выкладывайте! — велел Фауст. Его голос обрел теперь то суровое звучание, которое вообще-то должно было устрашать лишь подсудимых в зале суда. При этом он держал свою голову, как судья во время вынесения приговора: так, что очки без оправы угрожали съехать с его носа.

— Здесь была она, — наконец призналась экономка. — Она сказала, ей можно.

— Кто «она»?

— Фройляйн.

Ну конечно. Такой нахальной могла быть только Регина. Фауст подошел к книжной полке и покачал головой. Он ненавидел беспорядок. Даже сейчас, когда он поглощен подготовкой, возможно, самого крупного дела за всю свою карьеру, у него на столе не лежит ни одной папки. И вдруг это! А ведь он всегда педантично заботился о том, чтобы все его юридические справочники располагались на полках упорядоченно, по изданиям, и (это было главное) все были заперты. Его бывшая жена имела наглость сдвинуть коричневый том 1989 на три сантиметра назад. Ведь она знала, что доведет его этим до белого каления. И только для того, чтобы показать ему, что она была здесь. Без предупреждения.

— Чего она хотела?

— Она не сказала. Она ждала вас, а когда вы не пришли, ушла.

— Хм-м.

Паркет застонал под подбитыми гвоздями ботинками, когда Фауст двумя большими шагами приблизился к письменному столу Он открыл верхний обитый медью ящик и убедился в том, что пачка денег все еще лежит в маленькой шкатулке. Не то чтобы его волновали финансы. С недавних пор денег у него было более чем достаточно. Но речь шла о принципе. В последний раз она просто взяла его отложенные на «черный день» деньги и исчезла с пятью тысячами евро. «В качестве небольшой компенсации за наш брак» — нацарапала она ему на листке его собственной почтовой бумаги. Негодяйка! Как будто ежемесячных выплат не было более чем достаточно за те немногие счастливые часы, которые он вымолил у нее за четырнадцать лет.

— Мне остаться?

Его мобильник зазвонил в тот самый момент, когда Мария робко задала ему этот вопрос. Сначала он был сбит с толку. Потом ему стало скверно. До сих пор Фаусту лишь однажды приходилось пользоваться мобильным телефоном. И то лишь для пробы, когда его знакомили с функциями аппарата. Фауст ненавидел современную технику и сторонился всего, что даже отдаленно напоминало Интернет, е-мейл или радиотелефон. Но именно сейчас ему нужно быть всегда на связи. Он даже обзавелся ноутбуком. Слишком многое сейчас было поставлено на кон, и очень мало времени оставалось до процесса. Фауст нетерпеливым жестом прогнал экономку, которая с заметным облегчением закрыла за собой двери. Затем он не спеша открыл свой мобильник и внутренне приготовился к самому худшему. Тот, с кем он был в контакте, обещал использовать этот номер лишь в случае крайней необходимости.

— У нас проблема.

— Захват заложников?

— Не совсем.

— А что тогда?

— Требование преступника. Он хочет ее.

Фауст остановился посреди своего кабинета, как вкопанный.

Ее!

Ее имя звучало не слишком часто, но он и так сразу же понял, о ком речь.

Леони!

И ему было ясно, что это означает лично для него.

— Как это стало возможным?

— Сейчас не могу ничего сказать точнее.

Правильно. Связь ненадежна. Фауст призвал себя сохранять холодную голову и проявлять благоразумие. Несмотря на страх, который облепил его тело, как мокрый купальный халат.

— Когда нам не помешают?

— Мне тут кое-что пришло в голову. Они ведь сначала должны определить место. Мы поговорим через двадцать минут.

— Через двадцать минут, — охрипшим голосом пробормотал Фауст и, не прощаясь, отключился.

Он взглянул на книжную полку и пожелал себе, чтобы сдвинутый книжный том был его самой большой проблемой сегодняшним утром.

«Двадцать минут, — подумал он. — Двадцать минут? Возможно, уже слишком поздно. Возможно, тогда я буду уже мертв».

В изнеможении Ира прислонилась к стене офиса Дизеля, который сейчас выглядел как настоящий центр переговоров, а не как игровая комната слегка чокнутого эксцентрика. После того как и Игорь, и Херцберг были откомандированы в командный центр, пришел Гетц и завесил окно планами этажей и множеством схем разных важных технических коммуникаций.

— Он уже обнаружил Китти? — спросила она, пока он прикреплял последний план.

— Штойер. Его люди что-то обнаружили в списке сотрудников.

— Знаю. Но это не проблема, а умысел. Я подсунул им устаревший список. Ничего удивительного, что у них при сверке возникли проблемы. — Он выглядел озабоченным. — Ты бы лучше подумала о себе.

— С чего бы это, что со мной такое?

— Ты больше не держишь себя в руках. Не нападай все время на Штойера при его людях.

— А что, мне еще есть что терять?

— Твою дочь, — напомнил он. — Штойер — горячая голова. Я уж так сладкоречиво убеждал его позволить тебе вести переговоры. Ты его знаешь. От того, что он одет в костюм и не при оружии, он не становится менее опасным. Напротив. Я не знаю отчего, но он хочет штурмовать любой ценой. Так что не давай ему оснований преждевременно прервать переговоры. Ведь если он направит туда меня с моими ребятами, я не смогу отказаться. — Он пристально взглянул ей в глаза, и ей пришлось отвести взгляд. Как будто уже один его пронзительный стеклянно-голубой взгляд раздражал ее зрачки. — Тогда я уже не смогу больше помочь ни тебе, ни Китти, — закончил он и сунул ей в руки красную картонную папку. — Здесь.

— Что это?

— Все, что детективы смогли за короткое время собрать о Леони Грегор.

Ира открыла папку и вначале наткнулась на несколько газетных статей. Она пробежала заголовки: «Тяжелый несчастный случай со смертельным исходом», «Молодая женщина скончалась прямо на месте», «Взрыв цистерны. Заводской брак. Платить будет страховая компания».

Она перелистала до предпоследней страницы. Двойной лист формата А3. Слева, возможно, последняя фотография Леони. Совершенно обуглившееся тело на алюминиевом столе с желобом. Справа факсовая копия. Очевидно, с бледного экземпляра, поэтому плохо читается. Но, несмотря на это, нетрудно понять: акт вскрытия.

— Она была секретаршей в солидной крупной конторе на Потсдамер Платц, — продолжал Гетц. — Штойер прав. Этот умалишенный хочет, чтобы мы устроили ему встречу с мертвой.

— А как дошло до аварии? — поинтересовалась Ира.

— Мастерская схалтурила. При смене летней резины не были правильно затянуты гайки. Полгода они продержались, а потом ослабли болты и два колеса отвалились одновременно. В шоке Леони, должно быть, сначала перепутала педали тормоза и газа и на полной скорости врезалась в светофор, а потом въехала в стену дома. Это привело к цепной реакции. Ее машина полностью сгорела.

Гетц взял у нее из рук папку и указал на новое фото, которое она пропустила.

— Ой! — Ира скривила уголки рта, как будто проглотила горькую микстуру от кашля. «БМВ» выглядела так, словно столкнулась с грузовой цистерной. Обугленный кузов был приплюснут и с боков, и сверху, практически все оконные стекла отсутствовали или были разбиты, задняя часть кузова вместе с капотом торчала вверх.

Ира обхватила затылок и попыталась осторожными поворотами головы прогнать напряжение в области плеч. При этом она не строила больших иллюзий. Становившиеся все более сильными головные боли имели не ортопедическую природу. Если она хочет продолжать дело, то рано или поздно ей придется что-то выпить.

— А какую информацию мы имеем по Яну?

— Как раз сейчас команда детективов изучает окружение Леони Грегор. Но у нас до сих пор только имя, и я сомневаюсь, что оно настоящее.

— А что нам известно о заложниках?

— А что там может быть? Случайно собранная вместе группа. Они по жребию выиграли присутствие на передаче. Мы уже разыскали их родственников.

— Хорошо. — Ира сделала паузу и потом задала вопрос, который давно уже крутился у нее на языке. И который она из опасения все время проглатывала. — Есть что-нибудь новое о Катарине?

Теперь Гетц сделал небольшую паузу и глубоко вздохнул, прежде чем ответить.

— Нет. Китти пока больше не проявлялась. — Он поднял свою сильную правую руку в черной перчатке, в какой-то момент напоминая кетчера в американской команде по бейсболу. — Но это хороший знак, — заверил он.

— Или плохой. Мне надо с нею поговорить.

— Этого я точно допустить не могу. — Гетц энергично покачал головой.

— Что я должна сделать, чтобы ты разрешил мне поговорить с ней?

Гетц снял тяжелую перчатку и хотел убрать прядь волос с лица Иры, как вдруг звонок телефона заставил его вздрогнуть.

— Сначала поговори с Яном.

Почему так долго?

Террорист нервно барабанил пальцами левой руки по краю микшерного пульта. Они оставляли заметные отпечатки на черном пластиковом покрытии.

Он откашлялся. Наконец, после четвертого звонка, Ира подошла к аппарату. Он совсем не ожидал от нее приветственных общих фраз.

— Вы уже что-нибудь выяснили?

— Да, я уже получила акт вскрытия.

— Вскрытия Леони? Значит, вы просто теряете то драгоценное время, которое я вам великодушно предоставил.

Ян бросил взгляд на большой телевизор, который висел у потолка студии. Обычно ведущие следили здесь за новейшими новостями по телетексту. Теперь он, пользуясь пультом, переключал один за другим пятьдесят семь кабельных каналов, с удовлетворением отмечая, что почти на всех каналах он был главной темой.

— Как вы себе это представляете? — спросила Ира.

— Я же вам уже сказал, что остановлюсь лишь тогда, когда вы доставите мне Леони. Живой. Сюда. В студию.

Он остановился на канале круглосуточных новостей.

Бегущая строка объясняла населению, что следует отвечать по телефону. Кроме того, была объявлена пресс-конференция, на которой министр внутренних дел хотел дать объяснение создавшейся ситуации.

Хорошо. Очень хорошо.

— Как только Леони, живая и невредимая, окажется в моих объятиях, вся эта шумиха закончится, — продолжал он.

— Я знаю, — сказала Ира, и это прозвучало слегка разочарованно. — Но пока не вполне представляю, как мне это устроить, Ян. Согласно документам, которые я держу в руках, ваша невеста погибла в автокатастрофе. Девятнадцатого сентября. В семнадцать пятьдесят пять.

— Да-да. Этот отчет мне знаком. Я сам его видел. Его копия даже есть у меня дома. И все-таки это ерунда. Полная чушь.

— Как же так?

— Потому что Леони жива!

— Откуда у вас такая уверенность?

Ян поскреб затылок пистолетом.

— Я сейчас опускаю всю бессмыслицу, которая произошла только за те последние полчаса, после того как я рассказал о Леони по радио, Ира. Вы даже близко не можете представить себе, что здесь происходит.

Он бросил быстрый взгляд на тридцать три красные лампочки телефонного устройства у микшерного пульта, которые мигали в одинаковом ритме. Судя по недоверчивым взглядам продюсера шоу, даже такой опытный профи в области радио, как он, еще ни разу не видел столь продолжительного фейерверка.

— Все линии заняты. Непрерывно. Ира, вы можете в это поверить? Люди со всего города, да что я говорю, со всей страны хотят говорить со мной. И у каждого второго, предполагается, есть информация о том, где находится Леони.

Ян снова поднял взгляд к телевизору. Сбоку, рядом с ведущим, теперь красовалось изображение его невесты. Затем картинка сменилась и на слегка запыленном экране телевизора появилось здание МСВ. Видимо, это были архивные кадры, или здание снимали с вертолета.

— Женщина сорока четырех лет из Тюбингена считает, что она подвозила вчера Леони автостопом, — читал Ян дальше. — Пожилой мужчина из Кладова хочет получить деньги за то, что приведет ее ко мне. Один даже предложил мне фотографии, где она снята обнаженной.

— Вы вызываете духов.

— Нет! — горячо возразил Ян. — Я этого не делаю. Это не моя вина. Все это не должно было заходить так далеко. Кто-то там, снаружи, ведет со мной нечестную игру. Кто-то, наделенный высочайшим влиянием и большой властью. Либо я сегодня выманю его из норы, либо умрут много людей.

— Если честно, то я вас не понимаю, — сказала Ира. Растерянность в ее голосе звучала правдоподобно.

— Ну хорошо, Ира. — Ян взглянул на большие часы студии. — У нас еще осталось около сорока минут до следующего раунда. Но это не займет много времени. Я сейчас расскажу вам историю. Мою историю.

— Где Дизель?

Ира произнесла эти слова беззвучно, одними губами, надевая наушники, на которые она переключила звонок из студии, чтобы во время разговора ходить по помещению. Херцберг лишь пожал плечами и продолжал что-то печатать на своем компьютере. Игорь только вопросительно взглянул на нее. Оба переступили порог центра переговоров несколько секунд назад, после того как Штойер надавал им бог знает каких инструкций.

А главный редактор все еще не вернулся из своего похода за кофе.

— Я всегда ощущал, что мне повезло, Ира. Всю свою жизнь я стоял на солнечной стороне, — слышала она голос Яна, в котором звучало тихое сожаление. — У меня было все, чего только можно пожелать: престижная работа, деньги и удивительно красивая женщина. И вдруг однажды словно гром разразился среди ясного неба: у меня было отнято все, одно за другим. Мою невесту похищают, я начинаю проводить расследование, и в этот момент моя жизнь превращается в груду не имеющих цены черепков.

— Минутку! Почему вы считаете, что Леони кто-то похитил? — спросила Ира.

— Не кто-то. Государство.

— Но это звучит несколько…

— Неправдоподобно? Знаю. Но только государство может сделать то, что сделали со мной.

— И что с вами сделали?

— Встречный вопрос: чем живет человек, если не считать любви? Что нужно, чтобы существовать? Чтобы дышать? Чтобы утром откинуть теплое одеяло и выйти в холодный мир?

«Мои дети», — пронеслось в голове у Иры. Но любовь он исключил.

— Я вот что имею в виду: от чего вы действительно не можете отказаться? Что нельзя у вас отнять, поскольку иначе вы станете только собственной тенью?

— Я не знаю, — заколебалась Ира. — Возможно, моя музыка.

В тот же самый момент, как она это произнесла, она уже пожалела, что не может взять эти слова обратно. На самом деле ей было непонятно, зачем она это вообще сказала. Раньше, в другой жизни, она очень много занималась музыкой. Играла на ударных. В течение долгих лет она брала уроки и еще дольше поддерживала своим присутствием многочисленные джазовые ансамбли. Было мучительно сознавать, что она забыла, насколько прекрасным было то время, когда она еще участвовала в выступлениях в третьеразрядных берлинских пивных. И то, что вспомнилось это лишь теперь, когда ее спросил об этом террорист и убийца.

— Музыка — это хороший ответ, — сказал Ян. — Для большинства это секс. Для некоторых — спорт. А для меня — работа. Я был психологом. И очень хорошим. Вел собственную практику и мог не беспокоиться о деньгах. Но это несущественно. Вы сознаете разницу между работой и профессией? Для меня моя практика была не работой, а профессией, поскольку для меня это слово означает «призвание». Без своей работы я не могу существовать. И они отняли ее у меня.

— Кто это «они»? И как они это сделали?

— Ну, когда я начал задавать первые вопросы, все еще было вполне дружелюбно. Человек из районного управления показал мне свидетельство о смерти. В полиции мне дали фотокопию аутопсии. Однако, когда я пожелал увидеть труп Леони, они отказали, сказав, что это невозможно. Тогда я хотел ознакомиться с материалами расследования, которое велось по предполагаемому несчастному случаю. Как-никак машина-то взорвалась.

— Взорвалась? — Ира вспомнила фотографии из газет, которые ей показывал Гетц.

— Да. Необычно уже то, что отвалились два колеса разом. Но ведь это дает сперва импульс для короткого замыкания генератора. Возгорание кабеля, обусловленное установкой неправильной запчасти, которую, предположительно, установил я сам. Я! Это при том, что для меня измерить уровень масла уже является проблемой. Никогда бы я добровольно не полез отвинчивать генератор. Но это же практично, не так ли?

— Что вы имеете в виду?

— Ну как же! Поставщик умывает руки, поскольку это не его вина. И мне некого винить, поскольку страховка мастерской возмещает весь ущерб. Но вышло еще круче.

Ира, слушая, сделала пометку для памяти на желтом листочке и наклеила его на папку с актом вскрытия.

«Где материалы расследования?»

— Я хотел видеть машину. Она, разумеется, уже была сдана в лом. Можете себе это представить? Цистерна взлетела на воздух, моя невеста сгорела, но нет расследования убийства по неосторожности. Вместо этого на моем счету появляется сто двадцать пять тысяч евро страховки. И еще сто тысяч евро от поставщика. Ни судебного расследования, ни решения суда. Хотя официально считается, что виноват я.

— Это звучит невероятно.

— Подождите, дальше еще интереснее. Я хотел предать этот случай огласке и написал практически во все редакции газет, журналов и телепередач, которые я знаю. Даже сюда, на «Сто один и пять». Но мне никто не ответил. Вместо этого ко мне явились два господина якобы из Федеральной разведывательной службы. Они очень ясно дали мне понять, что со мной случится, если я немедленно не оставлю своих расследований.

— Но вы их не послушались?

— Нет. И оба сотрудника в черных костюмах сдержали слово. Во-первых, во время проверки скорости на дороге в моем портфеле обнаружили наркотики. Безо всяких судебных слушаний у меня отобрали лицензию. А с ней единственное, что у меня еще оставалось, кроме скорби по Леони: мою профессию.

— Послушайте…

Ира с благодарностью взяла бумажный стаканчик, который подал ей Херцберг, и сделала глоток. Возможно, он обратил внимание на ее пересохшие губы и тончайшую пленку пота на лбу или на ее усталый голос. Возможно, за его внешностью молокососа скрывался внимательный джентльмен.

— Все это звучит очень скверно, Ян. Почти невероятно. И я понимаю, что не могу даже близко представить то, что вам пришлось пережить за последние недели. Все то, о чем вы мне рассказали, определенно несправедливо, цинично и жестоко. Возможно, это является доказательством произвола нашего государства, в котором у одних людей больше прав, чем у других. Но это еще не доказательство того, что Леони жива.

Она сделала второй глоток. Вода была холодной. Но еще холоднее были последние слова Яна, прежде чем он снова прервал связь.

— Ира, думаю, мы зря теряем время. Пожалуй, нам лучше не говорить, а делать то, ради чего, собственно, мы здесь и находимся. Вы находите Леони. А я играю в Casch Call.

В маленькой радиостудии было душно. Отсеки со звукоизоляцией не были рассчитаны на длительное пребывание большого количества людей, а шестеро заложников производили такое количество пота, адреналина и тепла, которое вентиляция не успевала удалять из помещения. Хотя Ян давно уже снял пролетарский парик и избавился от большей части своего маскарада, он потел в своем тренировочном костюме и беспрестанно вытирал лоб. Но, возможно, это связано с тем, что успокоительные таблетки, которые он принял по пути на студию, постепенно теряли свое действие. Доза была рассчитана на четыре часа. Он не думал, что это может настолько затянуться. Однако пошел уже третий час, и предстоял второй Casch Call. Ира казалась готовой к сотрудничеству и непредубежденной. Но было совершенно очевидно, что никто там, снаружи, не обеспечивал ее по-настоящему важной информацией. Придется ему усилить давление. А это означало: что-то здесь пошло не так!

Ян как раз хотел выйти в соседнее помещение за стаканом воды, когда Сандра, рыжеволосая беременная с больным сыном, сползла с сиденья и во весь голос заявила: «Мне надо выйти».

Он смерил ее взглядом сверху донизу, потом кивнул в направлении кухни.

— Там есть раковина. Ничего другого предложить не могу.

— И как это должно выглядеть? Я же не акробатка, — сказала она, но все-таки подошла к нему. После того как он устранил курьера UPS, она была единственной из заложников, кто еще осмеливался разговаривать с ним. Тимбер так же, как и бухгалтер, испуганно смотрел в землю, парочка из Марцана крепко держалась друг за друга, а Флумми стоически открывал один музыкальный файл за другим. При этом Ян позволил ему вести разговоры с Тимбером. Обычно всю музыку подбирал компьютер, но для утренней передачи Тимбера список музыки не готовили. Популярный ведущий был единственным в студии, кому позволялось подбирать песни «вручную». Привилегия, которую ему предоставляли до тех пор, пока рейтинг был высоким.

— А вот этого вы в своем плане не учли, да? — фыркнула медсестра. — Ведь заложникам надо ходить в туалет.

Ян удивился. Казалось, что всем хотелось стушеваться, чтобы не попасть в сужающийся круг участников следующего раунда игры. Все стремились стать по возможности незаметными для Яна. Все, но не Сандра.

— Что случилось? — прошептала она Яну, протискиваясь мимо него в кухню. — Почему это продолжается так долго?

Он рассерженно взглянул на нее и почти автоматически приложил палец к губам.

— Не бойтесь. Все под контролем, — прошептал он в ответ и втолкнул ее в соседнюю комнату. — И принесите мне, пожалуйста, стакан воды, — крикнул он, закрывая за Сандрой дверь.

Снова обернувшись к микшерному пульту, Ян краем глаза заметил, что и бухгалтер спустя мгновение выпал из роли. Он сидел у стойки всего в двух шагах от него и выглядел так, словно его тело выбирает между тихим обмороком и открытым нервным срывом. И вдруг, совсем внезапно, его дрожь прекратилась. Дыхание стало совершенно спокойным, и он взглянул на большие студийные часы, висевшие на противоположной обтянутой серой тканью звуконепроницаемой стене. До следующего раунда оставалось еще тридцать минут.

Когда Теодор Вильденау повернул голову в сторону Яна, его желудок, как и все тело, свело неожиданной холодной судорогой. Ян ощутил страх. Необузданный страх того, что мужчина что-то скажет. Уже сейчас. Слишком рано!

Но бухгалтер оставался спокойным, лишь едва заметно покачал своей почти лысой головой. Потом посмотрел вниз, на ковер. И, спустя мгновение, снова начал дрожать.

Ян осмотрел студию и облегченно вздохнул. Никто из остальных ничего не заметил.

Этажом ниже Дизель стоял в бухгалтерии «101 и 5» и, весело распевая, с помощью газовой горелки вырезал отверстие в сейфе для документов.

Разумеется, он мог бы спросить и официального разрешения. Возможно, сюда поспешил бы администратор студии с подходящими ключами. Но с газовым резаком он мог надежнее и быстрее проверить свои подозрения. Кроме того, Дизелю давно уже хотелось испробовать эту штуку в деле. С первой же минуты, как он обнаружил ее на складе, две недели назад, он искал подходящей возможности. И теперь она появилась.

«Сэнди…» — фальшиво пел он классическую мелодию Rolling Stones. — «Сэ-э-э-нди-и-и… твоя папка еще зде-е-е-е-есь?»

После третьего припева он закончил вырезать неровное отверстие вокруг замка. Дизель был почти разочарован тем, насколько буднично и просто открылась дверца. Но в конце концов, в этом сейфе размером со шкаф хранилась не солидная сумма денег, а всего лишь картотека радиослушателей. То, что она хранилась под замком, было связано лишь со строгими предписаниями закона о защите информации. Еще никогда ни у кого не возникало желания украсть ее. До сегодняшнего дня.

Дизель скривился, увидев пятьдесят серых толстенных папок, обращенных к нему аккуратно подписанными корешками. Для него они являлись воплощенными символами невыносимой скуки. Неужели кто-то может зарабатывать себе на жизнь, делая дырки и подшивая бумаги? Очевидно, с этим человеком что-то не так. Сам он и двадцати секунд не смог бы пробыть здесь, внизу, в качестве администратора.

Дизель вытащил из заднего кармана брюк список с именами членов «Клуба радиослушателей», которые выиграли посещение сегодняшней программы:

Было две папки на букву К и три с буквой М, из которых Дизель вытащил первую. Спустя несколько мгновений его подозрения подтвердились. И с буквой П он быстро управился. Лишь с литерой Ш удача ему изменила. Сначала он совсем не нашел в списках фамилии Штук. Берлинская радиостанция «101 и 5», в отличие от остальных радиостанций города, довольно поздно приступила к созданию «Клуба радиослушателей» и поэтому имела в своей базе данных лишь около семидесяти тысяч зарегистрированных членов. Потому и размещалась вся картотека до сих пор в одном-единственном сейфовом шкафу. Однако Дизелю не удалось обнаружить водителя UPS ни в одной из четырех папок на букву Ш. Наконец он заметил, что два листка бумаги склеились. Но его радость от этого открытия тотчас же испарилась, когда он прочитал лист формата A4 с основными анкетными данными — от места жительства, возраста, телефонного номера, музыкальных пристрастий, даты рождения, адреса электронной почты до времени вступления в клуб победителей.

«Черт! — подумал Дизель, проверяя данные Манфреда Штука. — Все нормально. Неужели я все же ошибся?»

Четвертое имя, Теодор Вильденау, тоже было удачей. Один лишь служащий UPS Штук не вписывался в общий ряд.

Дизель прислонился спиной к открытому шкафу и достал из заднего кармана штанов мятую пачку жевательной резинки. Он не курил уже четыре месяца и пользовался жевательной резинкой с корицей, чтобы отвыкнуть.

«Думай! Думай же хорошенько!»

Когда террорист впервые упомянул имя своей подруги, он вспомнил об одном разговоре, который у него состоялся несколько месяцев назад в кофейне «Старбакс» у Потсдамер Платц. Его собеседником был парень, который выглядел так, словно неделю спал, не вылезая из своих шмоток. Этот человек ковырялся вилкой для торта в своем кофе, за все время разговора ни разу не сделал ни единого глотка, но вместо этого поведал совершенно запутанную историю. О некой Леони.

Как же его звали?

Дизель, следуя своей спонтанной мысли, еще раз вытащил папку с буквой М, как вдруг позади него кто-то кашлянул. Он так резко вздрогнул, что проглотил жевательную резинку. Не зная, чего ожидать, он медленно повернулся к двери. Затем попытался поймать взгляд одного из мужчин, направивших на него свои автоматы: Это ему не удалось. Все три сотрудника спецназа были в защитных шлемах.

— Хочешь сегодня немножко умереть? — спросил его предводитель группы, сделав шаг навстречу. Его голос показался Дизелю знакомым. — Ты должен быть наверху и заниматься передачей. Что ты делаешь здесь, внизу?

— У меня есть одно предположение.

— Ты о чем?

— «М». — Дизель кивнул головой в сторону шкафа с папками.

— «М». И что дальше? — спросил Гетц. По его незаметному знаку один из спецназовцев оттолкнул Дизеля в сторону и вытащил папку с соответствующей буквой.

— «М», значит Май. Я проверил имена заложников и кое на что наткнулся.

Гетц с недоверием оглядел его.

— Я слушаю.

— Ира же говорила, что террорист мог знать кого-нибудь с радиостанции. Поэтому он и замаскировался.

— И что? — Гетц нетерпеливо подался к нему.

— Мне кажется, что этот кто-то — я.

Тонкая картонная папка пахла лосьоном после бритья, который использовал Гетц. Долю секунды Ира спрашивала себя, не потому ли она так долго держит в руках акт вскрытия, в очередной раз разговаривая с «радиоубийцей», — частные телеканалы уже наделили террориста этим именем. Все прервали свои обычные программы для специальной передачи. На круглосуточном канале новостей на экране красовался крупными буквами слоган «Дьявольская игра на радио». В бегущей строке у нижнего края экрана постоянно повторялся пароль: «Пожалуйста, по телефону всегда отвечайте: «Я слушаю «101 и 5», а теперь отпусти заложника»». Снова и снова появлялось фото Леони.

— Вы думаете, ваша невеста хотела бы всего этого? — Ира открыла акт о вскрытии и разгладила загнувшийся уголок на первой странице.

— Хочет.

— Простите?

— Вы сказали «хотела бы всего этого», — пояснил Ян, — а правильно должно звучать: «Вы думаете, Леони хочет этого?» Ведь она не умерла. Так что, пожалуйста, не говорите о ней в прошедшем времени.

Ира кивнула, сделала пометку в «списке ошибок», а потом сказала:

— Извините. Итак, вы думаете, что она согласна с тем, что здесь происходит?

Тишина. Пауза затянулась на мгновение, и Ира почти видела, как Ян в студии задумался. Как будто до сих пор он еще совсем об этом не думал.

— Нет, — сказал он наконец. — Я так не думаю.

— А как она будет на это реагировать, когда все останется позади?

— Пока она вообще реагирует, мне все равно. Ведь это означало бы, что я наконец узнаю, что с ней случилось.

Ира перевернула страницу. Достала фотографию машины после аварии.

— Позвольте мне быть с вами откровенной, Ян. Я боюсь, что так или иначе, но вы больше не получите Леони обратно. Либо она не сможет явиться к вам, поскольку вы ошибаетесь…

— Я не ошибаюсь.

— …либо она не захочет к вам прийти, поскольку возненавидит вас за то, что вы здесь сегодня учинили. Вам не достигнуть своей цели. Почему бы вам не остановиться, пока не стало еще хуже? Прежде, чем умрет еще больше людей?

Говоря, Ира переставала видеть окружающее. Переговорный пункт в офисе Дизеля, Херцберг у своего компьютера, Игорь, который как раз в сотый раз проверял, записывается ли разговор на жесткий диск. Она подавляла становившуюся все сильнее жажду. Чтобы утолить ее, ей требовалось что-то покрепче, чем кофе, который стоял в стаканчике перед ней, постепенно остывая. Она подавила даже жгучие мысли о Китти и о том смертельном страхе, который наверняка сейчас испытывает ее дочь. Вместо этого она сосредоточилась на том единственном человеке, от которого сегодня зависело все. Жизнь и смерть. Будущее и прошлое. Ира закрыла глаза и представила себе лицо Яна, которое до сих пор знала только по фотографиям и записям камеры наблюдения. С париком и без него. Наконец она снова спросила его:

— Почему вы не прекратите это?

На другом конце провода зашуршало. Потом Ян тихо кашлянул, прежде чем ответить.

— Позвольте мне задать встречный вопрос: вы потеряли ребенка, верно?

«Вас это не касается», — внутренне вскрикнула Ира.

— Да, — тихо прошептала она.

— Но в прессе также упоминалось, что вы мать двух дочерей? Как зовут другую?

— Катарина.

Ира открыла глаза и на мгновение увидела свое окружение как на засвеченной пленке. Потом она привыкла к этой внезапной яркости освещения. Неужели он уже обнаружил Китти?

— Хорошо. Пожалуйста, сделайте мне одолжение и представьте себе, что вы с Катариной совершаете круиз.

— Ладно.

— Ваше судно попадает в шторм и идет ко дну. Катарина у вас на глазах борется с волнами. Вы можете легко ее спасти, надо только протянуть руку и поднять дочь на плот, на котором вы сидите. Вы это сделаете?

— Конечно.

— Итак, Катарина спасена. А теперь вы видите рядом с Катариной еще одну девочку. Это Сара.

— О господи, — простонала Ира.

— Представьте себе, что судьба дала вам шанс повернуть время вспять. Вы можете спасти свою дочь. Но вы не можете поднять на плот обоих детей. Там нет места, и он может пойти ко дну. Вы смогли бы снова столкнуть Катарину и взять на борт Сару?

— Нет!

— Значит, вы предпочтете обречь на смерть Сару?

— Нет, конечно нет, — задохнулась Ира. — Что же это такое?!

— Мне жаль, я не хочу вас мучить, Ира. Я лишь отвечаю на ваш вопрос. Почему я сегодня вынужден так действовать, даже если Леони возненавидит меня за это? Всем нам приходится иногда брать на себя то, чего мы вообще-то совсем не хотим. Вещи, которые причиняют боль другим. И которых не принимают даже те люди, которым мы делаем добро. Вы только подумайте о плоте. Я уверен, Катарина потом возненавидела бы вас, если бы вы не спасли Сару. Ведь ценой спасения Катарины было бы вечное сознание того, что она продолжает жить ценой смерти сестры.

Боль пронзила руку Иры, при этом сама она чувствовала себя так, словно Ян ткнул ее иглой в глаз, чтобы шприцем ввести свои злые мысли ей прямо в мозг.

«Одна выжила и ненавидит свою мать. Если бы ты знал, насколько ты близок к истине», — подумала Ира и только сейчас заметила пятно крови на корочке акта вскрытия. Слушая, она порезалась о страницу.

— Ира, вы поняли? У меня нет выбора. Я вынужден это делать. Мне все равно, что об этом подумает Леони.

— Но что дает вам такую уверенность в том, что она еще жива? У вас есть доказательства?

Ира сунула пораненную мякоть ладони в рот, как дольку лимона, перед тем как влить туда текилу. Кровь имела приятный железистый привкус и напомнила ей о пистолете у нее на кухне.

— Да. Много. У меня есть многочисленные доказательства.

— Какие?

— Она мне звонила.

— Когда?

— Спустя полчаса.

— Полчаса после чего?

Ира задавала вопросы молниеносно, чтобы ни в коем случае не позволить разговору прерваться.

— После предполагаемого несчастного случая. Я как раз накрывал стол на террасе. Мы собирались поужинать. Этот день должен был стать особенным.

— Но она не пришла?

— Да. Все было готово. Еда, шампанское. Кольцо. Как в кино, понимаете? И тогда позвонила она.

— Что она сказала?

— Ее было очень плохо слышно. Связь все время прерывалась. Но это однозначно была Леони. Вдруг в дверь постучали, я открыл, и полицейский объявил мне, что моя невеста умерла. Теперь объясните мне, как такое возможно? Как мы могли с ней говорить, если ее машина уже давно сгорела?

— Откуда вы знаете, что это не была магнитофонная запись?

— Кто мог бы сыграть со мной такую жестокую шутку? Кроме того, это совершенно исключено. Она отвечала на мои вопросы.

— На какие?

— Я спросил, плачет ли она, и она это подтвердила.

«Интересно, — подумала Ира. — Или Ян абсолютно безумен, или это на самом деле была не запись. Вероятнее первое».

— И как звучал дальнейший разговор?

— Мне, конечно, хотелось знать, что случилось. А прямо перед этим я понял только одно-единственное слово: «мертва».

— «Мертва»?

— Да. Но она этого больше не повторила. Вместо этого она сказала, что я не должен ничему верить.

— Что она имела в виду?

— Не имею представления. «Не верь тому, что они тебе скажут», — это были ее последние слова. И я больше ничего от нее не слышал. Секундой позже полицейский постарался внушить мне, что Леони давно умерла.

— Но вы не поверили?

— Я знаю, что вы сейчас думаете. Что я был травмирован. Что я погрузился в вымышленный мир, после того как получил известие о смерти. Но это было не так.

— Что дает вам такую уверенность? — спросила Ира.

— Все. Акт вскрытия, например.

Ира уставилась на открытую папку. Пятно крови на странице приняло форму отпечатка пальца.

— А что с ним такое?

— Оно подделано. Взгляните в «Особые приметы».

Ира открыла папку и пролистала до указанного места.

— Там ничего нет.

— Вот и доказательство.

— В каком смысле?

— Знаете, что я обнаружил спустя неделю после похорон в куртке, которую Леони при мне повесила в шкаф? Маленький конверт с запиской.

— А что там было?

— «Не открывать до дня рождения». Это был подарок. Я, конечно, не дождался. Я открыл конверт, и оттуда выкатилась трубочка с тестом.

— Вы имеете в виду, она была…

— Беременна, — закончил Ян. — Точно. И если дурацкий тест на беременность это показал, то как этого мог не заметить врач, проводивший вскрытие?

Ира сидела на опущенной крышке унитаза и вынимала из упаковки последнюю таблетку.

«Возможно, я хотя бы одну из них заброшу внутрь», — подумала она и положила голубую пилюлю на язык. К счастью, она обнаружила успокоительное средство в одном из многочисленных карманов своих брюк. Сразу после последнего разговора с Яном она пошла в туалет, чтобы вызвать приступ рвоты. Но, кроме небольшого количества желчи, ей не удалось ни от чего избавиться. В том числе и от той тошноты, которую носила в себе и причину которой не могла точно определить. Было ли это из-за мертвого курьера UPS? Из-за сумасшедшего в студии, который копался в своем прошлом? Из-за Китти, с которой у нее все еще не было контакта? Ира сглотнула и не удивилась бы, если бы ее гортань взвизгнула, как ржавая велосипедная цепь. Таблетка не глоталась.

Она вытянула правую руку на уровне глаз, стараясь, чтобы она при этом не дрожала. Напрасно. С тем же успехом она могла сидеть и ждать, что Ян откажется от своего намерения.

Ей нужен был глоток спиртного или как минимум этот транквилизатор. Иначе она не вынесет следующего разговора с этим психопатом. Не говоря уже о том, чтобы вытащить оттуда свою дочь.

Ира прислонилась головой к косяку двери туалета и начала смеяться. Сначала тихо, потом все громче. Ситуация была невероятной! Именно в тот момент, когда у нее на языке была успокоительная таблетка, она перестала владеть собой.

Ира теперь почти рычала и при этом, как безумная, била ногами в дверь. Все ее тело сотрясалось, и она даже не замечала, что ее смех давно уже перешел в истерический визг. Вдруг она услышала, как кто-то громко и внятно зовет ее по имени. Как раз во время паузы, пока она старалась вздохнуть, потому что подавилась собственной слюной.

— Эй, Ира? Ты здесь?

— Что тебе нужно в дамском туалете? — прокашляла она и языком проверила, проскочила ли наконец таблетка. Нет.

— Меня послал Штойер, — крикнул Гетц от умывальников. — Он ищет тебя.

— Что ему надо?

— Он должен отвести тебя на важное совещание.

— С кем? — Она вскинула голову.

— Он не сказал.

— Он совсем с ума сошел? Мне сейчас снова говорить с Яном. Скоро следующий раунд игры.

Ира вынула изо рта безнадежно размокшую таблетку и рассеянно прислушалась к шуму воды в кране. Она спустила воду, чтобы не давать Гетцу объяснений, и открыла дверь.

— Мне опять надо… — Она осеклась. — Что это?

Гетц протянул ей стакан воды.

— Это для того, что ты должна проглотить, чтобы совсем не свалиться. Давай. А потом поторопись. Штойер уже ждет на лестничной площадке.

— Что ему надо? — Голос Иры от перенапряжения звучал так, словно она была сильно простужена.

— Отвести тебя на встречу. На крыше студии.

Когда Ира спешила вверх по зеленовато-серым бетонным ступеням здания МСВ, в кармане ее кожаной куртки завибрировал мобильник. Она испугалась, что у телефона снова Ян, но номер на экране не был номером студии.

— Это я. Не говорите ни слова.

Дизель!

— Мне надо подкинуть вам пару сведений, которые я обнаружил в нашей картотеке слушателей. Но держите это при себе. Мы с Гетцем не доверяем этому Биг-Маку, к которому вы сейчас направляетесь.

Ира невольно улыбнулась меткому описанию Штойера. Она уже встретилась с ним на двадцать пятом этаже и теперь шла позади него, отстав на четыре ступеньки.

— Террориста зовут Май. Ян Май. С «а» и «й».

Ира засопела. И потому, что у нее сбилось дыхание, и для того, чтобы тем самым незаметно побудить Дизеля к дальнейшему разговору.

— Я, конечно, мог бы сказать, что взломал полицейский компьютер или обладаю способностями к ясновидению. Но правда, как всегда, намного проще: я просмотрел нашу картотеку слушателей. Собственно для того, чтобы перепроверить данные заложников. К сожалению, за этим занятием меня накрыл ваш друг Гетц. Сначала я думал, он меня четвертует. Но потом показал ему, что обнаружил. Держитесь крепче: наш преступник зарегистрирован в нашем банке данных. Я сам в прошлом году заносил его в систему. Май тогда написал мне на электронную почту незадолго до Рождества. Я не сразу об этом вспомнил, но, когда Ян в первый раз назвал имя своей невесты, я уже знал.

Ира снова засопела. На этот раз громче.

— После моего ответного сообщения Май позвонил мне, и мы договорились встретиться в одном кафе. Он пытался убедить меня дать объявление об исчезновении Леони на нашей радиостанции. Но Тимбер был против, потому что…

— А быстрее нельзя? — спросила Ира и быстро спрятала мобильник за спину, потому что Штойер обернулся и показал ей средний палец. Но Дизель понял и теперь излагал факты более четко.

— Хорошо, насчет самого Мая: ему тридцать семь лет, происходит из простой семьи, урожденный берлинец, окончил факультет психологии в Свободном университете ускоренным выпуском, был лучшим в своем выпуске. Потом последовало его назначение в Шарите. Ему и тридцати не было, когда он завел собственную практику на Ку-Дамм. Он неженат, бездетен, за последние восемь месяцев о нем вообще нет никакой информации. Имеет на хвосте уголовное дело, которое стоило ему практики. Уличила его одна из бывших пациенток. Кажется, там было что-то связано с кокаином. Всего этого, разумеется, нет в нашей картотеке, но я прочесал банк данных нашей службы новостей. Кстати, он работал не только с простыми психологическими вопросами, он — абсолютный профи. Написал докторскую работу о психологических аспектах переговоров. Он знает все эти трюки.

— Черт! — задохнулась Ира, и Штойер кивнул ей, потому что он уже одолевал последние ступеньки, которые ей еще предстояло пройти.

— Но есть тут еще кое-что, что вам надо знать, где бы вы сейчас ни находились.

— Что? — прошептала Ира.

Еще несколько шагов, потом она поднимется наверх и придется заканчивать разговор.

— Здесь что-то не сходится с заложниками.

— Я больше не могу, — тяжело задышала Ира и подумала о Китти. Штойер пренебрежительно махнул рукой, но Дизель снова все понял.

— Хорошо, я скажу вам позже. Гетц попросил меня помочь ему и…

Ира больше не могла слушать и выключила телефон. Они поднялись наверх, и в ее голове шумело, как на городской трассе днем в пятницу. Тут ничего не мог бы изменить даже сильный свежий ветер, который встретил их на крыше. Бесчисленные мысли проносились в голове, обгоняя друг друга. Почему в акте вскрытия отсутствовали данные о беременности Леони? Что там с заложниками? Почему Гетц, который обычно предпочитал работать в одиночку, попросил о помощи штатского? Почему Штойеру понадобилось говорить непременно на крыше? И что здесь, наверху, забыл другой видный мужчина, который сейчас тряс руку руководителю операции и которого раньше она видела только по телевизору?

— Спасибо, что пришли, — сказал Фауст, и Ира на секунду заколебалась, прежде чем пожать костистую руку старого главного прокурора.

Они стояли, укрывшись от ветра за небольшой каморкой из алюминия, четырехцветный щиток которой предупреждал об опасности высокого напряжения. Очевидно, это относилось к стоящему за ним лесу коммуникаций с тремя спутниковыми тарелками и антенной размером с переносную радиомачту.

— Мое имя…

— …Доктор Иоганнес Фауст, я знаю. Руководитель подразделения по борьбе с организованной преступностью, — продолжила Ира. Потом взглянула на Штойера, который как раз хотел закурить сигарету. — Что все это значит?

Фауст оглядел ее с ног до головы, сложив при этом свои узкие губы в заученную улыбочку, обычно адресованную прессе.

— Сначала я хотел бы извиниться перед вами, фрау Замин, за поведение господина Штойера.

Ира недоверчиво посмотрела в глаза Фаусту. Она немногое знала об этом человеке, но слышанное ею отнюдь не свидетельствовало о том, что он привык просить прощения у совершенно чужих людей.

— Разумеется, вам известно, что господин Штойер не хочет видеть вас в своей команде. Но я хотел бы заверить, что в этом нет ничего личного. Его враждебность носит исключительно профессиональный характер.

— Ах вот как?!

— Да. Он больше не считает вас профпригодной, после того что случилось с вашей старшей дочерью и вследствие чего вы стали, ну, скажем так, нездоровы.

— Я не знала, что моя работа касается вас, не говоря уже о моей семье.

— К сожалению, очень сильно касается. И, поверьте, я не желал бы обсуждать ваши личные обстоятельства. Однако теперь террорист использует в игре судьбу вашей покойной дочери. По закону, и вы сами это знаете, вам больше нельзя ни единой минуты продолжать вести переговоры.

— Видит Бог, я не напрашивалась.

— Я вижу. Хоть я и не Бог. — Штойер был единственным, кто улыбнулся вымученной шутке прокурора. — Позвольте мне вопрос, фрау Замин. Вы уже потеете?

— Простите?

— Ну да, мне кажется, что вы уже потеете. Я почувствовал это, когда вы подали мне руку. Давно ли вы в последний раз пили спиртное?

— Я не могу себе этого позволить.

— И все же я опасаюсь за вас. И я боюсь, что скоро вас начнет бить дрожь. Что волна вашего раздражения будет распространяться все дальше и вы в какой-то момент покинете офис, чтобы поискать алкоголь на кухне радиостанции. Ведь организм давно уже требует этого, Я прав?

Ира почувствовала на своем левом плече жесткую хватку его руки, не дававшей ей возможности повернуться и уйти. Чего ей, собственно, очень хотелось.

— Оставаться здесь. — Голос Фауста стал ледяным, а его усмешка погасла так же быстро, как горящая спичка на сквозняке. — Так. А теперь хорошенько послушайте меня. Хотя я знаю про вас все, например то, что год назад вашу дочь Сару нашли мертвой в ванной комнате, что ваша вторая дочь считает виноватой в этом вас. Или то, что с тех пор вы каждый вечер заказываете на вынос пиццу с двумя бутылками «Ламбруско». Мне также совершенно точно известно, что вы уже неоднократно подумывали последовать за своей дочерью и что, возможно, на краю вашей ванны уже лежит острая бритва. Да, хотя мне все известно, я, несмотря на это, дал себе труд прилететь сюда вертолетом лишь для того, чтобы лично убедить вас в том, насколько для меня важно ваше сегодняшнее участие в акции. Вы поняли?

— Нет, — честно ответила Ира. — Я здесь уже вообще ничего не понимаю. Если предполагается, что мое участие настолько важно, тогда этот идиот просто должен дать мне возможность делать мою работу.

— Этот идиот, — Фауст кивнул в направлении Штойера, который как раз сделал глубокий вдох, — делает свою работу лучше всего, не желая вашего участия и кидая вам камни под ноги. Ведь, говоря совершенно откровенно, Ира Замин, вы развалина, и чтобы понять это, не надо читать личное дело. Достаточно лишь беглого взгляда в ваши зрачки.

Ну, это уж слишком. Фауст хлестнул ее по лицу плетью правды, объявив психованной развалиной, и вот она стоит на высоте сто четырнадцать метров над Потсдамер Платц и удивляется, насколько мало это ее задевает. Возможно от того, что правду выносить всегда легче, чем милосердную ложь.

