1915 год. Сизые сумерки пробирались в усадьбу, проникая в комнаты, заползая в коридоры, замирая в переходах и углах.

С сумерками приходила тишина — абсолютная, какую, наверное, слышат глухие. Внезапно все замирало в этом доме, даже живность затихала, но будто в ожидании, явственно ощущалась тревога… скоро… совсем скоро начнется…

Глубоко внутрь пряча страх, подступавший к горлу, словно тошнота, Арина Павловна прислушивалась к беспокоившей тишине, наполнявшей усадьбу по вечерам, но временно.

Изо дня в день дом сиротел. В течение двух последних недель, оставляя в образовавшейся пустоте тревогу, слуги покидали его тайком, будто воры, не ставя в известность о своем решении экономку. Видимо, стыдились своей трусости, да и побаивались вот так прямо заявить Арине Павловне, мол, прощевайте, ухожу.

Она женщина строгих правил, оттого и в других не выносила вольностей, порядок в доме блюла на совесть, никому не давая спуску. Слушались и уважали ее все: от прислуги до блаженного старика-пастуха, который никого не признавал, кроме Господа. Сам барин Сергей Дмитрич считался с экономкой, а то и советовался с ней, что безмерно льстило Арине Павловне. Но так было. Совсем недавно было, однако все изменилось…

Прислугу гнал из Элизиума не страх остаться без гроша, нет. Людей выдворил из этого прекрасного места, приводившего в щенячий восторг всех, кто волею случая попадал сюда, необъяснимый ужас. Лишающий разума ужас. До Арины Павловны дошли слухи, мол, усадьбу Элизиум считают прóклятым местом, будто здесь поселился диавол. По этой глупой причине народ из окрестных деревень крестился и плевался в сторону Элизиума, гордо возвышавшегося на холме, огороженного высокой кованой оградой, а самые языкатые байками потчевали заезжих господ. Но стоило на землю спуститься ночи после унылого дня, Арина Павловна сомневалась, что они не правы. Ночью все и начиналось…

Теперь всякий раз с наступлением сумерек, лишь тишина начинала властвовать над каждым закоулком в доме, она места себе не находила и ждала… ждала… как все в этом доме ждали, включая мышь под полом. А чего ждала? Чего-то очень плохого, что должно обязательно и внезапно случиться.

В тот вечер Арина Павловна лишь открыла дверь и оглядела площадку, где стояли кресла для отдыха и стол из ротанга, а по углам и вдоль балюстрады — вазоны с цветущими растениями. Никого. Если не считать ветра, который проказничал по крыше-балкону, гоняя по плитам упавшие цветки и листья.

— У-у-у… У-у-у… — завывала стихия, да молча тучи бежали по небу.

Так и обошла экономка дом, заглядывая в комнаты и не решаясь войти. Было непривычно пусто. Но ощущение, что здесь притаилась злая сила, не проходило и днем, оттого умножалась тяга к человеческому общению. Да вот беда: пойти излить душу некуда, кроме как на кухню к Домне, она по примеру экономки не сбежала, некуда ей бежать, как и Арине Павловне некуда.

— Чаю аль отужинаешь? — спросила Домна. — С утра ничего не емши, эдак ты, Арина Павловна, захвораешь, не приведи Господь.

Кухарка чистила посуду золой с песком, сидя на низкой табуретке. Уж и чистить нечего — посуда сияла, как звезды в грустной вышине, но Домна ее терла и терла, привыкла работать, а нынче работы ей не хватало. Завидев Арину Павловну, она поднялась только с третьего раза, раскачавшись, ведь ее полное тело неповоротливо. Круглое лицо Домны с выпуклыми щеками, сидящее плотно на плечах, излучало озабоченность, она же никогда не видела экономку опечаленной, расстроенной, только последние недели.

— Пожалуй, поем, — сказала Арина Павловна, усаживаясь за стол. И правда, чувствовала приступ голода, а до этого момента забыла, что не ела весь день.

— Вот и ладно, — засуетилась Домна. — Оно ж по-умному надобно с переживаниями жить, чтоб не помереть невзначай. А у меня нынче куропатки да перепела… во рту тают! Антипка настрелял.

— Себе поставь прибор, — бросила экономка. — И вино подай.

О, как изумила она кухарку! Что это с ней сталось? Обе женщины одних лет, при барине и состарились (уж тридцати восьми лет обе), а положение-то у них разное, чтоб сидеть за одним столом, будто ровня. Каприз Арины Павловны — закон, после барина с барыней она здесь третья по чину, впрочем, чин чином, а судьба у экономки незавидная. Ставя на стол блюда с яствами и приборы, Домна поглядывала с жалостью на серую ворону в темно-сером платье, которую дворня, чего греха таить, не жаловала.