— Я здесь единственный, — продолжал главный прокурор, — кто хочет, чтобы вы сейчас снова спустились вниз и продолжили переговоры.

Ира вскинула брови:

— Зачем вы явились сюда на самом деле?

Она перевела взгляд с Фауста на Штойера. Поежилась — ей вдруг стало зябко.

— Хочу быть с вами предельно честным, — сказал Фауст, и его голос прозвучал как голос недовольного водителя автобуса, объявляющего остановку. — Я не питаю больших надежд на то, что вам удастся убедить его сдаться. Или получить дополнительное время. И все же вы лучше других можете сделать то, на что способны, поскольку нам дорога каждая секунда. Как раз сейчас подразделение Штойера собирается попробовать парализующий выстрел.

— Вы хотите усыпить его?

— Именно. Это наш единственный шанс, — вступил в разговор Штойер. Он затоптал свою сигарету и пригладил растрепавшиеся волосы. — Мы нашли способ приблизиться к студии снизу и сейчас пробуем в макете студии на седьмом этаже сделать финальный выстрел через пол. Здесь мы исходим из того, что Ян Май связан с пульсовым контролем, и мы должны с первого же попадания так парализовать его, чтобы он не мог и пальцем шевельнуть и активировать взрывчатку. Но он не должен умереть, иначе остановится его пульс и мы все взлетим на воздух.

— А я должна вести с ним душеспасительные беседы по телефону до тех пор, пока мобильный отряд не будет готов к попытке?

— Точно. Вы единственная, с кем он разговаривает. Отозвав вас сейчас, мы рискуем вызвать реакцию короткого замыкания. Итак, вы отвлекаете его. Убедите его в смерти Леони. Можете поговорить с ним о своей дочери. Все равно о чем, тяните время. Но, бога ради, не касайтесь его навязчивых идей, вы зря потратите время на поиски фантома. Забудьте об акте вскрытия. Леони не была беременна. Вы поняли? Это относится к его навязчивым идеям. Леони мертва. Это ясно?

— Почему-то я испытываю нехорошее чувство, когда вы так уверенно говорите об этом, — сообщила Ира.

Фауст вынул из кармана своего пальто полотняный носовой платок и вытер щеки. Ира спросила себя, не пользуется ли он тайком губной помадой. Прокурор заставил себя приветливо улыбнуться, но при этом забыл о глазах. Ира знала, что различие между искренней улыбкой и пустым выражением лица улыбающейся рекламной модели заключается во взгляде. Хотя Фауст и улыбался, глаза его за стеклами очков были холодны как лед. А это могло означать лишь одно: все, что он сейчас собирался сказать, ложь.

— Леони умерла, в этом вы можете мне поверить. Да, я знаю, о чем вы сейчас думаете. Что здесь что-то очень подозрительное. Я бы тоже так подумал. Так подумал бы каждый мало-мальски неглупый человек, которого заставляют дрожать на крыше высотного здания, а потом оставляют без ответов на вопросы. Но говорю еще раз: очевидно, существует причина, по которой я, главный прокурор, стою здесь, на крыше. Но эту причину я не могу назвать по причинам, касающимся безопасности нашего государства. Как бы этого мне ни хотелось, я не могу открыть карты. Имейте в виду одно: вы погубите жизни многих людей, если допустите хоть намек на сомнение в смерти Леони Грегор. Вы даже представить себе не можете, кто вас сейчас слушает. Итак?

— Итак что?

— Вы обещаете мне помогать нам? Я могу на вас положиться?

Как раз посреди этой фразы в кармане Иры снова завибрировал мобильник. Она вынула его, радуясь тому, что не придется немедленно отвечать на вопрос Фауста. Но радость оказалась короткой. Звонок был из студии — Игорь перенаправил его. Ян Май хотел говорить с ней немедленно.

В старом «Порше-Тарга» Дизеля радио функционировало лишь тогда, когда шел дождь. Антенну у него украли на той неделе перед букмекерской конторой, где он по субботам следил за игрой «Герты».[14] Теперь по пути в аэропорт он мог улавливать лишь случайные фрагменты разговора между Ирой и Яном. К счастью, прогноз погоды обещал дождь, и над автострадой в Шенефельде[15] уже нависла одинокая темная туча. По каким-то причинам в плохую погоду прием был лучше.

— Давайте поговорим открыто. Я знаю, что ваша дочь Сара не стала жертвой несчастного случая. Она не страдала эпилепсией и сама лишила себя жизни. Почему? — прямо спросил террорист.

Дизель удивился, почему Ян Май все снова и снова возвращается к этому болезненному вопросу. Так, словно он был руководителем переговоров, а Ире пришлось почему-то устраниться. Впрочем, еще чаще Дизель задавался вопросом, почему Ира вообще согласилась на этот психологический триллер. Ему уже было ясно, что она любой ценой должна была наладить личный контакт с преступником. Но все же не ценой своего собственного душевного здоровья.

Еще большей загадкой для Дизеля было то, отчего террорист вообще задавал эти вопросы. Возможно, что-то в печальном взгляде Иры затронуло его синдром помощника, и он втайне признался себе, что при других обстоятельствах с удовольствием познакомился бы поближе с этой мужественной женщиной.

— Честно говоря, я не знаю, почему Сара что-то сделала с собой, — раздался из скверного приемника глухой голос Иры, ответ, одновременно оказавшийся и признанием. — В последние месяцы перед ее… — Ира запнулась на долю секунды, — …перед ее смертью мы с ней почти не общались. Она решала свои проблемы. Но не я была ее доверенным лицом.

— Ею была сестра Катарина, верно?

— Да, зачастую. А кто был лучшей подругой Леони? — сделала Ира попытку сменить тему. — А ее семья?

— Она круглая сирота. Ее родители погибли от взрыва на фабрике.

— Извините?..

— Это было в Южной Африке. Родители Леони работали химиками на промышленном производстве, на «Вакмо» — акционерном обществе средних размеров, которое поставляло и товары потребления, например лак для волос. Во время взрыва на фабрике погибли сорок четыре служащих. Шестеро обгорели до неузнаваемости. Среди них родители Леони. Тогда ей было четыре года. Сестра матери забрала ее в Европу. Она выросла в Италии, училась в Париже, а с недавнего времени жила в Берлине.

— Это означает, что, кроме вас, у нее здесь не было близких друзей?

— Да, верно. А как обстояли дела у Сары? — снова перехватил инициативу в разговоре Ян.

Дизеля охватило чувство, что между этими двумя на радио существовала негласная договоренность о правилах ведения беседы. Do ut des.[16] Как в игре «Правда или долг», один должен рассказать другому интимные детали, прежде чем сам сможет задать вопрос. Только здесь это было не обычной игрой на вечеринке, а смертельно серьезным делом.

— Сара ведь наверняка родилась и выросла в Берлине?

— Да.

— У нее был постоянный друг?

— Один?

Дизель был озадачен. То, как Ира подчеркнула это слово, не было похоже на гордость матери, что за ее очаровательной дочерью толпами бегают мужчины.

— Значит, у нее было много воздыхателей?

— Нет. Так сказать тоже нельзя.

— Тогда как же?

— Ну, Сара не хотела иметь «воздыхателей». У нее была не совсем обычная точка зрения на любовь и секс.

— Она была неразборчива в связях?

— Да.

Дизель приближался к выезду и гадал, как далеко способна зайти Ира, когда ее слушают миллионы людей. Почему она открыто обо всем этом распространяется? К чему эта честность через силу? На его молчаливые вопросы Ира ответила следующей фразой:

— Знаете ли, сейчас я могла бы кое-что рассказать, Ян. И, честно говоря, чувствую себя не очень уютно с этой темой. Однако, насколько я вас узнала, эту мерзкую статью о моей дочери вы наверняка давно выловили в Интернете.

— Вы имеете в виду ту, о секс-клубах?

— Именно.

— И что? Это правда?

— А правда ли то, что одна ваша пациентка обвинила вас в сексуальных домогательствах?

Ира снова обратила его оружие против него самого. Дизель почти стыдился того, что почувствовал легкий прилив гордости: она воспользовалась информацией, которую он ей дал до этого.

— Да. Якобы я дал ей наркотики и изнасиловал. Но это неправда. Я до нее даже не дотронулся.

— Так же, как вы ничего не сделали Манфреду Штуку? — язвительно спросила Ира.

Дизель почувствовал, что она может перегнуть палку. Он подумал, стоит ли ему слушать дальше, и знал, что в это мгновение многочисленные другие слушатели в автомобилях должны испытывать то же самое. Беседа была настолько противоестественной, что это чередование обладало болезненной притягательностью.

— Это нечто другое, — ответил Ян. — Я еще никогда не был близок со своей пациенткой. Это все часть плана.

— Какого плана? Чьего плана?

— Правительства. Государства. Откуда мне знать? Они хотят покончить со мной. Я же сказал, что они планомерно разрушали мою жизнь. Сначала отняли у меня Леони. Потом мою практику. И, наконец, мою честь. Мы ведь здесь именно поэтому, Ира. И поэтому мне пришлось взять заложников.

— И убивать?

— Основание всегда найдется, — тихо ответил Ян, и каждый слушатель знал, что он имел в виду одновременно и казнь в студии, и самоубийство дочери Иры.

Раздался электронный сигнал, напоминающий звонок дешевого дорожного будильника, и Дизель озадаченно глядел на свою приборную доску, пока не понял, что звук раздался по радио.

— Пора, Ира. Следующий раунд.

— Ян, — пыталась заговорить Ира, но террорист даже не дал ей продолжить.

— Не тратьте слов. У вас была отсрочка. Вы не слишком разумно ею воспользовались.

— Вы правы. Я еще не очень продвинулась. Но я не могу одновременно говорить с вами и вести поиски, потому что получаю информацию порциями. Дайте же мне еще немного времени.

— Нет.

— Но почему мы не можем сейчас просто продолжить беседу? Пропустите этот тур игры. Мы говорили о том, что ваша жизнь разрушена. И о Саре. Давайте вместе найдем ответ. Почему все это случилось. О том, что с вами сделали. И о Саре. И обо мне. Ладно? Только не кладите сейчас трубку. Мы не должны прерывать связь, ведь сейчас все так хорошо идет, вы не находите?

«Нет, нет, нет, — подумал Дизель. — Так не пойдет, твои слова звучат слишком умоляюще».

Он энергично помотал головой, одновременно хлопнув по рулю.

— А я могу вам доверять? — спросил Ян Май после продолжительной паузы в эфире.

Дизель сделал радио еще громче, хотя понять разговор можно было без проблем.

— Почему вы спрашиваете? До сих пор я была откровенна и честна с вами. Я не виновата в том, что подослали снайпера через вентиляцию.

— Да, я это знаю.

— Тогда пропустите один раунд. Давайте еще поговорим.

— Я бы охотно это сделал.

— Тогда…

— Но сначала я должен еще кое-что проверить.

— Что вы имеете в виду? Что хотите проверить?

— Сейчас узнаете.

Он повесил трубку.

— Что он подразумевает под проверкой? У вас в руководстве операцией происходит что-то, о чем я не знаю?

Ира говорила с Гетцем по личному мобильнику, чтобы другая линия оставалась свободной для Яна. Хотя можно было почти не опасаться того, что он позвонит ей в ближайшие минуты. Сейчас все его внимание должен занимать следующий раунд Casch Call.

— Я ничего не предпринимаю, — ответил Гетц. Его голос звучал так, словно он говорит через носовой платок: приглушенно и слегка в нос. — Команда еще так далеко не продвинулась. Мы не знаем, как исключить фактор шума, когда движемся под полом.

— Хорошо.

Она нажала на кнопку лифта со стрелкой, указывающей вниз, но потом все же решила пойти по лестнице, чтобы мобильная связь не прервалась в лифте. Ира чувствовала легкое облегчение из-за того, что парализующий выстрел не был произведен. Она боялась промаха. Если она и собиралась сегодня уйти из жизни, то только не с сознанием того, что на ее совести будет и ее вторая дочь.

— Мне надо поговорить с Катариной. Прямо сейчас.

— Это не слишком удачная идея, Ира.

— Все, происходящее здесь, не слишком удачная идея, так что перестань нести чепуху, — проговорила она, перешагивая через две ступеньки. — Я точно знаю, что выяснил Дизель о заложниках и почему ты не хочешь мне рассказывать. Они посвящены в дело, верно? Они не жертвы, а преступники.

— Этого мы пока не знаем. Да, возможно, у Яна там, внутри, есть сообщник.

— Или несколько. Это означает, что Катарина находится в еще большей опасности. Поэтому ты ничего мне не сказал?

Гетц молчал.

— Ты засранец. Ты веришь невесть откуда взявшемуся кретину больше, чем мне. Ты забыл, сколько заданий мы выполнили вместе? «И как часто забирались в койку?» — чуть не добавила она. — Ты же совершенно ничего о нем не знаешь и делаешь его своим помощником. Боже, что это на тебя нашло?

— Я не могу об этом говорить.

— Что?! Что все это должно означать? Куда ты вообще его заслал?

— Я действительно не могу сейчас об этом говорить, — повторил Гетц.

На этот раз в его хриплом шепоте можно было услышать неприкрытую злость. Резиновые подошвы Иры шлепали по серому бетону ступеней.

— Что ж, прекрасно. Я сейчас буду у тебя и потребую объяснений. А до тех пор оставайся на связи. Я хочу контакта с Катариной.

— А что, если она не хочет?

Ира остановилась на площадке девятого этажа, тяжело дыша в трубку. Ее плохая физическая форма была связана не только с отсутствием тренировок в течение года. Трудно себе представить, как она чувствовала бы себя, если бы пришлось снова мчаться по этажам вверх.

— Это она так сказала?

— Послушай, Ира. Я тебя понимаю. Но ты сейчас ничего не можешь сделать для своей дочери, — ушел от ответа Гетц. — Кроме того, сейчас неподходящее время для разговора. Следующий Casch Call может начаться каждую секунду.

— Это самое лучшее время, — возразила она, кашлянув. У нее во рту так пересохло, словно она скребла его промокашкой, — пока Ян ушел. Я должна сейчас же предупредить ее. Кроме того, возможно, Китти могла бы дать информацию, которая мне нужна для переговоров. Возможно, она видела что-то, чего мы здесь, снаружи, не заметили.

Двери в главное фойе седьмого этажа распахнулись, и полицейский, стоявший перед запасным выходом, вздрогнул, когда с площадки появилась Ира. Она свернула в направлении командного пункта и не успела пройти и четырех шагов, как натолкнулась на Гетца, который, как игрок в американском футболе, заломил ей руку и, как задержанного, втолкнул в маленькое помещение, перед которым он ее ожидал.

— Ты что, совсем спятил? — закричала она на него, когда дверь за ними захлопнулась.

Ира возмущенно огляделась. Комната относилась к тому типу помещений без окон, которые все чаще встречаются в современных офисных комплексах и по поводу которых каждый разумный человек спрашивает себя, как это архитекторам могло прийти в голову внести нечто подобное в свои проекты. Слишком маленькая для склада и слишком большая для чулана, сейчас эта комната была завалена разным хламом, который без сожаления можно было бы выбросить. Гетц привалился к серой двери, тем самым отнимая у Иры всякую возможность выйти.

— К чему весь этот балаган?..

Он прижал к губам палец, заставив ее замолчать. Она изумленно наблюдала, как он достает из внутреннего кармана своей черной кожаной куртки, надетой поверх пуленепробиваемого жилета, маленькое радиоустройство и включает его на полную громкость. «Don’t speak» от «No Doubt» резко отразилось эхом от голых бетонных стен.

Гетц прижал Иру к себе, и на какое-то мгновение она уже подумала, что он хочет всерьез воспользоваться ситуацией для флирта.

— Нам надо быть осторожными, — прошелестел он ей на ухо. — Кто-то играет против нас.

— Кто? — прошептала она в ответ.

Ее злость на Гетца спустя секунду сменилась тем чувством, которое она в последний раз ощущала перед экзаменом, — замешенная на адреналине смесь страха, жажды приключений и дурноты. Только тогда это было гораздо слабее.

— Понятия не имею, — ответил Гетц. Его губы почти касались мочки ее уха. — Кто-то из ближнего круга. Шпион. Возможно, сам Штойер.

— Но зачем ему это? С чего ты взял?

— У меня почти нет необходимой информации. Дела Яна, например. Штойер утверждает, что его нет. При этом Дизель выяснил, что на Яне висит обвинение в сексуальном домогательстве и хранении наркотиков. Теперь Штойер заявляет мне, что это не так уж и важно. Он форсирует штурм любой ценой. И мне кажется, он хочет что-то замять.

— А как же с заложниками? Прямо перед моей встречей с Фаустом Дизель позвонил мне и на что-то намекал.

— Да, верно. — Гетц моргнул, как будто ему что-то попало в глаз. — У Дизеля есть одно предположение. Он перепроверил базу данных слушателей. Четверо из пяти совсем не могли выиграть приглашение на радиостанцию.

— Как это?

— Потому что такие посещения студии пользуются большим спросом и предоставляются лишь постоянным слушателям. Но большинство заложников зарегистрированы совсем недавно. Я попросил провести проверку и выслал Дизеля из студии.

— Почему?

— Потому что он слишком умен. Он уже и так чересчур многое раскопал. И это лишь вопрос времени, когда он откроет, что Китти все еще прячется в студии. Если он с этой информацией побежит к Штойеру, тебя отстранят. Так что я дал ему задание, которым он должен заняться сначала. А тем временем мои ребята проверят всю подноготную Яна и других заложников.

— И что тогда?

— Пока я еще ожидаю ответного сообщения. И здесь меня кормят обещаниями. Что-то сильно воняет. И не только изо рта Штойера.

Ира осторожно кивнула, как будто у нее мигрень и она не может быстро двигаться. Гвен Стефани перешла к последнему припеву, и песня постепенно затихла.

— Начинается, — сказал Гетц. — Casch Call.

— Тогда дай мне немедленно Катарину.

Она просительно взглянула на него. Он покачал головой и убрал одну руку за спину.

— Прекрати свои игры, — сказала Ира громче. — Я хочу поговорить со своей дочерью.

Она растерянно отметила, что после короткого перерыва зазвучала следующая песня, так как ожидала услышать звук набора телефонного номера для следующего раунда игры.

Ян уже давно превысил время. Но теперь она услышала кантри-поп от Шании Твейн. Он передумал? Ян решил пропустить этот раунд? Что бы ни происходило сейчас в студии, это давало ей время. Время для ее дочери.

— Соедини меня с Катариной, ты, подлый тип, или…

Пока она подыскивала подходящую угрозу, Гетц открыл карман на поясе у себя за спиной и вынул рацию.

— Следи за тем, что говоришь. — Он сунул ей рацию. Его толстый большой палец нажимал кнопку разговора. — Она уже может слышать тебя.

— Чего ты хочешь?

Ира ничего не могла поделать. Она твердо решила сдерживаться, но сейчас у нее брызнули слезы из глаз. Никогда еще она не была так рада слышать откровенно враждебный голос.

— У тебя все в порядке? — спросила она первое, что приходит в голову каждой матери, когда она после долгого перерыва вновь говорит со своим ребенком. С той лишь разницей, что Катарина на этот раз не делала дежурный звонок на Рождество, а находилась всего в нескольких сотнях метров от нее, в смертельной опасности, сидела, сжавшись, под мойкой.

— Что за отвратительные вещи ты тут рассказываешь, мама?

На мгновение Ира была озадачена, а затем закрыла глаза, словно ее только что осенило: «Сара! Ну конечно!» Китти ведь все слышала по радио!

— Тебе мало того, что ты не смогла помочь Саре? Теперь ты еще хочешь смешать ее с грязью, как шлюху?

«Откуда тебе знать, — хотелось ответить Ире. — Ты не следовала за ней в кино. На парковки. И ты представления не имеешь, почему мне приходится говорить об этом с Яном. Потому что лишь так я получу шанс достучаться до него. И спасти тебя».

— У нас сейчас нет на это времени, — ответила она вместо этого и удивилась, насколько буднично слова слетели с губ. — Пожалуйста, не говори так много. Настрой свою рацию как можно тише. И отвечай только тогда, когда играет музыка и когда я тебя о чем-то спрошу.

— Ясно. Чтобы ты не слышала моих упреков. Потому что правда для тебя невыносима.

Ира сглотнула.

— Нет. Потому что ты должна поберечь батарейки. И чтобы тебя не обнаружили.

Вместо ответа послышались радиопомехи. Катарина лишь слегка нажала на кнопку переговоров, но в ушах Иры это прозвучало как насмешка.

— Теперь хорошенько выслушай меня. Мне нужна твоя помощь, чтобы вытащить вас отсюда.

— Ты хочешь нас спасти? Тебе даже с Сарой этого не удалось. А ей тогда не угрожал сумасшедший. Она ведь даже позвонила тебе перед этим. — Катарина едва шептала, но с тем же успехом она могла выкрикивать эти слова в мегафон. Каждое из них лезвием бритвы врезалось в барабанные перепонки Иры.

«Но она права», — подумала Ира.

Телефонный звонок тогда в первый раз прозвучал в районе Вольфсбурга. Однако связь в поезде была настолько скверной, что Ире пришлось несколько раз перезванивать. Не самые лучшие условия для переговоров, когда хочешь удержать собственную дочь от самоубийства.

«Ты ведь не станешь есть таблетки, детка?» — с надеждой спросила она.

«Нет, мама», — солгала Сара.

— Пожалуйста, — снова попыталась Ира достучаться до Катарины. — Мне хотелось бы, чтобы ты на время позабыла, как сильно ты меня ненавидишь, и ответила мне на несколько вопросов.

На том конце провода стояла тишина.

Шания Твейн пела: «Get a life, get a grip, get away somewhere, take a grip»,[17] и по какой-то причине Ире именно сейчас вспомнилось глуповатое название песни: «Come on Over».[18]

Гетц взглянул на свои водонепроницаемые часы, но Ира не нуждалась ни в каких намеках. Она и так знала о цейтноте.

— Где находится труп курьера UPS? — спросила она.

Тишина вскоре прервалась щелчком. Затем последовала продолжительная пауза. Потом Катарина ответила:

— В маленьком ПЦУ.

— Это помещение для центральных устройств, — тихо пояснил Гетц, заметив, как Ира морщит лоб. — В студии есть дверь на кухню, из которой можно попасть на террасу и к темному чулану, куда перенесена часть студийной техники. Модемы, приборы для улучшения звука, запасной источник электроэнергии.

— Ты можешь видеть труп? — Ире пришлось дважды повторить вопрос, поскольку в первый раз она забыла нажать переговорную кнопку.

— Нет, но я видела, как он его прикончил.

Теперь голос Катарины зазвучал совершенно иначе. Но, возможно, это только казалось матери, которая предпочла бы услышать какое-то более человечное проявление, например страх, вместо этого ровного тона, полного ненависти к ней.

— Он сунул его в мешок для трупов и…

Внезапно что-то загремело, а потом связь прервалась.

— Что там случилось? — крикнула Ира громче, чем намеревалась, и уставилась на Гетца.

Тот успокаивающе поднял руки.

— Проклятье, что происходит?

Ира теперь почти орала. Она чувствовала себя как мотоциклист, который слишком быстро мчится по кривой и чересчур поздно замечает, что надо было лучше закрепить шлем. Она сейчас потеряла контроль над собой, и осознание этого почти душило ее. Спустя две секунды, которые длились целую вечность, новый щелчок принес наконец облегчение.

— Начинается, — прошептала Катарина так тихо, что ни Ира, ни Гетц не могли ее понять.

Но в этом уже не было необходимости. Одновременно Ира услышала это и по радио. Шанию Твейн сменил характерный звук набора цифр на телефоне.

Пока Ян набирал первые цифры номера, который он выбрал для следующего раунда своего извращенного варианта русской рулетки, Китти поставила рацию на самый слабый звук и так медленно, как только могла, выползла из своего укрытия. Дверца из пожелтевшего пластика слегка скрипнула, но это точно не было слышно сквозь толстую дверь студии, к которой она приникла, встав на цыпочки. Китти злилась на себя из-за разговора с матерью. Лучше бы она вообще с ней не говорила. Или просто сказала бы правду!

С ужасом она заметила, что стекло двери в радиостудию запотело от того, что она стояла к нему слишком близко. Она отодвинулась, чтобы ее дыхание не выдало ее. Туманное облачко на стекле таяло медленно, и она молилась, чтобы Ян в эту секунду не посмотрел на дверь кухни. Она рискнула кинуть на него быстрый взгляд и успокоилась. Террорист, опустив голову, стоял у телефонного аппарата. Он набрал последнюю цифру, и некоторое время ничего не происходило. Как будто он набрал заграничный номер.

Но потом компьютер связи, кажется, заработал. Пункт управления нашел наконец правильное соединение. Послышались жалобные гудки.

«Правда. А что, если ты никогда больше не сможешь поговорить с ней и правда о Саре никогда не будет сказана?»

Китти подавила эту мысль и начала считать гудки.

Раз.

Два.

Она представила себе, как где-то кто-то сейчас неуверенно берется за телефонную трубку. Может быть, мужчина. В автомобиле? Или в своем офисе? Коллеги собрались у его письменного стола. А возможно, звонок придет к домохозяйке. Она сидит дома, в гостиной, пока ее муж еще раз пытается вспомнить правильный пароль.

«А что, если трубку снова возьмет кто-нибудь, кто ответит неправильно? Кого он тогда выберет следующей жертвой?»

Китти попыталась сосредоточиться, но не знала, на чем, и поэтому снова пустила свои мысли в свободный полет.

«А что, если на этот раз удастся? Кого он отпустит? Беременную? А что будет, если ответит автоответчик? Станет ли это смертельным приговором для заложника? И почему я не сказала маме правду?»

Поток ее мыслей прервался с пятым звонком. Со снятием трубки. И с первыми словами на том конце провода.

Ира и Гетц стояли перед временной копией студии в большом офисе командного пункта и едва отваживались дышать. Оба были в наушниках, в которых могли слышать разговор. По какой-то причине на всем этаже были выключены громкоговорители. Набор — звонок — сняли трубку. Еще несколько часов назад банальные телефонные звонки воспринимались каждым как безобидная часть шумового фона цивилизованной повседневности. Теперь же они потеряли свое невинное значение и превратились в пугающих посланцев смерти. В наушниках они приобретали к тому же еще большую, ощутимую почти физически напряженность, которая становилась невыносимой. Наконец трубку сняли.

— Я, э… я слушаю «Сто один и пять», а теперь отпусти заложника.

Наступило облегчение. Безграничное.

В тот самый момент, когда на командном пункте поднялось ликование, по Ириному телу разлилось почти незнакомое ощущение счастья. В последний раз она чувствовала что-то подобное, что-то столь же живое после рождения дочерей. Она хотела сохранить это чувство. Смеющееся лицо Гетца, поднятые кулаки служащих в большом офисе и свои слезы радости — ей хотелось сохранить их в своей памяти навечно.

Но три простых слова террориста вернули ее к реальности.

— Это был тест.

Ирин смех умер. Ее надежды рухнули, как пирамида консервов, из которой вынули не ту банку.

Тест!

Теперь она знала, что подразумевал под этим Ян. Почему он спросил ее, может ли ей доверять. Почему были выключены все громкоговорители. Почему они все были в наушниках.

Обратная связь!

Она медленно развернулась на сто двадцать градусов по часовой стрелке. Ее взгляд бродил по письменным столам, некоторые из них все еще были покрыты защитной пластиковой пленкой. За какими-то все еще сидели многочисленные незнакомые люди. Перед включенными компьютерами и с наушниками меньшего размера, чем у нее. Гораздо меньшего. Так называемыми headsets. С их помощью можно было слушать и… говорить.

— Проклятье, Гетц, что вы сделали со звонками?

Руководитель команды, который только что хотел обнять одного из коллег, вздрогнул, словно от удара.

— Я… я не знаю. Я за это…

Не дожидаясь окончания ответа, Ира двинулась в направлении офиса Штойера. Проходя мимо одного из письменных столов, она краем глаза заметила кое-что, подтвердившее ее худшие опасения. Форма для ввода данных на мониторе. Все сотрудники, сидевшие здесь, ожидали звонка. Дверь была открыта, и Ира могла еще издали видеть ухмыляющуюся физиономию Штойера.

— Это вы приказали сейчас переключить звонки? — крикнула она ему.

«Проклятье! Ну скажи, что это неправда».

Мысли Иры теперь мчались так же быстро, как и она сама.

— А что вас так собственно волнует? — рассмеялся Штойер, когда она почти влетела в его офис. — Я же до этого лично оповестил вас.

— Вы ограниченный идиот, — выпалила она ему в лицо и удивилась тому, как глухо звучит ее голос.

Когда слезы, стоявшие в ее глазах, превратили гадкую ухмылку рта Штойера в отвратительную гримасу, она заметила, что снова плачет. Она повторила оскорбление, но Штойер, кажется, никак не отреагировал. Напротив, выражение глубокого удовлетворения на его лице даже усилилось.

— Спасибо за то, что вы так откровенно высказались при свидетелях. Теперь дело вряд ли ограничится простой жалобой в порядке надзо…

Его прервал первый выстрел. Второй согнал насмешливую улыбку с лица Штойера и придал его взгляду растерянность, которую он больше не мог подавить. Ира закрыла лицо обеими руками. Штойер дрожащими руками схватил дистанционное управление и включил радио на своем столе.

— Это был тест, — как раз в этот момент повторил жестким тоном Ян. — И вы его не прошли.

Что за ерунда! Ян крепко, как только мог, сжал руку вокруг пистолета который он несколько часов назад отобрал у человека из UPS, и постучал пластиковой рукояткой по микшерному пульту. Безумие!

Пистолет показался ему слишком легким. Почти невесомым. Еще несколько недель назад он принял бы его за муляж. За пистолет-игрушку, с которым запросто можно пройти контроль в аэропорту, и металлодетектор лишь устало пискнет. Но сегодня, после трех недель курса по стрелковому оружию, который давал ему спившийся охранник в моменты просветления, он разбирался в этом куда лучше. Оружие было нетяжелым, но от этого не становилось менее смертельным.

— Что с вами?

Ян поднял голову и не нашелся, что сказать. Ему пришлось улыбнуться вопросу Маркуса Тимбера, что в той ситуации, в которой они все сейчас оказались, было более чем абсурдно.

«Что со мной? Ничего. Немного погорячился. Со мной иногда так случается, что я при захвате заложников несколько нервничаю и могу расстрелять пару человек. Прошу прощения. Глупая привычка».

— Возможно, ничего и не было.

Ира как раз хотела открыть дверь на лестницу, когда Ян после двадцать первого звонка наконец снял трубку.

— Сколько человек ранено? — сразу перешла она к делу.

— А сколько раз я стрелял? — ответил он лаконично.

— Дважды. Значит, две жертвы? Кому-то из них требуется помощь?

— Да! Мне! Мне немедленно требуется кто-то, кто поможет мне найти Леони.

Ира начала шагать через две ступеньки, но сразу заметила, что такую нагрузку на следующие тринадцать этажей она не осилит, и снова замедлила шаг.

— Я знаю и работаю над этим. Но сейчас мне надо знать, кого вы застрелили.

— Ну, возможно, я скажу, если вы мне откроете, что это за надувательство тут сейчас было?

Она быстро подумала над отговоркой, потом все-таки решилась на правду.

— Звонки из студии были перенаправлены.

— Куда?

— В колл-центр. К сотруднику, проинструктированному соответствующим образом, который, разумеется, ответил правильно.

— Ага. И как же мне это удалось выяснить?

Ире пришлось почти силой заставить себя нервно не почесаться, отвечая ему:

— Вы позвонили сами себе. На собственный мобильный телефон.

«Там должно было быть занято. Никаким образом никто не мог ответить. Штойер идиот. Как он мог не предусмотреть такую возможность?»

— Отгадано верно. Ира, как вы расщелкали вопрос на пятьсот тысяч евро? У вас что, есть телефонный джокер?

— Я понимаю ваше возмущение и знаю, вы думаете, что я солгала. Но я не имею к этому отношения. Линиями манипулировали без моего ведома.

— Хорошо, в этом случае я верю. Иначе с чего бы я еще тратил на вас свое время? Вероятно, вы вообще не имеете никакого влияния там, снаружи. Вас даже не посвящают в тактику операции.

— Вы хотели мне сказать, кого застрелили.

Она старалась не обращать внимания на упреки. Ей нужна была информация.

— Никого. — Он помолчал. Потом продолжил: — Пока никого.

— Хорошо. — Ира остановилась, крепко ухватившись за перила и согнувшись вперед, словно хотела достать серые бетонные ступени. — Очень хорошо.

Ее облегчение от хорошей новости, однако, было коротким.

— Но это я сейчас наверстаю, — прошипел Ян. — Прямо сейчас. И на этот раз не удовольствуюсь одной жертвой.

«Разумеется, засранец ты этакий. Ты хочешь наказать меня. Беременной».

Дыхание Иры все еще не успокоилось. Но, несмотря на это, она двинулась дальше. Две голубые цифры в рост человека на унылом бетоне подсказали ей, что она добралась только до тринадцатого этажа.

— Я понимаю вас, — лгала Ира. — Но Сандра Марвински — будущая мать. Она и ее дитя не имеют никакого отношения к тому плачевному положению, в котором вы сейчас находитесь.

— Ха!

Ира сжалась, как будто Ян по телефону плюнул ей в лицо.

— Кончайте свои фокусы. Мать, дитя — вы думаете, что, используя эти слова, остановите меня? Мне уже нечего терять, Ира.

«Мне тоже», — подумала она и в следующий момент едва не упала. Шнурки ее парусиновых спортивных туфель развязались, и она, как неловкая школьница, запуталась в ногах.

— Как я уже говорил, каждые следующие переговоры с вами — пустая трата времени.

Тринадцатый этаж. Цифры были так коряво намалеваны на стене холла, словно архитектор даже представить себе не мог, что кто-то когда-то может выйти на эту мрачную лестничную площадку из элегантных внутренних помещений комплекса МСВ. Ира сделала попытку слабого ответного хода.

— Если вы сейчас положите трубку, то потеряете единственного человека здесь, снаружи, который уж точно вам ничего не сделал.

— Но как раз в этом и проблема, Ира. Вы ничего не сделали. Как тогда с Сарой. Я прав?

Как профессионал, она должна была понимать, что он сейчас взбешен и хочет побольнее ее уязвить. Только Ире в этот момент было не до профессиональной точки зрения. Она сама была возмущена и предпочла не говорить ничего такого, чем бы ее агрессивные эмоции могли ранить.

— Мы ведь с вами связываемся лишь по этой причине, Ира? Потому что вы хотите преодолеть свою травму? Потому что тогда не смогли предотвратить катастрофу с дочерью? Вы хотите сегодня все опять восстановить? Да, думаю, так оно и есть. — Ян рассмеялся. Степень агрессии Иры все возрастала. — Вы ведете переговоры со мной лишь по этой единственной причине. Я для вас не что иное, как лекарство, с помощью которого вы хотите унять свою боль.

Хотя он лишь отчасти коснулся правды, но его слова где-то между пятнадцатым и шестнадцатым этажом задели Иру, как рикошетом. Теперь она больше не могла сдерживаться. Вместо того чтобы остановиться, она снова начала шагать через две ступеньки. Ее распирала ярость. Что же делать? Она намеренно проигнорировала все, чему ее учили о психологически сдержанной тактике переговоров, и заявила открытым текстом:

— Это чушь, Ян. И вы это знаете. Сегодня я не позволю обвинить себя ни в какой ошибке. Я не отвечаю за переключение звонков. Но знаете что? Мне все равно, что вы думаете. Если больше не хотите со мной разговаривать, то, пожалуйста, я обеспечу другого переговорщика. Херцберг уже явно заскучал. Только одно уясните: сейчас я — единственная, кто стоит между вами и штурмовой группой, которая только и ждет того, как бы всадить вам пулю в голову, дождавшись хоть одной вашей ошибки. А это случится, раньше или позже. Пожалуй, раньше. Как только у вас закончатся заложники.

Эти последние слова она произнесла с трудом, а потом ей уже не удавалось подавить приступ кашля.

Она пришла в себя лишь у лифтов на двадцатом этаже. Ее легкие горели, а мышцы бедер онемели от напряжения. Но больнее ее ранили слова Яна: «Вы говорите, что сегодня не сделали никаких ошибок. А что скажете насчет двенадцатого апреля?»

Ира в изнеможении прошаркала к открытой приемной радиостудии, в направлении центра переговоров. Все вокруг нее вращалось.

— Почему я обязана вам об этом рассказывать? — вдруг спросила она. «Почему ты хочешь обязательно говорить о двенадцатом апреля? Что тебе до смерти моей дочери?»

— Почему я обязан снова вам поверить? — прозвучал встречный вопрос.

— Ладно… — Ира прошла мимо двух служащих в форме у входа на радиостанцию, на которых она не обратила внимания. — Тогда заключим сделку. Я расскажу, что сделала моя дочь, а вы оставите в покое Сандру Марвински.

— Неважная сделка. Вам в любом случае нужен кто-то, с кем можно поговорить о Саре. А какую выгоду от этого буду иметь я?

— На одного заложника больше. Я не требую, чтобы вы придерживались собственных правил и кого-то отпускали. Мы просто не засчитаем этот раунд. Так мы выиграем время для поисков Леони, а вы будете иметь в резерве заложника.

Ира вновь подошла к офису Дизеля. Переговорный пункт был пуст.

— Что ж, прекрасно.

— Договорились?

— Нет, еще нет. Сначала мы поговорим о Саре. Потом я решу, могу ли продолжать доверять вам.

Ира выглянула из окна на перегороженную Потсдамер Платц. На зеленой разделительной полосе стояла стеклянная витрина, в которой крутились три плаката. Один рекламировал сигареты. Даже отсюда, сверху, можно было прочесть жирно напечатанное предупреждение: «Курение убивает».

— Ира?

Даже если бы она не была такой измученной и усталой, даже если бы в этот моменту нее оставались силы, она не хотела об этом говорить. Ни о той ночи, когда тайком прочла дневник Сары, чтобы понять хотя бы склонности своей старшей дочери. Мужчины. Насилие. И тоска Сары.

— Вы еще здесь? — неумолимо спрашивал Ян.

Нет, она не хотела говорить об этом. Но, кажется, у нее не было иного выхода.

Единственное, что в нем хоть немного напоминало пилота, было его имя. У Хабихта[19] были валики жира на животе, шея Дэвида Копперфилда (она магическим образом исчезла) и небольшой хохолок волос, который он собирал на затылке резинкой в подобие кисточки для бритья.

— Что ты делаешь здесь, в пампасах? — засмеялся он.

Это была его странная особенность. Хабихт вообще-то смеялся всегда и большей частью беспричинно. Дизель предполагал, что он со своим пилотом гражданской авиации слишком часто летал при недостатке кислорода. А возможно, он был просто сумасшедшим. В это мгновение они оба сидели в офисе Хабихта, в аэропорту Шенефельд. Пилот — за полностью заваленным письменным столом, Дизель — на складном металлическом стуле, таком же удобном, как тележка для покупок.

— Я не хочу об этом говорить, но мне нужна твоя помощь.

Вообще-то Гетц поручил ему посетить водителя машины спасателей, который тогда первым прибыл на место автокатастрофы. Но в больнице «Вальдфриде», где он теперь работал санитаром, отказались дать справку. Его нельзя допустить к господину Вашински, или Варвински, или Ваннински, или как там звали человека, который неразборчиво подписал рапорт о несчастном случае.

— Не-е, кокс[20] через границу я для тебя не повезу! — Хабихт рассмеялся и начал что-то искать на своем письменном столе, смахнув при этом кофейную чашку. — Черт! Милый, это ведь было твое питье! — И засмеялся еще громче.

Дизель спросил себя, разумно ли было с его стороны проигнорировать поручение Гетца и самовольно отправиться в аэропорт. Но если и был кто-то, способный ему помочь, то как раз этот чокнутый перед ним.

— Речь идет о твоей новой радиоигре? Это самое улетное из всего, что я в последнее время слышал на вашей паршивой студии. Сколько он уже укокошил?

Хотя Хабихт уже более семи лет почти каждое утро вел прогноз движения с воздуха, он не хотел считать себя членом команды «101 и 5» и никогда не говорил о «нашей», но всегда о «вашей» радиостанции.

— Ты летал девятнадцатого сентября? — перешел прямо к делу Дизель.

— Да.

— Я имею в виду, в том году.

— Да.

— Ты не мог бы глянуть в своем календаре или спросить секретаршу?

— А зачем? — Хабихт недоуменно взглянул на Дизеля. — У меня девятнадцатого сентября день рождения. И в этот день я всегда летаю.

Хорошо. Даже очень хорошо.

Дизель вынул из внутреннего кармана своей потертой кожаной куртки мятый клочок бумаги, положил его обратной стороной вверх на стол и разгладил.

— У тебя нет карты с несчастным случаем в Шенеберге в этот день?

Хабихт широко ухмыльнулся, обнажив свои на удивление ухоженные зубы.

— Карточка ко дню рождения? — И он звонко рассмеялся над старой шуткой.

Дизель кивнул.

«Карта» было любимым словом Хабихта. Он и еще кучка чокнутых собирали фотографии аварий. Опрокинутый грузовик на кольцевой дороге, сгоревший «гольф» на месте массовой автокатастрофы или велосипедист под трамваем. Чем страшнее, тем лучше. Большинство фотографий изображали санитаров на месте происшествия. Все — приятели Хабихта, которые лишь потому могли так быстро оказаться на месте, что он, как пилот, первым замечал сверху аварии на своей «Цессне». В благодарность он чаще всего получал снимок в качестве трофея. Хабихт делал из них игральные карты, которые наклеивал в альбом, как некоторые — снимки раздевающихся футболистов, и часто обменивался с другими уличными репортерами по всей Германии. Он был не единственным человеком на радио, который лелеял свои чудачества.

— Это не в тот ли день, когда один идиот на ходу высунул голову в боковое окно, потому что у него не работали дворники, а он ничего не видел из-за дождя?

Хабихт развернулся в кресле на сто восемьдесят градусов и уставился на металлическую полку. Поэтому он не мог видеть, как Дизель помотал головой. Этот «идиот» тогда на скорости шестьдесят наткнулся головой на зеркало проезжающей мимо машины.

— Я же знал.

Хабихт снова развернулся, держа в широких ладонях школьную тетрадку. Он распахнул ее на середине. Дизель с отвращением смотрел на наклеенную «карточку». На фотографии санитар тщетно прижимал руки к залитой кровью грудной клетке. Человек был уже мертв.

— Я не эту имел в виду. Я ищу черный «БМВ».

Дизель коротко объяснил ему суть несчастного случая так, как это следовало из акта вскрытия Леони. Хабихт быстро взглянул на него, а потом, смеясь, стукнул рукой по столу.

— Ты ведь больной, Дизель, ты это знаешь? — Он продолжал смеяться, и Дизелю не оставалось ничего иного, как присоединиться к нему. Вся эта ситуация была слишком гротескной. Перед ним сидел пилот с явными отклонениями в поведении, имевший пристрастие к нездоровым фотографиям. И он еще называл его больным человеком! — Наезд? На светофор? Со смертельным исходом? Выгорел? С мертвой женщиной?

Дизель на каждый вопрос кивал головой, в то время как Хабихт снова повернулся к своей полке. Он доставал одну папку за другой, открывал их и в раздражении запихивал обратно.

— Нет, — наконец покачал он головой.

— Исключено?

— Если это случилось в моем городе и на моих улицах, я бы знал.

— Но это было в газетах.

— Там также пишут, что каждая вторая женщина хотела бы иметь секс с незнакомцем, а вот мне еще ни одна не предлагала.

— А что ты на это скажешь?

Дизель вынул из своей куртки бумагу и подтолкнул ему. Это была цветная копия, которую он сделал на радиостанции с фотографии несчастного случая из папки.

— Круто, что ты за это хочешь?

— Это не «карточка», Хабихт. Я хочу знать, что ты можешь сказать об этой катастрофе?

— Без понятия. — Пилот восторженно разглядывал листок в своих руках. — Не знаю. Честно. Но если хочешь, я мог бы проверить.

Теперь смеялся Дизель. Ну ясно. «Проверить» означало показать ее своим приятелям. Неважно. Он может послать им его по электронной почте. Попытка того стоила.

— Но одно я могу сказать тебе точно уже сейчас.

— Что?

— Что это не произошло девятнадцатого сентября. И ни в коем случае в этом месте.

— С чего это ты так уверен?

— Пойдем. Покажу…

С этими словами он встал, и Дизель смотрел, как он идет к выходу. В направлении летного поля.

Ира была твердо убеждена в простой истине: человек тем счастливее, чем больше он может вытеснить. Ее несчастье началось, когда симптомы у ее дочери стали слишком явными, а Ирин механизм «вынесения» отказал.

— Ей было четырнадцать. И я поймала ее в постели.

Ира говорила очень тихо, хотя на переговорном пункте она находилась одна. Это было парадоксально, поскольку в это мгновение ее могли слышать около девятнадцати миллионов человек, куда бы она ни спряталась. Почти каждая крупная радиостанция республики передавала на своих частотах программу «101 и 5». Многочисленные интернет-издания призывали читателей на своих сайтах назвать правильный пароль. Даже немецкоязычное радио Майорки информировало об этом принимающих солнечные ванны отпускников. Ира прогнала неприятную мысль о том, что любое слово ее или Яна скоро подхватят иностранные средства массовой информации.

— Возможно, четырнадцать — это несколько рановато. Но разве в больших городах это не средний возраст для первого раза? — спросил Ян.

— Втроем?

Его комментарием на отрывистую реплику Иры было короткое хмыканье, какое издают мужчины, стоя у открытого капота автомобиля и не желая признать, что не имеют ни малейшего понятия о том, в чем кроется проблема.

— Я всегда считала себя открытой, — объяснила Ира. — Я очень гордилась своими свободными взглядами. В конце концов, мои родители воспитали меня очень свободной. Мой первый друг мог с первого же дня оставался у меня ночевать. Со своей матерью я даже обсуждала проблему оргазма. — Она изменила тон и с каждым словом говорила все быстрее. — Нет, вы не подумайте, что я происхожу из альтернативной семьи хиппи, где отец всегда выходит к входной двери голым и с косяком в зубах, чтобы открыть постороннему. Нет. Просто все было свободно и совсем не в том грязном значении, которое это слово имеет в объявлениях о знакомстве. Когда, например, в семнадцать лет я переживала фазу экспериментов, то могла беспроблемно привести на ночь домой подругу. И тогда я поклялась себе, что потом буду так же относиться и к своему ребенку. И, когда у Сары начался переходный возраст, я внутренне чувствовала себя готовой ко всему. К таблеткам, возможно, к лесбийской практике или взрослому другу. Я думала, что смогу справиться со всем.

— Вы ошибались?

— Да. Хотя редко ошибалась до этого.

Ира подумала о том, сколько всего ей придется огласить, чтобы вернуть доверие Яна. Постоянно сменяющиеся партнеры Сары. «Игрушки», которым явно было не место в постели подростка. И ее частые признания за завтраком, что она может прийти к оргазму только через боль.

Если она будет опускать детали, он заметит, что она кормит его общими местами. Или еще хуже: он не поймет ее. И почему-то ей вдруг стало болезненно ясно, как сильно ей хочется наконец быть кем-то понятой.

«Лучше я просто опишу ему свое ключевое переживание, — подумала она. — Момент, когда мне стало совершенно ясно, что Сара безвозвратно ускользает от меня».

— Знаете большую парковку у Тойфельсберга?

— Да. Я бывал там пару раз с Леони. Когда мы ходили гулять в Грюневальд, то иногда оставляли там машину. Там очень красиво.

— Днем, может быть. А вот поезжайте-ка туда ночью, после двадцати трех.

Ира закрыла глаза, и картины воспоминаний постепенно стали более четкими. Как пленка в проявителе, обретали они свои ужасные контуры.

Машины, стоящие в темноте. Слишком много дат такого позднего времени суток. Фары ее машины, выхватывающие их из мрака, когда она сворачивает на неровную площадку. Темные фигуры за рулями машин. Мерцание зажигалок. И немного в стороне небольшое скопление людей. Вокруг одного комби. С открытым багажником. А на кузове…

— Я читал об этих местах встреч, — подтвердил Ян. — Я даже один раз побывал там, чтобы убедиться, что это не очередной современный миф. На самом деле в Берлине есть несколько таких мест. Большинство на озерах, таких как Тегель, а сейчас на Тойфельсберг. Или на отдельных площадках отдыха у автотрасс. Существует даже страничка в Интернете, где за деньги можно узнать о самых новых пунктах встреч. Правила игры и ритуалы в таких местах всегда одинаковы. Вы ставите машину; если кто-то проходит мимо, зажигаете в темноте зажигалку; раньше или позже кто-то к вам сядет. Секс быстрый, жесткий и без слов. Ни имен, ни прощаний. Впрочем, я думал, что это только…

— Что? Что там только мужчины? — Ира неуверенно рассмеялась. — Я тоже так думала. Пока туда не пошла моя семнадцатилетняя дочь. Возможно, тогда там было и место встречи «голубых». Но если там и находились одни гомосексуалисты, то как минимум десяток из них сделали этой ночью исключение. Возможно, их было даже больше. Я не могла сосчитать рук. Их было так много, что я смогла узнать свою дочь лишь по кожаным сапогам по колено на ее тонких ногах. — Последние фразы Ира выплевывала в телефонную трубку с отвращением. — Они, как надломленные зубочистки, торчали из багажника наружу. Остальное ее тело было скрыто, как лампочка под гроздьями мошек.

— И что вы сделали? — поинтересовался Ян после короткой паузы, во время которой оба молчали.

— Ничего. Сначала я хотела выйти из машины. Но потом испугалась.

— Мужчин?

— Нет. Сары. Пока я оставалась сидеть в машине и не видела ее лица, я могла убедить себя в том, что…

— …это не доставляет ей удовольствия.

Ира кивнула, как в трансе. Он видел ее насквозь. Не в первый раз она признала, насколько хорош он, вероятно, был в своей профессии, прежде чем стал преступником из-за душевной травмы. Какой матери захочется видеть, что ее дочь предлагает себя стае, как дешевый кусок мяса? Добровольно? Для собственной похоти? Ира не могла это представить. Той ночью она покинула парковку почти бегством. Лишь добравшись до дома, обнаружила на крыле вмятину. Она была в таком шоке, что не заметила, как, отъезжая, задела другую машину. Ущерб оставил ее тогда равнодушной, тем более что озабоченные новоприбывшие не представляли интереса для полиции. А вот внутренние раны оказались невероятно тяжелыми. Она была в отчаянии. Все ее знание человеческой психики дало осечку в конкретном случае, связанном с ее собственной дочерью. Не было справочника, который можно было открыть, и не существовало экспертов, к которым она могла бы обратиться. В своей беде Ира даже подумывала позвонить бывшему мужу. Но после всего того, что она знала о нем, она не была уверена, что он сам не чиркает зажигалкой на какой-нибудь темной парковке. Все же он бросил ее тогда ради несовершеннолетней, когда она была беременна Китти.

— Вы говорили об этом с Сарой?

— Да. Но было уже слишком поздно.

— И что она сказала?

— Немногое. Я неправильно взялась за дело: задавала неправильные вопросы.

«Как при нашем последнем телефонном разговоре», — подумала Ира.

«Ты ведь не будешь принимать таблетки?»

«Нет, мама!»

— Какие вопросы вы имеете в виду?

— Конечно, я искала причину ее поведения. Как мать, я хотела получить этому логическое объяснение. Возникали мысли об изнасиловании. Я прошлась по всем личностям, которые могли вызвать подозрение. Но она все отрицала. Она даже улыбнулась и сказала: «Нет, мамочка, меня не изнасиловали. Но вообще-то да. Есть кое-кто, сделавший мне кое-что. Ты его знаешь. Даже очень хорошо».

— Кто это?

— Я не знаю. Именно это и сводит меня с ума. «Сводит с ума до такой степени, что мне не хватало лишь колы-лайт с лимоном, чтобы наконец проглотить отраву, которая лежит в моем холодильнике. Но до этого мне еще надо освободить мою младшую дочь вопреки ее воле».

— Она даже сказала, что мне придется это выяснить.

— Повторите точно ее слова.

Ира мельком удивилась просьбе. Но, в конце концов, у нее не было причин не ответить ему.

— Ну, мне кажется, Сара сказала что-то вроде: «Не беспокойся, мамочка. Скоро ты узнаешь, кто со мной это сделал. И тогда все будет хорошо». — Ира сглотнула. — Но хорошо не стало. Становилось только хуже. И я никогда этого не узнала, понимаете?

Некоторое время молчали оба.

Этот момент длился недолго, но его было достаточно, чтобы Ира осознала, как близка она к обмороку. Ее руки дрожали, как у больной болезнью Паркинсона, а пот стекал по лбу крупными каплями.

— Те, кого мы любим больше всего, являются для нас самой большой загадкой, — сказал террорист в ту самую секунду, когда Ира спрашивала себя, принесет ли потом Гетц ей чего-нибудь выпить. Чего-нибудь настоящего.

Она была так смущена внезапным отчаянием, прозвучавшим в голосе Яна, что сделала нечто такое, чего не делала в последние пятнадцать минут. Она открыла глаза.

— Но теперь мы закончили говорить о моей дочери, верно?

— Да, — тихо подтвердил Ян.

Ей пришлось заплатить за это высокую цену. Но это ей удалось: в этом раунде Ян не застрелит заложника.

— Вы правы, — подтвердил он еще раз. На этот раз громче. — Теперь мы поговорим о Леони.

Центр переговоров был пуст. Херцберг и техник-альбинос появились на минутку, но Ира выставила их яростными движениями рук. Неважно, сколько человек слышали ее сейчас, но во время телефонного разговора она должна быть одна. Так было всегда. Она не выносила, когда в комнате находился кто-то еще. Эта причуда не облегчала ей работу. На заданиях ей, вольно или невольно, приходилось мириться с присутствием всей команды. Но в частной жизни она никогда не упускала возможности закрыть за собой дверь, когда кто-нибудь звонил. А это, пожалуй, был личный разговор. Самый интимный из всех, какие она когда-либо вела.

Взгляд Иры упал на тумбочку под столом Дизеля. Она пересекла помещение, продолжая слушать Яна по телефонной гарнитуре.

— Каждый, кто что-то значит для нас в жизни, Ира, остается, хотя бы отчасти, навсегда закрытым от нас. — Его голос звучал задумчиво, словно он обращался к самому себе. Как ученый, который говорит сам с собой, чтобы найти решение проблемы. — Если вы поймете то, что я сейчас расскажу, вы сможете быстрее найти Леони. И, возможно, это даже решит последнюю загадку, которую задала ваша дочь.

Ира воздержалась от комментариев, чтобы не прерывать поток его речи. Кроме того, на время ее внимание отвлеклось. Между коробкой для обуви и бокалом для Miss Wet-T-Shirt[21] в выдвинутом ящике стола стояла початая бутылка виски.

«Возможно, я лишь поэтому и рада, что здесь никого нет, — пронеслось у Иры в голове. — Ведь я знала, что Дизель держит для меня в своем письменном столе».

— Возьмем, например, брак, — продолжал Ян. — Во время своих сеансов я снова и снова убеждался: чем более крепкими являются отношения, тем сильнее тайна их любви. Ничто не утомляет больше, чем история, исход которой уже известен. И ничто не объединяет так, как большие знаки вопроса. О чем на самом деле думает мой партнер? Будет ли он всегда мне верен? Разделяю ли я с ним каждое ощущение, или есть чувства, которые он держит скрытыми от меня? Ведь, если быть честными, на самом деле мы не хотим до конца узнать нашу большую любовь. Лишь благодаря ее тайнам она никогда не наскучит нам… — Он откашлялся. — Поэтому и я думал, что у нас с Леони все получится.

Ира едва не прослушала последнюю решающую фразу, настолько она была занята тем, чтобы открыть бутылку.

— А в чем была тайна Леони? — спросила она.

— Этого я так и не разгадал. Милая, ведь именно поэтому мы сегодня здесь собрались, верно? — Он неестественно рассмеялся. — Но это не значит, что я не пытался. Незадолго до того, как она пропала, я даже выслеживал Леони. Так же, как вы за дочерью на парковку, следовал я за моей подругой по улицам Берлина. Однажды она пришла днем ко мне на практику и хотела со мной пообедать. Это было необычно, поскольку Леони, как правило, не принимает спонтанных решений. Не поймите превратно: она не скучная и не зажатая. Однажды она наполнила спальню моего дома в Потсдаме пеной, потому что хотела представить, что мы любим друг друга среди облаков. Она была незаурядной и удивительной, но до тех пор, пока мы не покидали дом. Публичность или что-то в этом роде вызывала у нее сильный страх. Когда мы с ней договаривались о встрече, она всегда хотела точно знать, где мы встречаемся и какой дорогой пойдем.

— Но однажды она без предупреждения явилась к вам на практику и пожелала сходить пообедать? — спросила Ира.

— Да. От этого мне стало нехорошо на душе. Именно в этот момент я как раз ожидал мать тринадцатилетней пациентки, чтобы объяснить проблему ее дочери, которая, к сожалению, имела не только психологическую природу. У девочки был СПИД.

— О боже, — простонала Ира. Перед ее внутренним взглядом вспыхнуло лицо Сары.

— Короче, спустя две минуты после ухода Леони позвонила мать и перенесла срок встречи. Так что я бросился следом за Леони и почти нагнал ее, как вдруг… — он заколебался, — …вдруг я заметил других.

— Кого?

— Преследователей Леони.

Ира уставилась на бронзового цвета крышку от бутылки виски, которая стояла перед ней на письменном столе. Теперь ей были ясны две вещи: ее дрожащие руки прольют часть скудного содержимого, прежде чем она донесет бутылку до рта, и Ян собирается рассказать ей нечто такое, что способно еще больше усилить ее сомнения в смерти Леони.

— Маскировка на самом деле была отличной. Ну кто бы заподозрил «хвост» в молодой женщине, одной рукой держащей маленького ребенка, а другой — собаку?

— Почему же вы ее заподозрили?

— На самом деле я тоже сперва ничего не понял. Сначала я, вообще-то, не мог сообразить, какой дорогой пошла Леони. Мне же никогда не разрешалось провожать ее домой. Она всегда говорила, что стесняется своей маленькой однокомнатной квартирки в Шарлоттенбурге, в то время как я живу на вилле в Потсдаме. Хотя я снова и снова заверял ее в том, что для меня это не имеет никакого значения, но всегда, с нашего первого свидания, я должен был высаживать ее у здания суда. Позже она почти переехала ко мне и редко ночевала в своих четырех стенах.

— Значит, вы никогда не видели квартиру Леони?

— Ни разу. Но я примерно знал, где она находится, и, когда Леони пошла к Литценбергерштрассе, я подумал, что у нее там какое-то очень важное дело. Но потом она вдруг перешла на другую сторону улицы. Зашла в модный магазин для полных, что было весьма странным при ее-то фигуре. Потом я увидел, как через несколько минут она покинула магазин через боковой выход и снова перешла на другую сторону улицы. А потом опять пересекла улицу. Она вела себя странно, потом вдруг внезапно бросилась бежать. И тогда я это заметил.

— Что именно?

— Женщина, шедшая за ней, оставила ребенка с собакой и кинулась следом за Леони, при этом что-то говоря по телефону. Я все еще стоял, оцепенев от изумления, когда к тротуару подъехала «комби». Оттуда вышел мужчина, и меньше, чем через десять секунд ребенок с собакой сели в машину и уехали.

— И что же вы предприняли?

— Сначала я колебался. В конце концов, мне надо было знать, что здесь произошло. Леони и ее преследовательница уже исчезли в дневной толчее. Но я знал короткий путь в направлении Штутгартер Платц. Я надеялся, что Леони отправится к себе на квартиру и раньше или позже наши пути пересекутся.

— Что потом и случилось.

— Да. Это было чистым совпадением. Я уже отказался от поисков и зашел в одно кафе на лучшей половине Штутгартер Платц.

Ира слегка улыбнулась. «Штутти» была берлинским феноменом. Лишь несколько сотен метров отделяли кварталы старинных жилых домов с жизнерадостными уличными кафе и детскими площадками от самых отвратительных дешевых борделей и забегаловок с танцами на столах.

— Мой обед уже закончился, и меня давно ожидал очередной пациент. Так что я позвонил Леони. И тут меня чуть удар не хватил.

— Что?

— Прямо передо мной телефон взяла совершенно незнакомая рыжеволосая женщина, сидевшая спиной ко мне. Я заметил, что она находится прямо передо мной, лишь когда раздался звонок через стол. Я сразу же положил трубку. Женщина взглянула на экран своего телефона и, должно быть, узнала мой номер. Что-то заставило ее нервничать. Она поспешно положила деньги на стол и покинула кафе, даже ни разу не обернувшись. Я, конечно, заметил это.

— Что? — снова спросила Ира, почти не дыша от напряжения.

— Что она в парике. Поэтому я и не узнал ее, когда вошел туда. Леони, должно быть, тоже меня не заметила. Так что я продолжил преследование. Но теперь это длилось недолго. Через несколько сот метров она свернула на Фридбергштрассе и поспешила к доходному дому с выкрашенным в небесно-голубой цвет фасадом.

— Там, где она жила?

— Да. Я никогда не забуду ее глаза, когда она открыла дверь. Как могут одновременно проявляться любовь, удивление и безграничный страх?

Ира знала, что Ян не ждет от нее ответа, и она продолжала спрашивать:

— Что она сказала?

— Сначала ничего. К счастью, она не рассердилась, хотя я нарушил обещание никогда не навещать ее дома. Поэтому я был счастлив уже тем, что Леони не захлопнула дверь перед моим носом. Она пригласила меня войти. Прежде чем я смог вытянуть из нее хоть слово, она крепко обняла меня и прошептала: «Пожалуйста, не спрашивай ни о чем. Я все тебе расскажу когда-нибудь. Но не здесь. Не сейчас».

— И вы на этом успокоились? «Все же вы хотели жениться на этой женщине», — мысленно добавила Ира.

— Конечно нет. Но у меня же было ее обещание. Она собиралась мне все когда-нибудь рассказать. И разве я раньше не сказал, что тайны — именно то, что нас связывает?

— Вы также сказали, я услышу что-то способное помочь нам в поисках Леони.

— Прежде чем вернуться к своей работе, я вымыл в ванной руки. Леони не ожидала визита. Так что у нее не было причин ни вешать свежее полотенце, ни убирать свой мобильник с зарядки над раковиной.

— И вы просмотрели sms-сообщения?

— А разве в наши дни это не является народной забавой? Конечно, я прочел ее записи, как ревнивый супруг в поисках сообщений от любовника.

— И что?

— Ничего.

— Как ничего?

— На мобильном телефоне было полно данных. Но не было ничего, что я мог бы прочесть. Я не понимал ни слова. Все sms-сообщения были написаны кириллицей.

— И что это значило?

— То, что, если телефон действительно принадлежал Леони, вам, Ира, надо искать русскую.

Звонок прозвучал уже в третий раз. Здесь, у ячеек камеры хранения на Восточном вокзале, он звучал в два раза громче, чем обычно. Фауст смотрел на свой мобильник так, словно мог подцепить от телефона заразную болезнь. «Номер!» — подумал он, схватившись за свою сонную артерию. Она заметно пульсировала. Кроме того, болел увеличенный лимфатический узел между челюстью и шеей, как перед тяжелой простудой.

«Как им удалось выйти на этот номер? Уже сейчас?»

Такой страх главный прокурор в последний раз испытывал, когда после одного профилактического исследования на рак его снова пригласили в кабинет.

«Как план мог выйти из-под контроля? Когда до конца оставалось совсем чуть-чуть?»

Дисплей телефона сигнализировал о получении нового голосового сообщения, и Фауст почувствовал огромное желание шмякнуть мобильник о кафельную стену. Он сейчас не имел сил слушать это. Если новость окажется хотя бы наполовину такой плохой, как он ожидал, то сегодня ему придется впервые воспользоваться содержимым своей ячейки.

«Возможно, это даже еще хуже, чем тогда, с диагнозом моего домашнего врача, — подумал Фауст. — А он дал мне лишь пятнадцать месяцев».

Он подождал, пока мимо него с гомоном прошла группа молодежи. Лишь после того как в пределах видимости никого не стало, он открыл слегка заедавший замок. Обычно ячейки камеры хранения опустошались персоналом вокзала каждые двадцать четыре часа. Но только не номер 729. Третья слева в самом верхнем ряду была тайной ячейкой полиции для передачи денег агентам разведки или для подобных нужд. Но уже примерно в течение года Фауст использовал ее исключительно в своих собственных целях. Благодаря его росту ячейка располагалась как раз на уровне его глаз. Главный прокурор с облегчением вздохнул, после того как, убрав табличку «Не работает», повернул ключ в замке и открыл ячейку. Как и ожидалось, все еще лежало на месте. А почему бы и нет? Замок он поменял. Больше никто не знал, что здесь хранится. Так кто мог забрать отсюда деньги и документы? Конечно, в такой день, как сегодня, могло случиться все что угодно. Исходя из этого он предусмотрительно упаковал все содержимое ячейки в парусиновую сумку, которую принес с собой. И огнестрельное оружие тоже.

Фауст оставил ячейку открытой и поспешил к туалетам. Убедившись, что он один, он проверил план уборки у двери. Бригада уборщиц только что ушла и может появиться снова только через два часа. Фауст выдернул план из металлической рамки и написал на обратной стороне: «Не работает!» Он вынул из сумки моток липкой ленты и зубами откусил полоску и прикрепил ею на дверь временное объявление. Сделав это, он проскользнул в помещение и для надежности запер дверь на четырехгранный ключ, который носил на связке.

На этом закончились первые приготовления. Теперь ему еще нужно было переодеться. Белую накрахмаленную рубашку, как и майку, он положил рядом с раковиной. Затем вынул из сумки первую пачку денег, оторвал новый кусок липкой ленты и закрепил пачку на своем исхудавшем теле сбоку, над паховой областью. Когда он собирался проделать то же самое со второй пачкой, снова зазвонил мобильник. Взгляд на экран успокоил его. Этот человек был неопасен.

— Проклятье, Штойер. Что там у вас еще случилось? — резко спросил он вместо приветствия.

— Ян Май. Он знает, откуда Леони.

— Это я уже слышал. Громко и ясно. По радио!

Фауст взял третью пачку денег. Ему следует поторопиться, чтобы спрятать все содержимое сумки таким образом. Все же это единственный выход. Он ни при каких обстоятельствах не желал, чтобы его шофер видел, как он покидает здание вокзала с такой заметной сумкой. И кто знает, возможно, он даже больше не вернется к своему лимузину. Возможно, ему придется прямо сейчас сесть в поезд. Это зависит от того, какое сообщение послал ему на мобильник корреспондент.

— И тем не менее я верю, что нам пока не стоит беспокоиться, — успокаивал его шеф спецназа. — Я заморозил все расследования. Мои люди ничего не ищут или ищут в ложном направлении. До сих пор нет никаких фактов, только подозрения и предположения.

— Не считайте меня слабоумным, — пролаял Фауст. — Сумасшедший в студии сеет сомнения. А это начало конца. Я говорю здесь не только о процессе, Штойер.

— Да. Это мне ясно. И все же…

— И все же я просто не понимаю, как это могло случиться? Я же до этого четко и ясно сказал этой выпивохе-переговорщице: никаких разговоров о Леони.

Фауст оглядел свое тощее тело и внезапно почувствовал невероятную тяжесть. В какую ситуацию он попал? Вот он стоит здесь полуголый, изнуренный болезнью, как наркоман, скрываясь в вонючем вокзальном сортире. В разгар приготовлений к бегству. И все лишь потому, что Штойер испортил дело на месте. Собственный нелепый вид разозлил его еще больше. Фауст пришел в ярость и теперь уже вообще не заботился о своей, в остальном такой отточенной, манере выражаться:

— Извольте, пусть эта Ира Замин ставит на уши весь город рассказами о своей шлюхе-дочери. Даже если это возбудит хоть сучку в собачьей конуре. Пожалуйста! Мне все равно! Все это можно прекрасно распространять. Но хотя бы еще одно слово о Леони Грегор — это чересчур, Штойер. И вы знаете почему!

— Да.

— Итак, что вы думаете делать теперь?

— Надеюсь, через час мы управимся.

— Времени больше не осталось. Вы должны начать штурм раньше.

— Я… я… — Штойер запнулся. Наконец он тяжело вздохнул. — Я посмотрю, что можно сделать. Просто не хочется приступать к этому, пока хорошенько не отработаем захват. Еще один такой провал, как до этого, и мне конец.

Фауст вздрогнул, когда кто-то снаружи дернул дверь туалета. Он поспешил управиться с последними пачками. К счастью, для трех четвертей миллиона евро не требовалось большой поверхности тела.

— Ну и прекрасно, — сказал он, когда пытающийся вторгнуться наконец пошел искать другой туалет. — У вас есть выбор, Штойер. Или Ира, или Ян. Выбирайте сами. — Он снова надел майку. — Один из двух. Неважно кто. Неважно как. Но заставьте его молчать.

Пробная попытка прошла хорошо, и все же у Гетца возникло плохое предчувствие. Причина состояла в том, что реальной стрельбы не было. И совсем иное дело — сломать покрытие пола, бросить в студию с заложниками ослепляющую шоковую гранату и одним-единственным выстрелом в шейный отдел позвоночника поразить вооруженного убийцу. Эбонитовая пуля не должна ни убить Яна, ни пролететь мимо него, только парализовать. Иначе исчезновение пульса или действия самого преступника могут завершить катастрофу. Кроме того, существовала еще проблема с шумом. До сих пор было неясно, как можно заглушить звуки сверления. В конце концов, предстояло сначала продырявить полметра железобетона под студией с девятнадцатого этажа, а лишь потом — деревянный цоколь, на котором была построена вся студия. А проделать это без шума не удавалось.

Гетц стоял перед офисом Штойера на командном пункте, чтобы обсудить как раз эту проблему, но тут завибрировал его мобильник.

— Дизель, у меня сейчас нет времени.

— Не кладите трубку… а-а-а… меня сейчас вырвет…

— Что? — Гетц был вдвойне озадачен. Во-первых, тем, что голос Дизеля звучал очень странно. Как будто болезненно. Кроме того, он слышал шум пропеллера на заднем плане. — Где это вы?

— В Цессне, семьсот метров над Берлином. Но это к делу не относится. Гораздо важнее… О боже мой!

На заднем плане Гетц услышал сумасшедший смех и чей-то голос, который крикнул: «Мертвая петля». Потом он мог бы поклясться, что Дизеля действительно стошнило.

— Я снова здесь, — прохрипело из мобильника спустя несколько секунд.

— Ну так в чем там дело? — раздраженно спросил Гетц. Он видел, как Штойер с убийственно серьезной миной разговаривал по телефону за своим письменным столом, и гораздо охотнее узнал бы, чем сейчас занят руководитель операции. Но, возможно, Дизель, против ожидания, что-то раскопал.

— Могу дать вам гарантию: Леони Грегор не попадала ни в какую автокатастрофу девятнадцатого сентября. И тем более в «БМВ», которое на фотографии из папки.

— Откуда это известно? Вы говорили с санитаром?

— Нет, с ним я не встретился.

— Вы тоже не слушаетесь, — рассердился Гетц. Очевидно, здесь никто не делает того, что должен.

— Вы еще помните фотографию машины? — допытывался Дизель.

— Минутку.

Гетц подошел к свободному письменному столу и, набрав пароль, открыл папку с состоянием расследований на данный момент. С удивлением он отметил, как мало появилось новых данных за последние часы. Чем они все это время занимались?

— Она сейчас передо мной.

— Хорошо. Обратите внимание на край дороги. На самом переднем плане фотографии. Что вы там видите?

— Припаркованные машины?

— Верно. И именно это является доказательством.

— Чего?

— Того, что фотография — фотомонтаж. Девятнадцатого сентября была среда. Как сегодня. Я как раз пролетаю над этой улицей, и Хабихт убедил меня: каждую среду здесь строят. И мне это видно.

— Кто такой Хабихт? И что там строят?

— Хабихт — пилот самолета радио «Сто один и пять». И я говорю о киосках ярмарки. Среда — ярмарочный день. И, кто бы ни сделал эту фотографию, он это проморгал. Ошибся, понимаете? В этом месте и в это время нельзя припарковать машину. Должно быть, это архивные фото, которые смонтировали вместе.

С опозданием в четыре минуты под взбешенными взглядами Штойера Ира с Гетцем поспешили в конференц-зал на срочно собранное специальное совещание руководства операцией.

Это невероятно! То, что Гетц сообщил ей о выводах Дизеля, было немыслимо.

— Как и шеф команды, мы все сегодня спешим, так что, господа, немедленно начинаем.

Она устало отметила, что Штойер сознательно проигнорировал ее, обращаясь к собравшимся. Ира была единственной женщиной в затемненном конференц-зале. Рядом с ней и Гетцем за длинным столом матового стекла, во главе которого восседал руководитель операции, сидел небритый ассистент Штойера, забракованный руководитель переговоров фон Херцберг и еще двое служащих.

— Я хочу вкратце познакомить вас с новейшими данными расследования. После этого я расскажу всем о следующих логических ходах.

Штойер пользовался маленьким устройством дистанционного управления, которое в его волосатой лапе казалось крошечной зажигалкой. Видеопроектор, вмонтированный под крышкой стола, с тихим жужжанием высветил на стене фотографию. Ян Май. По всей вероятности, официальное фото для прессы, относящееся к лучшим дням психолога.

— Наше расследование вначале фокусировалось на двух аспектах: преступник и заложники. И здесь Ястреб проделал просто исключительную работу. — Он кивнул обоим сотрудникам, которых Ира видела впервые. Они сидели ближе всего к Штойеру, у самого конца стола. Отражающийся от стены свет проектора наложил на их лица красно-синие цветные пятна. Из-за этого они чем-то напомнили Ире персонажей мультфильма. Она назвала их Том и Джерри.

— А что же насчет Леони? — спросила она. — В этом направлении вы не работали?

— Так. — Штойер закатил глаза, разозленный тем, что его речь прервали. — Мне казалось, что уже все предельно четко вам объяснил. Вы в этой ситуации, возможно, цепляетесь за жизнь после смерти…

Том и Джерри нерешительно рассмеялись.

— …Однако мы не будем терять драгоценное время на поиски умершей.

Сыщики с готовностью закивали и улыбнулись шире. Ира переименовала их в Задницу и Мешок с дерьмом.

— Но почему же тогда…

Рука Гетца на ее колене заставила умолкнуть. Действительно, Штойер оставит мокрое пятно от того, что Дизель выяснил об инсценированной аварии. Она мотнула головой, когда руководитель операции удивленно поднял брови.

— Прекрасно, если у фрау Замин больше нет квалифицированных возражений, я могу наконец продолжать.

Гетц задержал свою руку немного дольше, чем было необходимо, потом нежно сжал Ирино колено и убрал руку.

Штойер нажал на кнопку дальней связи. Фотография Яна уменьшилась и съехала в левый верхний угол, освободив место для еще семи фотографий.

— Это заложники. Вот этот, — Штойер указал инфракрасной указкой на курьера Манфреда Штука, — стал первой жертвой. Кроме того, не считая сотрудников радио, это, вероятно, был единственный настоящий заложник в группе посетителей. — Последние слова он подчеркнул многозначительным взглядом.

— А что же остальные? — поинтересовался Гетц.

— Все они, предположительно, являются прикрытием.

Штойер начал перечисление, при этом он, помогая себе, на каждом пункте загибал пальцы.

— Все безработные. Но у всех одно и то же образование: актер. Все знают друг друга по площадке «Шайнбар» — месту выступления артистов в Кройцеберге. И самое интересное: все вступили в «Клуб радиослушателей» «Сто один и пять» лишь несколько недель назад. Вот этот, — Штойер указал на фотографию склонного к полноте полулысого человека, — Теодор Вильденау. Он держится на плаву ремонтом компьютеров. Мы предполагаем, что он манипулировал с банком данных, чтобы сегодня все одновременно смогли принять участие в передаче.

— А что это означает для нашей работы? — спросил, похоже, изумленный фон Херцберг.

— То, что нам приходится иметь дело с блефом. Надувательством. Инсценировкой. Ян Май и заложники заодно.

— Вы это предполагаете? — громко спросила Ира, правда, это больше походило на утверждение.

— Да. И для такого предположения у нас более чем достаточно оснований. Все заложники имели раньше хотя бы непрямой контакт с преступником. Ян Май долгое время обслуживал владельца «Шайнбар». Последующие контакты подтверждает и то, что три недели назад Май снял несколько банковских вкладов. Всего было взято двести тысяч евро наличными. Четверо заложников. Значит, получилось бы по пятьдесят тысяч на каждого.

— Минуточку, эти четверо имеют судимости? — в первый раз взял слово Гетц.

— Не стоит и говорить. — Свет проектора призрачно вспыхивал на лице Штойера, в то время как он ходил взад-вперед перед столом. — Парочку заловили первого мая на демонстрации с камнями в руках. Беременная охотно курит травку за рулем. Но, кроме предупреждений, ничего не зарегистрировано.

Ира застонала. Неужели это всерьез?

— Минутку, — прервала она его, — вы серьезно хотите нам внушить, что четверо до тех пор неприметных берлинцев вдруг стали опасными преступниками лишь потому, что Ян Май предложил каждому из них по пятьдесят тысяч евро?

Штойер кивнул.

— Мои выводы основаны вот на чем: Май — сумасшедший, но не общественно опасный. Он уговорил наивную и погрязшую в долгах труппу актеров помочь ему. Они поверили ему, что Леони жива. Поскольку наши уклоняющиеся от работы друзья плохого мнения о государстве, то принимают теорию заговора Яна. Но, возможно, они хотят только денег. Неважно. Поскольку он обещает им, что ход событий будет ненасильственным и он выложит по пятьдесят тысяч евро на нос, все решено. Они играют те роли, о которых мечтали, и изображают заложников.

— А как в эту картину вписывается водитель UPS? — снова включился фон Херцберг.

— Совсем никак. Но именно это и является дополнительным доказательством правильности нашего предположения, поскольку данные компьютеров показывают, что Манфред Штук первоначально не должен был принимать участие в передаче. Он был приглашен лишь в последнюю секунду и то лишь по недосмотру. Вообще-то Штук должен был только получить билеты в кино. Помощники перепутали бланки анкет и выдали неправильный выигрыш.

Ира точно знала, что сейчас происходит в бюрократическом мозгу Штойера. Он убеждает не только команду, но и себя самого. С каждым словом он сам все больше верил в те предположения, которые до этого лишь обдумывал за письменным столом.

— Возможно, Ян впал в панику, увидев постороннего. Тот не участвовал в сговоре. И ему пришлось нейтрализовать единственного человека, который мог все испортить. Впрочем, его коллеги из UPS сообщили, что Штук был вспыльчив и помешан на оружии. И он с первой же минуты угрожал планам преступника.

— Это должно означать, что Ян на самом деле опасен для общества, — вставила Ира. — Так что нам нельзя недооценивать ни его, ни угрожающее положение.

Штойер небрежно кивнул и глянул на Иру, как на муху, попавшую к нему в кофе.

— Но есть и другой возможный вариант. Даже еще более вероятный: Штук вовсе не мертв. Возможно, по радио мы слышали только спектакль. Ведь свидетелей его смерти нет.

«Как же, — подумала Ира, — моя дочь».

— А что подтверждает это предположение? — спросил Херцберг.

— Мы проверили переписку Яна по е-мейл за последние месяцы. Он купил в испанском военном магазине оружия и взрывчатки. Среди прочего — оглушающий пистолет. Очень возможно, что он лучший актер из них. Не без причин он отвел Штука в соседнее помещение.

— Возражение! — произнес Гетц и встал. Ира ужаснулась, глянув на его рассерженное лицо. Она еще никогда не видела его в таком бешенстве. — При всем уважении к вам, это всего лишь догадки, а не факты. А что, если между заложниками нет никаких связей? Если они по чистому совпадению оказались в неудачное время в неудачном месте? Так же, как Штук. Как говорят, любой человек на Земле знаком с любым другим максимум через шесть звеньев. Вполне естественно, если собравшиеся в одном помещении четыре человека из семи имеют общих знакомых. Один мой друг, например, играет в покер с берлинским наркобароном. И что, значит, я являюсь членом организованной преступности?

Штойер хотел что-то сказать, но Гетц даже не позволил ему вставить слово.

— Несмотря на эту оценку, мы должны и далее считать Яна Мая чрезвычайно опасным. Я не отправлю туда своих людей, не проинструктировав их предварительно о том, что сумасшедший начинен взрывчаткой, как дом, предназначенный к сносу.

— Против этого нечего возразить, — ответил Штойер, — предосторожности потребуются. Но я считаю Яна Мая неопасным фантазером. Предположительно, он угрожает ведущему и продюсеру водяным пистолетом.

— Вы забываете об оружии Штука. И о том пистолете, который пришлось бросить Онассису, когда провалилась операция с вентиляционной шахтой. Сожалею, но я не могу разделить вашу точку зрения.

— Приму к сведению. Но это ничего не изменит в моем решении.

— И какое же оно?

— Мы войдем туда. В течение пятнадцати минут.

Гетц поспешил за Ирой, когда она сломя голову ринулась из конференц-зала.

— Ира, постой!

Он мог представить себе, что творилось у нее в душе, пока она спешила к лифтам. Штук был мертв, и она знала это, только не могла никому рассказать об очевидце. Если выяснится, что Ира умолчала о существовании восьмого заложника, к тому же собственной дочери, Штойер может, чего доброго, даже посадить ее под арест. Этот конфликт, должно быть, разрывает ее изнутри. Что ей делать? Выполнять свою работу и отвлекать Яна, пока ведется штурм? Или воспрепятствовать этому, выложив карты на стол? После этого она не сможет предпринять ничего, чтобы помочь Китти, и в обоих случаях рискует жизнью дочери.

— Куда ты несешься? — Гетц почти настиг ее.

— Идем со мной! — ответила она, не оборачиваясь.

Он догнал ее и нежно коснулся указательным пальцем ее затылка. Она внезапно остановилась.

— Мне очень жаль, Ира, — сказал он. — Штойер совершает ошибку. Вероятно, на него нажали сверху. Но я представления не имею, как мне его переубедить. К тому же в сжатые сроки. Мне давно пора дать указания своей группе.

Она обернулась к нему. Под ее темными глазами залегли еще более темные круги, которые странным образом гармонировали с лихорадочным румянцем на ее щеках.

— Тогда иди. Но оставь мне рацию. — Она указала на раздутый боковой карман его брюк, в котором он держал рацию UPS.

— Что ты задумала?

Ира выдернула край футболки из брюк и отерла им пот со лба. Хотя ситуация была совершенно неподходящей, Гетцу захотелось коснуться ее пупка.

— Мне надо поговорить с ней, — сказала она наконец. — С Китти.

— И что это даст?

— Она единственная, кто может сейчас нам помочь принять правильное решение.

— Ну что там опять случилось?

Голос Китти звучал слабо, ведь она уже так долго не говорила ни слова, а теперь должна была шептать. Из-за неудобного сидячего положения под раковиной все ее мышцы сплелись в судорожный узел. Кроме того, она очень хотела пить. В голове у нее шумело, и вообще она чувствовала себя так, как будто сильно простужена. Даже лампочка ее рации лихорадочно мерцала. Долго это продолжаться не могло, потом связь пропадет.

— Ты должна помочь мне, милая. — Ее мать говорила также тихо, как и она.

Теплота ее слов тронула Китти совершенно непривычным образом: как приятный массаж. Она не хотела себе в этом признаваться, но осознание того, что там, снаружи, есть кто-то, кто любит ее, беспокоится о ней и хочет ее вытащить отсюда, снимало часть того напряжения, от которого она страдала. Даже если это именно тот человек, с которым она хотела навсегда порвать.

— Как?

— Если я правильно тебя поняла, террорист перенес труп в техническое помещение.

— Да, в ZGR.

— Ты можешь туда зайти?

— Не знаю. У меня нет ключа.

— Можешь попытаться сделать это, не подвергая себя опасности?

Китти открыла одну створку дверцы и осторожно выглянула.

— Возможно. Когда он разговаривает по телефону, я в безопасности.

— Хорошо. Тогда я отвлеку его. Мне очень тяжело просить тебя об этом, маленькая моя. Но если ты увидишь безопасный шанс незаметно пройти в ZGR, то, пожалуйста, проберись туда.

— Зачем?

Она знала, что это возможно. После первого убийства Ян не запер дверь в техническое помещение.

— Ты должна проверить, действительно ли водитель UPS мертв.

— Я же ясно видела, как он его застрелил.

— Да, я тебе верю. Но иногда вещи выглядят иначе, чем кажутся кому-то на первый взгляд.

— Тот человек больше не двигался, мама. Он сунул его в мешок для трупов. Здесь лежат еще три мешка!

— Тем более важно, чтобы ты была осторожна.

Дизель несся по Кантштрассе в направлении здания суда. Если его сейчас засекут, то оштрафуют. Этого он не мог себе позволить. Да еще придется выложить дополнительный штраф за разговоры по мобильнику за рулем.

Что делать!

До того как он доберется до светло-голубого здания на Фридбергштрассе, ему обязательно нужно отделаться от Гетца.

— Почему вы все еще не на радио? — выпалил шеф команды вместо приветствия.

На заднем плане Дизель слышал звуки деловитой возни на командном пункте.

— А к чему такой тон, сокровище мое, мы ведь пока не женаты? — елейным голосом проворковал Дизель.

— Очень смешно. Послушайте. Совет насчет ярмарки дорогого стоил. Но сейчас, мне кажется, снова началось что-то важное. Здесь настоящий ад.

— Вопрос о музыке на радио. Мне тут кое-что пришло в голову.

— То, что вы крутите все время одно и то же?

— Да, именно поэтому я и хотел выйти.

— Это, наверное, шутка?

— Нет. Вы правы. Обычно мы повторяем один и тот же список. Но сегодня все иначе. Вы обратили внимание на песни за последний час?

— Нет. У меня вообще-то было чем заняться.

— Верю на слово. Но запросите эйрчек последнего часа.

— Эйр — что?

— Список.

Дизель добрался до Фридбергштрассе. Как всегда, в тупике не было места для парковки. Он просто поставил свою «таргу» у строительного контейнера в втором ряду и выпрыгнул из машины.

— Вы бы установили, что за последние часы звучат только те песни, которые мы в обычной обстановке никогда не поставили бы.

— Почему?

— Потому что они у нас получили негативную оценку. Слишком плохие. Слишком малоизвестные. Те, которые не хочет слушать наша целевая группа. Мы выуживаем по одной песне с помощью маркетинговых исследований. — Дизель вошел через открытую дверь в вестибюль здания.

У почтовых ящиков стояла пожилая дама в блестящих лакированных туфельках. Она с трудом пыталась дрожащими пальцами выловить почту из проржавевшего почтового ящика. Одно письмо уже упало на пол. Дизель поднял его, и она благодарно ему улыбнулась.

Потом он двинулся дальше по направлению к заднему двору.

— Все, что звучало в последние полчаса, не стоит ни в каком списке. — Дизель переступил порог прохладного флигеля и начал подниматься по лестнице. Отыскать квартиру Леони не составляло труда. Во время полетов у Хабихта работало радио, а после того как Ян назвал улицу, а потом описал голубой дом, Дизель знал, о чем идет речь. В конце концов, он ведь знал этот район. Здесь, за углом, он рос.

Леони Грегор. Ее имя все еще значилось на табличке у звонка.

— И что все это должно означать, Шерлок? — Голос Гетца звучал все более раздраженно, но Дизель медлил с ответом. Сейчас он удивлялся тому, что дверь только прикрыта. — Алло? Я с вами говорю.

Дизель осторожно толкнул дверь и, поколебавшись, зашел. Он сразу же почувствовал запах. Но, несмотря на это, снова сосредоточился на разговоре.

— Мне кажется, песни — это намек. Возьмем, к примеру, песню сестер Следж We are family[22] или We belong together[23] Мэрайи Кэрри — названия, которые Маркус Тимбер при нормальных обстоятельствах никогда не допустил бы в своем шоу. Разве только для этого были основания. Предположим, Тимбер имеет возможность утверждать музыкальный план, что тогда бросается в глаза?

— Тексты похожи.

— Clever and smart,[24] господин коллега.

Дизель огляделся и медленно двинулся через все помещения маленькой квартирки.

— В свободном переводе речь идет о том, что все мы — большая семья, в которой все друг друга знают и составляют единое целое. Понимаете? Но дальше больше. Позже идет Little Lies[25] Флитвуда Мака, а потом Simply Red с Fake.[26] Что маэстро хочет этим сказать? Совершенно ясно, — сам себе ответил Дизель, — все, что происходит в студии, — надувательство. Они знакомы.

— Возможно, — тихо произнес Гетц, потом на линии что-то щелкнуло. — Минутку…

Фоновые шумы стали громче, и Гетц явно продолжал отдавать распоряжения. Вероятно, он потребовал список тех песен, которые исполнялись в последнее время, но его подчиненный, кажется, не сразу его понял. Пауза несколько затянулась, и Дизель воспользовался этим, чтобы оглядеться. Он не мог вспомнить, когда стоял в такой пустой квартире.

Здесь не было ничего. Никакой мебели. Никакого оборудования на кухне и в ванной. Ни мойки, ни ванной, ни душа, ни туалета. Не было дверей и ковров на стенах. Совсем ничего! К тому же пахло так, будто здесь несколько секунд назад прошел чемпионат мира по дезинфекции. Сами категоричные рекламные фразы вроде «клинически чисто» или «стопроцентно стерильно» казались здесь сильным приуменьшением.

— Это опять я, — снова подал голос Гетц. — Еще что-нибудь?

— Да. Можете объявить меня чокнутым, но, мне кажется, Тимбер посылает нам музыкальные инструкции: Возьмите Come on over Шании Твейн, тут все понятно. Кейт Буш хочет, чтобы мы поднялись на холм. Мы должны…

Гетц прервал его и закончил сам:

— …штурмовать. Ладно, возможно, это пересекается с некоторыми сведениями, добытыми нашим руководителем операции.

— Штойером? Биг Маком?

— Да.

— Я бы ему совсем не доверял.

Бам!

Дверь захлопнулась, очевидно, от порыва ветра, и Дизель вздрогнул от ужаса. Проклятье! Он начал озираться в поисках выхода.

— Вот дерьмо! — еще раз громко выругался он.

— Что случилось? Почему там такое эхо? Где вы?

— На Фридбергштрассе, в старой квартире Леони.

— Зачем? — Голос Гетца звучал так ошарашенно, словно Дизель вдруг попросил его руки.

— Чтобы осмотреться. — Главный редактор лег на деревянный пол в гостиной, чтобы поменять перспективу, и уставился в пустой потолок. Ничего. Даже ни одной-единственной паутинки в углу.

«Так не может быть», — подумал он.

У него дома, когда там была уборщица, ворсинки ковра залетали даже в его комнату. А эта квартира простояла пустой в течение восьми месяцев?

— Слушайте меня внимательно, Дизель. — Голос Гетца внезапно изменился. Он теперь был не рассерженным, а скорее предостерегающим. Озабоченным. — Дверь была открыта?

— Да. Когда я пришел, она была лишь прикрыта. Здесь все выглядит так, словно кто-то недавно уничтожил все следы. Все настолько чисто, что по сравнению с этим отделение интенсивной терапии показалось бы просто помойкой.

— Еще раз. — Гетц никак не отреагировал на последнее замечание Дизеля. — Дверь, когда вы пришли, была открыта?

— Да, но…

— И здесь есть еще кто-то. Вы кого-нибудь встретили?

— Только бабулю у почтовых ящиков.

— Слушайте внимательно, Вы в опасности. Немедленно покиньте квартиру.

— Почему?

— Просто сделайте это.

— Но… — Дизель отнял телефон от уха: этот негодяй просто положил трубку.

Он уже хотел встать, но услышал музыку, похожую на приглушенные басы, вырывавшиеся из закрытых дверей дискотеки. Дизель лег на бок и приложил ухо к полу. Музыка стала громче. Он узнал этот хит. Этажом ниже кто-то бил в уши хип-хопом. И это встревожило его до глубины души. Письмо, которое он недавно поднял, было адресовано Марте Домковиц. Той самой Марте, которая, судя по табличке у звонка, живет на втором этаже. В той самой квартире, откуда как раз и доносилась музыка. Дизель торопливо поднялся и покинул квартиру Леони, даже не обернувшись. Ему было ясно одно: либо ему довелось встретить первую в его жизни семидесятитрехлетнюю женщину, увлекающуюся гангста-рэпом, либо музыка должна была что-то заглушить.

Она нажала на дверную ручку. Тяжелая противопожарная дверь в щитовую открылась без проблем. Китти сняла туфли и одну из них засунула под дверь, чтобы она не могла захлопнуться.

Босиком она прошлепала по комнате, вдруг ощутив себя гораздо более уязвимой.

— Дождись моего знака, — услышала она голос матери.

Он звучал еще тише, чем на кухне. Ее слова поглощались вентиляционным устройством технического помещения, благодаря которому во всей щитовой гудело, как в самолете.

— Я уже здесь, — ответила Китти. Она стояла у мешка с трупом, который лежал совсем близко от входа, прямо у первой полки.

— Нет! Подожди… не хочу… отвлечь.

— Слишком поздно. Сейчас или никогда. Рация уже садится.

Китти наклонилась, совершенно не уверенная в том, что мать вообще смогла услышать ее последние слова.

Она открыла застежку-молнию, и возникший при этом звук прозвучал в ее ушах так громко, как шум машины, убирающей листву, на полном ходу. Этот акустический феномен был присущ Китти еще с детства. Чем больше стараешься не шуметь, тем громче становятся звуки вокруг тебя. Когда она ночью хотела ускользнуть из дома на вечеринку, половицы при каждом ее шаге скрипели громче, чем в любое другое время суток.

Китти открыла мешок, показалась голова, и девушка взглянула на нее.

Он мертв? Или только спит? Не зная, что делать теперь, девушка скользнула взглядом по завернутому телу. Мешок для трупов показался ей похожим на гроб из мятого искусственного материала. Она посмотрела на середину груди и резко вскрикнула. Коротко. Не очень громко. Однако в ее ушах раздалось эхо, как будто она стояла в церкви.

Проклятье! Надеюсь, Ян Май этого не слышал.

— Что… с то… слу… тти?

Она не обратила внимания на обрывки слов матери. Сначала надо было проверить свои подозрения. Пошевелилось ли тело в мешке? Ее рука дрожала, когда она коснулась бледных губ. Никакой реакции. Где пульс прощупывается лучше всего? Она потрогала шею. Кожа как кожа. Плохо выбритая. Неприятная на ощупь. Как потрепанная тряпка для мытья посуды. Ее пальцы были невероятно холодными и почти не гнулись от волнения. Как будто ей только что пришлось без перчаток соскребать снег с лобового стекла.

«Этот холод исходит от меня или его излучает мертвое тело?»

Вдруг Китти снова вскрикнула. Не очень громко. Даже немного тише, чем в первый раз. Но теперь ее испуганная реакция была однозначно обоснованной. Это необходимо рассказать матери. Она включила рацию.

— Мама, мне кажется, он…

— Что?

Китти отняла палец от кнопки переговоров и собрала все силы. Лишь спустя две секунды ей удалось медленно повернуться. Так и есть. Она это подозревала: не только она сделала открытие. Ян Май тоже.

Он теперь был не в студии, а стоял позади нее.

С каждым гудком телефонная трубка в ее руке становилась тяжелее на килограмм.

«Нет, пожалуйста!»

Это закричал ее ребенок. Потом связь оборвалась. А теперь Ян тоже не подходит к студийному телефону.

Что случилось? Что Китти хотела ей сказать? И почему она вскрикнула?

У Иры дрожала левая нога. Но она обращала на это так же мало внимания, как и на пот, который заливал ей глаза, мешаясь со слезами. Одна ее половина умоляла, чтобы Ян наконец снял трубку. Другая хотела положить телефон, потому что Ира очень боялась ужасной правды.

Что с Китти?

Наконец на восьмом гудке трубку сняли. Сперва она слышала лишь шуршание. Потом прозвучали первые слова.

— Алло?

Никогда еще Ира не испытывала столь противоречивых чувств одновременно: счастье и тоску, радость и ужас, облегчение и панику, которые возникли от одного-единственного нерешительного слова ее дочери. Она переживала их одновременно. Ян позволил Китти подойти к телефону. Значит, она еще жива. И тем не менее никогда она не была ближе к смерти, чем сейчас.

— Все хорошо, милая?

— Это твоя вина, мама, — всхлипывала Китти. Она была совершенно не в себе. — Мне было так надежно в моем укрытии, но ты….

— …злоупотребила моим доверием, — закончил фразу Ян, отобрав у Китти трубку. — Могу спросить, что это означает? Вы что, уже свою собственную дочь послали шпионить?

— А нам обязательно говорить об этом по радио? — спросила Ира, которая вдруг осознала, что этот разговор тоже звучит в эфире.

— Отчего же нет? В правилах ничего не изменилось. Все, что мы обсуждаем, может слышать каждый. Итак, Ира, что все это означает? И не говорите мне, что это случайность.

— Но это так. Я до сегодняшнего дня не знала, что моя дочь работает стажером на радио. Она, незамеченная вами, спряталась на кухне.

Ян еще не произнес ни слова, но Ира почувствовала, что он отдаляется от нее. И она решилась на ответную атаку, пока еще было время. Сейчас придет Штойер и отстранит ее.

— А почему я вообще должна засылать к вам Китти? И как бы я могла это сделать? Нет, она лишь по чистой случайности оказалась не в то время не в том месте. Так же, как водитель UPS. Я права?

Если даже она и заставила его нервничать, он этого не показал.

— Вы слишком много говорите, — проворчал он.

— Дайте-ка мне мою дочь еще раз.

— Я полагаю, Ира, вы сейчас не в том положении, чтобы выставлять требования.

— Пожалуйста.

Следующие слова Яна она едва могла понять. Его голос доносился издалека. Должно быть, он убрал от себя микрофон.

— Она не хочет с вами разговаривать, — объяснил он.

— Китти, если ты слышишь меня…

— И она больше не может вас слышать. — Голос Яна звучал теперь ясно и отчетливо. — Я выключил громкоговоритель в студии, и наушники теперь только у меня. Вам же ясно одно, Ира: это будет наш последний телефонный разговор. Мы оба это знаем.

Рука Иры судорожно сжалась в правом кармане брюк. В приступе паники она рванула заклепку большого наружного кармана на бедре и сунула туда кулак. Хотя в той буре, что бушевала в ней, это тоже ничем не помогло бы.

— Прошло лишь несколько часов, а вы уже многого добились: никто больше не хочет вашего присутствия здесь. Руководитель операции сейчас отстранит вас от переговоров, поскольку вы вовлечены в ситуацию лично. Я тоже чувствую себя обманутым. Никто больше не хочет с вами разговаривать. Даже ваша собственная дочь яростно трясет головой, когда я хочу дать ей телефонную трубку. Можете со мной поделиться, Ира, как вам это удалось?

Ира вздрогнула: дверь центра переговоров распахнулась. Оттуда, тяжело шагая, появился Штойер в сопровождении двоих служащих в форме. Его мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Пока он ничего не говорил, будучи не настолько глупым, чтобы арестовать ее перед включенными микрофонами. Но он уже был готов к этому. Если Ира и могла еще что-то предпринять, чтобы помочь своей дочери, то ей оставался лишь этот последний телефонный разговор.

— Послушайте, Ян, вы же психолог и понимаете, что должны отпустить мою дочь.

— А как одно связано с другим?

— Моя дочь еще не преодолела травму от самоубийства Сары. С тех пор она больше со мной не разговаривает.

— Это я заметил. Виноваты в этом вы?

— Боюсь, что да.

— Почему?

Ира закрыла глаза. Обрывки фраз из последнего разговора с Сарой снова всплыли в ее памяти.

«Ты ведь не будешь принимать никаких таблеток?»

«Нет, мамочка».

— Я ведь уже рассказывала, как Сара мне позвонила. Незадолго до своей смерти.

— Да. Вы ехали в поезде. Связь была плохая. Но я вообще-то не думаю, что мне захочется выслушивать это еще раз.

— И все же подождите. Вы можете, конечно, сразу бросить трубку, но вам следует знать, что происходит среди заложников. Китти лабильна. Она может создать вам проблемы.

— Что ж, прекрасно. А как это связано с последним телефонным разговором?

— Я совершила самую грубую ошибку, какую только может совершить переговорщик. — Ира подыскивала правильные слова и не находила их. Не было ничего, что могло бы смягчить следующие слова. — Тогда я задавала неправильные вопросы. И по-настоящему не слушала.

«Ты ведь не пойдешь туда», — думал Дизель, через несколько минут стоя у очередной незапертой двери.

Марта Домковиц не расслышала его многократных звонков, что его не слишком удивило, учитывая громкие звуки рэпа. В данный момент диджей из Бруклина желал своей жене заполучить все заразные болезни мира.

— Ты, должно быть, рехнулся, — сказал Дизель самому себе, переступая наконец порог квартиры.

Позже он будет отрицать, что чувствовал что-то иное, кроме любопытства, которое шаг за шагом влекло его дальше по коридору. На самом деле страх в глубине его существа заглушал даже речитатив, который становился громче с каждым метром, приближавшим его к гостиной старой дамы. В противоположность совершенно пустой квартире Леони это помещение отличалось уютом. Ковровое покрытие кремового цвета с высоким ворсом простиралось от стены до стены и приглушало каждый шаг. Ему бросились в глаза два небольших комода в стиле бидермайер[27] из ореха с прожилками. Мария Домковиц, кажется, весьма заботилась о качестве своей мебели. Дизель в этом не разбирался, но оценил то, что отполированные до блеска старинные вещи были настоящими. И дорогими.

Он остолбенел.

И его страх усилился.

В конце длинного холла старой постройки на полу лежало нечто, столь же мало подходящее к общей картине, как и оглушительная музыка в стиле хип-хоп. Приблизившись, он убедился, что ему не почудилось. Перед ним лежала вставная челюсть. А рядом пачка новеньких банкнот по пятьсот евро.

Дизель присел на корточки и оглядел находку «Не дотрагиваться!» — одернул он себя. Он вовсе не хотел, чтобы в чужой квартире обнаружили отпечатки его пальцев на пачке купюр.

А это что такое?

Если б он не присел, то никогда не обнаружил бы всего остального. Дизель обернул вокруг руки носовой платок и извлек из-под шкафа разорванную на куски картонную обувную коробку. Коробка выглядела так, словно кто-то взорвал в ней петарду. Крышка отсутствовала, бока были разодраны, содержимое перемешалось и рассыпалось по полу, едва он потянул коробку к себе. Среди прочих документов ему бросились в глаза удостоверения личности. Дизель снял резинку, которая скрепляла вместе два документа. В ту же секунду музыка смолкла. Увы, лишь на несколько секунд. Потом зазвучала новая песня. На этот раз еще громче. Хор на подпевке скорее стонал, чем пел.

Дизель открыл первый паспорт. Он вызывал подозрения уже из-за непонятной надписи на потертой обложке. Его владелица была гражданкой Украины. И, судя по фотографии, звалась она… Леони Грегор.

«Что бы это значило?» — пронеслось у него в голове. — Автокатастрофа Леони оказалась фальсификацией, захват заложников в студии — инсценировкой, а сам она — из Восточного блока?

Или из Германии! Он открыл второй загранпаспорт. Тот выглядел таким же подлинным, как и первый, только был оформлен в Берлине.

Дизель подобрал два письма, которые лежали как раз у его правого сапога. На первом стояло «Папе», на другом — «Яну». Он открыл второе и пробежал первые строчки:

Он прервал чтение. Ему показалось, что здесь, в гостиной, кто-то есть. Дизель встал и осторожно обследовал углы. Пусто. Еще одно собрание старинных вещей, гарнитур с кожаной кушеткой и кресло с подголовником, развернутое спинкой к нему. Но никаких следов Марты Домковиц.

Справа, у двери в гостиную, Дизель обнаружил современную штепсельную розетку. Он наступил ногой на красную промышленную лампу и мгновенно услышал треск. Дизель снова обернулся и посмотрел на вход в квартиру. Мозг главного редактора пытался составить из событий последних минут логичную историю. Для этого он вел внутренний диалог сам с собой, медленно отступая к двери.

«Ну хорошо, предположим, что Леони жила двойной жизнью минимум в двух лицах. Даже своему будущему жениху она ничего не рассказывала. Почему?»

Ни малейшего представления.

«Она исходила из того, что ее квартиру могут обыскать».

Значит, у нее рыльце в пуху?

«Возможно! Она пишет об «ужасных вещах». Даже может быть, что она сама убрала квартиру, прежде чем исчезнуть».

Но куда?

Ни малейшего предположения. Именно это Ян и хочет выяснить.

Или ее убили, улики уничтожили на месте и что-то проглядели? Но что же?

«Конечно, старая дама здесь, внизу, идиот ты этакий! Она была такой любезной с чужими. Даже тебе, лоботрясу, улыбнулась».

Значит, Леони хранила свои ценности не у себя, а доверила их Марте Домковиц. Деньги, паспорта?..

«Да, но почему это коробка разорвана? Почему деньги лежали на ковре?»

Может быть, ответ в письме?

«Да, конечно. Письмо, простофиля. Читай дальше».

Но ему не пришлось заняться этим. Мысли Дизеля были внезапно прерваны новым звуком. Точнее, он присутствовал здесь все время. Стонал не хор. Это был кто-то другой.

Дизель устремился обратно в гостиную. Кинулся к креслу с подголовником. Обошел его. И с отвращением скривился.

Марта Домковиц сидела в кресле с открытым, как у рыбы, ртом. Вид ее залитого кровью лица трудно было бы вынести даже привычному зрителю фильмов ужасов, каким был Дизель: из правого глаза Марты торчала шариковая ручка.

«Дерьмо, дерьмо, дерьмо…» Дизель не представлял, стоит ли вынуть ручку или от этого будет только хуже. Он схватился за свой мобильник, чтобы вызвать помощь. Но не успел даже открыть его, как Марта Домковиц свалилась с кресла и осталась лежать без движения на персидском ковре. Он перевернул ее на спину и пощупал пульс. Мертва!

«Проклятье! И что теперь делать?»

Он смутно припоминал курс по оказанию первой помощи в своей школе вождения. Массаж сердца! Он положил руки на ее грудную клетку и нажал. Раз, два, три, четыре…

Теперь дыхание. Он зажал ей нос, открыл рот и прижался губами к нему. Про себя он еще отметил, что пожилая дама подготовилась к посещению: подкрасила губы светло-красной помадой.

Пять, шесть, семь, восемь…

Теперь снова дыхание.

На «семнадцать» Марта задрожала. На «восемнадцать» закашлялась. На «девятнадцать» Дизель прекратил искусственное дыхание. Он сделал это. Марта жила!

Даже если длилось это всего три секунды.

— Неплохо.

Дизель резко обернулся и увидел лицо, которое слишком хорошо знал.

— Но, к сожалению, совершенно напрасно.

Пуля почти беззвучно попала прямо в лоб старой даме.

Потом резкую боль ощутил и Дизель. А следом избавляющую темноту.

Человек ко всему привыкает. Даже когда речь идет о собственном самоубийстве. Как показывал Ирин опыт, большинство хватались за те средства, с которыми были лучше всего знакомы. Полицейские разбираются в оружии, врачи и аптекари — в медикаментах. Самоубийцы, проживающие поблизости от вокзалов, чаще бросаются под поезд, чем те, кто живет у моря. У последних же, в свою очередь, страх утонуть не так велик, как у тех душевнобольных, которые в последние годы своей жизни прозябали в какой-нибудь безликой высотке. Такие личности, как правило, выбирают для последнего путешествия прыжок с крыши.

В школе полиции Ире довелось узнать и о половых различиях в методах самоубийства. В то время как мужчины предпочитают так называемые «более жесткие» методы — вешаются или стреляются, женщины склоняются к мнимо «более мягким» средствам.

Сара любила цветы. Даже в этом она поступила согласно статистическому образцу, лишив себя жизни с помощью желтого олеандра.

Ира описывала Яну ее последние минуты:

— Я слышала, как в ванну льется вода. Ее голос был совершенно спокойным. И абсолютно ясным. Я спросила Сару: «Ты ведь не собираешься ничего над собой делать, малыш?» Она ответила: «Нет, мамочка». «Ты хочешь вскрыть себе вены?» Она ответила отрицательно и на этот вопрос. Вместо этого сказала, что мне не стоит беспокоиться. И что она любит меня и я ничего плохого не сделала. Я обещала ей вернуться домой как можно скорее. Она жила с одним старым школьным другом, Марком, в чем-то вроде общежития, в маленькой, но очень красивой двухкомнатной квартире в Шпандау. Ванная находилась наверху, на втором этаже квартиры. Мне было ясно одно: если она что-то затевает, у меня нет никаких шансов. Одна лишь поездка на такси от вокзала Лертер до Шпандау займет полчаса, а мой поезд выехал из Ганновера лишь пятьдесят минут назад.

— А где был ее друг, этот Марк? — спросил Ян.

— Работал. На похоронах я немного поговорила с ним. Он, кажется, очень винил себя и был так же парализован горем, как и я. До сих пор не имею ясного представления об их отношениях. Вы же знаете, какой была Сара. Марка я всегда считала асексуальным. Иначе просто не могу себе представить, как он целый год делил квартиру с ней и, возможно, со всеми остальными мужчинами.

— И Сара солгала, когда сказала, что не будет ничего над собой делать?

— Нет. Она сказала правду. Ошибалась я. Вам знаком случай из учебника об одном утомленном жизнью человеке на оконном карнизе?

Это случилось на самом деле. Полицейский целый час переговаривался с одним желающим спрыгнуть вниз и добился большого доверия. Но затем он совершил ошибку, сказав: «Что ж, прекрасно, тогда давайте закончим с этим. Я хочу, чтобы вы сейчас спустились ко мне». Самоубийца и спустился. Он упал на тротуар прямо к ногам полицейского.

— Я не выбирала слова. Опасаясь ужасного ответа, я формулировала вопросы расплывчато: «Ты ведь не будешь вскрывать себе вены?», «Ты ведь не будешь принимать таблетки?» Нет, этого она не сделала бы. В тот момент. Ведь все уже было сделано. Когда я заметила, что ее голос стал напряженным и она вдруг неспокойно задышала, я поняла, что уже слишком поздно. Она убила себя. С помощью самых обыкновенных семян, которые есть в каждом цветочном магазине.

— Дигоксин, — проговорил Ян.

— Точно, семена желтого олеандра получили печальную известность среди самоубийц, с тех пор как две девочки из Шри-Ланка случайно съели ядовитые коробочки. Одно семя содержит стократную дозу высокоэффективного лекарственного средства от сердечных болезней. Всего одна коробочка со стопроцентной гарантией ведет к смерти, при которой сердце начинает биться все медленнее до полной остановки. То, что Сара к тому же еще перерезала себе вены, было лишь дополнительным подтверждением ее твердого намерения уйти из жизни.

Ира поразилась своему самообладанию. Ее правая нога слегка дрожала, как будто кто-то приложил электроды к трехглавой мышце голени. Но ей нельзя было плакать или кричать. Когда она одна в своей квартире думала о последнем разговоре с Сарой, душевная боль, как правило, лишала ее способности двигаться. Она валялась на кровати, парализованная, застывала, как вкопанная, у открытого холодильника или часами лежала в ванне, пока вода не становилась совсем ледяной. Но и тогда она казалась ей теплой, поскольку внутренний холод был куда сильнее. Теперь, когда она в первый раз заговорила об этом, ей даже удавалось одновременно держать трубку, рыться рукой в кармане брюк и глядеть на Штойера, который с неожиданным сочувствием смотрел на нее.

— Минутку, — услышала она голос Яна.

Потом он ушел. В студии что-то происходило. Ира отметила внезапно возникший шум голосов. Она не была в этом уверена, но, похоже, голос принадлежал Тимберу, который с некоторого удаления кричал в микрофон что-то непонятное, сопровождавшееся согласными криками остальных заложников. Внезапно знаменитый ведущий вдруг замолк посреди слова, а вместе с ним пропали и остальные шумы. Должно быть, Ян отключил звук. Ира была уверена в том, что никогда еще перерыв в передачах на «101 и 5» не слушали с таким вниманием столько слушателей.

Она попыталась встать и снова поразилась тому, как легко ей это удалось. Она смахнула волосы со лба и протянула обе руки Штойеру.

— Не думаю, что имеет смысл спрашивать, дадите ли вы мне еще минутку поговорить с ним.

Он энергично затряс головой. Весь его мясистый торс при этом колыхался в такт.

— Пять, — пророкотал он, к ее изумлению. — Продержите его на связи еще минимум пять минут. Он не должен двигаться с точки. И ни в коем случае по направлению к «Зоне происшествий».

Ира опустила руки. Это могло означать лишь одно и объясняло также то, почему Гетца не было здесь, наверху. Он обсуждал операцию со своими людьми: они готовились к штурму.

— А что если я не сделаю этого?

— Тогда у вашей дочери исчезнут все шансы спастись, а вы немедленно отправитесь с этими двумя господами. — Он мотнул головой в направлении двух служащих.

— А что, со мной будет, если я продолжу переговоры?

— Это полностью зависит от того…

— От чего?

— Как пройдет операция. Что мы обнаружим в студии. Возможно, вы получите дисциплинарное взыскание.

— Теперь нам надо заканчивать.

Ира взглянула на телефонную трубку на письменном столе Дизеля, из которой уже слышался голос Яна. Она быстро взяла ее и приложила к уху.

— Хорошо, при одном условии, — шепнула она Штойеру.

— Каком?

— Мне надо чего-нибудь выпить.

Он быстро оглядел ее сверху донизу и остановил взгляд на мелких каплях пота у нее на лбу.

— Вижу.

— Нет. Я говорю о кока-коле. Лучше всего кола-лайт с лимоном.

Штойер взглянул на нее так, словно она потребовала привести стриптизера.

— Две бутылки, — добавила она вслед.

«Одну сейчас. Другую домой. Для оставшихся коробочек олеандра, которые я нашла в пакете у ванны Сары. И которые теперь лежат у меня в холодильнике».

Она отняла руку от телефонной трубки, лихорадочно думая над тем, как можно продержать Яна еще пять минут на телефоне. Тем более что он как раз собирался положить трубку.

Гетц опустил забрало своего шлема. В зависимости от операции он выбирал разное маскировочное обмундирование. «Немнущееся» было не только защитой его жизни, но и его талисманом. И чем опаснее, тем темнее. Сегодня он был в черном.

Гетц встал на бетонный карниз, опоясывавший крышу здания МСВ, ухватился за лебедку крана устройства для мытья окон и посмотрел вниз. Где-то далеко внизу, под ним, болталась люлька, в которой сегодня вообще-то должны были находиться двое из службы уборки, чтобы отдраить окна северного фасада. И Потсдамер Платц, обычно такая забитая транспортом, была пуста. Кроме нескольких машин спецкоманды и трех автомобилей прессы, никто не пересекал заграждений опасной зоны. Штойер распорядился отбуксировать отсюда даже припаркованные машины жильцов.

«Ну что ж», — сам себе сказал Гетц и защелкнул крючки карабинов на поясе, плотно застегнутом под защитным жилетом. Потом встал спиной к пропасти. И прыгнул.

Через несколько метров Гетц сжал оба рычага маленького черного металлического прибора, через который был протянут желто-зеленый шнур из искусственного материала. На нем уже повис шеф группы спецназа. Шнур сразу же натянулся, и Гетц уперся ступнями в наружную стену между двадцать вторым и двадцать третьим этажами. Он опустился еще на несколько сантиметров, спина его была почти параллельно улице. Затем Гетц ослабил хватку и медленно начал двигаться вниз по стене. Швейцарский прибор был меньше конверта и стоил лишь несколько франков. Однако Гетц не испытывал страха, доверяя ему свою жизнь. Даже если в этой позиции его подстрелят или он потеряет сознание, то благодаря устройству прибора это не приведет к катастрофе. Гетц доверял гарантии поставщика, согласно которой действие троса немедленно останавливается, как только прибор отпускают.

— Мы на исходной позиции, — громко и отчетливо услышал он голос Онассиса во встроенных наушниках.

— Хорошо. А что вертолет?

— Готов к вылету.

Группой А командовал Онассис, которому предстояло вторично за этот день лезть в шахту вентиляции. Группа Б с тараном и ослепляющими гранатами расположилась прямо перед студией, а группа В ждала сигнала на земле, у автомобилей. Все три группы должны сейчас сработать слаженно и не допустить ошибок. От этого зависела жизнь Гетца.

«Я вытащу Китти», — отправил он сообщение на Ирин компьютер. Для прощания больше не осталось времени. Ира не могла прервать своих переговоров ни на секунду. И ему приходилось спешить. Если Ян Май закончит беседу раньше времени, то момент внезапности им не поможет.

Гетц спустил трос пониже. Его пульс слегка участился, но все же был гораздо реже, чем у нетренированного среднего жителя. При этом его жизнь буквально висела на нескольких тонких витых нитях.

Собственно, его участие в задании не предусматривалось. Поэтому теперь ему приходилось действовать без подготовки. В одиночку, ведь остальные были задействованы в официальном плане. К счастью, он мог положиться на Онассиса и других ребят. Они прикроют его.

— Включите мне радиопрограмму у левого уха, — потребовал он по своей микротелефонной гарнитуре, спускаясь при этом еще на один этаж. Теперь он находился на высоте двадцать первого этажа. Лишь несколько метров отделяло его от террасы студии. Она нависала бессмысленным архитектурным довеском между восемнадцатым и девятнадцатым этажами. Дизель объяснил ему, что там еще никто никогда не сидел просто потому, что это было запрещено стройнадзором. Но в настоящий момент у Гетца больше не оставалось времени размышлять над идиотскими ошибками проектировщиков. Ему надо было сосредоточиться на следующем этапе. Техники командного пункта наконец отреагировали и включили ему в наушниках радиопрограмму. Гетц успокоился, услышав, что Ян и Ира все еще разговаривают. Впрочем, террорист казался раздраженным, как никогда. В студии разгоралась ссора. На заднем плане царило возбуждение, как в классе. Одновременно спорили как минимум трое.

«Совсем нехорошо», — подумал Гетц.

Захват заложников затянулся. Ян становился все более непредсказуемым.

— У вас есть его позиция?

— Да, — услышал он ответ Онассиса в правом наушнике.

Руководство операцией после первых тренировок на седьмом этаже решило не вести штурм снизу. Если они не хотели привлечь внимание террориста продолжительными вибрациями пола, надо было долбить железобетонные блоки ручными инструментами, что могло затянуться надолго. Так что они вновь попытались проникнуть через вентиляционную шахту. Онассис снова был на позиции, взяв другую камеру. Ту, которая использовалась при первой операции, Ян заметил и вывел из строя.

— Все ясно, — сказал Гетц и поставил обе ноги на неухоженный газон студийной террасы.

Он отцепил крючки карабина и, пригнувшись, пробежал к винтовой лестнице, которая вела на пол-этажа вверх, ко входу. Мысленно еще раз повторил всю последовательность действий. Когда он даст команду, должен стартовать вертолет. Ему останется всего полминуты на то, чтобы взломать дверь и приготовиться к захвату. Как только он выяснит положение, команда Б взломает входную дверь и бросит в студию ослепляющую гранату.

Добравшись наверх, Гетц прикрепил взрывчатку у замка металлической двери в «Зону происшествий», а затем проверил свое оружие. Оно было оснащено освещением для надежной стрельбы на тот случай, если в студии почему-либо погаснет свет.

— Хорошо, — произнес он, хотя совершенно не думал так. Затем взглянул на свои наручные часы и засек время. «Что ж, будем надеяться, что Штойер был прав и Ян только симулирует». Он отогнал все сомнения в дальний угол сознания и отдал свой первый приказ: — Команда В, приступить к действиям!

— Понял, — услышал он в ответ.

Вскоре после этого послышался рокот вертолетных винтов. Теперь пути назад не было. Началось. Вертолет стартовал.

Ян не желал больше разговаривать с Ирой. Да он и не мог больше этого делать. Положение постепенно выходило из-под контроля. В своей жизни он не раз проводил сеансы групповой терапии. В том числе и такие, когда множество людей кричали одновременно. Но никогда раньше объектом нападения не был он сам, как в этот момент. И было очевидно, что взбунтовавшуюся свору недолго удастся сдерживать при помощи лишь словесных атак.

— Ян, идиот, довольно! Шоу закончилось. Сдавайся!

— Или по крайней мере выпусти нас!

— Твой план не сработал. Ты больше не владеешь ситуацией.

Он выслушал истерические выкрики без комментариев. Трубка у левого уха. «Глок» в правой руке все еще направлен на Китти, которая стоит прямо перед ним. Она была единственной, кто стоял по его сторону микшерного пульта. Все остальные стояли у «стойки» напротив.

— Ян, послушай. Ты сказал, через два часа мы будем на свободе. Без насилия. Никто не будет ранен, кроме, может быть, этого ничтожества Тимбера. А теперь посмотри… — попытался вмешаться Теодор Вильденау. Продюсер Флумми растерянно уставился на него. В противоположность Тимберу до него все начало доходить только сейчас.

— Алло, Ян? Вы еще здесь?

Теперь еще Ира подала голос.

— Да. Но нам больше нечего обсуждать.

— Что там у вас за шум?

— Ничего особенного. — Он оттолкнул ее прочь и прорычал: — Оставьте наконец эту чертову болтовню! — Его голос становился громче с каждым словом, и это принесло желаемый эффект: «заложники» умолкли. — Здесь я решаю, когда будет конец, как все пойдет дальше. Это в ваших головах умещается? — Его голос стал тихим. — Если мы сдадимся сейчас, то потеряем все. Все!!! Вам это ясно? Как раз в этом и состоит их тактика. Они хотят измотать нас. Они хотят, чтобы все так и случилось. Вы полагаете, что сможете просто так выйти отсюда и сказать: «Первое апреля — никому не верь! Это всего лишь шутка»? Вы совершенно ничего не понимаете! Если мы сейчас покинем эту студию без доказательств, то они всех вас посадят. Тогда можете попрощаться со своими карьерами. Со своим будущим! Тогда вас будут считать не кем иным, как чокнутыми простофилями, которые вместе с сумасшедшим захватили радиостудию. — Он покачал головой. — Нет, нам сейчас нельзя сдаваться. Мы должны продержаться. Лишь в том случае, если мы докажем общественности, что Леони еще жива, если мы вскроем заговор и его подоплеку, лишь тогда у нас будет шанс.

— А что, если доказательств вообще не существует? — поинтересовалась Сандра Марвински.

Она прислонилась к стене студии и вынула из-под своей блузки каучуковую накладку. Занавес опустился. Ее выход в роли беременной больше не требовался. Сегодня ей уже не надо рассказывать об Антоне. Фотографию больного ребенка, которая лежала у нее в портмоне, она скачала из Интернета.

— Ты думаешь, что я действительно рехнулся? Что Леони в самом деле мертва?

Ян чувствовал, как его силы тают. Психическое напряжение истощило его. Кроме того, он в течение многих часов ничего не ел. Его желудок как будто сжался до размеров монетки, а мышцы правой руки горели, как в огне. В конце концов, он не привык так долго держать кого-то на прицеле.

— Хорошо. Я сделаю вам одно предложение. Признаю, сегодня не все прошло так, как мы репетировали. Я ошибся. Но будем честными. Никто из нас ведь всерьез не думал, что после первой казни они не выложат сразу же карты на стол.

— Потому что они этого никак не могут сделать! — вставил Тимбер.

Ян не обратил на него внимания.

— Я ожидал, что все произойдет гораздо быстрее. Но почему там, снаружи, фокусничают? Почему ставят на кон ваши жизни? Они же не знают, что мы знакомы. Несмотря на это, они врут и посылают в шахту снайпера. Они не хотят договариваться. Они даже не посвящают в свои планы переговорщицу. Вместо этого они переключают звонки. — Он слегка тронул плечо Китти оружием. — Они хотят что-то скрыть. Но правда не должна выйти на свет. Понимаете? Они хотят заставить меня замолчать. Но почему? Так что это еще вопрос, что случилось с Леони.

— Она мертва! — крикнул Тимбер.

Ян отмахнулся и поочередно посмотрел в глаза своим сообщникам.

— Сандра, Майк, Синди, Теодор! Послушайте меня. Вы знаете факты. До сих пор вы помогали мне. Теперь я прошу вас о последнем одолжении: дайте мне еще час. Еще один Casch Call. Если они дадут мне возможность продолжать, а я не смогу предоставить вам убедительных доказательств того, что Леони жива, тогда вы все можете уходить.

— Но это же бессмыслица какая-то! — Майк стукнул ладонью по стойке. Его «подружка» Синди, которая в нормальной жизни предпочитала женщин, молча согласилась с ним. — Почему эти ищейки должны изменить свою тактику? Чем этот час будет отличаться от остальных?

— Все различие — в этой девушке! — Ян снова подтолкнул Китти. — Это касается Иры Замин лично. Если мы сыграем следующий Casch Call с Китти, они приведут в движение все рычаги, чтобы найти Леони. Ничего нет сильнее, чем сила матери, и ничего…

Что это?

Ян прервал фразу и взглянул на противопожарные жалюзи перед окнами. Что там происходит?

Сначала он почувствовал вибрацию под ногами. Потом задребезжали диски на полке у двери в студию. Наконец всю студию заполнили нарастающие волны звука. Теперь он не мог говорить дальше, даже если бы хотел. Рокот вертолета там, снаружи, был настолько громким, что вызывал дискомфорт. Нет, хуже. Он причинял боль! И интенсивность звука все нарастала.

Яну казалось, что он чувствует у себя в ушах потоки воздуха, которые напрягают его барабанные перепонки. Он вскрикнул, выпустил оружие и схватился за уши. Обернувшись, понял, что остальные сделали то же самое. Никто не пытался схватить пистолет. Никто не пытался бежать. Все испытывали адские мучения. Ян был уверен: вынь он сейчас пальцы из ушей, к которым он как раз прижимал их со всей силы, они наверняка оказались бы в крови. Слишком уж сильной была боль.

Первые двадцать секунд все шло как по маслу, но затем приняло такой оборот, который в полицейских рапортах позже был обозначен как «трагедия».

Как раз в тот момент, когда вертолет направил на студию акустическую пушку, Гетц с помощью взрывчатки открыл дверь в «Зону происшествий». Он ворвался в маленькую студийную кухню. Несмотря на шлем с защитой слуха, он ощущал такое давление в ушах, как будто на рок-концерте стоял возле динамиков. Эта пушка — что-то невообразимое! Похожим прибором было оснащено круизное судно «Королева Мэри-2», чтобы отгонять современных морских пиратов, которые орудовали у побережья Африки. Модификация, установленная в вертолете, была на порядок меньше размером, но и такую громкость можно было вынести, лишь находясь позади источника звука. Гетц открыл мини-компьютер, который был прикреплен на его пуленепробиваемом жилете. По монитору он мог следить за действиями команды А на втором этаже.

— Проверяю щитовую, — прокричал он в компьютер.

В этом шуме акустическая связь была выключена, но его голос передавался голосовым компьютером другим отрядам и на командный пункт в виде текстового файла.

В два шага он достиг технического помещения. Собственно, лишь для того, чтобы убедиться, что опасности оттуда ожидать не приходится. Через две секунды Онассис должен удалить потолочную плитку и с камерой проникнуть в студию. Полутора секундами позже Гетц, переключив экран монитора на положение в студии и позицию Яна, должен надеть свой противогаз и отдать команду группе Б.

Как только взорвется ослепляющая граната, он должен одолеть Яна, пока Онассис будет прикрывать его огнем, если кто-то из заложников окажется опасным. Если потребуется, Гетц может кастетом раздробить Яну позвоночник между позвонками С2 и С3, не повредив при этом спинной мозг. Таким образом тот был бы парализован и не смог бы активировать взрывчатку. Впрочем, ни у кого не было уверенности, что он действительно носит ее на себе. Ни у кого, кроме Гетца.

Глядя на цифровое табло своего шлема, он определил, что прошло только четыре секунды. Через десять секунд, самое позднее, первый шок уже пройдет. Как только Ян осознает, что здесь происходит, он может преодолеть боль и предпринять контрмеры.

Но ситуация с каждой секундой все больше выходила из-под контроля. Первым потрясением стала новость о курьере UPS. Гетц информировал руководство скупыми словами, сознавая, какой парализующий ужас он тем самым вызывает:

— Мертв. Штук мертв.

А это могло означать лишь одно: что Ян все же опасен. И что он подготовился к этой ситуации.

— Операцию сворачиваем, — пророкотал Гетц в свой микрофон. — Объект опасен. Повторяю…

Вдруг шум в щитовой стал громче, при этом вертолет не менял направление своей акустической пушки. А это могло происходить лишь по одной причине, которую Гетц также установил с одного взгляда в монитор: перед дверью в «Зону происшествий» стоял Ян.

«Не может быть! — внутренне воскликнул Гетц. — Как парень все это выдерживает?»

На мониторе все было четко видно. Ян Май шел на него. Без наушников, без защиты под оглушающим звуком. Он, должно быть, испытывал адские мучения. Но его гнало мужество безнадежности.

Гетц теперь видел лишь мизерный шанс покинуть щитовую живым. Неважно, в каком направлении он двинется. Если он и в самом деле хочет отсюда выбраться, ему придется пройти мимо Яна, который в эту секунду поднял левый кулак, сжимавший маленький поблескивающий прибор. Он что-то сказал, но Гетц, конечно, не понял ни слова.

— Выключите. Немедленно остановите пушку, — прорычал он в свою телефонную гарнитуру. Мгновением позже все внезапно стихло. Слыша, как шумит кровь в ушах, Гетц деактивировал электронную слуховую защиту своего шлема. Это было вынужденным звуковым фоном к взволнованным угрозам Яна.

— Вы сами этого хотели. Теперь я отправлю всех нас на тот свет! — громко прокричал террорист.

Было совершенно очевидно, что он пытался перекричать нарастающий шум в ушах после этой акустической атаки. Май остался стоять возле раковины и теперь находился лишь в трех шагах от входа в щитовую.

Совершенно обезумевший.

Настал последний шанс Гетца. Он поднял тело курьера UPS, держа его перед собой, как щит, и покинул помещение вместе с ним.

— Не стрелять! — при этом крикнул он в направлении Яна, который, казалось, совсем не удивился, увидев его.

Он продолжал невозмутимо стоять и лишь повторял свою угрозу:

— Я предупреждал вас. Если я нажму на эту кнопку, всех нас разорвет. Надеюсь, вы к этому готовы!

Бросив быстрый взгляд на монитор, Гетц увидел, как Онассис собирается пробраться в студию. Он уже удалил потолочную плиту. Очевидно, надеялся помочь Гетцу, пока Ян был в кухне студии и повернулся к нему спиной.

— Я пришел лишь для того, чтобы забрать отсюда человека, — сказал Гетц так же спокойно, как Ян.

Он пятился при этом к двери, за которой находилась винтовая лестница на террасу. Голову и руки курьера UPS он положил себе на плечи. Спина Штука служила дополнительной защитой. Однако даже это не поможет ему, если террорист не шутит и взорвет заряд.

— Этот останется здесь, — требовательно произнес Ян. — Так же, как и вы. Потому что все мы сейчас переживем совершенно особый фейерверк…

Террорист поднял кулак. Только теперь Гетц заметил в другой его руке пистолет.

И тут все начало происходить стремительно. Гетц увидел на мониторе красную стрелку. Онассис схватил Яна сзади. На нем не было шлема, чтобы он мог протиснуть голову и руку с оружием через узкую щель в потолке. Одновременно рука Яна сжала устройство, которым он собирался произвести взрыв. Онассису теперь можно было ждать максимум полсекунды, затем должен был последовать парализующий выстрел.

«Но он не сработает, — подумал Гетц. — Оружие Онассиса имеет слишком сильную пробивную силу».

На таком расстоянии Ян точно умрет. И тогда им останется лишь восемь секунд…

— Онассис, нет! — заорал Гетц и тем самым отвел смерть от всех людей, находившихся в эту секунду на девятнадцатом и двадцатом этажах.

За одним исключением.

Ян Май обернулся. Поднял свое оружие. Прицелился в полицейского. Выстрел раздался лишь мгновением позже. Он пришелся в незащищенный висок спецназовца. Последний взгляд Онассиса был удивленным. Затем его слабеющее тело было втянуто обратно в вентиляционную шахту.

Одну ужасную секунду Ян Май оставался стоять посреди кухни, недоверчиво тараща глаза на то место в потолке, откуда только что выглядывал сотрудник спецназа. Потом он осмотрелся вокруг и уставился на оружие в своей руке, как будто сам не мог поверить в то, что сделал.

Этой секундой и воспользовался Гетц, со всей возможной быстротой кинувшись к выходу с водителем UPS на плечах. Через взорванную дверь побежал вниз, по винтовой лестнице, и достиг внешнего края зеленой террасы.

В ожидании взрыва на студии он все поставил на карту и прыгнул вниз.

«Известная радиостанция «101 и 5» сегодня, возможно, добилась самого высокого рейтинга за все пятнадцать лет своего существования. Однако ни у кого здесь нет оснований радоваться. С сегодняшнего утра, примерно с начала восьмого, террорист, очевидно душевнобольной, удерживает шестерых заложников, одного из которых уже убил перед включенным микрофоном. Сейчас до нас дошли и другие шокирующие новости из студии. Попытка штурма, осуществленная спецподразделением, потонула в крови. По подтвержденным на данное время свидетельствам, дело дошло до перестрелки в А-студии, во время которой был убит боец спецназа. Другой полицейский, руководитель подразделения, совершил отчаянный прыжок с террасы двадцатого этажа, из зоны опасности. Его падение чудом остановила люлька для мойки окон, находившаяся двумя этажами ниже. Заложнику, освобожденному в ходе операции, к сожалению, повезло меньше. Он был уже мертв: застрелен рукой радиокиллера, на счету которого уже две человеческие жизни. Вся Германия спрашивает, сколько еще продлится это безумие…»

Черные широкопрофильные шины взвизгивали, как новые кроссовки на свеженатертом линолеуме, когда тяжелый «мерседес-комби» шелестел, проезжая вверх по узким виткам многоэтажной автостоянки. Ира сидела сзади, устало прислонившись к тонированному стеклу. Она покидала место происшествия в том же состоянии, как и прибыла сюда: изнуренная, измученная отсутствием алкоголя и со скованными руками. Штойер был по меньшей мере осторожен и не показал ее прессе. Возможно, боялся громких заголовков. Если руководительницу переговоров выводят из здания МСВ как опасную преступницу, наверняка это бросит тень и на командира спецназа. Чтобы избежать тягостных объяснений, он приказал доставить ее в ближайший полицейский участок через задний выход.

— А здесь нет ничего выпить? — спросила она молодого сотрудника криминальной полиции, который вел машину. Ее ремень безопасности натянулся, когда она хотела наклониться вперед.

— Это же не Limo,[28] — ответил он совсем невраждебно. — Здесь, к сожалению, нет бара.

Садясь в машину, она не обратила внимания на его внешность и сейчас могла видеть в заднее зеркало лишь карие глаза и пару бровей. Слишком мало данных, по которым можно оценить характер.

— Может быть, мы могли бы сделать где-нибудь короткую остановку? — непринужденно спросила она. — В участке ведь не будет автомата с колой-лайт.

Ира снова откинулась назад, когда водитель резко свернул направо. Если ей не изменила способность ориентироваться, сейчас они ехали по Лейпцигерштрассе на восток.

«Просто возьми вправо на ближайшем светофоре, тогда через десять минут я буду дома, — подумала она. — Тогда моя проблема решится сама собой. Я просто приму коробочки семян. С водой».

Ира не строила иллюзий. Даже если бы ей удалось с помощью полбутылки водки слегка уменьшить головную боль, в остальном она была бессильна. Она оказалась вне игры. Ее отправил на скамью штрафников лично Штойер. Она больше ничем не могла помочь Китти.

Ира видела, как справа медленно проплывает мимо величественное здание бундесрата. Стрелка спидометра показывала постоянную скорость в 90 км. Непривычная скорость для Лейпцигерштрассе в это время дня. Без оцепления машина стояла бы с остальными в пробке.

Когда «комби» резко свернула налево, на Фридрихштрассе, Иру захлестнула волна тошноты. Но тут служащий уголовной полиции внезапно нажал на тормоза и резко повернул направо, ко въезду в подземные гаражи.

— Что это? — слабым голосом спросила она, услышав клацанье автоматического запора дверей.

Машина с погашенными фарами повернула к извилистому съезду плохо освещенных гаражей! Лишь на четвертом подземном этаже она остановилась.

— Где это мы?

Но Ира снова не получила ответа. Она подняла скованные руки и вытерла влажный лоб. При этом и сама не была уверена, вызван пот страхом или отстранением от должности. То же относилось к дрожанию пальцев, которыми она хотела открыть дверь. «Где бы мы ни находились, это явно не ближайший участок», — подумала она. В то же время она была удивительно спокойна, когда дверцу машины открыли снаружи. Служащий, который уже вышел из машины, не запер, а, напротив, открыл ее. Мгновением позже Ира уже видела причину этого. Она стояла через две машины от нее, прямо под светло-зеленым указателем аварийного выхода.

— Спасибо, молодец! — сказал крупный мужчина служащему криминальной полиции и хлопнул его по плечу. — Это ты здорово проделал.

Потом он положил ему руку на плечо и вместе с ним повернулся к темно-зеленой бетонной стене гаража. Ира не могла слышать, о чем они шептались, только видела, как он сунул водителю что-то размером напоминающее конверт и еще раз хлопнул его по плечу. Потом подошел к ней.

— Я все устроил, Ира. Выходи. У нас мало времени.

Она подняла брови, помотала головой и в полной растерянности посмотрела на него.

— Что ты задумал, Гетц?

Вскоре после того, как диктор закончила читать текст, началось нечто невообразимое. Ян был единственным, кто еще не отводил взгляда от телевизора под потолком студии. Остальные загомонили, перебивая друг друга. Тимбер даже покинул свое место: он хотел, по возможности незамеченным, подобраться как можно ближе к «Зоне происшествий».

— Не сходи с места! — заорал Ян и направил на него дуло. Тимбер инстинктивно поднял вверх руки. — И вы, остальные… — Ян заглянул в глаза каждому, — слушайте меня!

Его крик на короткое время произвел желаемый эффект. Даже Теодор Вильденау, который теперь стал выразителем интересов группы, прервал свой словесный поток.

— Я стрелял в воздух, — выкрикнул Ян. Он казался оратором на митинге перед враждебно настроенной публикой. — Я никого не убивал. Ни водителя UPS, ни полицейского.

— Ян, ты что, считаешь нас совсем глупыми? — крикнул в ответ Теодор. Его лицо было искажено яростью. Теперь ничто в нем не напоминало добродушного остряка, каким он казался сегодня утром. — Мы все видели, как ты поднял оружие. Потом раздался выстрел. Теперь по телевизору как раз показывают два трупа. Ты всерьез думаешь, что мы не способны сосчитать, сколько будет один плюс один?

— Что я еще должен вам говорить? Все это заранее продуманная игра. Никто не умер. Они хотят стравить нас между собой, и, кажется, им это очень хорошо удалось!

— Мне кажется, ты уже не совсем адекватен, — подала голос Сандра Марвински. — Мне вообще-то было совершенно безразлично, жива твоя подружка или нет. Я лишь хотела заработать немного денег и с удовольствием сыграла беременную. Но я не позволю втянуть себя в двойное убийство. — Она слезла с барного табурета у стойки и вынула из внутреннего кармана своей джинсовой куртки мобильник. — Я ухожу. Если ты не захочешь открыть мне дверь, не проблема. Я пойду тем же путем, как и тот парень, который унес сотрудника UPS. Через кухню на террасу. — Она взмахнула телефоном. — А оттуда позвоню с просьбой о помощи.

— Ты не сделаешь этого, Сандра.

— Нет, сделает! — яростно прошипел Тимбер. Теодор, Майк и Синди кивнули. Лишь Китти с жалким видом стояла прямо у громкоговорителя в человеческий рост и следила за происходящим испуганно распахнутыми глазами. — Если это тебе не по вкусу, можешь стрелять нам в спину.

Группа пришла в движение. Даже робкий Флумми, казалось, больше не испытывал страха. Он протиснулся мимо Яна и поспешил к уже распахнутой двери студийной кухни.

Ян беспомощно поднял руки, сжал ладонями пульсирующие виски, лихорадочно размышляя.

«Что мне делать? Как удержать их?»

Тимбер уже был в дверном проеме. Никто из группы не обращал внимания на Яна.

«Но если я не верну их, все потеряно». — И Ян принял решение. Он должен действовать. Ему придется прибегнуть к крайнему средству.

Раздался выстрел. Все остановились там, где находились в этот момент. Теодор был первым, кто отважился снова взглянуть Яну прямо в лицо.

— В следующий раз я влеплю ей пулю прямо в голову, — сказал тот. При этом он держал Китти за шею. Ее била дрожь, но она не издала ни звука. — Возможно, ваша жизнь вам больше не дорога. Но сможете ли вы жить с тем, что по вашей вине погибнет эта малышка?

— Ты не сделаешь этого, свинья! — Сандра первая вновь обрела голос.

— Почему бы и нет? Вы же сами видели, на что я способен.

— И все же… — Все краски отхлынули с широкого лица Теодора.

— Да, вы правы, — подтвердил Ян. — Признаю, я убил их. Обоих. Полицейского и курьера. Я злой. Так и было с самого начала, а вы все мне поверили. И хотите узнать, что будет дальше? — Он оглядел их сухими глазами. — Я сегодня еще убью как минимум одного человека. Или вы действительно поверили в то, что я делаю все это от того, что так люблю Леони? — Он сплюнул. — Эта шлюха заслужила смерть. Как только она попадется мне в руки, она умрет.

Гетц медленно шел на нее, держа нож с зазубренным лезвием. Ира подняла руки к голове в бессмысленном жесте защиты.

— Стой спокойно, — пробормотал он и разрезал ее наручники.

Она растерла запястья. Пластиковые наручники были явно лучше прежних металлических. Только ее руки не привыкли к тому, чтобы их сковывали дважды за день.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она и огляделась.

В маленькой квартире почти ничего не изменилось. Она все еще выглядела как витрина мебельного магазина. Практичная, чистая, но полностью лишенная индивидуальности. Впрочем, обстановка квартиры Гетца и раньше была совершенно безразлична Ире. Гораздо больше времени она тогда проводила на верхнем этаже этой двухуровневой квартиры. Там, где находились ванная и спальня. Для нее Гетц был не более чем якорем в том море сменяющихся мужчин на одну ночь, в котором она бесцельно моталась после своего неудавшегося замужества. Он же явно видел в их отношениях нечто большее, и это становилось ей все яснее сегодня, после всего, что он для нее сделал.

— Полицейский, который тебя привез… — начал Гетц, — вляпался. Сильно. Его уровень остаточного алкоголя был около одной целых и восьми десятых промилей, когда коллеги остановили его. А его самой большой мечтой было со временем вступить в спецназ. С приказом о наложении взыскания в личном деле ему вряд ли удалось бы устроиться и водителем такси.

— А ты удалил эту запись из компьютера?

— Да, конечно. В качестве встречного хода он привез тебя сюда. Ко мне.

— Но почему?

— Возможно, потому, что я терпеть не могу Штойера. Потому что я не хочу, чтобы ты билась в судорогах в камере вытрезвителя. Или потому, что я ищу способ, чтобы ты снова смогла приступить к переговорам, чтобы спасти Китти. — Он пожал своими широкими плечами. — Уж разберись в этом сама.

Ира сняла потертую кожаную куртку и небрежно позволила ей скользнуть на ковровое покрытие кремового цвета. Больше всего ей хотелось опуститься на колени, чтобы, обвив руками щиколотки Гетца, тотчас же заснуть.

— Мне надо чего-нибудь выпить, — объявила она. — Чего-нибудь крепкого.

— Стоит наверху, у кровати. Поднимись, прими ванну или постой под душем. Ты же здесь все знаешь, — ответил он и повел ее к слегка изогнутой деревянной лестнице.

Ира поднималась, крепко держась руками за перила. Гетц поддерживал ее, вплотную двигаясь сзади. Его подбородок лежал на ее затылке. Она могла чувствовать у своего уха его теплое дыхание.

Когда она взглянула на первую ступеньку, на нее хлынули воспоминания.

Записки. От Сары. По одной на каждой ступеньке.

— Что такое? — прошептал Гетц, и она содрогнулась. — Думаешь сейчас о том, как было раньше? Что могло бы быть?

— Да. — Она освободилась из его объятий, и ее глаза наполнились слезами. — Но при этом я думаю не о нас.

— О ком же тогда? — Он убрал ей волосы с лица и нежно поцеловал в губы.

Она позволила это.

— О Саре, — ответила она после некоторой паузы и села на первую ступеньку. — Я рассказывала тебе когда-нибудь о том, как я ее нашла?

— Да. В ванной.

— Нет, я имею в виду, что случилось до этого?

Гетц отрицательно покачал головой и опустился перед ней на колени.

— Она жила в Шпандау. В двухуровневой квартире-мезонетт, такой, как вот эта. Только меньше. — Ира подняла голову. — Когда я наконец добралась до нее, входная дверь была открыта, и я поняла, что уже слишком поздно. Я бросилась туда, и первое, что я увидела, была записка.

— Ее прощальное письмо?

— Нет. — Ира яростно замотала головой. — Или да, что-то в этом роде, возможно.

— И что же там было?

— «Мама, не ходи дальше!» — Ира посмотрела вверх, на Гетца, который, хотя и стоял на коленях, все же был на полголовы выше ее.

— На каждой ступеньке лестницы лежало по записке: «Дальше не ходить!», «Вызови «скорую!»», «Избавь себя от зрелища!» Я собирала все эти листочки, поднимаясь ступенька за ступенькой. Медленно, как в трансе. Но я не выполнила последнюю волю Сары. — Сейчас по лицу Иры катились крупные слезы. — На предпоследней площадке ноги больше не слушались меня. «Я люблю тебя, мама!» было написано на листке. И потом, на последней ступеньке…

— Что там было? — Гетц поцелуем стер ее слезинку, наклонился вперед и прижал ее дрожащее тело к себе.

— Ничего, — плакала Ира. — Совсем ничего. Я бросилась в ванную, но, разумеется, было уже слишком поздно. Я не могла ничего больше сделать для Сары. Но теперь, когда я думаю об этом, мне не дает покоя эта последняя ступенька. Неважно, сплю я или погружаюсь в воспоминания среди бела дня. Меня не отпускает чувство, что там отсутствует одна записка. Моя дочь хотела сказать мне еще что-то, но я никогда не смогу прочесть последний листок!

Ян пистолетом подал знак растерянной группе вернуться в студию. Они повиновались. Террорист дернул голову Китти вверх и оттолкнул девушку от себя. Затем велел Тимберу и Флумми подвинуть металлическую полку с архивными дисками к входу в «Зону происшествий», чтобы и этот путь к отступлению пока оставался закрытым.

«Боже, что я здесь делаю?» — спросил себя Ян, снова подходя к микшерному пульту. Теперь он знал, где находится координатный курсор к микрофону. Он прервал хит Билли Айдола начала восьмидесятых и начал вести передачу:

— Это «Сто один и пять», и я должен огласить новое изменение правил.

Он едва мог понять самого себя: в его ушах еще громко раздавался звон, вызванный акустической пушкой. Он чувствовал себя очень усталым и измотанным. Пот непрерывными потоками тек по шее.

«Долго я этого не выдержу».

Он коротко кашлянул, прежде чем продолжать.

— Судя по развитию последних событий, все выглядит так, будто вы там, снаружи, желаете последнего раунда. Вы хотели убить меня и штурмовать студию? Что ж, прекрасно. Если вы желаете играть в игру в обострившихся обстоятельствах, то можете с удовольствием сделать это. — Он снова закашлялся, на этот раз перед включенным микрофоном. — В следующий раз будет все или ничего. Я опять позвоню по какому-нибудь номеру. Неважно, мобильному или стационарному. На фирму или в квартиру. Мы играем не только с повышенным риском, но и с повышенными ставками. Если кто-то назовет правильный пароль, я выпущу всех заложников. — Ян осмотрел круг. — Но если нет, то я убью всех. — Он взглянул на кроваво-красные светящиеся цифры студийных часов. — Следующий час — следующий раунд!

Ира чувствовала себя виноватой, потому что жадно влила в себя прозрачную жидкость из тяжелого водочного стакана с ночного столика Гетца, потому что сейчас расстегивала свою белую блузку, чтобы принять ванну, в то время как ее дочь всего в нескольких сотнях метров отсюда подвергалась смертельной опасности. Но больше всего она чувствовала себя виноватой в том, что была близка с Гетцем. Не физически, а разговором о последнем пути Сары, что было куда серьезнее.

Она подержала руку под горячей струей, которая лилась в большую ванну из дугообразного стального крана. В дверь постучали.

— Минуточку. — Она запахнула блузку и пошла, шлепая босыми ногами по холодным плиткам. — Забыл что-нибудь? Тебе повезло, что я еще не разделась.

Она опоздала на полсекунды. Когда она хотела захлопнуть дверь ванной, та натолкнулась на сапог парашютиста. Сразу после этого мужчина в маске изо всех сил ударил ее по лицу, врываясь в помещение. Падая, она в замешательстве схватилась за полку для полотенец и обрушила ее на пол вместе со всем содержимым.

Последнее, что она почувствовала, была инъекция в шею, а следом за этим — нарастающее онемение. Оно ощущалось как местное обезболивание у зубного врача, только это сейчас распространялось по всему телу. Потом все стало черным.

Она была уже без сознания, когда киллер, тихо напевая, разложил ее на полу ванной комнаты. Напевая мелодию I did it my way,[29] он застегнул ее блузку, снова надел на медленно холодеющие ноги спортивные туфли, которые она до этого небрежно бросила у туалета, и завернул ее в толстый белый махровый купальный халат. Теперь ему оставалось только вынести этот сверток.

Открытая бутылка мерцала своей янтарной улыбкой в сумрачном помещении, борясь с собственным весом, словно удерживаемая невидимой рукой. Вообще-то она должна была опрокинуться и расплескать свое содержимое по ковру, но так же, как стакан из тяжелого хрусталя, бутылка оставалась прилипшей к стене.

Ира несколько раз моргнула, и чувство равновесия немного восстановилось. Мгновение ей казалось, что она стоит, прислонясь к стене, но потом ощутилось давление, которое прижимало ее тело к жесткой деревянной доске.

Она не стояла, она лежала. Но где?

Ира попробовала изменить положение, пытаясь справиться с приступами тошноты, но это ей не удалось. Ни тело, ни ноги не желали двигаться.

— И что из этого должно получиться? — услышала она ироничный голос. — Вы пытаетесь сделать упор лежа?

Ира с огромным усилием перевернулась на спину и увидела над собой чье-то расплывшееся лицо. Она подняла голову, постепенно осознавая окружающую обстановку. Бутылки, стаканы, мойка. Никаких сомнений. Она находится в кабаке. Деревянная доска под ее спиной была стойкой.

— Кто вы? — пробормотала она.

Ее язык после анестезии был в пересохшем рту, как мертвая рыба, и издавал едва понятные звуки, как у больного после инсульта.

— Извините, пожалуйста, за побочные действия усыпляющего средства. — Голос выразил притворное сочувствие. — Я лишь хотел действовать наверняка, чтобы вы своевременно попали на нашу встречу.

Ира почувствовала, как чьи-то руки хватают ее, поднимают и, как манекен, сажают на барный табурет. В ее одурманенном мозгу крутились картины окружающей ее обстановки. Когда же они вновь встали на место, человек позади нее исчез, и перед ее глазами появилось знакомое лицо. Сейчас оно красовалось почти на каждой обложке: Мариус Шувалов, по кличке Массажист. Через два дня должен был начаться процесс над ним. Но никто всерьез не ожидал, что его на этот раз осудят. Из-за недостатка доказательств он даже был выпущен под залог. Глава организованной преступности манипулировал свидетелями, подкупал или устранял их.

Его кличка имела буквальный смысл. Для массажа он использовал специальные перчатки, пропитанные фторной кислотой. Это была его особенность. Он массировал кожу своей жертвы, которая была привязана к столу для вскрытия, смертельным фтороводородом так долго, пока ткани и мышцы жертвы не становились обожженными до такой степени, что тот истекал кровью. Чаще его легкие еще раньше слабели от ядовитого газа, который он вдыхал во время своих предсмертных криков.

— Могу ли я что-нибудь предложить? — спросил Шувалов и, как бармен, указал на коллекцию бутылок позади него. — У вас такой вид, словно вам необходимо сделать глоток, фрау Замин.

Он говорил без акцента, на безупречном немецком языке. Шувалов в течение многих лет изучал юриспруденцию и экономику в Лондоне и Тюбингене и благодаря своим способностям закончил учебу с отличием. На предстоящем судебном заседании он, как всегда, собирался защищать себя сам. Что было дополнительным унижением для его противника, Иоганнеса Фауста, который представлял безнадежное обвинение.

— Что за ерунда? — выжала из себя Ира. — Где я?

— В «Преисподней».

— Это я вижу.

— Спасибо за комплимент… — ухмыльнулся Мариус Шувалов, — …но я имею в виду не переносный смысл. Это заведение действительно называется «В Преисподней». Подозреваю, вы лишь изредка посещаете «переулок пьяниц»?

«И в самом деле так низко я еще не пала», — подумала Ира. Из всех мест, где можно было напиться в Берлине, «переулок» был одним из самых убогих. Добрая дюжина забегаловок теснились на задворках торгового комплекса, между Литценбургерштрассе и Кудамм, как коробки из-под обуви, и отличались лишь одним: либо были на грани банкротства, либо уже перешли эту грань.[31]

— Чего вы от меня хотите? — сделала Ира еще одну попытку.

На этот раз, кажется, Шувалов ее понял. Он взял дистанционный пульт и включил запыленный телевизор, который висел позади нее, справа, над скамейкой.

— Об этом меня спрашивал и ваш молодой друг.

Ира обернулась и увидела, что в комнате они не одни. Прямо под экраном сидел мужчина, который, вероятно, и посадил ее на табурет: накачанный лысый тип с треугольным лицом. В человеке рядом с ним, бессильно опустившем голову на стол, она узнала главного редактора радиопрограммы. Человек с треугольным лицом поднял Дизеля за волосы. На поверхность стола по его заплывшим глазам стекала кровь из раны на лбу.

— Чудная вечеринка, да? — слабо улыбнулся он, узнав Иру и лишился чувств.

— Я хочу знать, где находится Леони и жива ли она? — потребовал Шувалов, когда Ира снова обернулась к нему.

— Значит, вы сегодня не единственный.

— То же самое мне сказал ваш друг, и поэтому ему пришлось терпеть ненужную боль. — Шувалов выдохнул в лицо Ире дым своей сигареты. — Я думал, что вы несколько разумнее и оба могли бы немного быстрее заключить сделку.

— Я ничего не знаю. А даже если бы и знала… — Ира кивнула на тонированные коричневатые стекла, сквозь которые случайные прохожие могли легко заглянуть внутрь пивной. — Здесь я ни за что не стану говорить. Не станете же вы меня пытать на глазах у публики.

— Почему бы и нет? — спросил Шувалов, искренне удивившись. — Что такого здесь может случиться? Взгляните сюда. — Он указал на домохозяйку, которая с бренчащей тележкой для продуктов спешила мимо окна. Она явно использовала «переулок» лишь для того, чтобы сократить путь до Курфюрстендамм. — Им ведь совсем не хочется смотреть на людские отбросы, которые напиваются здесь уже с начала дня. А даже если и так… — Он поднес к лицу Иры зеркало, рекламный подарок местной пивоварни. — Что они увидят, если рискнут заглянуть?

— Разбитую алкоголичку, — признала Ира.

— Совершенно верно. В этом окружении вы совершенно не выделяетесь. Можете кричать, истекать кровью, биться о стойку. Чем более шумно вы станете себя здесь вести, тем быстрее будут спешить мимо обыватели. Поэтому я так охотно делаю свои дела на людях, дорогая фрау Замин. Ведь заметьте себе: ничего нет анонимнее публичности.

За время своих переговоров Ира повидала немало психопатов. И ей не требовался детектор лжи, чтобы понять, что Шувалов совершенно безумен и говорит правду.

— Ну что ж, тогда начинайте. Емкости с кислотой уже стоят наготове под стойкой?

— Ну нет, что это за выдумки? Для вас у меня приготовлено нечто более подходящее. Я же бизнесмен, а вы переговорщица. Поэтому я сделаю вам предложение. — Шувалов взглянул на филигранные часы на своем запястье. — Вам повезло, в «Преисподней» сейчас как раз happy hour.[32] Это означает, что я даю вам две информации в обмен на одну от вас. Что скажете?

Ира даже не дала себе труда ответить.

— Информация номер один: Леони Грегор не умерла. Видите вон ту фотографию?

Ира снова обернулась и уставилась на экран телевизора.

Расплывчатая цифровая фотография занимала почти весь экран. Она напоминала снимок папарацци. Беременная женщина, казалось, не подозревала, что ее снимают за покупками в испанском супермаркете.

— Это Леони, предположительно на восьмом месяце, — пояснил Мариус. — Мы сняли это с жесткого диска одного высокопоставленного государственного чиновника. Иоганнеса Фауста.

— Как вы это разыскали? — растерянно спросила Ира.

— Это не вторая информация, которую вы получите, фрау Замин. Но это не так интересно, как то, что я скажу сейчас.

Шувалов обхватил ее шею большим и указательным пальцами и болезненно сжал. Потом заговорил таким тоном, словно был американским президентом и выступал с обращением к нации: «Леони Грегор — моя дочь!»

Ира была так ошарашена, что на мгновение забыла про тошноту. Это последнее заявление было для нее почти столь же невероятным, как и вся ситуация, в которую она попала.

— Я не видел Леони уже почти два года, — продолжал Шувалов. — Она пропала незадолго до моего пятьдесят шестого дня рождения. На нашей последней семейной встрече ее еще звали Феодора.

Феодора Шувалова. Ира вспомнила о совсем молоденькой русской, лицо которой когда-то не сходило со страниц модных журналов. Она была фотомоделью, а ее родственные связи с мафией делали ее еще привлекательнее для желтой прессы. Два года назад она внезапно исчезла. Ходили слухи о какой-то редкой болезни, которая приковала ее к постели. Называли разное: от рассеянного склероза до СПИДа. Неожиданно она перестала появляться на публике. И с тех пор ничего не изменилось. Однако, насколько Ира могла вспомнить, лицо Феодоры имело лишь отдаленное сходство с Леони Грегор.

— Она сделала себе несколько пластических операций, — заявил Мариус.

— Зачем?

— Ну ясно же, что не из косметических соображений. Красивой она была и раньше.

— К чему вы клоните? — Ире хотелось обрушить на голову своего будущего убийцы длинное проклятие, но каждое слово было чревато болью.

— Дорогая фрау Замин, и вам довелось иметь скорбный опыт в области семейных проблем, как я сегодня слышал по радио. Поэтому вас не удивит, что нечто подобное случается и в лучших домах. И в моем также.

— Феодора убежала из дома?

— Можно сказать и так. Мы поругались. Вы же знаете, как это бывает. Из маленькой трещинки получается глубокий ров, который кажется непреодолимым обеим сторонам. Наши отношения с дочерью были напряженными с давних пор. Скажем так, у нас имелись разногласия по методам ведения дел моего семейного предприятия.

— А, она больше не желала перемешивать кислоту в бидонах? — спросила Ира и протерла глаза.

— Она хотела выступить против меня. — Мариус позволил слову с непонятным значением повиснуть в воздухе, а потом продолжил: — Фауст вызвал ее главным свидетелем обвинения.

— И тогда вы сделали так, чтобы она пропала. — Руки Иры судорожно сжали край стойки. — Убили собственную дочь!

— Неверно. — Мариус сделал небрежное движение рукой, словно хотел отделаться от навязчивого кельнера. — Желал бы я, чтобы было так. Но Леони предала меня: она перебежала на сторону противника. В настоящее время моя дочь находится в программе защиты свидетелей.

Постепенно все приобретало смысл. Почему Леони была так сдержанна даже по отношению к Яну. Почему она так бесследно исчезла. И почему Ян никак не мог ее найти. Мариус сделал длинную паузу. Как будто его последняя фраза была глотком вина, которое надо было оценить по достоинству, прежде чем подливать. Возможно, его просто забавляло озадаченное лицо Иры.

— Точнее сказать, Леони уже была в программе защиты свидетелей, когда познакомилась с Яном, — продолжал он. — Ее лицо уже было изменено. Фауст обеспечил ей новое имя. Наш помешанный на карьере главный прокурор в последние годы делал все, чтобы спасти процесс, — продолжал раскрывать загадку Шувалов.

Отвращение к этому человеку изводило Иру едва ли не сильнее, чем физическая боль. Но если то, что сейчас рассказывал ей Мариус, было правдой, значит, безумная любовь Яна наверняка принесла бы его невесте смерть. Мафия только того и ждала, чтобы Леони наконец вышла из своего надежного укрытия.

— Это был совсем неплохой шахматный ход Фауста — спрятать Леони прямо у меня под носом. На самом деле за два года, прошедших с ее исчезновения, в Берлине мы искали меньше всего. Но потом Леони совершила большую ошибку: она влюбилась в психолога.

— В Яна Мая.

Ира чувствовала, как несвязанные нити постепенно сматываются в плотный клубок.

— Точно. Бедняга до сих пор не знает, во что ввязался. Он вступил в отношения с женщиной, прошлое которой — сплошная ложь. С моей дочерью! Неудивительно, что позже в своих расследованиях он лишь ставил вопросы и не получал никаких ответов. Он хотел жениться на главной свидетельнице обвинения, проходящей по программе защиты свидетелей. Если бы он не растрезвонил везде о своей страстной любви, я бы даже внимания на это не обратил. То, что год назад мы взяли Яна Мая под наблюдение, было глупой случайностью. Мы искали признанного эксперта, который поддерживал бы нас на возможных процессах. Ян был лишь одним из многих психологов, которых мы для этого держали на прицеле.

— И при проверке его данных вы вдруг обнаружили свою дочь.

— Нет. Все было не так. Фауст до этого сам выдал ее мне.

— Этого не может быть, — запротестовала Ира. — Я считаю этого негодяя способным на многое, но все же не на убийство.

— Люди способны удивлять до бесконечности, не правда ли? Будь то собственная дочь или государственный чиновник высокого ранга. Кстати, он потребовал семьсот пятьдесят тысяч евро.

— За вашу дочь?

— Нет. За ее смерть!

— Стоп… — Ира уставилась в экран телевизора. — Вы позволили убить свою дочь прокуратуре?

Шувалов коротко кивнул.

— Я долгое время был уверен в этом. До вчерашнего дня я каждый вечер ложился спать с сознанием того, что моя дочь ушла из жизни в автокатастрофе. Инсценированный несчастный случай, стоивший мне три четверти миллиона евро, в смертельном исходе которого я до сих пор не сомневался. Ведь Фауст предоставил мне недвусмысленное свидетельство.

— Какое?

— Труп Феодоры.

— Вы осмотрели ее тело?

— Фауст устроил встречу в судебной патологии. Мой домашний врач взял слепок челюсти и необходимые пробы тканей. У меня даже есть отпечаток правого среднего пальца — единственного необожженного. Два других специалиста независимо друг от друга позже подтвердили эти данные.

— Так значит, Фауст в самом деле приказал убить вашу дочь!

— Я так и думал. До сегодняшнего утра, когда я, ничего не подозревая, включил радио, а Ян Май задает несколько вполне правомерных вопросов. Почему, например, в акте вскрытия отсутствовали данные о беременности? Почему фотография оказалась подделкой, как мне подтвердил господин Вагнер после интенсивного допроса? — На лоб Мариуса набежали озабоченные складки, словно он обнаружил ошибку в годовом балансе. — Одержимость Яна Мая вызвала у меня законные сомнения. А я ненавижу сомнения. В моем бизнесе они смерти подобны. А что, если Леони действительно еще жива? Что, если Фауст обвел меня вокруг пальца и моя дочь завтра будет давать показания против меня?

— Но как это удалось Фаусту? Так жива Леони или нет? — спросила Ира, затаив дыхание.

— Это вы мне скажите. Я сначала выяснил, действительно ли моя дочь была беременна. Для этого мы провели небольшую беседу с контактным лицом Леони — одной старой дамой, которая жила этажом ниже Леони на Фридбергштрассе. Как ее звали, господин Вагнер?

Человек с треугольным лицом снова оторвал голову Дизеля от стола и привел главного редактора в сознание. Мариус повторил свой вопрос.

— Ее имя мне пока не приходит в голову. Или уже. Я так думаю… — Дизель выплюнул кровавый сгусток в направлении Шувалова.

— Да вы брызжете слюной в разговоре, милейший. Но мне кажется, вы хотели сказать «Марта». Она уже была достаточно старой, но все еще числилась в платежных ведомостях государства. Неплохая идея. Кто станет подозревать, что семидесятитрехлетняя дама участвует в программе защиты свидетелей? Она была единственным доверенным лицом Леони. Та рассказала ей и о ребенке. Просто удивительно, сколько всего могут сообщить люди, если им поближе показать шариковую ручку.

— Зачем вы все это нам рассказываете? — поинтересовалась Ира.

— В первую очередь для того, чтобы вы никогда не предприняли попыток обратить это против меня. Для этого я принял меры. Но главным образом потому что я, в свою очередь, хочу узнать от вас, где скрывается моя дочь.

— Не имею представления, — ответила Ира. — Почему бы вам не спросить у Фауста?

— Этот добрый человек чуть ли не бегом покинул свою виллу. Так что мы по крайней мере смогли без помех снять данные с его компьютера. Он, кажется, не слишком технически подкован. Мы нашли фотографии Леони в мусорной корзине его электронной почты. Голосовые сообщения дают основание предположить, что наш прокурор собирается отправиться за границу частным чартерным рейсом. Это лишь вопрос времени, когда мы его перехватим. До этого момента мне бы очень хотелось знать, что он поведал вам во время беседы на крыше радиостанции, фрау Замин.

— Совсем ничего. Я не играю в его команде. На тот случай, если вы не поняли: меня отстранили от переговоров, и я официально освобождена от них! Мне последней он доверил бы подобную информацию.

— Возможно. Я вам даже верю. Однако мне хотелось бы действовать наверняка. — Он придвинул ей пустой стакан. — Лучше всего, если вы закажете у меня еще что-нибудь на скорую руку.

— Зачем?

— Там, куда мы сейчас все вместе отправимся, долгое время нечего будет пить.

Шувалов открыл бутылку без этикетки и наполнил стакан для виски до краев.

— Я бы с удовольствием предложил водку с моей родины, но уверен, что вы предпочтете что-нибудь покрепче. — Он осторожно подвинул ей стакан. — Соломенный ром, восемьдесят процентов. Вам надо отпить, а то расплещете по пути.

Словно это было сигналом побудки, охранник позади Иры встал со своего места, перекинул через плечо Дизеля и пошел к дверям.

«Всего минута, — подумал Гетц и вынул оружие. — Они могли уйти только минуту назад». Он осторожно толкнул ногой открытую дверь в свою квартиру и бесшумно проскользнул внутрь, хотя совершенно точно знал, что пришел слишком поздно. Здесь больше никого не было. Иру похитили.

Он вспомнил, сколько времени прошло с тех пор, как он ее покинул, подумал о том моменте, когда он вернулся в здание МСВ и хотел еще раз позвонить Ире, чтобы извиниться. Он воспользовался ее напряженной ситуацией и допустил, чтобы она зашла слишком далеко. На третьем звонке он как раз находился в холле и ожидал лифта. Когда она не подошла и сработал автоответчик, он сразу же развернулся и поехал обратно на Фридрихштрассе. Он опоздал: дверь была взломана, комната пуста.

Гетц опустился на софу, оплата которой, как и остальной обстановки, была просрочена, и начал размышлять, как ему теперь действовать. Он должен был поставить в известность командный пункт. Но, если он это сделает, Штойер прикажет ему вернуться. Он мог потерять не только этот шанс, но и занимаемую должность, проигнорировав приказы вышестоящего и забрав подозреваемую из-под ареста.

Мобильник, вибрировавший перед ним на стеклянном столике, показал входящий звонок. Командный пункт. Штойер. Они его уже искали.

Гетц принял решение. Выбора у него не было.

Настоящая преисподняя располагалась всего в нескольких шагах. Короткий путь, который Ира проделала на подгибающихся ногах, через четыре метра заканчивался неопрятной кухней в заднем помещении трактира.

— Вас не интересовало, как вообще выживают в городе эти маленькие магазинчики? — поинтересовался Шувалов, набирая восьмизначный цифровой коду алюминиевой двери. Ира услышала гидравлическое шипение, и следом клацанье замка. — Самые дешевые лавки с барахлом в самых дорогих районах? Бутики, где персонала больше, чем клиентов, и задрипанные забегаловки, вроде этой?

Подручный Мариуса распахнул дверь и кинул в комнату Дизеля, висевшего у него на плече, как свернутый ковер. Ударившись о пол, главный редактор закашлялся.

— Я объясню, — бодро сказал Шувалов, как маклер, демонстрирующий новому клиенту сдаваемые в аренду помещения. — Некоторые из этих мест принадлежат мне. И, как это часто бывает в жизни, настоящая идея предприятия раскрывается лишь со второго взгляда. В данном случае эта комната.

Ира покачнулась и должна была сразу же за что-нибудь схватиться, после того как она кинула взгляд внутрь. Но она готова была скорее упасть, чем принять руку Мариуса.

— Что это? — задыхаясь, спросила она, хотя ей, собственно, было все равно, поскольку она ни при каких обстоятельствах не переступила бы порога этой комнаты. Она была пуста, как помещение на стройке. Ни стола, ни стульев, ни отопления — не было ничего, что могло отвлечь глаза от этого мрачного узора, равномерно покрывавшего пол, потолок и все стены.

— Я называю это «комнатой воспоминаний».

Мариус забрал у Иры стакан и подтолкнул ее в помещение. Она была слишком измучена, чтобы сопротивляться этому. Уже через два шага она споткнулась о собственные ноги и прислонилась к стене, чтобы не потерять равновесие. Теперь, когда она прикоснулась к ней, узор показался еще тошнотворнее. Вся комната была оптическим обманом, заставлявшим вошедшего почувствовать, что он попал внутрь засасывающего водоворота.

«Белая пытка», — ударило Ире в голову. В кругах специалистов этот метод пытки еще называли сенсорной депривацией. Обычно преступнику при этом закрывали глаза, уши, рот и нос, пока он со связанными руками часами должен был стоять на коленях. «Белая пытка» была любима зарубежными тайными службами еще и потому, что не оставляла следов на теле, а Шувалов, кажется, сделал этот метод еще более утонченным. С одной стороны, он хотел устроить ей заключение в изоляции, а с другой — подвергал оптической десенсибилизации с помощью этой невыносимой окраски стен.

— Вряд ли нужно упоминать о том, что здесь, внутри, вас никто не услышит, как только я снова закрою дверь. Кроме галогенового прожектора на потолке, возможно, немного резкого, нет ни тока, ни газа, ни воды. Ваши мобильники, разумеется, также не работают. Я оставляю только воздух для дыхания. — Мариус взглянул на потолок. — Но не пытайтесь ломать себе ногти. Мелкая решетка вентиляции опломбирована, и, кроме того, туда не пройдет и мизинец.

— И надолго?

— Вижу, фрау Замин, вы поняли, в чем тут дело. Каждый раз, когда мои собеседники не хотят реагировать на обычные методы убеждения, я привожу их сюда, в «комнату воспоминаний». Смена обстановки часто творит чудеса. И спустя короткое время наступает такое положение дел, которое мне по душе. — Мариус усмехнулся. — До сих пор не разберусь, в чем здесь дело: в экстравагантной обстановке или в отсутствии воды. Теперь понимаете, почему я предложил вам напиток на дорожку?

Мариус осторожно поставил на пол стакан, из которого Ира сделала лишь глоток.

— Ах да, и последнее: обычно я прихожу раз в неделю и приношу с собой небольшое угощение. Правда, сейчас время поджимает, так что я кое-что придумал, чтобы подстегнуть вашу способность вспомнить.

Ира услышала звук, в котором, казалось, звукооператору ужасов удалось акустически сконцентрировать всю суть физической боли. Колеблющиеся синусоидальные звуки на частотах почти за пределами человеческого восприятия вторгались в болевые центры Иры так, словно ее уши были болезненным, воспаленным зубным каналом, на который попадали волны звуков проржавевшей бормашины зубного врача.

— Я снова приду завтра утром, — сказал Шувалов, и эти пять слов оказались приятным разнообразием.

У Иры уже после нескольких секунд акустического террора возникло ужасное чувство, как будто она постоянно жует алюминиевую фольгу. Даже Дизель снова очнулся и скривил покрытое кровавой коркой лицо.

— Если к этому времени вы не скажете мне, где я могу найти Леони, я забуду вас в «комнате воспоминаний».

Смех Мариуса над этой глуповатой игрой слов резко прервался, едва за ним защелкнулся замок.

Ира стояла под решеткой вентиляции и тщетно искала возможность закрепить на ней пояс своих брюк. Стальные прутья располагались плотно, как у мелкого гребня. Кроме того, потолок был слишком высоким, а Дизель вряд ли сможет поддержать ее, чтобы она могла здесь повеситься. Она на мгновение зажмурила глаза, чтобы не видеть узора стен, который порождал состояние, подобное тому, какое бывает после ЛСД. Однако это только усилило действие лавины звуков.

Затем она взглянула на стакан, стоявший на полу у двери.

«И зачем только я оставила коробочки с семенами дома? Зачем я вообще вышла сегодня из своей квартиры?» — думала она в отчаянии. Ира задрала свою футболку и уже в который раз заткнула уши ее краями. Безрезультатно. Эти звуки отдавались в костях. Ужасные вибрации превращали грудную клетку и череп в резонансные полости.

Ира сползла по стене и схватила стакан. Увы, она столько всего вынесла за это время, что высокоградусное содержимое вряд ли сделает ее сонной, а тем более бесчувственной. Несмотря на это, она сейчас смогла бы выпить его залпом. Она уже собиралась приступить к этому, как из другого угла комнаты Дизель пробормотал что-то невнятное, обращаясь к ней.

— Что?

— Не пейте! — задыхаясь, проговорил он еще раз.

— Думаешь, это отрава? — спросила Ира в надежде, что таким образом она положила бы всему этому быстрый конец.

— Нет, это наше единственное спасение.

Дизель подполз к ней и осторожно взял стакан у нее из рук. Он смотрел на него так, словно это была драгоценнейшая реликвия, дрожащими руками бережно опуская стакан на пол.

— И что теперь? — спросила Ира.

— А теперь тебе придется раздеться.

При всех психических мучениях «белая пытка» имела по крайней мере одно положительное воздействие: Дизель снова очнулся.

— Нижнее белье тоже? — спросила Ира.

Она стояла посреди комнаты, оставшись в трусиках и бюстгальтере. Дизель был лишь в мятых «боксерках», и уже один вид его татуированного торса стоил того, чтобы он снял футболку. Теперь Ира уставилась на колышущееся море огня вокруг пупка главного редактора, чтобы на несколько секунд избавиться от вида окружающей обстановки.

— Свое привлекательное белье можешь оставить при себе, мы ведь не настолько хорошо знакомы, — заявил Дизель, ухмыльнувшись и ощерив выбитые зубы, — Шувалов не церемонился.

— Я все еще не пойму, что это даст? — спросила Ира, в то время как Дизель поливал высокоградусным ромом узел одежды у своих ног.

— Прошу прощения за напиток, но клянусь, приглашу тебя на целую бутылку, если нам удастся свалить отсюда.

Дизель полез в карман брюк и вынул коробочку спичек.

— Никогда не выхожу из дома без своих рабочих инструментов, — прокомментировал он, снова улыбнувшись.

— Скажи мне, что ты на самом деле собираешься делать?

— Костер. Что же еще?

Дизель чиркнул первой спичкой. Безуспешно. Он взял вторую.

— А что, если твой план не сработает?

— Доверься мне. Над нами находятся офисы, магазины и даже квартиры. Я четыре года проработал в этом комплексе, пока не перешел на радио. Здесь чрезвычайно чувствительная противопожарная сигнализация. Из-за меня даже дважды вызывали пожарных, только потому, что я курил в офисе.

— Но кто тебе сказал, что это помещение связано с комплексом?

— Никто.

Пламя загорелось на Ириных брюках и уже проело дырку на футболке Дизеля. Как обычно при возгорании в закрытых помещениях, здесь тоже быстро начал распространяться дым.

— А сколько времени пройдет, пока пожарные отреагируют на сигнал? — закашлялась Ира, подумав, что, пожалуй, было бы разумнее оставить хоть клочок ткани для дыхательной маски.

— Ну да, в этом-то и вопрос, — задыхаясь, проговорил Дизель.

Дым вызвал слезы в глазах Иры, так что она едва могла его видеть. Кроме того, в комнате с каждой секундой становилось темнее, поскольку все больше частичек копоти осаждалось на галогеновом светильнике.

— Что ты имеешь в виду?

— Как я уже сказал, противопожарные устройства очень чувствительны. Часто бывает ложная тревога.

«И так же часто ее игнорируют», — подумала Ира.

Язык пламени вырвался из вороха одежды вверх, вероятно, Дизель носил в своих джинсах и другие горючие материалы. Жара теперь была почти так же невыносима, как и вызывавший кашель дым, и Ира не знала, что что лучше: задохнуться или сгореть.

В то же самое время в трех часах езды на машине от Берлина Тереза Шульман развешивала в подвале свежевыстиранное цветное белье, так что не могла ни видеть, ни слышать той опасности, которая приближалась к ее маленькому сыну.

Она предполагала, что он в саду, за ветхим деревянным домиком, который раньше служил для садового инвентаря и в котором теперь обитали кролики, пока температура снова не опустится ниже нуля. Тогда Терезе, хочешь не хочешь, придется терпеть их в кухне своего загородного дома. На самом же деле маленький Макс сейчас сидел у края бассейна и рассматривал покрывавший его брезент так, словно открыл новый вид животного.

Макс находился в «кофеиновом возрасте». Так Тереза описывала своим подружкам нынешнюю фазу поведения своего пятилетнего сына, когда хотела сказать, что он не может усидеть на месте и трех минут, если только это место не двигается с захватывающей дух скоростью по кругу и не является «американскими горками». Ее муж Константин был отцом-перестраховщиком, он с самого рождения своего единственного сына удалил все источники опасности в своем обозримом и ухоженном семейном быту. И сегодня не было ни плохо закрепленных штепсельных розеток, ни острых углов и краев на уровне головы ребенка, а содержимым домашней аптечки врач в Конго мог бы обеспечить целую деревню. И все же даже отец не мог свести к нулю весь риск для жизни. Пока Макс не умел плавать, он не должен был в одиночку приближаться к бассейну. Это Константин вдолбил и Терезе. Правда, при этом забыл объяснить, как ей одновременно вешать белье и следить за чересчур активным сыном, если только не брать его на поводок.

Тереза закрепила прищепками последнюю вещь, еще раз нагнулась проверить, не осталось ли чего-нибудь в барабане машины, и удивилась, что вдруг стало очень тихо.

Не то чтобы до этого было шумно. Но какие-то звуки, которые она до этого, очевидно, воспринимала на уровне подсознания, вдруг пропали.

Она посмотрела на серый подвальный потолок, как будто могла сквозь него заглянуть в гостиную.

«Боже мой!»

Хотя она ничего не видела, не слышала, не унюхала, она почувствовала опасность. Макс! Женщина бросилась вверх по каменной лестнице и распахнула дверь в холл.

«Где ты?»

Она не хотела кричать, ведь тогда ей пришлось бы признаться себе, что это длилось больше, чем несколько минут. Она быстрым взглядом окинула кухню. Ничего! Обернулась, выглянув через окно веранды в сад. Макса там не было. Все, что она могла видеть, — вдавленное полотно брезента, покрывающего бассейн.

И тут она услышала пронзительный звук звонка и сразу поняла свою ошибку. Звонок раздался не в ее сознании. И это не Макс был в опасности, а кто-то другой, кого она не знала.

Звук прекратился. Она поспешила в гостиную и увидела Макса. Непостижимо, как он мог так далеко дотянуться, чтобы достать до телефона.

Он держал его в обеих ладошках, и Терезе показалось, что его пухлые губки движутся как в ускоренной съемке.

— Алло? — услышала она его голос, прежде чем смогла отобрать у него трубку.

— Я слушаю «Сто один и пять», а теперь отпусти заложника! — выпалила она в трубку.

Теперь она могла говорить громко. Теперь надо было орать, если все еще можно было исправить.

После того, как на том конце провода положили трубку, гудки напоминали издевательский смех и кровь в ушах Терезы стучала им в такт. Ей стало плохо.

Кто это был?

Она уставилась на табло телефона. Про себя отметила короткий, легко запоминающийся номер с кодом Берлина. Неужели это и был тот сумасшедший, из-за которого Константин звонил с работы? Из-за драмы, которая сейчас разыгрывалась в Берлине и даже здесь, в Йене, повергала людей в панику? Ее взгляд перешел к телевизору, немые картинки на экране которого подсвечивали гостиную. Она нажала на зеленую клавишу своего телефона, услышала гудок и начала набирать номер.

Неужели это был психопат с радио? И он действительно сказал это, прежде чем положить трубку: «Слишком поздно»? Нет, не может быть.

Она задержала дыхание, моля об избавлении. Но ей все-таки не повезло. Раздался голос автоответчика, принося ей мрачную уверенность.

— Это ваше любимое радио «Сто один и пять». К сожалению, сейчас все линии в студии заняты. Пожалуйста, попробуйте перезвонить позже.

Тереза опустила трубку и сразу же спросила себя, кого она сейчас убила.

Ее ребро сломалось, как сухой сук. Ира почти желала, чтобы оно воткнулось в ее прокуренные легкие. Тогда день наконец закончился бы, и ей не пришлось бы пережить транспортировки на спине сотрудника спецподразделения.

Когда она снова пришла в себя, ее покрасневшее лицо закрывала кислородная маска, а врач «скорой помощи» делал ей инъекцию. Она осмотрелась и узнала лицо Гетца, который держал ее за руку. Дверцы машины «скорой помощи», в которую ее вкатили на носилках, еще стояли открытыми. До нее доносилась какофония дорожных шумов, приказов по рации и яростных обрывков разговоров.

— Где Дизель? — спросила Ира и повторила, сорвав маску с лица. Внезапно она испугалась того, что эксцентричный редактор мог не пережить всего этого.

— Его уже увезли, — тихо ответил Гетц. Он пропах дымом, значит, это он выломал дверь и вытащил их из преисподней.

«И при этом сломал мне как минимум одно ребро».

— У него тяжелые повреждения, и, вероятно, как и у тебя, отравление дымом, но он выкарабкается.

Последние слова командира отряда потонули в приступе кашля Иры. Санитар снова надел ей кислородную маску, которая, однако, оставалась на месте лишь в течение двух вдохов.

— Как вы нас нашли? — спросила она, хрипя.

Все, что она могла вспомнить, был треск циркулярной пилы, которая проделывала дыру в алюминиевой двери. Потом боль, когда Гетц взвалил ее на спину и вынес из «комнаты воспоминаний».

Гетц объяснил, как он обнаружил, что ее похитили. От возврата в квартиру к распахнутой входной двери до звонка руководителя операции.

— Мне ведь надо было что-то говорить Штойеру, — прошептал он. Он наклонился так близко к ней, что со стороны могло показаться, что он хочет ее поцеловать. Для Иры его теплое дыхание было самым приятным ощущением за сегодняшний день. — Я солгал, что ты сбежала, и таким образом получил возможность отдать приказ определить твое местонахождение с помощью пеленгации мобильника. Сигналы с твоего мобильного телефона я приказал посылать мне прямо в служебную машину.

— Но он же не работал в этом застенке, — произнесла она.

— Верно. Сигнал внезапно оборвался. Но до этого мы ограничили район поисков площадью в половину квадратного километра. А когда именно из этого сектора поступило сообщение о возгорании, мы смогли локализовать твое местонахождение.

«Значит, этот сумасброд действительно спас нам жизнь своей безумной акцией», — подумала Ира, не зная, плакать ей или смеяться.

— Что с Китти? — задала она следующий вопрос. Самый важный.

— Об этом мы поговорим, когда ты отдохнешь, — попытался успокоить ее Гетц, но на этот раз даже сломанное ребро не могло больше заставить Иру лежать.

— Тихо! Мы должны доставить вас в больницу! — остановил ее врач «скорой помощи».

— Зачем? — поинтересовалась она и стряхнула руку Гетца, который хотел ей помочь.

— Чтобы лечить вас, обследовать, насколько тяжелы повреждения органов, чтобы…

— Это все можно отложить, — прервала Ира перечисления растерянного медика и выдернула капельницу из руки. — У меня есть собственный тест.

— Что, простите? — спросил врач в полнейшем замешательстве.

Ира повернулась к нему.

— Посмотрите сюда. У меня глаза налиты кровью?

Он покачал головой.

— Значит, можно продолжать, — сказала Ира, передвинулась к выходу из машины и ринулась по металлическим ступенькам вниз.

— Выглядишь ты действительно скверно, — первым нарушил молчание Гетц.

Крупная операция пожарных частей парализовала движение и на Курфюрстендамм, и теперь они на служебной машине пробирались в объезд по направлению к центру.

— Ничего не могу поделать. Это вы выдали мне эти дешевые шмотки, — лаконично отвечала Ира.

Ее сунули в этот зеленый полицейский тренировочный костюм, в которые спецподразделение вообще-то одевало преступников, захваченных при аресте голыми во время сна или задержанных в борделе.

Со своего места рядом с водителем Ира взглянула на дорогу. Потом медленно открыла бутылочку новалгина, которую дал ей с собой растерянный врач «скорой помощи». Ей ни в коем случае нельзя было терять драгоценное время в больнице на бессмысленные обследования, из которых она не узнает ничего такого, о чем бы уже не знала. Того, что ее конец близок.

— А теперь что? — поинтересовался Гетц.

Она устало посмотрела на него. Уже начали проявляться побочные действия новалгина.

— Теперь мы должны спасти Китти. И сделаем это через Фауста, — ответила она ему. — Он — ключ.

Гетц поднял правую бровь, но, казалось, не слишком удивился. Он обогнал медленный грузовик и остался в левом ряду.

— Сначала расскажи, что там случилось. Кто хотел тебя убить?

— Мариус Шувалов. — Ира вкратце рассказала, о чем ей поведал шеф украинской преступной группировки Берлина.

— Леони жива, поэтому Шувалов хочет убить Фауста. А тот нанял самолет и покидает страну. Значит, нам нельзя терять времени, — закончила она.

— Я должен отвезти тебя в участок. — Гетц смотрел на нее краем глаза. Озабоченная складка пересекла его лоб. — Или в больницу. Но ни в коем случае в другое место.

— Я знаю, — выдохнула она.

Он и так уже многим рисковал ради нее.

— Почему бы нам просто не позвонить в студию и не рассказать Яну все, что мы знаем? — предложил Гетц.

Ира ответила, не глядя на него:

— Потому что у нас нет доказательств. Ни фотографий, ни телефонных номеров. У него нет оснований нам верить. Нет. — Она осторожно покачала головой. — Он хочет видеть Леони в студии. Насколько я поняла его характер, он не удовольствуется даже тем, если мы позовем Леони к телефону.

Она скривилась. Грудная клетка с каждым вдохом болела все сильнее, и Ира чувствовала себя так, словно незримая тяжесть прижимает ее тело к сиденью. Потом она осознала, что эта тяжесть имеет имя: страх.

— Ты мне все еще не сказал, как там Китти, — продолжала она, даже не пытаясь говорить спокойно.

Она хотела включить радио, но Гетц удержал ее.

— Хорошо, — ответил он и сжал ее ладонь.

— Но?

— Но он внес изменение, когда тебя украли.

— Что случилось?

У Иры так пересохло в горле, что она с трудом могла внятно выговаривать слова.

— Ян отпустил шестерых заложников.

Шестерых? Почему именно столько? Почему не всех?

— Кто еще там остался?

В его глазах она прочла ужасный ответ.

«Господи…»

— Мы предполагаем, что он больше не мог держать их всех под контролем в студии, — объяснил он. — Заложники больше не хотели участвовать в спектакле, после того как появились убитые. Возможно, он хотел предупредить бунт и в последнем раунде сыграл на «все или ничего»: объявил, что или отпустит заложников, или убьет их всех.

— А почему же тогда Китти все еще в его руках?

Ира нервно скребла этикетку на бутылочке с обезболивающим.

— Потому что последний Casch Call сработал лишь наполовину.

— Что это значит?

— Сначала трубку взял маленький мальчик, прежде чем мать смогла отобрать ее и назвать правильный пароль.

— Не может быть.

— Херцберг хотел поговорить с сумасшедшим, но сначала не мог даже пробиться в студию. Когда Ян наконец взял трубку, последовали долгие отговорки, потом он все же выпустил заложников. Но, поскольку мальчик подпортил все дело, все-таки удержал Китти как залог для следующего раунда. — Гетц смущенно поскреб затылок, словно сам был злонамеренной стороной в этой игре, а не носителем печальных вестей. — Мне очень жаль.

Ира сглотнула. Ее усталость вдруг как рукой сняло.

— И что он собирается с ней делать?

— Что тебе сказать? — Гетц на секунду отвел взгляд от трассы, и печаль в его взгляде доставила Ире большую боль, чем сломанное ребро.

— Он опять выставил ультиматум? — глухим голосом спросила она.

— Да, — хрипло ответил он. — У нас есть пятьдесят минут. Потом будет играть окончательный раунд. Если до этого времени мы не представим никаких доказательств того, что Леони жива, он снова начнет звонить по телефону. — Гетц на секунду замялся, а потом продолжил: — Но не по Берлину. А по всей Германии.

«Он повышает степень сложности».

— Все должно получиться, Ира, — успокаивал ее Гетц, — если кто-нибудь ответит правильно, он отпустит Китти, а потом сам застрелится, — тихо пробормотал он.

Гетц сам должен был признать, насколько мала вероятность осуществления такого сценария, и умолчал о том, что психопат уже на последнем, едва не завершившемся неудачей раунде звонил куда-то в Тюрингию.

При почти сорока миллионах телефонов по всей Германии шансы на выживание у Китти были почти равны нулю. Ира снова потянулась к радио. На этот раз ей удалось нажать кнопку. На «101 и 5» как раз звучала музыка. Silbermond.[33] Она проигнорировала неодобрительный взгляд Гетца.

— Значит, Штойер был прав? Это оказалась инсценировка? — спросила она.

— Предположительно да. Заложников еще допрашивают. Но, кажется, это подтверждается. Все гости студии, за исключением сотрудника UPS, знакомы между собой. Хотя лжезаложники еще отрицают сговор, но свидетельства ведущего Тимбера и его продюсера подтверждают это.

«Мерседес» приблизился к развязке за Кауфхаус дес Вестен[34] к Урании.

— К сожалению, это не просто безобидное балаганное представление, как мы уже знаем. Он убил Штука и Онассиса.

Чем ожесточеннее Гетц вспоминал об операции, тем сильнее было беспокойство Иры за Китти.

— Существует лишь одна возможность спасти мою дочь, — нарушила она короткое молчание. — Нам надо в аэропорт. Задержать Фауста.

— Как это сделать? И в какой аэропорт? Частные самолеты могут вылетать как с Темпельхофа и Тегеля, так и с Шенефельда. — Он ткнул пальцем в большой указатель у дороги, который указывал направление ко всем трем аэропортам. — Как ты себе все это представляешь? За такое короткое время? Даже с мигалкой нам едва ли удастся проехать через город.

— А разве ты не можешь разослать запрос о розыске?

— Ну конечно. А лучше всего полностью заблокировать все три аэропорта. И на каком основании? Ира Замин, которая вообще-то должна сидеть под арестом, получила интересную информацию лично от Мариуса Шувалова. И поэтому я не отправил ее в участок, а вместо этого мочусь на влиятельного главного прокурора? — Он хлопнул своей лапищей по рулю и рывком увеличил скорость. — Кроме того, как это осуществить? Ведь у частных машин нет официальных списков пассажиров, которые мы могли бы просмотреть. А мы теперь знаем, что Фауст — мошенник. Мастер обмана. Он дал Леони новое лицо и скрыл от глаз мафии в Берлине. Он не будет регистрироваться под своим именем. Человек, отменяющий программу защиты заложников…

— Что ты сейчас сказал? — лихорадочно перебила его Ира. — Повтори.

— Что? Что он воспользуется другим именем.

— Нет, что-то насчет мошенника.

— Да. Он всех водит за нос.

— Вот именно. Едем обратно.

— Что значит «вот именно»?

— Это наш последний шанс. Сколько нам потребуется, чтобы добраться до Райникендорфа?

— Учитывая движение? По городскому автобану? Как минимум полчаса.

— Тогда поезжай так быстро, как только сможешь.

Иру, пристегнутую ремнем, швырнуло вперед, когда Гетц резко затормозил. Волна боли прокатилась по верхней части ее тела. Две машины, ехавшие следом, одновременно начали гудеть.

Гетц взглянул на нее и угрожающе выставил свой толстый указательный палец перед ее лицом.

— Ты понимаешь, чего от меня требуешь? Я должен отказаться от всего, над чем работал годами? От должности командира спецназа, от жалованья и, не в последнюю очередь, от своего достоинства? Я сейчас на грани увольнения.

Ира молчала. Она не знала, что на это ответить. Гетц прав. Он и так уже слишком многим пожертвовал для нее.

— Моя квартира не оплачена, за последний год мне не везло в игре. Я по шею в долгах и не могу позволить себе потерять работу.

— Я знаю.

— Прекрасно, но ты ведь знаешь и то, как я к тебе отношусь. Только, если я сейчас действительно должен сделать это для тебя… — теперь он почти кричал, — …то хотелось бы, к черту, быть посвященным в твой проклятый план. Что ты задумала?

Ира закрыла глаза. Потом с дрожащими губами все ему рассказала.

Двадцатью секундами позже «мерседес» с мигалками мчался по автобусной полосе в направлении городской автострады.

Вилла времен грюндерства[35] у озера Хайлигензее, построенная в 1890 году, находилась под особой защитой службы охраны памятников. Классическая усадьба из пятнадцати комнат, с незапятнанно-белым фасадом, с высокими окнами свинцового стекла и обширной крытой галереей с башенками и эркерами, нависавшей над нижними этажами подобно венцу, лишь недавно была полностью отреставрирована.

Но той любовной самоотдачи, с которой владелец этого участка ухаживал за ним, Ира с Гетцем сегодня почти не заметили. Едва они вступили на усыпанную гравием дорожку к дому, просвистела первая пуля, разбив красноватую терракотовую вазу прямо рядом с ними.

— Значит, он в доме, — пробормотала Ира и, пригнувшись, последовала за Гетцем.

Профессионал-спецназовец уже достал и снял с предохранителя свое оружие. Они сошли с дорожки и зигзагами пробежали по парку. Две сосны и мощный клен давали лишь относительное укрытие на пути к изогнутой каменной лестнице, ступени которой вели на переднюю террасу.

Однако, кто бы ни стрелял в них из комнаты с эркером под самой крышей, стрелком он был неважным. Ира еще дважды услышала характерный треск «беретты». Но обе пули зарылись в землю в метре от них.

Гетц колебался недолго, уже на бегу стреляя по стеклянным дверям веранды.

— Оставайся внизу, — крикнул он, не оборачиваясь к Ире.

«Даже не надейся», — подумала она и прыгнула следом за ним через разбитые стекла в гостиную. Гетц уже устремился в холл, а оттуда дальше, по широкой деревянной лестнице наверх. Лазерный прицел его оружия скользил по дорогим произведениям искусства, которые висели на стенах или стояли в стенных нишах с приглушенным освещением.

Ира удивилась тому, как Гетц хозяйничает, отбросив всякую осторожность. Не проверяя все помещения по отдельности, он сразу рванул на три этажа вверх, к тому, кто находился под крышей. Лишь перед дверью в комнату, из которой раздавались выстрелы, он занял позицию: встал параллельно стене, плечом к дверному проему, с оружием, поднятым на уровень головы, направив его дуло в потолок. Другой рукой он сделал предупреждающее движение Ире, которая приближалась к нему сзади.

— Подожди, — крикнула она ему, но просьба запоздала.

Гетц со всей силы ударил сапогом, и темно-коричневая дверь лакированного орехового дерева с треском распахнулась.

— Бросай оружие, — проорал Гетц.

Его лазерный прицел уперся в лоб главному прокурору. Фауст пустым взглядом посмотрел на своих незваных гостей.

— Ах, это вы, — сказал он.

Это прозвучало почти как извинение. Словно он ожидал кого-то другого, для кого, собственно, и был подготовлен этот прием с выстрелами.

Ира могла видеть лишь верхнюю часть тела и правую руку Фауста, в которой он держал пистолет. От пупка и ниже его скрывал старинный бидермайеровский стол, за которым он сидел. Помещение, вероятно, было чем-то вроде кабинета или библиотеки. В открытое окно, откуда Фауст стрелял, падал теплый свет вечернего солнца, освещая комнату так хорошо, что Ира могла разглядеть обстановку. Темные полки поднимались от паркетного пола почти до потолка, давая приют бесчисленным книгам, пронумерованные и отмеченные параграфами кожаные корешки которых указывали на их юридическое содержание.

Ира чувствовала себя здесь несколько неуместно со своими стоптанными спортивными туфлями и большим не по размеру тренировочным костюмом.

— Я сказал: бросить оружие.

— Нет, — уверенно произнес Фауст и покачал седой головой. Он оперся локтем о поверхность стола и прицелился в Иру. — Если хотите, чтобы я это сделал, вам придется меня застрелить.

— Он этого не сделает, — сказала Ира и попыталась не обращать внимания на оружие, которое было направлено ей в живот. — Не сделает, пока вы не сообщите нам, где находится Леони.

— Она мертва.

— Нет. Я видела ее фотографии. На восьмом месяце беременности. Они были из этого дома. С вашего жесткого диска.

— Ах, Ира, — грустно вздохнул Фауст. Его правое веко дрожало. — Вы, собственно, знаете, что сегодня уничтожили?

— Что же? Наверное, ваше запланированное бегство в Южную Америку? Куда вы дели семьсот пятьдесят тысяч евро, которые получили за Леони?

Фауст смотрел на Иру так, словно она обращалась к нему на иностранном языке.

— У меня рак печени, — сообщил он ей.

— И это дает вам право продавать главных свидетелей?

— Вы не понимаете, совсем ничего не понимаете, — повысил голос Фауст. Тонкая нить слюны вылетела у него изо рта и повисла на подбородке. — Как вы можете быть настолько умной, чтобы искать меня здесь, и все же настолько глупой, чтобы не понимать причин, Ира?

— Вас очень легко разгадать, Иоганнес, — презрительно ответила она. — Фокусник никогда не меняет своих трюков. Вы спрятали Леони прямо перед носом ее отца и думали, что и с вами это сработает. После того как мафия сегодня обыскала вашу квартиру, посчитали, что здесь пока безопасно. Заказанный чартерный самолет должен был лишь навести ищеек на ложный след.

— Хорошо рассуждаете, снимаю шляпу! — поздравил Фауст. — Я обманул даже своего шофера, отвязавшись от него на Восточном вокзале. Если потом его спросят, он ответит, что я оттуда отправился поездом за границу или поехал в аэропорт.

— Но что бы это вам дало? Вы же не можете оставаться здесь надолго. Самое позднее завтра все всплыло бы.

— Этого бы мне хватило.

— Хватило бы для чего? Для вашего плана с Леони?

При первых словах, произнесенных Гетцем, Ира вздрогнула. Она была так сосредоточена на Фаусте, что больше совсем не обращала внимания на него.

— У нас меньше двадцати минут до начала следующего раунда. Так что скажите наконец, где она?

— Она в безопасности, — ответил Фауст. Потом повторил еще раз: — В безопасности. Известно ли вам, Ира, что вы ее сегодня уничтожили? Если Леони умрет, это будет ваша вина.

— Вы алчный навозный червь! — Ира больше не могла сдерживаться. Она смахнула волосы со лба и сжала кулаки. Она сейчас с удовольствием перепрыгнула бы через стол к Фаусту и набросилась бы на него. Теперь же ей не оставалось иного выхода, как наносить ему словесные удары. — Вы предали и продали Леони. Ничего не говорите мне о том, кто виноват. Я знаю, что она была главной свидетельницей и находилась под защитой. И все же потом вы поняли, что можете на ней заработать большие деньги. Как вы это сделали? Позвонили лично Шувалову и предложили ему сделку?

— Ира, подумай о Китти, — предупредил Гетц. — Еще семнадцать минут.

— Он прав. — Слабая улыбка заиграла на старческих губах Фауста. — Вы впустую тратите драгоценное время на ошибочные домыслы. Я, возможно, карьерист, но не злодей.

— Правда? Тогда докажите это сейчас и скажите нам, где Леони?

— Ира, я мог бы сделать это лишь в том случае, если бы мы были одни.

— Что это значит?

Ира посмотрела сначала на Фауста, потом на Гетца, который сделал шаг вперед и встал в зоне обстрела, заслонив собой Иру.

— Ты держишь нас за дураков? Мне выйти, чтобы ты мог застрелить ее? Ну-ка, старик, оставь игры. Где Леони?

— Ира, внимательно следите за моими словами. — Фауст говорил так, как будто Гетца рядом не было. — Я не продавал Леони. По крайней мере не так, как вы думаете. Она была моей важнейшей свидетельницей. Вы же знаете, что через два дня должен начаться процесс. Когда год назад мы выяснили, что Мариус Шувалов ищет психолога и при этом, как нарочно, проверяет Яна Мая, мы поняли, что очень скоро он установит личность Леони. Так что мы составили рискованный план. Я предложил Мариусу сделку: смерть его дочери в обмен на три четверти миллиона евро. Но с самого начала мы, конечно, не собирались убивать ее. Немного времени прошло бы, прежде чем Шувалов сам сделал бы дело. Так что это была секретная акция, о которой Леони узнала лишь тогда, когда она уже вступила в действие. Я устроил автокатастрофу и организовал ей тайное убежище за границей. Там она могла в безопасности родить ребенка. Катастрофа была инсценирована прекрасно, с фотомонтажом из архивных фотографий и трупом неизвестной бездомной из морга. Даже вскрытие было театром. Один из патологоанатомов судебной медицины увлекается фокусами. Подручные Мариуса лично взяли образцы бездомной. Патологоанатом затем просто незаметно поменял пакет, в котором находились зуб, образцы тканей и отпечаток среднего пальца Леони. Это сработало. Чтобы защитить Леони, или Феодору, как ее зовут на самом деле, от ее отца, все должно было быть безупречно. Лишь тогда Мариус мог поверить в то, что его дочь мертва и что ему нечего бояться процесса.

— Но почему Леони не дала знать Яну? — поинтересовалась Ира.

Вся эта история была логична сама по себе, но все же казалась ей какой-то нечистой.

— Но она сделала это. Леони позвонила ему. Прямо в день предполагаемой автокатастрофы. Примерно через тридцать минут после нее. Она хотела сказать ему, что после рождения их общей дочери вернется и что он не должен беспокоиться. Но ведь именно это он должен был делать. Его скорбь должна была быть настоящей, чтобы успокоить Мариуса. Ян Май являлся единственным фактором риска. Поэтому в его разговоре с Леони я устроил помехи на линии и позаботился о том, чтобы она не искала дальнейших контактов с ним. Для этого я заставил ее поверить, что Ян был истинной причиной того, что нам пришлось отправлять ее за границу. — Теперь Фауст показался Ире еще более усталым. Словно он был игрушкой, у которой почти села батарейка. Но по его напряженной осанке она поняла, насколько важно для него рассказать эту историю.

— Я просто утверждал, что Ян выдаст ее Мариусу. Таким образом мы добились того, что она никогда ему больше не позвонила. Разумеется, после процесса я бы все объяснил.

— Но до этого вы сделали все, чтобы разрушить жизнь Яна Мая! Вы лишили его даже лицензии на работу!

— Он задавал слишком много вопросов. Как уже было сказано, он оказался единственным источником риска. — В его глазах снова сверкнуло что-то от прежнего высокомерия. — Здесь речь идет не только о Яне Мае и Леони Грегор. Выигранный процесс против Мариуса Шувалова разорвет кольцо преступлений и спасет тысячи жизней.

— Не верю ни единому вашему слову. Вы сделали это не из любви к ближнему, а для себя. В конце концов, вы украли деньги и находитесь в бегах.

— Я не бежал. И из денег я не взял ни цента.

Она проследила за его взглядом и только теперь увидела желтую парусиновую сумку у письменного стола.

— Разумеется, я взял плату от Мариуса. Вы же не думаете, что ему не показалось бы странным, если бы я убил его дочь бесплатно? Это часть плана. Еще раз говорю: у меня рак печени. Что мне делать с семьюстами пятьюдесятью тысячами евро? Мне осталось максимум пять месяцев. И я хочу прожить их вблизи немецких врачей, а не в деревенской больнице на боливийском побережье, тем более что я не знаю ни слова по-испански.

— Минутку. — Ира склонила голову набок, словно от этого могла лучше слышать. — Но ведь тогда Леони должна вернуться в Берлин?

— Да, конечно. Через два дня. Все устроено. Я хотел усыпить бдительность ее отца и мафии, все это святое семейство, уверенностью, и тогда… — Он раскрыл кулак своей левой руки, как распустившийся цветок. — Через три дня Леони выступила бы, организация Шувалова была бы разбита, а Ян счастливо соединился бы со своей невестой. Теперь понимаете, что вы натворили? Вы и этот влюбленный идиот с радиостанции? В своих отчаянных попытках найти Леони вы вывели мафию на ее след. Процесс провален. Моя жизнь кончена.

— Почему же тогда вы не скажете нам, где спрятали Леони?

— Если я это скажу, ее убьют. Мучительно!

— Уже погибли люди, — возразила Ира. — Сколькими еще вы хотите пожертвовать? В смертельно рискованной ситуации находится моя дочь, и он через несколько секунд убьет ее, если вы не скажете, куда отвезли Леони. Знаете, что я думаю? Вам дела нет до Леони. Вы боитесь лишь за себя самого. Иначе не предприняли бы всего, чтобы заставить террориста замолчать. Вы хотели штурмовать студию, прежде чем Ян Май слишком много расскажет или я слишком много узнаю о Леони. Прежде, чем сомнения Мариуса подтвердятся. При этом вам надо было всего лишь снять телефонную трубку, чтобы прекратить эту драму с заложниками. Леони сейчас могла уже сидеть в самолете на Берлин, и никто бы не умер. Но вы этого не сделали. Из страха, что «массажист» со своими кислотными перчатками сорвет на вас свою ярость только за то, что вы взяли деньги.

Веки главного прокурора дрогнули, и он вдруг показался невероятно усталым.

— Да, это верно. Я боюсь. Конечно. Но именно по этой причине бегство никогда не рассматривалось. — Он сглотнул. — Как видите, у меня еще целы все волосы. Я отказался от химиотерапии. И знаете почему? Я очень боюсь болей. Но, судя по тому, как обстоят дела, все оставшиеся пути ведут меня к мучительному концу. Либо я дожидаюсь, пока морфий потеряет свое действие. Либо Мариуса. — Он снова обратился к Гетцу: — После того как вы все обо мне узнали, вы не изменили своего мнения?

— О чем именно?

— Вы сейчас застрелите меня?

— Нет.

— Тогда я сделаю это сам, — сказал главный прокурор.

И пустил себе пулю в лоб.

Осталось всего десять минут.

Ира бросилась к письменному столу и проверила пульс Фауста. Прокурор был мертв.

«Это неправда. Господи, прошу, пусть это будет неправда». Как мантру, снова и снова повторяла она эту немую мольбу до тех пор, пока ей самой не пришло в голову прервать этот бесконечный замкнутый круг. Она открыла ящики письменного стола. Ничего. Лишь обычный канцелярский хлам, несколько документов и аксессуары для курительной трубки.

Как сквозь туман, она отметила, что Гетц по рации разговаривает с командным пунктом операции. Вероятно, он вызывал «скорую помощь».

«Подумай хорошенько. Почему он не сказал тебе, где находится Леони? Это же лишено всякого смысла».

Зачем ему защищать ее после своей смерти? Ее мысли крутились только вокруг этого момента.

«Почему он не выдал местопребывания Леони? Он его не знал? Нет, тогда бы он сказал об этом. Так почему он промолчал? Может быть, потому, что…»

Она прижала обе ладони к вискам.

«Минуточку. А может быть, он сказал?»

Ира огляделась. На нижней полке стеклянной витрины располагалась стереоустановка. Она подбежала к ней, повернула рычажок и включила радио на полную громкость.

«101 и 5» была на радиостанции 1. Как раз середина классики мотауна.[36]

— Что ты задумала? — Гетц вопросительно взглянул на нее.

Она подошла к нему, прикоснувшись пальцем к его губам. Потом схватила за рукав и притянула к себе.

— Боливия не имеет выхода к морю, — прошептала она.

— Что? — Он глянул на нее так, словно она потеряла рассудок.

— Там нет побережья. Понимаешь? Фауст сказал, что он не хотел бы кончить жизнь в больнице на боливийском побережье, не зная ни слова по-испански.

— Значит, он ошибся.

— Нет. Подумай. Он заметил, что сказал бы нам, но мы не одни. Думаю, он боялся того, что помещение прослушивается Мариусом. Он не хотел говорить откровенно. Но он дал нам намек.

— Ты не помнишь, как странно он говорил о мафии? Назвал ее святым семейством. На испанском это звучит как Sagrada Familia. Это…

— А Барселона расположена на берегу!

Гетц отложил рацию и положил обе руки ей на плечи.

— Проклятье, но как нам найти там Леони? Это ведь один из самых крупных городов Испании! А у нас только… — он посмотрел на часы, — …только семь минут.

Как угрожающее подтверждение этого, песня на радио стала постепенно затихать.

— Вспомни, Гетц, — взмолилась Ира. — Что еще тебе бросилось в глаза? Что еще дал нам Фауст в качестве знака? — Теперь она больше не шептала. — Он что-нибудь сказал, сделал какой-нибудь жест, указал на что-нибудь? Он…

Гетц и Ира переглянулись. Потом оба посмотрели в угол комнаты.

На желтую парусиновую сумку.

Пограничник уже во второй раз изучал ее новенький американский паспорт с помощью своего считывающего устройства. У всех остальных, прошедших контроль до нее, это не продолжалось так долго. Сьюзен поменяла руку, на которой несла маленькую Майю, и улыбнулась молодому парню. Вообще-то он выглядел вполне милым, если закрыть глаза на крупный прыщ между бровей и красные точки на шее, которые свидетельствовали о неумелом обращении с дешевыми одноразовыми бритвами.

Никакой реакции. Вместо того, чтобы ответить ей улыбкой, служащий впился глазами в поддельный паспорт, словно это было уведомление об удержании из его маленькой зарплаты. Потом схватился за телефонную трубку.

Что случилось? До сих пор не было никаких проблем с документами. Они были безупречными. Кроме того, она ведь собиралась всего лишь в Швейцарию, а не в Багдад.

Пока человек дозванивался в какой-то офис аэропорта Эль Прат, он поочередно сравнивал фото Сьюзен с ней самой. Она могла представить, какой сумбур царит в его голове. Что-то в ней бросилось ему в глаза, и он, казалось, не мог это правильно оценить. Пограничник пожал плечами. Очевидно, к телефону никто не подходил.

С коротким вздохом он протолкнул ей паспорт под щитком прозрачного стекла и мрачно кивнул следующему в очереди.

«Что бы это значило»? — удивленно спросила себя Сьюзен и пошла дальше. Табличка с объявлением обращала внимание пассажиров на ужесточившиеся требования к безопасности. Если они имеют при себе ноутбук, то его надо вынуть из сумки. Женщинам и мужчинам в сапогах рекомендуется поставить их на ленту для просвечивания. Сьюзен не пришлось делать ничего подобного. На ней были легкие сандалии из ремешков, которые подчеркивали изящные щиколотки. А ее ручная кладь состояла из Майи на руках, сумки с детскими вещами, мобильника и ключа в правом кармане брюк. Он должен был подойти к ячейке камеры хранения на центральном вокзале Цюриха, в которой лежало описание маршрута к убежищу и имя нового контактного лица. Квартира на Плайя де Каталунья и ее прежний доверенный в Барселоне уже отслужили свой срок.

Женщина, стоявшая перед ней, тоже летела с ребенком. Маленький мальчик в футболке с динозавром был примерно лет пяти. Его мать крепко сжимала его руку, словно они стояли у кассы супермаркета и ей приходилось следить, чтобы он не положил без спроса сладости на ленту кассы. Малыш обернулся и улыбнулся Майе. Сьюзен поцеловала своего младенца и погладила нежный пушок на его головке. При этом стоящий перед ней мальчик увидел ее лицо, и его взгляд мгновенно изменился. Его улыбка погасла и сменилась открытым удивлением. Сьюзен быстро обернулась. Оглянулась на паспортный контроль. Потом снова на мальчика в футболке с динозавром, которого мать уже увлекала дальше.

«Что здесь происходит? — снова спросила она себя. Малыш смотрел на нее с таким же выражением, как до этого служащий на паспортном контроле. — Что-то с моим лицом? Что-то со шрамами?»

Ей срочно нужно было зеркало.

Подошла очередь Сьюзен, она положила сумку на ленту, а ключ — в зеленый пластиковый лоток.

— Нет, — кратко ответила она на вопрос толстой испанки за аппаратом для просвечивания багажа. — Ничего другого нет.

Теперь она могла идти, но вдруг поняла, почему тот пограничник так долго изучал ее паспорт. И почему мальчик в футболке с динозавром все еще показывал на нее пальцем, пока мать, не обращая на него внимания, вела его к выходу на вылет.

Сьюзен видела собственное лицо без всякого зеркала: на экране телевизора. Он висел над кассой в магазине дьюти-фри, прямо напротив контроля. Текст под кадром гласил: «Donde esta Leoni Gregor?»[37]

Сьюзен как в трансе прошла процедуру личного контроля. Следуя указаниям скучающей блондинки с рыжими перышками в волосах, она ставила ноги поочередно на маленький серый табурет, при этом ни на мгновение не отводя взгляда от беззвучного экрана.

«Где находится Леони Грегор? Кто знает эту женщину?»

Вспыхнул номер. А потом в правом углу экрана появилось то, чего Сьюзен больше никогда не желала видеть. Фотография человека, о котором она грезила, еще будучи Феодорой Шуваловой. Которого любила больше, чем себя, уже нося имя Леони Грегор. И из-за которого ей сейчас приходилось скрываться под американским именем Сьюзен Хендерсон, чтобы не умереть из-за его предательства. Она увидела фотографию своей самой большой любви и одновременно злейшего врага. Отца девочки, лежавшей у нее на руках. Яна Мая.

— Кажется, бэби, тут кто-то жаждет с тобой поговорить, — сказал шалопайского вида юнец, джинсы которого без ремня держались на бедрах.

Он ухмыльнулся ей, проходя мимо со своими смеющимися друзьями. Только теперь она заметила, что уже прошла контроль и направлялась к магазину дьюти-фри. Действительно, мобильник в ее руке звонил.

Первым ее импульсом было не отвечать.

Лишь два человека знали этот номер. Трое, если считать новое контактное лицо в Цюрихе. Но на экране мобильника не высветилось ни одно из этих имен.

Она снова взглянула вверх, на телевизор, на экране которого все еще красовался ее портрет. Только текст под ним изменился. Теперь там было что-то о захвате заложников на одной из берлинских радиостанций. Она спрятала телефон, который уже давно не звонил, продолжая читать срочное сообщение бегущей строки. Там говорилось, что есть несколько погибших. И что Ян Май — извращенный убийца. Что он звонит людям наугад и убивает заложников. И что он разыскивает ее.

«Меня? Откуда он знает, что я еще жива?»

Только сегодня утром Фауст дал знать, что ради собственной безопасности она снова должна переехать. Плановое мероприятие. А в остальном все в порядке.

А теперь Ян Май ищет ее через международное телевидение? И убивает невинных, до тех пор пока не найдет? Об этом ей ничего не сказали.

«Возможно, это даже хорошо, что я не знаю номера, с которого звонили, — подумала она. — От Фауста и его людей, очевидно, в любом случае не узнать всей правды».

Она поспешила к туалетам, закрылась в кабинке и набрала единственный номер на своем мобильнике с пометкой «Пропущенные звонки».

Китти онемевшими пальцами обхватила стакан с водой. Она глазами искала у Яна знака. Доказательства того, что его лучшая сторона одержит верх. Он не был плохим человеком. Во всяком случае, не исключительно плохим. Человек, который угрожал ей оружием и при этом выискивал в Интернете телефонные номера для своей игры, сам был жертвой обстоятельств, растерянной и измученной. Сегодня утром он, как психопат, переодевшись, проник в студию. Постепенно он отбрасывал маскарад, и на обозрение предстал достойный жалости беспомощный человек. Собственно, не она, а он был жертвой.

«Правильно ли я это оцениваю? Или я уже страдаю Стокгольмским синдромом?[38]» — спросила себя Китти. Согласно этому психологическому парадоксу многие заложники, находясь в плену, начинают испытывать дружеские чувства по отношению к своим мучителям.

— Вы не должны этого делать, — сделала она неуверенную попытку и осторожно поставила стакан на студийную стойку, словно он был из ценнейшего фарфора.

— Придется, к сожалению. — Ян взглянул на нее.

— Почему? С какой целью? Моей смертью Леони не вернешь.

— Знаю. Да вообще-то я совсем не хочу тебя… — Последних слов он не договорил.

— Так почему бы нам это не прекратить?

— Потому что в жизни речь идет лишь о двух вещах, Китти: надежда и решимость.

— Этого я не понимаю.

— Многие называют это мечтами. Или целями. Для меня это надежды, которые побуждают к действию. Надежда получить лучшую работу, чем отец, позволить себе престижную марку машины, может быть, добиться славы. Однако в любом случае — надежда на любовь своей жизни. Но лишь одной надежды недостаточно, Китти. Чтобы осуществить задуманное, надо принимать решения. Это другая часть уравнения. Но это делает подавляющее меньшинство людей в жизни. Большинство на этой планете расслабленно откидываются в кресле перед телевизором и смотрят, как герои на экране принимают решения, которые они сами и не мечтают осуществить. Почти никто не готов отправиться в путешествие в неизвестность. Мы восхищаемся главным героем фильма, который готов уволиться со своей хорошо оплачиваемой работы, чтобы разыскать спрятанный клад в пустыне. В реальной жизни мы сами никогда бы так не сделали, ну, разве только наш работодатель дал бы нам год оплачиваемого отпуска. Есть лишь тончайшее различие между массой и теми немногими, кто находится у руля. Одни лишь надеются, другие к тому же принимают решения. Они все ставят на карту. И они готовы все потерять, если до этого дойдет.

— Значит, вы все еще надеетесь, что Леони вернется к вам?

— Да. И я принял решение добиться этого.

— И убивать людей?

— Честно? Не знаю. Нет. Мой план вообще-то этого не предусматривает. Даже если там, снаружи, в это никто не верит: я не убивал ни полицейского, ни водителя UPS. Ты же сама заметила, что тело в мешке шевелилось?

— Да, — солгала Китти.

На самом деле она больше ни в чем не была уверена. Все произошло очень быстро.

— Во время своей подготовки я никогда не задумывался над вопросом, насколько далеко могу зайти, если мой план не удастся.

— А сейчас вы это делаете.

— Я уже подумал.

Он надел наушники, дернул вверх маркированную ручку управления и поднес микрофон плотнее к своим губам. Музыка, которая играла до этого, стихла.

— Ты мне нравишься, Китти, — сказал он, и эти слова уже прозвучали по радио. — В этом раунде я наберу берлинский номер. Такой, при котором у тебя будут хорошие шансы.

— Кому вы звоните?

— Сейчас услышишь.

— Алло, вы еще там?

Гетц гнал «мерседес» с городского автобана на Бойселштрассе, пока Ира звонила Леони. Навигационная система каждые шестьдесят секунд рассчитывала время прибытия к зданию МСВ. Теперь оставалось лишь четыре минуты.

— Да-да. Это я. Но я не могу во все это поверить. Кто вы, скажите еще раз?

— Ира Замин. Я сегодня долго говорила с вашим женихом в качестве руководительницы переговоров. Все так, как я говорю: Ян Май не выдавал вас отцу. И вы именно сейчас находитесь в серьезной опасности.

Ира объяснила Леони, как они нашли секретный номер. Действительно, в парусиновой сумке они увидели записную книжку с ее испанским номером мобильника. Но при первой попытке никто не ответил.

— Фауст мертв? — в ужасе спросила Леони. — Мой отец знает, что я жива? И Ян расстреливает заложников, пока я не вернусь к нему в Берлин?

— Это так, — подтвердила Ира и в то же мгновение прокляла Фауста.

Как он мог в этой ситуации посадить Леони на официальный пассажирский рейс без прикрытия и маскировки? Очевидно, в смертельном страхе своих последних часов он уже не мог рассуждать ясно. Или твердо решил, что Штойер будет штурмовать, прежде чем фотография Леони появится в испанских средствах информации. А Леони теперь сидела в аэропорту Барселоны как на подносе. Точнее сказать, сидела она на корточках в кабинке туалета, откуда, слава богу, она сейчас перезвонила.

— Есть ли кто-нибудь, кто может мне сейчас все это подтвердить? — хрипло спросила она.

— Да, Оливер Гетц, ответственный руководитель команды спецназа. Он сидит рядом со мной.

— Я… я не уверена. Я, пожалуй, положу трубку.

Ира услышала, как на том конце провода хлопнула дверь и простучали каблучки. Кроме того, голос Леони больше не отдавался эхом. Должно быть, она вышла из туалета.

— Нет, не делайте этого. Это не ловушка. Куда вы сейчас направляетесь?

— К выходу на посадку. Мой самолет вылетает через несколько минут. Я и так уже опаздываю.

— Да-да. Я понимаю, как много мы от вас требуем. Но я не отношусь к подручным вашего отца. Это я могу доказать. Помните про пену?

— Какую пену?

— Которой вы однажды наполнили спальню Яна. Чтобы любить друг друга, как в облаках.

— Откуда вы это знаете?

— Ян рассказал мне. Видите, я не лгу. Здесь… — Ира увеличила громкость. — Вот. Послушайте сами, это его голос. Он как раз говорит с заложницей в эфире.

Ира сочла за лучшее умолчать о том, что речь идет о ее собственной дочери. Леони и без того уже напугана и растеряна. В данный момент Ян как раз дискутировал с Китти о героях и фильмах на телеэкране или о чем-то подобном. Казалось, он смущен. Следующий раунд затягивался.

— Хорошо, это голос Яна. Но это может быть и запись.

— Это не запись.

Они были на Альтонерштрассе и неслись по кольцу, вокруг Колонны победы.[39] Все светофоры горели зеленым, что, однако, мало помогало, поскольку движение было затруднено из-за ограждений по всей улице. Гетц продолжал жать на газ, надеясь, что остальные машины дадут проезд машине с мигалкой.

— Ну хорошо, что вы от меня хотите? — спросила Леони.

— Прежде чем подняться на борт, отключите, пожалуйста, свой мобильный телефон, — прозвучал приятный женский голос на заднем плане.

Ира так яростно топнула ногой, задев ящик для перчаток, что тот открылся.

— Нет, Леони, не делайте этого! Ни в коем случае не садитесь в самолет. Я прошу вас! Поговорите сначала с Яном!

— Я не могу.

— Пожалуйста, отключитесь, госпожа Хендерсон, — потребовала дама теперь уже не таким милым тоном.

— Лишь один-единственный разговор. Вы должны только показать Яну, что живы.

— Чтобы он разыскал меня и мою дочь? — яростно прошептала Леони. — И убил? Нет, спасибо. Я сейчас сяду в самолет и все обдумаю. Потом поговорю с моим контактным лицом. Если он даст добро, то я, возможно, свяжусь с вами.

— Леони, пожалуйста…

Но та отключилась.

— Нет, нет, нет! — закричала Ира и хлопнула ладонью по чехлу подушки безопасности.

Чтобы избежать пробки, Гетц выехал на неасфальтированную лесную дорожку, которая вела прямо через парк. Но здесь путь преграждали две припаркованные машины службы защиты природы. Они застряли основательно всего в нескольких сотнях метров от здания МСВ. Но без контакта с Леони.

— Куда ты? — крикнул Гетц, но Ира ему не ответила.

Она распахнула дверцу машины и кинулась через парк в направлении Потсдамер Платц, кусая губы, чтобы не вскрикивать на каждом шагу. Сломанное ребро давало о себе знать. Уже через двести метров ей пришлось, задыхаясь, остановиться. И тут вдруг в ней созрела надежда, которая одним махом прогнала все ее боли. Зазвонил мобильник. Леони передумала!

Прежде чем взять трубку, она взглянула на часы. Возможно, еще не поздно. Может быть, Ян еще не начал следующий раунд.

— Спасибо, что позвонили еще раз, — выдохнула Ира в телефон.

Следом за этим невыносимая боль вернулась. И все стало куда хуже, чем прежде.

— Ира, это был неверный пароль.

Ян Май подошел к полке и широким движением руки смел целый ряд дисков на пол студии. Потом обернулся и пнул ногой обшивку стойки. Погнутый металл задребезжал, но его ярость от этого не успокоилась. Он был вне себя.

— Что вы наделали? Я честно хотел дать шанс вашей дочери. И набрал ваш номер. Вы знаете, что это означает? Вы это знаете? — Его глаза наполнились слезами, когда он посмотрел на Китти, но он ничего не мог с этим поделать. Пусть видит его слабость. Он безумно устал. Словно кто-то внутри него зажег спичку и тем самым сжег последние запасы сил. — Только что вы убили и вторую свою дочь, — тихо сказал он и вытер локтем слезу с щеки.

«Пожалуйста…» — умоляли безмолвные губы Китти. Он больше не мог выносить вида ее правильного лица. Шок преобразил ее взгляд, но не нарушил красоты. Видя ее стоящей в опустевшей студии, у следов выстрелов на стене, он вспомнил фотографии детей из стран третьего мира, которые играли в районах военных действий или на кучах мусора. Все они были юными, невинными и пропащими. Такими же, как Катарина Замин.

— Я должен повесить трубку, Ира, — сказал он.

— Нет, Ян. Пожалуйста. Не делайте этого. Позвольте ей жить, — умоляла мать Китти на другом конце линии, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон.

— Назовите мне причину, по которой я должен вас послушать.

— Самая лучшая причина, какая только может быть: Леони.

— Что с ней?

— Я нашла ее.

Ее последние слова заставили его вздрогнуть, как от прострела люмбаго. Он испугался потерять самообладание на глазах у Китти и снова сел на стул у микшерного пункта.

— Где она?

— Этого я не могу сказать.

— Ира, вы опять блефуете. Всего лишь хотите спасти жизнь своей дочери.

— Да. Я этого хочу. Но клянусь, я не лгу. Я нашла Леони Грегор.

— Тогда докажите это.

— Я не могу этого. Не по радио.

— Почему же нет?

— Потому что тем самым мы подвергнем Леони опасности. Если я сейчас скажу, что случилось с вашей невестой и где она находится в данный момент, это станет ее смертным приговором. Пожалуйста. Нас слушают много миллионов людей. И среди них те, кто…

Ян подождал, пока у Иры пройдет приступ кашля. Он смотрел на часы студии, висевшие над головой Китти. Через шесть секунд она снова заговорила. Но голос ее все еще звучал так, как у астматика перед приступом.

— Нас слушает кто-то, кто ни при каких обстоятельствах не должен узнать, где скрывается Леони и что я выяснила. Вы должны верить мне. То, что я должна сказать, строго конфиденциально. Выключите наш разговор из эфира. Тогда мы сможем поговорить.

— Это же ловушка, Ира. Сначала вы переводите звонки, не сообщаете о своей дочери в подсобке. Потом отвлекаете меня, пока ваш друг готовится штурмовать студию. И теперь я должен поверить, что вы нашли Леони? Именно сейчас? Просто так? Без доказательств? Вы что, считаете меня идиотом?

— Я считаю вас очень умным человеком. Поэтому вы признаете, насколько важно то, чтобы мы могли поговорить наедине. Без слушателей.

— Вы лишь хотите перекрыть мне кислород, чтобы никто снаружи не понял, какую очередную сомнительную затею вы проворачиваете.

— Но это же чепуха, Ян. Что мне это даст? Отсрочку, может быть, в десять минут. Если я буду играть краплеными картами, это не спасет Китти. Клянусь, я знаю, где Леони. И могу ее доставить. Но больше я не имею права ничего сейчас сказать.

— Вы хорошая переговорщица, Ира, но боюсь, что на этот раз перегнули палку. Вы должны дать мне что-то большее.

— Что же?

— Я всегда говорил, что сдамся, если Леони живая будет стоять передо мной. Ну хорошо, если не хотите сказать, где она, тогда по крайней мере дайте мне ее телефон.

Ира вновь закашлялась, и было слышно, как она несколько раз сплюнула.

— И этого я, к сожалению, не могу сделать.

— Тогда мне очень интересно знать, какую отговорку вы приготовили на этот случай.

— А вы не думали, что, возможно, Леони совсем не хочет с вами разговаривать? Ваше лицо сейчас на всех телевизионных экранах. Вас называют радиокиллером.

— Она любит меня. Она знает, какой я на самом деле.

— Я не была бы так уверена.

— Почему? Что она рассказала?

— Именно об этом я сейчас не хочу говорить. Пожалуйста! Наш телефонный разговор и так уже продолжается слишком долго. Прервите радиопередачу.

«Даже если б я и хотел, понятия не имею, как это делается, — подумал Ян. Прежде, чем он отпустил продюсера, Флумми должен был перепрограммировать входящие звонки таким образом, чтобы все они сразу шли в передачу. Теперь Ян не знал, как это отменить. — Конечно, я мог бы попросить Китти, но…»

— Нет, я не сделаю этого, — сказал он. — А если замечу, что кто-то из вас отключит ток, Китти умрет. Вы слышали? Я не позволю долго тянуть с ответом. Спрашиваю в последний раз: где Леони? Либо я немедленно получаю ответ, либо кладу трубку и довожу до конца последний раунд. — Услышав лишь громкий шорох, он переспросил еще раз: — Ира?

Смешанные звуки дыхания и шума ветра стали громче. Ян покрылся мурашками. Похожий шум звучал восемь месяцев назад при последнем разговоре с Леони.

«Не верь тому, что они тебе скажут…»

— Что ж, хорошо… — Ее хриплый голос вновь вернул его к реальности. — Скажу только одно: она сейчас находится в самолете, как раз на взлете. Я смогу позвонить ей самое раннее через десять минут. И даже в этом случае не знаю, захочет ли она с вами разговаривать.

— Десять минут слишком много. Я хочу поговорить с Леони сейчас.

— Что это случилось? Вы меня не слушаете? — Теперь голос Иры звучал так яростно, как до этого его голос, когда она назвала неправильный пароль.

— Вы хотите снова увидеть свою невесту?

— Да.

— Живой или в цинковом гробу?

— Что?

— Хорошо, тогда я предлагаю сделку. Я буду у вас через несколько минут. Возьмите меня в обмен на Китти.

Ян сдвинул брови. Что она задумала?

— И что это даст?

— Это доказательство того, что я говорю серьезно. Ведь речь идет совсем не о моей дочери. Для вас — только о Леони. Я сейчас приду, выключу микрофон и расскажу вам все, что знаю. После этого можете сыграть раунд Casch Call со мной, если вам не понравится то, что услышите.

— Раунд уже состоялся. Китти проиграна.

— Ян, вы уже близко от цели. Вы месяцами жили в аду, жизнь положили на чашу весов. Погибли невинные. Скажите, вы в самом деле хотите пожертвовать последним заложником и потом остаток жизни жить с одним-единственным вопросом?

— Каким?

— Действительно ли я привела бы вас к Леони, если бы вы согласились на мое предложение.

— Вы в обмен на вашу дочь? — Ян против воли рассмеялся. — Это запрещается любой инструкцией по переговорам.

— Запрещено также руководить переговорами тем, кого они затрагивают лично. Ян, помните вопрос, который задали мне несколько часов назад? Что бы я сделала, оказавшись на маленьком плоту в океане и решая, кого спасти: Сару или Катарину?

— Да.

— Я тогда не дала ответа. — Он услышал, как она тяжело дышит. — Еще сегодня утром у себя на кухне я хотела застрелиться. Возможно, мне все еще хочется этого. Но теперь моя смерть имела бы смысл. Отпустите Китти и возьмите меня в залог.

— Ира, вы хотите исполнить свой долг. Вы хотите спасти одновременно Сару и Китти, я прав?

— Да.

— Но так не получится. Плот слишком мал для троих.

— Именно поэтому я и прыгаю в воду. Поэтому иду в студию.

Ян медленно поднялся с кожаной табуретки, на которую сел во время разговора. Отошел на три шага назад, пока не встал спиной к стене. Как можно дальше от Китти. Он взглянул на оружие в своей руке, которое уже давно не было нацелено на последнего заложника. Его правая рука полностью отражала его состояние: она безвольно опустилась. Кажется, и у Иры дела шли ненамного лучше. Лишь за последние минуты ей пришлось трижды прерываться из-за приступов кашля.

— Ну хорошо, — сказал он наконец и в первый раз с начала разговора прямо взглянул в глаза Китти. Он принял решение. — Увидимся через пять минут, Ира. И никаких фокусов.

Белая блузка Леони окрасилась в кроваво-красный цвет. Она, не веря своим глазам, осмотрелась. И Майя у нее на коленях тоже была перепачкана.

Почему турбулентность всегда начинается именно тогда, когда стюардесса разносит напитки?

Маленькой бумажной салфеткой из пластикового контейнера она промокнула личико дочери, потом верхнюю часть своего тела. Безуспешно. Аппетит при виде разогретой в микроволновке курице все равно пропал. Сначала ей пришлось покинуть Барселону без предварительного сигнала. Потом она увидела свое изображение по всем каналам телевидения и должна была ожидать, что будет арестована швейцарскими службами. А теперь в ее голову штормовым приливом бились воспоминания.

Ян Май.

Неужели он действительно хотел ее убить? Или есть что-то такое, о чем она не знает? Так или иначе, она в опасности и не собирается верить этой Ире Замин, которую слышала только по телефону. Ничто в целом мире не заставит ее вернуться обратно в ад. Назад, в Берлин. Туда, где отец только и ждал того, чтобы убить ее.

Ее желудок забурчал, словно она съела что-то испорченное, а горький привкус во рту усилил это ощущение. Табло «Пристегнуть ремни» погасло, и она хотела встать, чтобы быстро застирать в туалете пятна томатного сока. Леони осторожно положила дочь на соседнее место. К счастью, рядом никто не сидел. Вообще самолет на Цюрих был загружен не полностью. Она подняла вверх левую ручку своего сиденья, проскользнула мимо Майи и уже хотела выпрямиться, как тяжелая рука снова впечатала ее на место возле прохода.

— Мисс Хендерсон?

— Что вы себе позволяете? — спросила она по-английски: ролевые игры после событий последних лет впитались в ее плоть и кровь.

— К сожалению, вам нельзя покидать своего места.

— На каком основании? — Загорелой рукой она смахнула руку второго пилота со своего плеча.

— Я опасаюсь, что вы представляете собой опасность для безопасности полета, и настоятельно прошу вас не трогаться с места, иначе мне придется, к сожалению, вас успокоить.

Она в ужасе заметила электрошокер. Крепкий пилот держал его так, что никто из других рядов не мог его видеть.

— Пожалуйста, не усложняйте дело.

— Но что все это значит? Я же ничего не сделала.

— Я не могу об этом судить. Я получил соответствующие предписания от наземного контроля.

— Какие предписания?

Самолет опустился на два метра, но Леони была слишком взволнована, чтобы поддаться своему обычному страху полета.

«Что здесь происходит? В какой команде играет этот человек? Неужели ее отец и сюда заслал своих ищеек?»

Ответ она получила из бортового сообщения, которое прервало ее мысли, когда второй пилот уступил дорогу стюардессе, вставшей в проходе у ее места. И у нее в руке был электрошокер.

— Дамы и господа, просим вашего внимания. Из соображений национальной безопасности, которые, к сожалению, мы не можем объяснить подробнее, маршрут полета меняется. Мы не летим в Цюрих, как предусматривалось. Мы летим в Берлин, аэропорт прибытия — Тегель.

Искренние извинения пилота за связанные с этим неудобства потонули в гомоне пятидесяти возмущенных голосов. Леони посмотрела в иллюминатор, на кажущуюся бесконечной пелену облаков, и спросила себя, сможет ли пережить сегодняшний день.

Ира медленно стягивала тренировочные брюки со своих исцарапанных ног. Каждое прикосновение ткани к ее пересохшей коже ощущалось как скрежет наждачной бумаги по открытой ране.

— Я не могу этого допустить. — Штойер даже не подумал покинуть пункт переговоров на двадцатом этаже, когда Ира раздевалась у него на глазах.

— Вы же мне мешаете, — ответила она и повернулась к нему спиной.

Она надеялась, что бессильная ярость сейчас рвет его изнутри на части. С одной стороны, он мог приказать арестовать ее. С другой — ему придется тогда оправдываться перед всей общественностью, почему он воспрепятствовал объявленному обмену последнего заложника.

Гетц уже сообщил руководителю операции обо всех последних событиях по рации — от пыток у Мариуса Шувалова и признания Фауста до его добровольной смерти. Штойер также был в курсе того, что Леони жива и в данный момент покидает воздушное пространство Испании.

Внезапно Ира ощутила на своем затылке влажное дыхание. Она застыла.

— Вы думаете, что я придурок, а вы героиня этой драмы, не так ли? Но вы ошибаетесь.

Ира вытащила из брюк вторую ногу и поставила ее на стул, находившийся всего в полуметре от нее. Это движение причинило такую боль, словно ей наступили на ребра. Она коснулась пальцами выпуклости величиной с кулак слева внизу на грудной клетке и тотчас же вздрогнула, как будто Штойер ударил ее электрошоком.

— Хотите верьте, хотите нет, но я на вашей стороне.

Ира коротко рассмеялась.

— Что-то я сегодня это не слишком заметила.

— Вот как? Достаточным доказательством является уже то, что вы вообще способны хоть что-то замечать. Почему я вас отстранил? Чтобы именно этого здесь сейчас не случилось. Чтобы вы не наделали глупостей. Ваши эмоции вышли из-под контроля. — Ира спиной чувствовала его агрессивный взгляд. — Собственно говоря, вы могли бы быть мне безразличны. Но речь здесь идет не о вас и не о вашей дочери. А вы не думали о том, что Ян, возможно, заодно с Шуваловым?

— Нет.

Такая мысль ей в самом деле еще не приходила в голову.

— Нет оснований ему доверять. Откуда нам известно, что им движет? Действительно ли это любовь? Или Шувалов платит ему за то, чтобы он нашел Леони и своевременно перед процессом устранил? — После короткой паузы Штойер продолжил: — Это говорят некоторые из заложников, которых мы освободили. Ян открыто заявил, что убьет Леони, как только мы приведем ее к нему. Так же, как Штука и Онассиса.

Ира прикидывала, какими аргументами она могла бы отмести гипотезы Штойера. Ничего убедительного ей в голову не приходило. Может быть, Ян снова только блефовал, потому что хотел шокировать взбунтовавшихся заложников, чтобы в студии было спокойно? С другой стороны, Ян психологически подкованный актер. Сегодня он их всех уже неоднократно водил за нос. Способен он был и на такой обман.

Как раз когда она хотела высказать свой комментарий, Ира перестала ощущать дыхание Штойера и уже не чувствовала его такой назойливой телесной близости. Она не хотела оборачиваться к этому отвратительному человеку, была достаточно уверена в том, что он отступил на шаг. Или даже на несколько шагов. Как в доказательство, его голос прозвучал с некоторого удаления:

— Леони под именем Сьюзен Хендерсон числится в списке пассажиров рейса Swiss семьсот четырнадцать Барселона — Цюрих. Я принял необходимые меры. Самолет изменит курс.

Теперь Ира уже не могла сдерживать себя. Она повернулась к нему, но смогла увидеть лишь его широкую спину. В дверях он задержался еще ненадолго.

— Продержитесь хотя бы два часа. Мы доставим Леони на крышу здания.

И исчез.

«Enjoy the Silence». «Наслаждайся тишиной». Ян Май, должно быть, был фанатом «Депеш мод». Оставшись в студии в одиночестве, он не затруднял себя выбором музыки. Это была уже вторая композиция британской легенды синти-попа,[40] которая сейчас из потолочных динамиков наполняла помещение редакции.

Ира шла к студии, как измученная жена к своему взбеленившемуся супругу, который сейчас начнет ее избивать. Все ее тело горело, пока она брела между пустыми письменными столами. Увидев свое отражение на стеклянной стене студийного комплекса, она вдруг вспомнила о матери. Залина Замин всю жизнь педантично заботилась о том, чтобы хорошо одеваться. Не для того, чтобы нравиться мужчинам, а из страха перед несчастным случаем. «Несчастные случаи всегда происходят внезапно, — часто повторяла она. — А если тебя отправят в больницу, ты ведь не захочешь предстать перед врачами в невзрачном белье?» По иронии судьбы, она поскользнулась в душе и сломала себе шею, умерев совершенно голой.

«Лучше бы я сегодня послушала маму», — смиряясь с судьбой, подумала Ира. Во второй раз за несколько часов она разделась до нижнего белья — так потребовал Ян. Босыми ногами она шлепала по прохладному паркету студийного комплекса. A-студия все еще была закрыта противопожарными жалюзи. К тому же ее жалкую фигурку сейчас ловило несколько камер слежения. Ира хорошо представляла себе комментарии служащих, которые сейчас разглядывают ее телесного цвета трусики в комплекте с черным бюстгальтером.

— Вот что бывает, когда одеваешься в темноте, — говорила Ира сама себе. — Вообще-то сегодня утром я хотела лишь на минутку заглянуть к Хакану, чтобы взять колу-лайт. — «А потом отравиться», — мысленно добавила она. Ира находилась всего в каких-нибудь двух метрах от толстого стекла, отделявшего студию новостей от зоны редакции.

— Откройте дверь и войдите в переднюю, — вдруг прогрохотал громкоговоритель прямо над ней. «Депеш Мод» смолк. Ян снова был в эфире, говорил с ней по радио.

Ира сделала так, как он велел. Толкнула внутрь тяжелую, звуконепроницаемую стеклянную дверь, поднялась на ступеньку и вошла. Слева находилась слегка приподнятая платформа с несколькими расположенными в ряд нишами вместе с микрофоном, компьютером и стойками для ведущих программы новостей и прогноза погоды. Узкий проход, который вел к ним и в котором сейчас стояла Ира, шел прямо к закрытой двери А-студии.

— А теперь руки вверх! — На этот раз голос доносился из маленького компьютерного динамика с места ведущего новостей.

Ира подняла обе руки на уровень плеч и услышала, как хрустнул позвонок. Теперь она чувствовала себя одной из малолетних проституток-наркоманок с находящейся рядом Курфюрстенштрассе. Полураздетая, тело покрыто синяками, совершенно беззащитная, вынужденная идти к извращенцу, поджидавшему ее в студии. С одним-единственным отличием: платой будут не жалкие двадцать евро, а жизнь ее дочери. Хочется надеяться…

«По крайней мере я вчера побрила под мышками», — подумала она, когда дверь в А-студию внезапно распахнулась внутрь.

— Китти! — закричала Ира.

Светлые волосы, унаследованные дочерью от отца, были первым, что она увидела в дверном проеме. Теперь они казались более длинными. Она поняла, что Китти просто стоит к ней спиной.

— Отвернитесь, — приказал Ян, и она подчинилась. — А теперь идите назад, ко мне. Но очень медленно.

Еще будучи ребенком, Ира всегда боялась упасть спиной даже на руки подружек. Она предпочитала смотреть опасности прямо в глаза, а не отворачиваться. Но Ян не оставил ей выбора.

— Поторопитесь.

Сердце Иры болезненно билось о сломанное ребро, когда она переставляла одну ногу за другой, пятясь назад и глядя вниз, на плинтус. Если она будет двигаться параллельно ему, то рано или поздно достигнет двери. И Яна.

Она преодолела таким манером два мучительно длинных метра и вдруг едва не вскрикнула. Что-то мягкое мимолетно коснулось ее. Сделав еще шаг, она увидела удивленное лицо своей дочери.

«Ей он приказал то же самое», — подумала Ира одобрительно.

И Китти двигалась спиной вперед. Благодаря этому простому трюку они были отвлечены, беззащитны и не могли договориться. Кроме того, таким образом Ян видел, было ли у нее на теле оружие.

— Теперь снова повернитесь. Обе, сейчас же.

И это тоже был гениальный шахматный ход. Ира могла лишь послать Китти мимолетную улыбку, что, вероятно, выглядело еще более пугающим, чем ее слезы. И лицо Китти казалось маской, творением неумелого пластического хирурга.

Ира медленно отвела взгляд от дочери и повернулась к Яну. Слишком быстро. Не хватило времени проверить, все ли в порядке с Китти. Не говоря уже о том, чтобы подать ей знак.

— Очень хорошо, — одобрил Ян, когда Ира взглянула ему в глаза. — Теперь просто продолжайте идти. Китти на выход, — он нацелил свое оружие Ире в лоб, — а вы идите ко мне.

Мобильный телефон зазвенел, когда Мариус Шувалов ставил на ленту у кассы туалетную бумагу. Он не испытывал неловкости, делая покупки в «Алди». Напротив, наслаждался недоуменными взглядами остальных покупателей, когда ставил на парковку свой лимузин. Некоторые его узнавали. В конце концов, сейчас, перед началом процесса, его лицо мелькало во всех газетах. Поэтому ему редко приходилось ждать у кассы, кто-нибудь всегда пропускал вперед.

Мариус наслаждался короткими вылазками в реальную жизнь. Как минимум раз в неделю он приезжал сюда и общался с простыми смертными. Беседовал с угреватыми служащими, обращал внимание запуганных домохозяек на специальные предложения, при этом теша себя сознанием, что ежедневно тратит на ужин больше денег, чем все клиенты «Алди» за неделю. Одна лишь сумма залога, которую ему пришлось внести, позволила бы большинству здесь жить, не работая.

— Положение дел? — сухо спросил он.

Этого звонка он ждал уже больше получаса.

— Китти свободна. Ира находится в студии вместо нее.

— Хорошо. Значит, все снова идет по плану.

Мариус вынул из тележки маленькую баночку растворимого кофе без кофеина. Перед ним еще оплачивала покупки маленькая девочка. Очевидно, тех денег, которые дала ей мать, не хватало.

— Да. Дочь сейчас допрашивают.

— Она что-нибудь видела?

— Мы пока не знаем. Это, пожалуй, маловероятно. Остальные заложники тоже ничего не поняли.

— Хорошо. Однако нам придется о ней позаботиться. — Мариус не особенно беспокоился о выборе слов. Его телефон был защищен от прослушивания. — Минутку.

Он задвинул антенну и положил серый телефон на ленту вместе со своими покупками. Потом склонился к маленькой черноволосой девочке, дрожавшей всем телом. Ей было около семи.

— Что такое, малышка? — приветливо спросил Шувалов и наманикюренной рукой потрепал ее по головке.

— Ей не хватает одного евро, — ответила кассирша.

— Так ведь это не проблема, принцессочка! — улыбнулся Мариус и взял девочку за нежный подбородок. — Бери свои покупки и скажи маме, чтобы в следующий раз она лучше считала, хорошо?

Малышка кивнула.

— Я оплачу это, — объяснил он служащим и взял с полки у кассы яйцо с сюрпризом. — Это тоже тебе, — и положил его в открытую ладонь девочки.

Она перестала плакать. Мариус вынул антенну телефона и продолжил свой разговор.

— Куда теперь направили Китти?

— Туда же, где сейчас ожидает операции главный редактор Дизель. В Шарите.

— У нас есть там свои люди?

— Пока нет.

— Так распорядитесь. Немедленно!

Мариус кивнул девочке, которая с тяжелой сумкой шла к выходу. Она еще раз обернулась к нему и снова улыбнулась.

— Двенадцать евро сорок девять, — сказала кассирша.

Шувалов молча протянул ей купюру в пятьсот евро.

— Что с Леони? — спросил он, пока кассирша недовольно отсчитывала огромную сдачу.

— Через два часа она приземлится в аэропорту Тегель и вертолетом будет доставлена на крышу здания МСВ.

— Хорошо, хотелось бы встретиться с ней как можно скорее. Я зарезервировал для нас обоих столик у Гудрун, мы будем сидеть снаружи.

— Понял, — подтвердил безымянный голос на другом конце провода. На Гудрунштрассе находилось центральное кладбище Берлина «Фридрихсфельде».

— То же самое касается Китти.

— Да.

— Я не хочу, чтобы снова произошел срыв. Как только она поступит в больницу, ее надо пригласить.

— Все ясно.

Голос человека на другом конце провода звучал трезво и буднично, как будто он частенько получал такие приказы.

Мариус попрощался с агентом, закончил разговор и, улыбаясь, разглядывал свои покупки. Она даже не дал себе труда перегрузить товары в багажник. Все оказалось в большом контейнере для мусора на выходе. Так же, как и всегда. Еще никогда не опустился он до того, чтобы воспользоваться этими дешевыми продуктами. Скорее отказался бы от сдачи. Или оставил сегодня в живых Леони и Китти.

В первые секунды их встречи Ира не хотела верить своим глазам. И этот человек был ответственным за сегодняшний террор? Ян произвел на нее скорее впечатление жертвы, чем массового убийцы-психопата.

«Слишком милый», — мелькнула первая мысль, когда она встала перед ним.

Ира настроилась ненавидеть потенциального убийцу своей дочери, что в данный момент давалось ей с большим трудом. Они стояли на кухне студии, в которой Китти пряталась под мойкой. Ян снова отодвинул полку, которая перегораживала путь к бегству через кухню, когда Ира попросила стакан воды, прежде чем изложить ему положение вещей во всех подробностях. И, совершенно очевидно, он ей поверил.

Что Леони скоро придет к нему.

Что она находится по пути в Берлин.

Собственно, Ира должна была чувствовать облегчение. Ян ни связал ее, даже не угрожал. Вообще он казался не опасным, а, напротив, обессилевшим. Но Ира знала, что нельзя позволить усыпить себя умным лицом с глубокими глазами. Даже основной учебник полицейской психологии запрещает делать какие-либо выводы о личности по внешности. Яна можно было сравнить с бездомным псом. Он мог ластиться к вам, а спустя секунду вероломно укусить. Она совсем ничего не знала о его внутренней жизни. Действительно ли он обезумел от любви? Или на самом деле хотел убить Леони, как предполагал Штойер и недвусмысленно заявили несколько заложников?

«Невообразимо», — думала Ира все время, пока ставила Яна в известность обо всем, что случилось с его подругой. Но столь же невообразимым был и весь его сегодняшний спектакль.

— Ну вот, теперь вы все знаете, — закончила Ира свою перемежающуюся одышкой речь.

Ян стоял перед ней как вкопанный и не двинулся ни на миллиметр.

— Но… — запинаясь, произнес он, — …это ведь означает, что все, что я сегодня сделал для Леони…

— …ввергло ее в величайшую опасность, да.

Иру знобило. Она надела сброшенную рубашку террориста, чтобы кое-как прикрыть свою наготу. Скверная ткань пахла на удивление приятным свежим одеколоном и висела у Иры на бедрах, как юбка.

— Нет ли здесь еще чего-нибудь, кроме воды?

Она открыла холодильник. Слабому галогеновому фонарику понадобилась секунда, пока она, дрожа, не включила свет в кухне. Ничего. Лишь стакан с испорченной нутеллой и открытая пачка прогорклого масла. Но колы не было. И уж тем более колы-лайт с лимоном. Ира закрыла холодильник, дверца которого захлопнулась с чавкающим звуком. Она взяла стакан и открыла кран. Вообще-то ей сейчас требовалось что-нибудь покрепче. Небольшой глоток в «Преисподней», новалгин и повышенный выброс адреналина за последние часы несколько замедлили тремор. Но теперь требовалось подкрепление.

— Сейчас мы должны поговорить о том, что произойдет на крыше, — сказала она.

— На крыше? — Ян сидел на табурете у маленького кухонного откидного столика, повернув к ней голову. Оружие он крепко сжимал левой рукой, но дуло направил в пол.

— Леони доставят вертолетом. Мы поднимемся. Вы увидите свою подругу. Вас арестуют, а я смогу идти. Вот такое дело.

— Я хочу обнять ее! — странным образом потребовал он.

— Вы должны быть рады, если вас там с распростертыми объятиями не примет фаустпатрон, — ответила Ира. — Там, наверху, будет ожидать дюжина, а то и больше, вооруженных полицейских элитного подразделения: две мобильные оперативные группы на здании и команда снайперов напротив. Как только мы поднимемся на крышу, вам ни в моем случае нельзя делать резких движений. Вы бросите все свое оружие, а потом очень медленно поднимете руки. Каждый из ребят только и ждет вашей ошибки. Ведь вы убили полицейского.

— Я никого не убивал, — возразил он.

— Если не считать Манфреда Штука и Онассиса.

— Вы имеете в виду курьера UPS и снайпера?

— Да. Этот сотрудник был одним из наших лучших людей. Его младшему мальчику завтра исполнится девять.

— Прекратите этот театр, Ира. Ведь мы оба знаем правду. Штук и Онассис живы.

— Нет. — Ира грустно покачала головой и вылила в раковину последний глоток воды. — Я сама видела трупы.

— Вы лжете! — Ян выглядел так, словно в его теле распрямилась пружина, которая до этого находилась под давлением. — Этого не может быть.

— Хочу напомнить: вы сами казнили Штука. Это слышали миллионы. А моя дочь это видела.

Ян напряженно мигнул. Его губы побелели. Ира чувствовала, как он размышляет, как ищет объяснения.

— Ей показалось, что она видела, — ответил он после продолжительной паузы. Потом указал на пол, в двух метрах от мойки. — Это произошло как раз здесь. Я успокоил Штука, дал ему быстродействующую анестезию. Высокопроцентный флунитрацепам. Он обездвиживает на семьдесят два часа, и человек после этого ничего не может вспомнить. Потом я воспользовался пугачом, чтобы каждый мог хорошо слышать выстрел по радио. — Ян подошел к раковине и распахнул дверцу под ней. — Ваша дочь отсюда могла все хорошо видеть. Но это был только блеф.

«Это было бы возможно, но…» — Ира в раздумье уставилась на стакан, который все еще держала в руках. — Но что же с Онассисом?

— Он… значит… я…

Глаза Яна нервно бегали по кухне и не находили, за что зацепиться. Вопрос, казалось, обеспокоил его еще больше, чем тот, насчет курьера UPS.

— На это у меня нет объяснения, — начал он. Затем добавил тихо, как будто говоря сам с собой: — Возможно, он был не на той стороне.

— На стороне Шувалова?

«Мог ли он быть агентом?»

— Ну да. — Ян дернулся. — Пойдемте! — Он указал Ире оружием путь обратно в студию. Вернувшись туда, показал вверх, на шахту вентиляции. — Он работал на мафию. Я должен был раскрыть Онассиса. Он намеренно устроил наверху так много шума. — Ян взволнованно бегал по студии. — Да, так оно и было! За кулисами разыгралась война. Гораздо более крупная, чем могли слышать по радио.

— Что вы имеете в виду?

— Захват заложников был божьим даром для мафии. Сначала они посчитали меня чокнутым. Как и остальной мир. Но чем дольше я с вами вел переговоры, тем больше сомнений возникало у Шувалова. Он спросил себя: «А если главный прокурор дважды обманул меня? Что, если я заплатил семьсот пятьдесят тысяч евро за то, что моя дочь еще жива и через два дня будет свидетельствовать против меня?»

— Так, — кивнула Ира. — У вас и Мариуса есть сходные интересы в одном пункте: вы оба хотите заполучить Леони. Есть лишь одно маленькое отличие — он хочет ее убить.

— И поэтому Шувалов должен был воспрепятствовать штурму студии. — Тело Яна снова напряглось. — Любой ценой. Меня же ни в коем случае нельзя было убивать, прежде чем станет ясно, что на самом деле случилось с Леони. Понимаете, какая ерунда? Мафия саботирует штурм. Мариус Шувалов оказался вашим тайным союзником, Ира. Чем дольше вы вели переговоры, тем больше возрастала опасность для Леони.

— И для Фауста.

— Верно. Если бы речь шла только о процессе, он мог бы соединить Леони со мной по телефону. Но он же получил грязные деньги. Шувалов ни при каких обстоятельствах не должен был узнать, что его дочь еще жива. Фауст обязан был заставить меня замолчать. Как можно скорее. Поэтому он оказал давление на Штойера, чтобы саботировать мероприятия по расследованию и отстранить вас от переговоров. Он хотел штурмовать любой ценой.

Ира покачала головой.

— Что-то в этой истории не сходится. Почему же тогда нет в живых ни Штука, ни Онассиса? Онассис ведь не мог застрелиться по ошибке?

— Встречный вопрос: долго ли вы исследовали трупы?

Ира заколебалась.

— Штойер открыл мешок для трупа, и я заглянула туда.

— Я так и думал. Могу спорить, что они еще живы.

«Значит, здесь должен быть замешан еще и Штойер. — Ира откинула голову и на мгновение прикрыла глаза. — Но это лишено всякого смысла».

— Вы совершаете большую ошибку!

— А вы должны радоваться, что я еще не отстранил вас от руководства командой.

Обоих спорщиков разделял лишь массивный письменный стол Штойера в командном пункте на десятом этаже. Гетц двумя минутами ранее ворвался в офис шефа спецназа, захлопнув за собой дверь. Ира уже больше часа находилась у террориста, и они ничего о ней не слышали.

По радио звучала запись с хитами восьмидесятых. Хотя время следующего раунда Casch Call еще не было объявлено, передачу транслировали почти все двести пятьдесят радиостанций Германии. Перед своими приемниками собралось столько же народу, как в 1954 году, когда в Берне случилось чудо и Германия стала чемпионом мира по футболу.

— Вы что, Гетц, совсем спятили?

В помещении они были одни, но оба говорили раздраженным шепотом, чтобы никто снаружи не мог уловить что-нибудь из конфиденциального разговора.

— Что это вы себе вообразили? Что я без объяснений смирюсь с тем, что вы позволяете сбежать подозреваемой? Да кто вы такой? Вы покидаете без предупреждения свою команду, тушите какую-то горящую забегаловку на заднем дворе и с отстраненной от дел подозреваемой вламываетесь к главному прокурору, вместо того чтобы здесь, на месте, беспокоиться об освобождении заложников. А теперь снова хотите улизнуть?

— У меня есть подготовка пилота вертолета, как вы знаете. Леони приземлится в Тегеле самое большее через пятьдесят минут. Я могу быстро и надежно доставить ее к зданию МСВ.

— Нет.

Штойер оперся пальцами на свой стол. Он выглядел как спринтер перед стартовым выстрелом.

— Но почему? Мы не можем здесь никому доверять. Фауст ведь должен был с кем-то работать. У Мариуса Шувалова наверняка тоже тоже среди нас есть агент. Если вы дадите мне задание, я смогу лично гарантировать жизнь и благополучие Леони.

— Не люблю повторять. Вообще мне бы следовало полностью отстранить вас от дел, как Иру Замин. Но, к сожалению, вы еще здесь понадобитесь. — Штойер снова уселся, откинувшись в кожаном кресле. — И я имею в виду здесь, а не где-нибудь в воздухе. Я ясно выражаюсь?

«Что-то здесь не так, — подумал Гетц. — С чего это он так уперся?»

— Это же чушь, и вы это знаете. Как только Леони приземлится, снайперы обеспечат ее прикрытие. Они уже заняли места на крышах. Моя команда готова. Если я действительно должен защитить Леони, то мне надо с самого начала быть рядом с ней. Позвольте мне хотя бы сопровождать пилота.

Внезапно глаза Штойера сузились, и он собрал лоб в складки. Затем подвинул к себе громоздкое переговорное устройство.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Гетц.

— Я инструктирую всех служащих на выходе, чтобы они проинформировали меня в том случае, если вы снова без разрешения захотите покинуть здание.

«Старик, наверное, свихнулся», — подумал Гетц и повернулся, чтобы идти, но задержался.

— Вы по крайней мере знаете, кто заберет Леони?

— Да. — Штойер больше не обращал на него внимания и ответил, глядя в компьютер, на котором печатал какой-то приказ. Вероятно, информировал все службы о запрете Гетцу покидать здание. — Леони в безопасности: GSG9 высылает своего лучшего человека. — Словно это стоило ему больших усилий, он поднял наконец голову и послал Гетцу иронический взгляд. — Доверьтесь мне.

— Вы уже думали, что с вами будет дальше, когда все это закончится? — Ира следила за каждым мускулом его лица. Если эта мысль и беспокоила Яна, то он сумел это хорошо скрыть. Когда он никак не отреагировал, она ответила сама: — Вас ждет заключение. Леони не фея, которая прилетит с тремя желаниями в ручном багаже. Не уладится все лишь от того, что вы подержите ее за руку. Вы пойдете в тюрьму, Ян. На годы. В конечном итоге вы так ничего не добились.

— Чепуха. Еще несколько часов назад ее официально считали мертвой. Я же доказал обратное и раскрыл заговор. Леони жива. И она вернется.

— Это случилось бы и так. Послезавтра, на процессе.

— И еще раз чепуха. Фауст лгал до последней секунды. Он манипулировал системой защиты свидетелей и сделал из этого свой личный печатный станок. Он хотел взять три четверти миллиона и растратить их.

— У него был рак печени, — бросила Ира.

— Именно поэтому ему совершенно безразличен процесс. Подумайте-ка сами: сколько еще давали ему врачи? Полгода? Могу спорить, он хотел остаток своих дней наслаждаться роскошью, а Леони при этом оставил бы прозябать за границей.

— Но ведь это абсурд. Такое долгое время не утаишь. Когда-нибудь все всплыло бы.

— Каким образом? Леони добровольно никогда бы не встретилась со мной. Из страха перед отцом она могла бы скрываться от него всю жизнь. А даже если и нет? С чего бы Фаусту беспокоиться о том, всплывет ли когда-нибудь его ложь? Он был смертельно больным человеком. Когда все выяснилось бы, он наверняка уже давно был бы под землей.

— Возможно. И тем не менее вы не правы в отношении того, что сегодня происходит. — Она подняла руку, отметая тем самым возражения Яна, прежде чем он успел открыть рот. — Да-да, я знаю, что сейчас последует. Вы лишь жертва обстоятельств, верно? С вами нечестно играли. Жаждущий власти обвинитель манипулирует государственным аппаратом, чтобы выиграть процесс своей жизни или получить деньги. Все равно. К тому же он всех обманывал. Своих коллег, Леони и даже мафию. И вы из-за этого потеряли все, что было для вас важно: работу, состояние и честь.

— Вы еще забыли моих жену и ребенка, — бросил Ян.

Он склонил голову набок. Секундой позже и Ира услышала приглушенный шум. Она твердо продолжала:

— Точно. Все это очень скверно, Ян. Но все это не давало вам права нападать сегодня на невинных людей. Штук, Тимбер, Флумми и моя дочь ни в чем не провинились. Главному редактору передачи выбили зубы, потом пытали вместе со мной, при этом мы едва не сгорели… — Ира на мгновение замолчала, вспомнив про обещание Дизеля выпить, когда все это будет позади. — Не считая этого, вы сегодня привели в действие операцию, стоившую много миллионов евро, и ввергли всю Германию в чрезвычайное положение, — наконец подвела она итог.

— Я знаю. Мне жаль. Но у меня не было иного выбора.

— Возможно, это самая подлая фраза, которую только может сказать человек вроде вас. Выбор был всегда. Только вы не имели достаточно мужества, чтобы платить за свои решения.

— Ах, так? И что же это за альтернатива? Я ведь все перепробовал: обращался в полицию, к политикам и средствам массовой информации. Меня высмеивали, игнорировали и саботировали. Я исчерпал все законные пути, не испробовал только заговор такого масштаба. Ведь мое безумие здесь все же функционирует лишь благодаря вашей помощи. Итак, фрау Замин, я слушаю, какой же еще выбор у меня был?

— Очень простой: вы могли забыть о Леони.

— Никогда.

Ответ последовал быстрее, чем рефлекс.

— Видите, — торжествовала Ира, — так происходит у нас всех в жизни. Мы всегда имеем выбор, но боимся последствий. Мы могли бы бросить работу, которую ненавидим, — но ведь тогда мы станем безработными. Мы могли бы бросить человека, который нас предал, — но ведь тогда мы окажемся одни. И вы могли выбрать никогда больше не видеть Леони. Но такая цена была для вас слишком высока. Поэтому ваши счета сегодня пришлось оплачивать невинным.

— Вы сейчас говорите громкие слова или применяете подобные мерки и к себе?

На мгновение Ире показалось, что ее головная боль усиливается. Потом она осознала, что этот грохот доносится снаружи. Вертолет. Звук стал громче.

— Хотите поговорить обо мне? Хорошо, пожалуйста. Сегодня утром я хотела покончить с собой. Я могла бы и дальше сидеть дома, уставившись в стену и заливать сомнение в себе дешевым шнапсом. У меня тоже был выбор. И я приняла самостоятельное решение: захотела умереть.

— И виной тому не самоубийство Сары? Или Китти, которая с тех пор больше не хотела с вами разговаривать?

— Это было бы слишком дешево. Нет ведь такого естественного закона психики, который гласил бы: «Если дочь отравилась, мать должна последовать за ней». Мы всегда обвиняем других. Или перекладываем ответственность на обстоятельства нашей жизненной драмы. Но на самом деле есть лишь несколько людей, которые могут нас прикончить. И лишь одна личность имеет силу полностью разрушить нас, если мы это допускаем. И это мы сами.

Сначала она подумала, что он будет над ней смеяться. Потом прочла на его лице истинное одобрение.

— Браво. — Ян тихо поаплодировал. — Вообще-то мне надо выставить вам счет за сегодняшний сеанс.

— Это как?

— Потому что вы сразу же нашли ответ!

— На какой вопрос?

— Который занимает вас, Ира. Вопрос, кто причинил вашей дочери Саре столько страданий, что она не нашла другого выхода.

«О чем это он?» — спросила себя Ира и непроизвольно подумала о последней ступеньке. Об отсутствовавшей записке.

— Повторите еще раз последние слова Сары, — мягко попросил Ян.

Она ответила осипшим голосом, как в трансе: «Скоро ты узнаешь, кто со мной так поступил. И тогда все будет хорошо».

— Видите? Сара оказалась права. Вы пережили это, Ира, на собственной шкуре. Когда сегодня утром готовились к самоубийству, вы стояли на том же пороге, что и ваша дочь тогда. Никто ее туда не вел. Никто Сару не насиловал. Ваша дочь одна шла через ад. Вы в этом не виноваты.

Приглушенные раньше шумы теперь стали слышны совсем хорошо. Вертолет уже заходил на посадку или заканчивал ее.

— Никого мы не могли бы обвинить в этом. Кроме самой Сары.

Ира помотала головой. Ее волосы при этом едва двигались, они стали негнущимися от грязи, пота и крови.

— Откуда вам это так точно известно?

— Потому что вы и Сара чертовски похожи. Не только внешне, но и в выборе средств. Готовы идти на крайность, жертвовать собой.

— Вы же ее совсем не знали.

Ян открыл рот, но немного помолчал.

— Возможно, лучше, чем выдумаете, Ира, — ответил он наконец.

Телефон дважды коротко пискнул, прежде чем Ира смогла его спросить, что он имеет в виду. Экран открылся и, мигая, показал входящий звонок.

Она увидела номер Гетца. Пора.

— Леони здесь, — коротко сказал руководитель команды, когда Ян подошел к телефону.

Террорист кивнул, не меняя выражения лица, и отключил связь с Гетцем. Когда он обернулся к Ире, выражение его лица снова демонстрировало ту самоуверенность, с которой он сегодня утром затевал свою безумную игру. Очевидно, адреналин мобилизовал его последние резервы.

— Быстро отвернитесь и сложите руки как при молитве, — приказал он.

И его голос тоже постепенно вновь обретал твердость. Ира повиновалась, слушая, как он что-то делает у нее за спиной. Потом он подошел совсем вплотную и связал ей руки серой неэластичной липкой лентой на высоте запястий.

«Почему он стоит позади меня? — спросила себя Ира. — Что он задумал?»

— Не поворачиваться, — приказал Ян, словно мог читать ее мысли, находясь так близко от нее.

В следующее мгновение она почувствовала, как он охватывает своей левой рукой ее бедра. Она внутренне содрогнулась от прикосновения. До последних секунд она думала, что владеет ситуацией. Теперь же не контролировала даже свои мысли.

«А что, если Штойер прав? Что, если Ян ведет двойную игру и нацелился на Леони?»

— Извините за физический контакт, но в данный момент, к сожалению, по-другому нельзя, — объяснил Ян и еще теснее прижался животом к ее спине.

«Так утверждают некоторые заложники. Он угрожал убить Леони. Но кто же тогда тот агент, который помогает ему снаружи? И какой мотив вообще должен иметь Ян?»

В то время как мысли Иры крутились вокруг этих вопросов, моток серого промышленного скотча перекочевал из его правой руки в левую.

«Он связывает себя со мной! — поняла Ира. — Как груз».

Сильная боль пронизала ее, когда Ян провел скотчем рядом со сломанным ребром. Он размотал почти весь моток, проведя на уровне пупка, через ее бедра и назад, вокруг своей спины.

— Это просто, но очень эффективно.

Ира вынуждена была признать его правоту. Голыми руками она не могла порвать четырехслойную липкую ленту, прежде всего потому, что они были связаны вместе. Она чувствовала себя как маленькая девочка, которую зажало слишком узким обручем хула-хупа. О бегстве нечего было и думать. Кроме того, благодаря этому ходу Ира все время неотвратимо оказывалась на линии огня. Снайперы не смогли бы произвести ни единого выстрела. Даже прицельный выстрел в спину Яна оказался слишком опасен из-за пробойной силы. Кроме того, он еще, возможно, был проводом присоединен к взрывчатке.

— Послушайте… — сказала Ира, когда Ян мягко, но вполне определенно подтолкнул ее вперед своим телом. Ей приходилось двигаться, иначе она могла споткнуться и упасть вместе с ним. — Мы оба не знаем, как все закончится, верно?

— Верно.

— Не могли бы вы в таком случае оказать мне последнюю любезность?

Он вместе с ней добрался до выхода из студии. Они продвигались вперед очень тяжело и неуклюже.

— Какую?

— Я хотела бы еще раз поговорить со своей дочерью. Для этого раньше не представлялось возможности. Пожалуйста.

Он колебался очень недолго.

— Порядок, — тихо сказал он. Секундой позже у самой Ириной головы раздалось попискивание, потом она почувствовала мобильник у своего уха. — Но я не хочу терять времени. Вам придется разговаривать по пути наверх.

— Хорошо.

Ира закашлялась, что причинило ей еще больше боли, чем каждый отдельный шаг, при котором скотч врезался в ее израненное тело.

— Телефон функционирует с автоматическим распознаванием голоса. Просто скажите номер, и он наберет.

Они с трудом добрались до двери, которую открыла Ира. Ключ еще был в замке, и она смогла без труда добраться до дверной ручки, несмотря на связанные руки. Куда большей проблемой было преодолеть небольшую ступеньку, ведущую из стеклянной студии в редакцию. Как и ожидалось, здесь уже стояли два снайпера у нижнего выхода, вблизи от группы приема. Ира за последние полчаса информировала Яна об этом. И о том, что они здесь лишь для того, чтобы обезопасить путь. Никто не будет стрелять, пока они не доберутся до крыши. А путь предстоял неблизкий.

Ей пришлось трижды повторить номер Китти, пока наконец соединение сработало. К этому времени половина пути через редакционный зал уже осталась позади. Ира нервно считала гудки. Еще пятнадцать метров до лифтов. В них соединения уже не произойдет. Ира знала, что должна была дочери, прежде чем подняться на крышу с террористом в качестве живой мишени, это должно было занять ближайшие три минуты.

— Он отпустил тебя, ты в безопасности?

Китти не узнала номер на табло своего мобильника и совершенно растерялась, услышав свою мать. Она встала на окно своей палаты на верхнем этаже Шарите и взглянула оттуда на Потсдамер Платц. Центр «Сони» загораживал здание МСВ на уровне радиостудии, но она могла ориентироваться по соседнему зданию клиники.

— Да, все хорошо, малыш.

Китти почувствовала, как с нее спало судорожное напряжение. Лишь теперь она ощутила пронзительную головную боль, которая растекалась от висков.

— Тогда что случилось? С какого телефона ты звонишь?

— Сейчас это неважно. Я лишь хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

— Да, никаких проблем.

Китти заметила, что снова переходит на сухой, резкий тон. Вообще-то она больше не хотела так разговаривать со своей матерью, особенно после всего, что сегодня произошло. Но, с другой стороны, она еще не была готова к примирительному разговору. Для того, что следовало сказать, требовалось гораздо больше времени. И покоя.

— Я рада, что у тебя все хорошо, мать, но…

Она зажмурила глаза. Мать. Никогда еще она не называла так Иру. Это прозвучало холодно и отчужденно.

— Я знаю, ты сердишься на меня, детка… — начала Ира.

— Нет, это не то, — прервала ее Китти и подошла к своей свежезастеленной кровати. Накрахмаленные простыни прямо-таки хрустели, когда она села на них. — Мне надо привести себя в порядок. Сейчас придет психолог, который хочет поговорить со мной о захвате заложников, а я еще даже не приняла душ.

— Я его знаю?

— Понятия не имею. — Китти снова встала и подошла к полуоткрытой двери ванной. Роскошная ванная была отделана как в отеле, даже с биде и угловой ванной. — Его зовут Пастернац или что-то в этом роде. Он позвонил мне на домашний номер и сейчас должен быть у меня.

— Пастернак? — вскрикнула Ира так громко в трубку, что Китти перенесла ее к другому уху.

— Да, может быть, Пастернак. Так он назвался. Что с тобой?

— Ты… помо… ти! — Из телефона теперь долетали лишь обрывки слов.

— Я тебя совсем не понимаю, мам, ты находишься вне зоны.

— …оставь так… всегда!

— Что ты говоришь?

Китти еще крепче прижала телефон к уху, но не смогла больше ничего расслышать. А мать умоляла дочь немедленно покинуть комнату, чтобы позвать на помощь.

Связь оборвалась, а вместе с ней и новость, что доктор Пастернак не может прийти к ней. Ирин коллега и приятель вот уже полгода практиковал в Южной Америке, и его не ждали раньше Рождества.

Китти снова набрала тот номер, по которому с ней говорила мать, но услышала лишь компьютерный голос, который сообщил ей то, что она уже знала: Ира находилась вне зоны приема мобильного телефона.

«Она перезвонит, как только снова окажется в зоне действия сети», — думала она, пока раздевалась, чтобы встать под теплую струю душа.

Ни при каких обстоятельствах она не хотела наружу. Шум здесь, в этом трясущемся металлическом ящике, был сам по себе достаточно скверным. А там, снаружи? Мужчины в маскировке внушали ей страх. Здесь, сзади, слева у гигантской антенны. Или чуть дальше, в стороне, у серого блока, из которого валит дым. Девочка тихо захныкала. Потом заплакала громче, а вскоре заревела во все горло.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш. — Леони успокаивающе шептала в ушко ребенку. — Я же с тобой, Майя, не плачь.

Леони выглянула в иллюминатор вертолета, который полминуты назад мягко сел на крышу высотного дома. Двое из команды спецназа, вооруженные автоматами, как раз выдвинулись на позицию. Они разместились за разными щитами из легкого металла, которые, очевидно, выполняли какую-то важную функцию Для поддержания климата в здании МСВ и были похожи на очень больших размеров вытяжные колпаки встроенной кухни. Время от времени из них выходил водяной пар.

— Пожалуйста, оставайтесь сидеть здесь, пока я не скажу, — попросил сопровождающий Леони.

В аэропорту Тегель ее встретил полицейский в форме и провел к уже ожидавшему вертолету пограничной службы. Он выглядел так, словно сам перед зеркалом подстриг себя «под ежика». Между светлыми волосками в разных местах просвечивала розовая кожа головы.

— Поняла, — ответила Леони слишком тихо, и ее слова были заглушены шумом винта вертолета.

Когда в следующий миг она бросила взгляд в окошко, сцена на крыше резко изменилась. Полицейских не было видно. Вместо этого какая-то неопределенная масса блокировала стальную дверь на другом конце, единственный выход на крышу.

Леони прижала ладонь к иллюминатору, как будто хотела проверить, будет ли окно достаточным барьером между ней и внешним миром.

Масса вывалилась из двери на крышу. В тот же момент Леони почувствовала странное давление в ушах. Шумы вокруг нее слышались приглушенно, как звуки музыки, доносящиеся из зала дискотеки в туалет. Всепроникающие, но далекие.

Скопление тел приобрело определенные очертания. Две головы, четыре руки, четыре ноги и два туловища. Женщина и прямо за ней мужчина. Ян! Несомненно.

С каждым шагом, который зловещая пара делала к вертолету, давление в ушах Леони росло. К тому же онемело бедро, к которому прижималась Майя, но она этого уже не замечала. Все ее внимание было приковано к мужчине, с которым еще несколько месяцев назад она хотела провести всю свою жизнь. И который теперь был гротескным образом, наподобие сиамских близнецов, связан с незнакомой женщиной. Это, должно быть, Ира Замин. Штойер выслал ей фотографию руководительницы переговоров на мобильник, чтобы она узнала эту привлекательную женщину с гладкими черными волосами и высокими скулами, когда окажется перед ней. На фотографии Ира все же была в одежде, которая куда больше шла ей. Теперь она была в джинсах, плотно облегающей футболке и чрезмерно просторном пуловере, и, если Леони не ошибалась, босая. Леони моргнула. Он действительно приставил пистолет ей к виску?

На заднем плане прошмыгнула тень. Член группы спецоперации пробежал с оружием и мегафоном в руке от входа и быстро скрылся за одной из тарелок-антенн.

Что здесь происходит?

Леони вновь посмотрела на Яна. Между вертолетом и неустойчивым дуэтом оставалось еще несколько метров. Теперь она могла различить черты его лица. Его изогнутые брови, полные губы, которые она часто целовала, когда он уже спал. В это мгновение они шевелились. Он говорил по телефону, держа мобильник у левого уха.

Ей сказали что она не должна бояться. Что он никакой не злодей, а просто растерявшийся человек. Что все это он сделал из любви, с единственной целью: снова увидеть ее.

Леони было достаточно бросить лишь один взгляд в его голубовато-зеленые глаза. Как они вспыхнули, когда он узнал ее. Ей не нужно было доказательства в виде слез, которые текли по его щекам и которые он ни разу не сморгнул. Они были правы: Ян не представлял угрозы. И раньше, и сейчас, хотя он теперь и подвергал огромной опасности ее и другую женщину, привязанную к нему.

Хотя ей не было холодно, тело покрылось мурашками. Но на душе стало легче. Лишь теперь она осознала, какую тяжесть таскала с собой последние месяцы. Когда Фауст заявил ей, что Ян выдал ее отцу, эти слова доставили ей куда больше боли, чем все остальное. Ей казалось, что ее раздавила ненависть к Яну. На самом деле это была тоска о мнимо преданной любви.

— Знаешь, кто стоит там, снаружи? — прошептала Леони и с любовью погладила свою малышку, которая зашевелилась у нее на коленях.

Леони плакала, потому что Фауст использовал ее. Она плакала о потерянном времени, о том, что Майя должна впервые встретиться со своим отцом в условиях смертельной опасности.

Всю свою жизнь Гетц руководствовался простым принципом: если тебе кажется, что что-то не так, значит, чаще всего так оно и есть. Он не мог сказать, что заставляло его нервничать, когда он пристально смотрел на небольшой дисплей в своих руках. Но что-то определенно было не в порядке. Он сощурился и посмотрел вперед. Вечернее солнце светило прямо в глаза, но он не хотел опускать экран своего шлема.

Ира и Ян, спотыкаясь, как пьяные, пытающиеся танцевать полонез, направились к Леони, которая оставалась в вертолете. Он мог видеть ее размытый профиль за одним из угловатых иллюминаторов. На расстоянии невозможно было оценить, в каком она настроении. Гетц предполагал, что это смесь страха и робкого волнения. Картина, которую ей представили, наверняка не могла вызвать большой радости от встречи. Гетц расположил всю свою команду за двумя большими, покрытыми серым легким металлом спусковыми устройствами воздушной установки. Свои лазерные прицелы они направили на шатающийся дуэт, но из-за медленных движений не могли выбрать единую цель. В прицел попадали то затылок Иры, то голова Яна. Его правая рука, которой он приставил к ее виску оружие, тоже слишком сильно дергалась.

Сам Гетц стоял за маленьким выходом на крышу, из которого Ян со своей жертвой попал наверх. У двоих из команды А по его левую руку был пуленепробиваемый щит, с которым они по команде должны были выдвинуться к объекту, пока трое из команды Б, справа от него, обеспечивали огневое прикрытие.

И все же что-то шло не по плану.

Гетц нажал на монитор и вывел на дисплей изображения, которые давали скрытые камеры на шлемах его людей. Все были нацелены на Иру и Яна. Все. Кроме…

Что такое?

— Все нормально, Спиди?

— Да.

— Тогда почему ты не в боевой готовности?

— Я готов.

Гетц еще раз активировал изображение с камеры 4, чтобы проверить. Ничего. Экран показывал лишь черно-серый рубероид крыши, по которому медленно передвигались вперед Ира с Яном. Пока они находились в нескольких метрах от продолжающих звенеть лопастей вертолета.

— Проверь свой шлем, Спиди, — передал по рации Гетц и глазами поискал свое окружение.

Со своей позиции он не мог узнать своих людей. Снайперов на крыше здания банка напротив тоже. Стеклянная высотка была выше этой площадки на два этажа. Трое снайперов также ожидали приказа, как и остальные пятеро членов команды SEK. Собственно, их должно быть шестеро. Но с ними больше не было Онассиса. А на него Гетц всегда полагался больше, чем на остальных. Во всяком случае, больше, чем на…

— Спиди, я по-прежнему ничего не вижу.

Ира и Ян находились всего метрах в шести от вертолета.

— Момент.

В наушниках щелкнуло, но на мониторе Гетц не увидел никаких изменений. Однако эта проблема сейчас могла немного подождать. Поскольку, как было оговорено, Ян должен был остановиться у меловой черты в шаге от несущего винта вертолета. Гетц сжал мегафон и прокричал против порывов ветра, гулявшего по крыше:

— Алло, это говорит Оливер Гетц, я руковожу командой спецназа и снайперами. В настоящий момент на вас направлено восемь автоматов. Если будете вести себя так, как вам объяснили, то сегодня все закончится хорошо. А теперь отпустите последнего заложника.

Во время его речи на скрытой камере Спиди все еще не появилось четкого изображения. Так что Гетц покинул свое убежище за выходом. Согнувшись, он кинулся к команде Б с мегафоном в одной руке и автоматом в другой.

За огромной спутниковой антенной он сделал остановку. Отсюда по крайней мере можно было видеть спины своих людей.

Проклятье! Где этот тип? Почему здесь только двое?

— Спиди?

Ответа он не дождался. И впереди также ничего не происходило. Ян не делал никаких попыток отвязать Иру.

— Ян, у вас нет другого выхода, — прокричал Гетц в мегафон. — Леони сидит в вертолете. Она выйдет лишь тогда, когда Ира будет свободна.

Ян изобразил большим и указательным пальцем руки воображаемую телефонную трубку и приставил ее к уху.

Гетц поочередно смотрел вперед и в сторону на команду Б. Он должен был в доли секунды принять решение. Установить радиосвязь с преступником или прервать операцию, пока он не узнает, есть ли опасность.

— Мне нужен мобильник Мая. Left and only![41] — отдал он распоряжение в командный пункт. Left and only — это был условленный код, означавший, что разговор должен транслироваться к его левому уху и не должен быть слышен остальным. И уж совсем не Спиди.

— Она должна выйти! — спустя всего тридцать секунд услышал Гетц требование преступника.

— Она сделает это, как только вы отпустите Иру.

— Нет. Так не пойдет. Сначала я должен убедиться, что в вертолете не ее двойник.

Проклятье! Гетц лег на крышу и медленно пополз к расположению команды Б.

Несмотря на сильный шум ветра, здесь, наверху, он мог слышать, как Ира что-то говорит Яну. Сразу после этого он вновь услышал левым ухом его голос.

— Ира предлагает, чтобы я бросил оружие. Тогда Леони выйдет. И тогда я освобожу Иру с помощью вот этого ножа.

Углом глаза Гетц видел, что Ян держит в руке что-то, металлически поблескивающее на вечернем солнце.

«Или заколешь ее этим ножом», — подумал он и пополз дальше.

Расстояние до сотрудников команды спецназа сократилось до шести метров. Гетц сменил канал.

— Спиди. Покажись!

— Сию секунду! — последовал ответ. На этот раз в правом ухе.

— Сейчас же!

— Извините. Камера погнулась. Мне пришлось снять шлем, и я нахожусь в укрытии.

Это звучало убедительно. «Хотя я ведь должен был бы видеть его теперь!»

— Ну хорошо, Ян, — снова обратился Гетц к преступнику. — Бросайте оружие.

— И тогда Леони выйдет?

— Тогда она выйдет, — подтвердил он. Своим людям он дал приказ не стрелять ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось. — Леони должна приготовиться и по моему знаку выйти, — отдал он распоряжение на командный пункт, где держали связь с пилотом вертолета.

Сразу после этого Ян мучительно медленным движением отвел свое оружие от Ириного виска. Он вытянул руку под прямым углом и кинул пистолет на землю.

— Пошла! — передал Гетц в командный пункт. Мгновением позже лицо Леони исчезло из иллюминатора вертолета.

— Она идет, Ян.

Гетц все еще лежал на земле, теперь уже в двух метрах от своих людей из команды Б. Удивленный, он видел перед собой двух человек. И одну вытянутую ногу. Может, Спиди притаился в углу, за климатическим устройством? Вроде бы последний разговор по рации это подтверждал. На мониторе сейчас смазывались несколько картин, словно кто-то яростно дергал камеру.

В это время у открытой дверцы вертолета появилась Леони и начала спускаться. Гетц смотрел вперед.

В своем модном деловом костюме и с развевающимися на ветру волосами она выглядела как актриса в рекламном ролике изысканных духов или новой марки сигарет. С той лишь разницей, что режиссировал здесь безумец и Гетц не знал, чем закончится сегодняшний фильм. В данный момент сценарий знал только Ян. Тот, совершенно очевидно, был убежден в том, что это действительно Леони. Тремя быстрыми движениями он освободил Иру. Но та по непонятным причинам осталась стоять, плотно прижавшись к нему, наблюдая, как Леони с Яном медленно приближаются друг к другу.

— Сейчас я поприветствую свою невесту, — сказал Ян взволнованным голосом. — А потом берите меня.

— Никаких резких движений. Никаких ошибок! — предупредил Гетц. Кроме того, Ира стояла на линии огня, слишком близко к Яну Маю, чтобы можно было взять его силой. При планировании операции все пришли к решению дождаться возможного объятия Леони и Яна, поскольку в этот момент он отвлечется. Конечно, если у Яна не было больше никаких намерений.

Внезапно на переносном мониторе блеснуло. И теперь Гетц отчетливо увидел, какую ошибку он совершил. Камера Спиди снова функционировала безупречно, и ее изображение заставило учащенно колотиться его сердце. Его мозг аккуратно раскладывал сцену на отдельные картины: Ян берет Леони за руку, которую та неуверенно протягивает ему. Ира наблюдает за ними, одновременно освобождаясь от остатков скотча. Оба лица, которые медленно приближаются. И вертолет на заднем плане, лопасти которого наконец полностью остановились.

Голова! Голова полицейского, который сопровождал сюда Леони! Она безжизненно лежала у иллюминатора, как у спящего, но из раны на шее стекала кровь.

«Cockpit»,[42] — мысленно воскликнул Гетц. Опасность исходила не от Спиди. Не от его команды. Не изнутри. А извне! От пилота, который покинул свое место, убил сопровождающего Леони и в этот момент находился за пределами видимости.

С каждой секундой Гетц все больше полагался на свою интуицию, уже не раздумывая об отдельных шагах. Сначала он активизировал оба канала связи. Потом поднялся и побежал.

— Пилот! — орал он.

На бегу он быстро оглядывался, давая короткие знаки обеим командам. Они должны были стрелять, как только он поднимет руку.

Когда он обернулся в очередной раз, в проеме дверцы вертолета возник человек. В его руке было оружие.

Не-е-е-ет!

На бегу Гетц направил оружие на киллера.

О боже! С этого расстояния он точно поразит всех: Яна, Леони. И Иру.

— Ложись! — крикнул он так громко, что Ира поняла его даже без рации. Пилот поднял голову и посмотрел в его сторону.

Гетц мчался дальше. Прямо на линию огня.

Для Яна в эту секунду важно было лишь одно: дотронуться до Леони. Ее робкие пальцы дрожали, как у девочки-тинейджера, которая в первый раз хочет ощутить прикосновение того, кого тайно любит. Полная взволнованного ожидания и одновременно опасения получить невыносимый отказ. Когда Леони положила свою руку на его и легко пожала, чувство единения было болезненно прекрасным.

Ян закрыл глаза, отделяя все свои чувства от восприятия мира вокруг него. Ради этого он жил последние недели и жертвовал своей жизнью. Теперь на свете остались только он и Леони. Он притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Казалось, это было как в первый раз. Когда они любили друг друга, не проронив ни единого слова. Каждая фраза обесценила бы прекрасный момент. Тем не менее Ян открыл рот, почувствовав на своей щеке дыхание, которого ему не хватало так долго. Их лица соприкасались. Потом соприкоснулись и губы. Леони застонала, когда Ян обнял ее, прижал к себе и поцеловал с таким напряжением, будто хотел наверстать восемь месяцев разлуки.

Конечно, он никогда ее больше не отпустит и ни на мгновение не спустит с нее глаз. Он не позволит, чтобы ее отняли у него. Все было так же, как прежде. Аромат свежих пирогов, который исходил от ее кожи. Шелковистые волосы, которые ласкали его, когда он перебирал их пальцами. Ощутимый импульс, который прошел через их тела, когда она встала на цыпочки, чтобы поцеловать его. Даже слезы имели тот же вкус, что и раньше. Возможно, лишь с одной разницей.

Ян попытался подавить беспокоящую мысль, но шумы вокруг них уже вторглись в его сознание.

Единственное, что изменилось, был вкус поцелуя: какой-то металлический, слегка железистый.

Сквозь тело Леони пробежал еще один импульс. Ян все еще целовал ее. Но резкий привкус стал еще сильнее. А звуки — громче.

Он открыл глаза. Взглянул на нее. И чуть не закричал.

Ее взгляд был пустым. С каждой секундой глаза теряли тепло, зрачки становились неподвижными.

Ян услышал металлический скрежет: смертоносный звук перезарядки помпового пистолета. Он откинул голову назад и увидел маленькие алые капельки, появившиеся в углу рта Леони.

Прозвучал второй выстрел.

Первая пуля не попала ни в кого. Гетц все еще не находился на позиции и палил в воздух. Изменив направление, он выиграл полсекунды, пока пилот нажимал на спусковой крючок своего оружия.

В то время как Ян и Леони, тесно обнявшись, представляли собой отличную мишень, Ира сразу же бросилась на землю. Ее тело пронзила волна боли, и она подумала, что ее ранили. Но болело сломанное ребро, на которое она неловко упала.

Вторая пуля была снарядом из гладкоствольного оружия — многозарядной винтовки пилота. Она попала Гетцу в левое плечо. В отличие от дешевых фильмов в жанре экшн он не отлетел на метр назад. Его развернуло в сторону, словно его на бегу задел футболист. Он пошатнулся, но удержался на ногах. И выстрелил из своего полуавтоматического пистолета в незащищенную голову пилота.

Тот как раз перезаряжал оружие. Его помповый пистолет выплюнул первую гильзу по широкой кривой на крышу. Одновременно киллер выпрыгнул из вертолета, избежав тем самым пули Гетца. Но теперь он лишился укрытия и оказался перед новой опасностью: Ирой.

Она направила на него оружие, которое незадолго до этого бросил Ян, зажмурила глаза и нажала на курок.

— Я с тобой разберусь, — прорычал Гетц, который, как в угаре, пошатываясь, шел на Штойера.

Его кожаная куртка была разорвана в верхней части левой лопатки, там, где прошла пуля киллера. Ира не могла оценить, насколько сильно он ранен, но, видимо, в нем оставалось еще довольно сил, чтобы здоровой рукой почти опрокинуть руководителя операции.

— Вы в шоке, — тяжело дыша, ответил Штойер, испуганно отстранившись.

Гетц был вне себя. Его ярость, должно быть, впрыснула в его кровь литр подавляющего боль адреналина.

— Это вы! — закричал Гетц, снова толкая руководителя операции. — Это вы наняли этого пило… — Гетц осекся на полуслове и растерянно уступил место нескольким санитарам, которые катили мимо них две пары носилок. На одних лежал убитый полицейский из вертолета. На других примостился санитар, который в это время перепачканными кровью пальцами делал массаж сердца Леони.

— Куда вы их везете? — растерянно спросил Гетц и увидел свиту за ними. Первым делом надо было вывезти Яна и младенца из зоны опасности. Ноги Леони начали дрожать.

— Туда, куда надо и вам, — ответил Штойер. — Внизу ожидает машина «скорой помощи». Она едет в «Бенджамин Франклин».

— Ну ясно, в самую удаленную отсюда больницу. Почему уж сразу не в Москву? — Гетц с отвращением сплюнул. — Лучше всего будет, если Леони умрет уже при транспортировке, да? Это при том, что Шарите находится совсем рядом.

Ира посмотрела вверх, на центр «Сони», за которым устремлялось в небо терракотово-красное здание клиники с названием на коньке крыши.

Шарите. Уже одно название усиливало мрачные мысли, которые, как ржавая колючая проволока, царапали нервы Иры.

Китти! Ей надо туда. И как можно быстрее.

— Есть еще причина, почему они не хотят отправлять туда Леони, — шепнула она на ухо Гетцу.

— Какая?

— Китти! Она ведь в Шарите. И Шувалов отправил к ней киллера.

— Ира, вы что, совсем рехнулись? — закричал Штойер, который, очевидно, все же расслышал последние слова и отмахнулся обеими руками. — Имеется другая возможность. Вокруг Потсдамер Платц на дороге царит хаос. Машина скорее доберется до Штеглица, чем на сто метров в направлении к центру!

Гетц больше не слушал. Его взгляд беспрерывно бегал между Ирой, Штойером и металлической дверью, за которой только что исчезли носилки с Леони. Когда их взгляды встречались, Ира видела, что Гетц медленно выходит из шока. Зато дорогу в его сознание немилосердно прокладывала боль. Она откашлялась и разлепила сухие губы.

«Пожалуйста, помоги мне, — хотела она сказать, — помоги Китти!» Но страх как будто сковал ее голосовые связки. У нее больше не осталось сил. Но Гетц и так ее понял.

— Я этого не допущу, — сказал он Штойеру.

— Я не понял?

— Я не допущу, чтобы Леони в машине «скорой помощи» ввели смертельную дозу атропина.

— Вы травмированы, Гетц. Вы несете чепуху.

— Хорошо… — Гетц снова сплюнул, и Ира понадеялась, что она ошибается: ей почудилось, что у него слюна красноватого оттенка.

— …тогда я тоже поеду. Вместе с Леони, в той же машине. И я буду решать, куда.

Гетц дал Ире знак следовать за ним к лестнице.

— Нет, так не пойдет… — Штойер встал у них на пути.

— Почему же?

— Мы потеряем слишком много времени. Кроме того, в машине для всех не хватит места.

— Ну ясно. — Гетц цинично улыбнулся. Очередная волна боли пронзила его тело. На глазах у него выступили слезы. — Чего-то в этом роде я и ожидал. Вы негодяй! — Он посмотрел в темнеющее небо так, словно медленно надвигающиеся дождевые тучи несли с собой решение. — Тогда поможет только план Б.

— План Б? — в замешательстве повторил Штойер.

Гетц еще ближе подступил к руководителю операции.

— Возьмите свою рацию. Я объясню вам.

Его слова были встречены выражением бешенства на лице руководителя группы. Однако Штойер чувствовал лишь дуло пистолета, которое Гетц направил прямо ему в лоб.

— Это же чистейшее безумие… — возмущалась Ира. Она стояла позади Гетца, который как раз отжимал рычаг у своего сиденья, чтобы изменить угол установки лопастей. Вертолет снова летел на предельной скорости, и оба переговаривались с помощью надетых в спешке головных телефонов.

— Я знаю, как летать в этой коробке! — прокричал Гетц.

— Но ты ранен. Ты теряешь слишком много крови.

— Не больше, чем Леони!

Вот тут он действительно прав.

Ира кинула свои наушники на пилотское кресло и перебралась назад. Носилки Леони были кое-как прикреплены несколькими багажными лентами к задним сиденьям, ее тело завернули в одеяла. Санитарам, которым Штойер снова дал команду подняться на крышу, казалось, удалось за короткий промежуток времени снова стабилизировать ее состояние.

Ира заметила, что вертолет набирает скорость и что ветер снаружи становится все сильнее.

Машина сделала крутой поворот направо над Лейпцигерштрассе. Высотное здание знаменитой клиники было всего в двух минутах полета. Они не стали закрывать раздвижные дверцы. Ира крепко ухватилась за спинку пассажирского сиденья и склонилась над раненой.

Леони лежала спокойно. Тихо. Слишком тихо. Ира осторожно отвела пропитанные кровью волосы от лица и дернулась, словно ее ударило током.

— Гетц! — умоляюще крикнула она.

Он ее не слышал. Рокот вертолета заглушал ее слабый голос. Прошло больше минуты. Она сидела, беспомощно уставившись в пол. Лишь после того, как вертолет попал в зону турбулентности, она вышла из своего оцепенения, встала, схватила наушники, которые свисали перед ней с потолка и надела их, чтобы связаться с Гетцем по радио. И в этот момент окончательно решила, что потеряла разум.

Ее взгляд упал через боковой иллюминатор. Он находился как раз над тем местом, где сидела Леони и который был разбит Гетцем при попытке отвлечь пилота. Теперь разбитый пластмассовый иллюминатор представлял собой подходящую жуткую рамку для того, что Ира увидела на небольшом расстоянии под ними.

— Что здесь происходит? — вновь обрела она голос, но предпочла бы снова сорвать наушники. Ей совсем не хотелось слышать страшный ответ.

— Мы спускаемся, — прокомментировал Гетц очевидное. Бранденбургские ворота, стеклянный купол рейхстага, монумент холокоста — ни одного из этих ориентиров больше не было видно. Они не летели к Шарите. Вместо этого они приближались к заброшенной железнодорожной линии Кройцеберга.

— Я не понимаю, — сказала Ира, в то время как мрачное осознание крабовой клешней вцепилось ей в низ живота и изнутри разрывало ее внутренности.

— Ну как же! — крикнул в ответ Гетц и обернулся к ней. Его лицо не выражало совершенно ничего. — Все ты понимаешь.

Она сжала кулак и укусила себя за костяшки, чтобы громко не закричать. Конечно же, она знала. Узнала сейчас. Слишком поздно. Он был агентом. Гетц был шпионом Шувалова.

«И как я могла быть такой слепой?»

Все время он преследовал лишь одну цель: выяснить, жива ли Леони. Поэтому и предпринимал все, чтобы как можно дольше откладывать штурм. Лишь поэтому он доставил ее на место действия и убедил Штойера доверить ей ведение переговоров. Он удалил Дизеля с радиостудии, когда тот слишком рьяно начал выяснять личности лжезаложников. На совещании он во весь голос протестовал против операции. И, наконец, явился в студию сам, когда атаку уже нельзя было предотвратить.

— Манфред Штук был еще жив, когда ты нашел его! — Это был не вопрос, а отчаянная констатация. Тем не менее Гетц кивнул. — Он был только усыплен. Ты застрелил его. Не Ян. Так же, как и Онассиса. После операции никто больше не должен был отважиться подойти к студии. Ты сделал все, чтобы захват заложников длился до тех пор, пока не найдется Леони.

Вместо ответа Гетц покачал вертолет, цинично смеясь. Они теперь находились лишь в нескольких метрах от земли.

— И о моем похищении Шуваловым ты ведь тоже знал, правда? И это было инсценировкой. От похищения до освобождения.

Мысли Иры крутились быстрее, чем лопасти вертолета над ее головой.

Конечно. После того как Штойер прогнал ее с места действия, Гетцу пришлось позаботиться о том, чтобы Ира снова явилась за стол переговоров. Поэтому и Мариус так охотно выдавал информацию. Она лишь должна была понять необходимую связь между Фаустом, программой защиты свидетелей и Леони и после этого продолжать поиски.

Гетц использовал ее и манипулировал ею. Благодаря ему она, сама того не зная, стала марионеткой мафии. И при этом еще едва не легла с ним в постель. Даже Фауст, должно быть, подозревал, что Гетц ведет грязную игру. «Я мог бы вам это сказать, если бы мы были наедине». Это были его последние слова. Теперь они приобретали совершенно новое значение.

— Можно у тебя спросить, зачем ты все это делаешь?

— Я еще не расплатился за квартиру, в том году мне не везло в игре. Я по уши в долгах, — признался ей Гетц. — Я не могу себе позволить провалить свое задание.

Теперь ей стало ясно, кому он задолжал и какое задание имел в виду. Ира сняла наушники и, пошатываясь, подошла к кабине.

— И о какой сумме денег идет речь? Разве Мариус не отпустил бы тебя, если бы Леони убил другой? Поэтому тебе пришлось застрелить пилота?

— Зачем ты спрашиваешь, если все уже знаешь?

Дно вертолета было покрыто прозрачным плексигласом, через который Ира видела, как приближается заросшая бурьяном земля. Гетц подыскал хорошее место — прямо между развалившимся кирпичным домиком и кучей старых рельсов.

При взгляде на этот унылый пейзаж Ира подумала о сегодняшнем утре. О семенах в холодильнике. О дочери, которая, вероятно, была уже мертва. Она вспомнила о Саре и разговоре с Яном. О Леони. И вдруг ощутила полное спокойствие. Ее пульс замедлился, и почти спасительное равнодушие распространилось в ее душе, в то время как полозья вертолета коснулись болотистой почвы.

Ира вновь обернулась и посмотрела в пассажирский отсек, мимо Леони, на разбитый иллюминатор. Она чувствовала, что оружие, которое несколькими минутами назад держало на прицеле Штойера, теперь направлено ей в спину.

Все было ложью. Каждая строка на этом сероватом листе бумаги, который она сейчас подписывала. Потрясения этого дня ее не сломали. Она не собиралась последовать за сестрой. Это не было ее доброй волей — уйти из жизни. И, несмотря на это, Китти поставила под своей подписью дату и время. Только потому, что так захотел элегантный мужчина в белоснежном врачебном халате, который сначала выдал себя за доктора Пастернака, а потом ткнул пистолетом с глушителем ей в лицо.

— Очень хорошо, — сказал он и слегка отвел оружие, чтобы бросить взгляд на свои дорогие наручные часы. — А теперь прими таблетки.

Китти растерянно отметила, что ее убийца женат. На его руке, которой он указывал ей на таблетки, лежавшие на откидном ночном столике, было платиновое кольцо. Четыре таблетки, безвредные, как конфеты, лежали рядом с бутылкой воды.

— Это у вас не выйдет, — проговорила Китти.

— Уж я обязательно постараюсь, — слегка улыбнувшись ответил ей мужчина.

Он протянул ей пластиковый стаканчик, заполненный водой наполовину.

Китти лихорадочно раздумывала, как еще потянуть время. Она сопротивлялась, едва не улизнула от него из ванной, писала письмо как можно медленнее. Что еще можно сделать?

— Но я ведь совсем ничего не видела в студии, — попыталась она возразить в последний раз. — Нет ничего такого, о чем я могла бы рассказать.

— Поторопись, — проигнорировал он ее мольбы. — Время вышло.

Китти присела на край кровати. Она видела, как за окном надвигается темная туча. «Итак, я умираю с двойной ложью», — подавленно подумала она. Принимая первые две таблетки, она вспомнила о последнем письме Сары. О том, которое ее мать никогда не прочла. Обе записки на последней ступеньке. Китти лишь на несколько минут опередила мать в квартире старшей сестры и взяла их, прежде чем тайком уйти снова. Чтобы Ира никогда не узнала истинных причин смерти Сары. По иронии судьбы, Китти именно сегодня изменила свое мнение. Она хотела прийти к своей матери и обо всем с ней открыто поговорить. Тогда все было бы иначе. А теперь она унесет свое знание в могилу и написанным под принуждением прощальным письмом принесет в жизнь еще одну ложь.

— Быстрее, — подгонял ее киллер.

Китти спросила себя, почему она просто не даст повода для стрельбы? Ведь тогда ее мать по крайней мере узнала бы о ее реальной участи. Однако победил инстинкт самосохранения и основанная на нем надежда каким-то образом спастись.

Третья таблетка исчезла у нее во рту. Глотая, она откинула голову назад. Ее взгляд упал на перерезанный провод звонка вызова. И это тоже она объяснила в своем письме. Дескать, она сама перерезала его, чтобы больше не было пути к отступлению.

Серьезное лицо ее убийцы стало расплывчатым, прежде чем четвертая таблетка осталась на ее отекшем языке. Ей стоило невероятных усилий не скривить лицо от горького вкуса.

Китти потеряла равновесие и упала на бок на кровать. Ее веки не закрылись. Поэтому она увидела, как мужчина обвязал ей руку пластиковой лентой. Это длилось не очень долго, потом он нашел место, подходящее для укола.

— Конечная станция. — Гетц остался сидеть на месте пилота. — Здесь ты выходишь.

Поскольку он не выключил мотор, Ира предположила, что он собирается лететь дальше без нее. Наверняка он перед стартом уже вывел из строя транспондер,[43] с помощью которого можно было определить местоположение вертолета.

— Нет, я этого не сделаю.

Ей было тошно смотреть в его лицо при разговоре. Ира рукой схватилась за разбитый плексиглас иллюминатора и отломила большой осколок.

— Что ты задумала? Игра окончена.

— Нет, не закончена. — Ира преодолела свое отвращение и теперь все же взглянула на Гетца. Для отчаянного поступка, который она планировала, ей нужно было видеть его глаза. — Я ведь переговорщица, ты не забыл? Так что не буду сдаваться, а предложу тебе сделку.

Гетц недоверчиво рассмеялся.

— Ира, ты невозможна. О чем нам теперь вообще договариваться? Ты же совершенно бессильна. У тебя на руках нет козыря. Ты проиграла.

— Как же, вот он!

Ира показала ему осколок плексигласа с острыми краями, но Гетц лишь рассмеялся еще громче.

— И что? У меня полплеча разорвано, а ты всерьез думаешь, что я испугаюсь этого осколка?

— Это зависит от того, как я им воспользуюсь, — сказала Ира и разрезала себе вену.

— Проклятье, что ты делаешь! — изумленно воскликнул Гетц.

Из левой руки Иры лилась кровь. Она разрезала вену вдоль, а не поперек, как делает девяносто процентов всех самоубийц, чья попытка уйти из жизни не удается, потому что они перерезают лишь сгибательные сухожилия.

— Уже забыл? — ответила она, наблюдая, как красная струйка прокладывает путь на землю. — Мне ведь больше нечего терять.

Гетц нервно заерзал в своем кресле. Погода ухудшалась, поднялся ветер. Поэтому он не мог оставить свое место, если хотел удержать вертолет на земле.

— Ира, ты просто сумасшедшая. — Теперь она слышала его рокочущий голос без наушников. — Если ты сейчас немедленно не высадишься, мне придется взять тебя с собой. Ты умрешь в полете, либо тебя доконает Шувалов, как только мы приземлимся у него.

Ира бессильно покачала головой.

— Мы оба знаем, что ты этого не допустишь, Гетц. Ты ведь не хочешь меня убивать.

— Я застрелил сегодня курьера UPS и своего коллегу. Ты в самом деле думаешь, что я выполнил свою норму на среду?

— Да, если речь идет обо мне. Я твое слабое место, Гетц. Я твоя уязвимая точка.

Ира чувствовала себя обессилевшей. Ее босые ноги уже стояли в маленькой лужице, которая постепенно растекалась по направлению к носилкам Леони.

Ей надо было сесть, если она не хотела вскоре потерять сознание.

— Ты же не можешь вынести этого, если я у тебя на глазах истеку кровью.

— Ерунда, ты во мне ошибаешься.

— Но не в этом. Так что послушай-ка меня. Нам обоим скоро конец. Мы не можем больше терять время. Поэтому давай заключим сделку: я отдаю тебе Леони, если…

— Леони уже у меня, — в ярости прервал он ее. — Мне осталось только доставить ее к Шувалову.

— Нет. — Ира откинула голову назад и закрыла глаза. Она вытеснила мысли о том, что сейчас происходит в ее теле. О медленной, мучительной смерти. — Ты меня совсем не слушаешь. Я отдаю тебе Леони в обмен на свою дочь!

Гетц выглядел по-настоящему шокированным. Он, казалось, не понимал ни слова.

— Позаботься о том, чтобы с Китти ничего не случилось, и я немедленно выйду и дам тебе улететь вместе с Леони.

— Ты совершенно чокнутая. Я сейчас улетаю.

— Нет!

— Да. — Он переключил два небольших рычага у себя над головой. — Я не могу тебе помочь, Ира. Даже если бы и хотел. Когда я доставлю Леони, Шувалов вычеркнет мое имя из своего черного списка. Я всего лишь одно звено в этой цепочке. У меня нет власти отозвать какого-то киллера, который сейчас находится с твоей дочерью.

Вертолет затрясся, как сломанная стиральная машина.

— Тогда твоим последним воспоминанием обо мне будет то, как ты безуспешно пытаешься остановить фонтаны крови, — выложила Ира свой последний козырь.

Гетц снова смотрел на нее.

— Какие фонтаны?

Она встала, чтобы он мог лучше видеть ее, и подняла мятую майку над своими бедрами. С ее лица сошли все краски.

— С артериями это длится слишком долго. Ты мог бы перевязать мне руку, когда я потеряю сознание. — Она снова поймала его взгляд. Но один маленький надрез в этом месте — и без профессиональной перевязки спасти меня будет уже нельзя. — Она приставила осколок к своей бедренной артерии. — Спаси мою дочь или я умру у тебя на глазах!

Щебет птиц на ночном столике становился громче с каждой секундой. Он начался сразу после того, как последняя капля из одноразового шприца попала в вену Китти. Теперь звенящий звук приобрел неприятную пронзительную громкость. Лжеврач вынул иголку шприца из руки Китти, взял свой мобильник и хотел уже его отключить, как узнал назойливо звонящего по его номеру.

— Что? — спросил он кратко. Потом молча выслушал речь на другом конце провода. — И это действительно распоряжение Шувалова? — Он положил в карман халата использованный шприц. Телесного цвета перчатки, в которых он до сих пор касался всего в комнате, пока оставил. — Нет, — после короткой паузы ответил он. Потом повторил, теперь уже более настойчиво: — Не получится. Слишком поздно. Я уже сделал ей инъекцию.

Он тщательно огляделся, не забыл ли чего-нибудь. Но все было в порядке: ни вещей, ни доказательств. Прощальное письмо лежало, сложенное пополам, на одеяле, до половины прикрывавшем безжизненное тело Китти.

— Но это больше не имеет смысла, — возразил он. — Ну хорошо, — согласился он наконец, после того как поток слов звонившего снова прекратился. — Если уж Мариус так хочет.

Киллер приблизился к кровати и открыл левый глаз Китти. Он сделал то, что ему было приказано. Ему было все равно. Свои деньги он получал в любом случае. А это были большие деньги. Такие большие, что за них можно было с удовольствием сделать и что-нибудь бесполезное.

Произведя нужные действия, он вынул из своего мобильника аккумулятор и сунул обе его части в карманы брюк. Не оборачиваясь, легкими шагами покинул палату. Его работа на сегодня была закончена.

Можно ли доверять человеку, собирающемуся выдать кого-то на смерть?

Ира смотрела вслед вертолету, который все быстрее удалялся от нее со своей неподвижной ношей, и пыталась убедить себя, что у нее не было другого выбора.

— Она не может говорить с тобой, — объяснил ей Гетц. — Но твоя дочь еще жива.

В доказательство он вложил мобильник в ее сведенные судорогой руки. Клавиатура была уже заляпана кровью, как и лоскуты майки, которыми она кое-как перевязала запястья.

«Сказал ли он правду?» — спросила себя Ира. Очень возможно, что нет. Все кончено. Только теперь, когда все потеряно, к сожалению, покорное безразличие не хотело завладеть ею. Не так, как сегодня утром. Но и это уже было неважно. Так ли иначе, она больше не увидеть Китти. По крайней мере она хотя бы видела ее последнее фото, пусть даже оно и было снято ее убийцей. Ира вытерла каплю дождя со светящегося зеленоватого экрана и посмотрела в глаза дочери на цифровом фото. Упала еще одна капля, потом следующая. Прекрасная погода ужасного дня закончилась. Как и она. Здесь, на земле. Как и Китти. Ведь эта фотография совсем ничего не доказывала.

— Видишь, как ее зрачки реагируют на вспышку? — нетерпеливо указывал Гетц, желая побыстрее выпроводить ее из вертолета. Киллер сделал две фотографии и одну за другой отправил их на мобильник Гетца. — Два снимка, размеры зрачков на обоих совершенно разные, видишь?

Смешно. В это мгновение она истекала кровью и не могла больше ничего сознавать.

Но по крайней мере в одном она была уверена, прежде чем покинет этот мир: Гетц не хотел ее убивать. Не мог ее убить. Она была его ахиллесовой пятой. Жаль, что не стала его злым гением. В конце концов Гетц удивился так же, как и она сама, когда она наконец все же покинула вертолет. Но это последнее решение в своей жалкой жизни она приняла сама. Ни Гетц, ни Шувалов не имели права устанавливать время ее смерти. Для этого она должна была быть одна, так, как и планировалось сегодня утром.

Моросящий дождь усилился, и вертолет на потемневшем небе уменьшился до размеров теннисного мячика. Ира смотрела вслед ему и спрашивала себя, сколько еще времени пройдет, прежде чем Гетц доставит безжизненное тело отцу Леони. Когда до этого она увидела лицо Леони в вертолете, ее почти парализовал шок осознания. Сначала она хотела поделиться этим с Гетцем. Потом события развернулись так, что теперь ее последней радостью оставалось то, что в конце игры она скрыла от Гетца простую правду.

Она глубоко вдохнула запах мокрой травы, смешанный с пыльным воздухом большого города.

«Я буду тосковать по этому, — подумала Ира. — Само по себе это немного, но запахов мне будет не хватать».

Ее правая рука дрожала, и ей понадобилась секунда, прежде чем она осознала, что это вибрирует мобильник. Нечеткая фотография ее дочери исчезла, уступив место сообщению о входящем звонке.

Звонок от неизвестного лица.

Ира пожала плечами.

«Я предпочла бы под конец колу-лайт, — возникла в голове последняя мысль. — Колу-лайт с лимоном».

Затем она взялась за осколок, не обращая внимания на этот звонок, который все объяснил бы ей.

Хилый кондиционер нового тюремного корпуса не справлялся даже с охлаждением маленького помещения допросов. Разве что разносил целый вихрь бактерий. Словно в доказательство этого Ян Май приложил ко рту накрахмаленный льняной платок и откашлялся. Потом высморкался.

— Теперь вы довольны? — нарушила Ира молчание, наполнявшее помещение, после того как они вошли.

— Я счастлив, что Леони и мой ребенок живы, да, — улыбаясь, ответил он. — Я вам за это очень благодарен.

— О нет. — Ира покачала головой и указала большим пальцем на зеркальное стекло за своей спиной. — Ваша похвала не по адресу. За это благодарите Штойера.

Ловкий ход шефа спецназа в последние дни обсуждали все средства массовой информации.

Сначала Штойер планировал заменить Леони двойником. Но никто не мог предвидеть, насколько в действительности опасен Ян и не впадет ли он в безумие, обнаружив подмену на крыше. Так что Леони вооружили пуленепробиваемым жилетом класса IV. То, что на крыше выглядело как массаж сердца, оказалось тщетной попыткой санитара обнаружить внутренний источник кровотечения. Потом выяснилось, что Леони от ужаса откусила себе кусочек языка. Когда Гетц вынудил Штойера вновь погрузить в вертолет немного раненную женщину, его люди уже знали что делать. Еще на лестничной площадке Леони заменили двумя пластиковыми манекенами. Внизу у здания МСВ уже ожидали три машины «скорой помощи», которые должны были ехать с манекенами в совершенно разных направлениях, чтобы киллеры не знали, в какой машине находится реальная Леони.

Гетц отправился к Шувалову не просто с манекеном — в кукле находился передатчик GPS, который в конечном итоге и привел полицию к мафии.

— О чем это вы сейчас беседовали со своей невестой? — поинтересовалась Ира.

Когда они вошли, Леони пожала Ире руку и молча покинула комнату с ребенком на руках.

— Я сообщил ей отличную новость, которую узнал от своего адвоката. Что, если мне немного повезет, третий день рождения своей дочери я буду праздновать на свободе, — ответил Ян. — А если повезет совсем крупно, то я получу «электронные кандалы»[44] и смогу отбывать наказание под домашним арестом.

— По программе защиты свидетелей?

— Да, вместе с моей семьей.

— Прекрасно. А не хотите ли услышать еще кое-что хорошее и от меня?

Он с подозрением взглянул на нее.

— Вам ведь хочется услышать признание в том, что вы раскрыли крупный заговор?

В конце концов Ян действительно оказался прав. Фауст отправил Леони на программу защиты свидетелей по собственному усмотрению, минуя официальные учреждения. Из изъятых материалов подготовки к его процессу однозначно следовало, что он никогда и не собирался снова возвращать Леони в Германию.

— Леони жива, Мариус арестован, а свидетельства его дочери должны уничтожить самый большой узел организованной преступности в Берлине. Кроме того, вы, Ян, освобождены от самых серьезных обвинений. Баллистическая экспертиза однозначно доказала, что убийцей Штука и Онассиса был Гетц.

Ян согласно кивнул.

— Я не хотел никому причинить вреда. За исключением Тимбера, возможно.

Ира прыснула со смеху. Она знала предысторию его отношений с ведущим. В свое время Ян отправил Маркусу Тимберу е-мейл с просьбой поднять вопрос о неясной судьбе Леони в его шоу.

«Чокнутому отказать». Этот ответ Тимбер отправил Дизелю для дальнейшей обработки. Но по недосмотру в списке получателей этого сообщения оказался и Ян.

Возможно, Ира тоже разбила бы Тимберу нос за такую резолюцию. Тем не менее в этот момент она вряд ли могла испытывать симпатию к психологу.

— Ян, вы, наверное, думаете, что я обязана вам жизнью? Разве не так? — задала она следующий вопрос. — Вы ведь явно безумно гордитесь собой? Только потому, что я не покончила с собой, а в данный момент сижу здесь.

Он начал смеяться.

— Нет. Я счастлив. И благодарен. Но не горд.

— Чепуха. Вы очень довольны собой. Думаете, что спасли мою дочь и удержали меня от самоубийства. Но мне придется, к сожалению, разочаровать вас. Вы ловки, признаю это. Уже тот факт, насколько хорошо ваши оплаченные лжезаложники дают свидетельства, доказывает ваш превосходный организаторский талант. Трудно будет привлечь эту труппу по какой-либо статье. Здесь я должна вас поздравить. Но все психотерапевтические разговоры во время захвата заложников вы можете пустить на ветер. Я так и не преодолела свою травму. Мой мир сейчас не сводится к воскресным посещениям моей дочери, которая, впрочем, по-прежнему меня игнорирует.

Ян лишь молча посмотрел на нее. Несмотря на жесткость ее слов, его зеленовато-голубые глаза излучали дружелюбное тепло.

От этого Ирино возмущение лишь возросло. Она так резко поднялась на ноги, что деревянный стул с грохотом опрокинулся и остался лежать на каменном полу.

— Вы великолепный актер, но чертовски плохой психолог. — Она обошла вокруг стола. — Десять дней назад вы бросались пустыми фразами, но ни одна из них ничего мне не дала. И что, собственно, означает эта ерунда, когда вы в студии заявили, что знаете Сару лучше, чем я думаю?

Ни говоря ни слова, Ян расстегнул пуговицу своего пиджака и достал из внутреннего кармана сложенное вдвое письмо на нескольких страницах. Он осторожно положил листки на стол, словно это был ценнейший документ.

— Что это?

— Ответ на ваш вопрос.

Ира брезгливо взяла листки, сделав при этом такое лицо, словно открыла банку с червяками. Она развернула потрепанную бумагу письма и окинула беглым взглядом первые написанные от руки строки. Потом вгляделась в них пристальнее.

— Последняя ступенька, — пояснил он.

Этого не может быть!

Ира чувствовала себя так, словно температура в комнате подскочила как минимум на десять градусов. Она хотела швырнуть письмо в лицо Яну, но силы ее покинули.

— Я работал с ней, — услышала она его слова, когда нагнулась, чтобы поднять стул.

— С Сарой? — Ире пришлось сесть, потому что почувствовала головокружение.

— Сара в первый раз пришла ко мне восемнадцать месяцев назад. Мы провели несколько сеансов, во время которых она рассказала мне о своих чувствах, навязчивых идеях и комплексах.

— Вы были врачом Сары! — повторила Ира, как в трансе, перелистывая страницы письма.

— А как вы думаете, почему я отклонил Херцберга и с самого начала хотел вести переговоры только со знаменитой Ирой Замин? — заговорил Ян. — После смерти Сары я следил за вашей судьбой в средствах массовой информации. Вы пережили то же, что и я: потеряли любимого человека, не зная почему. Я был уверен, что вы меня поймете. Вы подходили для этого лучше всех. И согласились на штурм только тогда, когда уже ничего нельзя было сделать. Именно это мне и было нужно. Союзник по ту сторону. Кто-то, кто даст мне время. Мне нужны были вы.

— Но… но… — Ира подняла голову, не обращая внимания на густую прядь волос, упавшую ей на лоб, — …значит, вы знали и Катарину?

Ян снова кивнул.

— Сара очень много рассказывала о своей младшей сестре Китти. И, если быть точным, именно она первая навела меня на мысль о захвате заложников на радиостудии. Сначала я планировал занять студию местного телевидения. Но она оказалась совершенно неподходящей для моих целей. Слишком много народу. Нет изолированных помещений. И тут я вспомнил рассказы Сары о Китти. Во время одного сеанса она упомянула о том, что ее сестра мечтает работать стажером на «Сто один и пять», и мне пришла в голову эта идея. Радиостанция почти не охраняется. Никому не придет в голову проводить здесь акцию террора.

— Значит, вы все время знали, что моя дочь прячется под раковиной?

Ян энергично замотал головой.

— Это было всего лишь несчастливое совпадение. К сожалению, она зашла в кухню в то время, когда я пошел в туалет. Но когда я захватил студию, а Китти не оказалось в числе заложников, я заподозрил, что она может прятаться в соседней комнате.

— Вы всех обманули!

— Нет, не всех. Вы же тогда спросили меня, не собираюсь ли я что-то делать с Китти. Ответ был: нет. Я использовал ее лишь как очевидца, чтобы все выглядело естественно. Я даже сознательно оставил Китти рацию Штука, чтобы она могла вступить в контакт с вами. Она подтвердила убийство, которого никогда не было. Лишь когда она чуть не обнаружила, что Штук жив, мне пришлось вмешаться.

— Вы использовали меня, — снова заявила Ира и встала. В два шага она подошла к двери и хлопнула по ней ладонью. — Вы ни на грош не лучше Гетца.

Зеленую дверь отомкнули снаружи.

— Думайте обо мне, что хотите. Но прочтите письмо, — сказал Ян, когда Ира уже выходила. Она не обернулась. — Прочтите его.

Это были последние его слова, которые она услышала. Женщина-полицейский уже запирала за ней стальную дверь.