Недаром люди иных женщин с молью сравнивают, словно печать ставя на них, дескать, некрасивы. Да, экономка некрасива, на лице ее не различишь черт, привлекающих людской взор, они такие же бледные, как и кожа, а потому законно заслуживают сравнение с молью. И глаза без цвета не выделялись на этом обезличенном лице, но лишь иногда сверкали жизнью, да и то потому, что неутоленные желания притаились в них, изредка выдавая хозяйку.

Уж больно строга Арина Павловна, а избыточная строгость вредна для всех, кто к ней касается хоть частичкой, как и любовь избыточная. Вроде и голоса не повышала, не суетлива, не делала шума из своего служения барину, а как молвила слово, перечить ей никто не решался. Женщины выпили по бокалу красного ароматного вина молча и до дна. Ели.

И ждали, ведь уже скоро… Обе ждали, не обмолвившись ни словом, да это и так понятно, что обе ждут… ждут… и всегда неожиданно…

Четвертую неделю с наступлением сумерек, держа высоко канделябр, она обходила дом с башенки на самом верху, откуда видна вся округа на много верст. Это одна большая комната в форме правильного гексагона с шестью углами и шестью стенами, а окон пять, дабы света было больше.

Сергей Дмитрич называл дом замком, а простые люди дворцом, ничего похожего в здешних краях не видывали. Строил дом иноземец по заказу деда, но по своему италийскому представлению, им бы, иноземцам, все выкрутасы соорудить да побольше с хозяев денег содрать. И соорудил. Башня на краю особняка — а зачем? Часть крыши не крыша вовсе, а один большущий балкон почти над всем домом, ограниченный по краям балюстрадой, под нею — желобки для слива воды во время дождей. Оставшаяся часть — мансарда, где любил отдыхать хозяин, в ней стены целиком из стеклянных окошек сделаны…

Ожидания разбились вдребезги, а внутри надежда, что уже сегодня будет тихо и спокойно. Потому что раздался рев! Утробный. Громкий. Страшный. Вскоре и прекратился, впрочем, эхо разносило его по дому некоторое время.

Этот невыносимый звук нет никакой возможности передать словами. То ли стон, то ли вопль, то ли плач, то ли дикарский смех… Всегда разный. И всегда глухой, слышался оттуда-то издалека, в то же время где-то близко. Да, вот такая несуразица. Только не понять — откуда: из-под земли знак подается или с небес гроза несется. А может, его создавал воздух вокруг из капелек слез и пота, пролитых в этом большом поместье? Потому, наверное, и чудилось, будто от него дрожат стены. Даже стены пугались странного рева, гудевшего отовсюду. Слышен он и снаружи, там тоже не понять, откуда несется.

Обе женщины замерли в тех позах, в каких застал их ожидаемый, но почему-то всегда внезапный рев. Вытаращив глаза, держа в руках бокалы на весу и не мигая, женщины вслушивались в боль, которая угадывалась в протяжных звуках, словно кого-то истязали. Но этот кто-то не мог быть человеком… Нет-нет, человек не умеет так страдать. Да и страдания ли то?.. Не понять, хоть убей!

Необычным звукам вторили собаки. Они вдруг завыли! А молодые псы отчаянно и враждебно лаяли на псарне, создавая невыносимую какофонию. И лошади ржали, рвались из денников, они тоже напуганы. Но наступила тишина.

Оправившись от первого ужаса, кухарка машинально перекрестилась и скосила глаза на экономку. А та, погруженная в себя, сосредоточенно разминая мякиш хлеба, уж который раз пыталась определить, где источник боли, откуда он берет начало. Человеку надо знать все про то, что непонятно, знать и видеть, дабы решить, чем защитить себя. Арина Павловна отважилась бы пойти туда, где находится некто или нечто. Страшно? Очень. Так ведь в неведении жить и ежеминутно ждать жестокой смерти от чудищ, которых рисовало воображение, многажды страшнее.

Неожиданно наступила пауза, когда вновь повисла тревожная, дрожащая и томительная тишина. Утихли собаки. Это ненадолго, все возобновится вновь и вновь прекратится, потом опять возобновится… Так всегда случалось, только псы теперь будут повизгивать и скулить, потом и вовсе замолчат, прислушиваясь вместе с обитателями поместья к изменениям в жутких звуках.

До утра время от времени будет некто стонать и плакать, кричать и выть, реветь и даже хохотать, пугая всех, кто окажется рядом с поместьем. Случайный путник, проезжающий верхом, натянет поводья и замрет, вслушиваясь в противоестественные звуки, и, не найдя объяснения им, помчится прочь во весь опор. А крестьянин сразу убежит, крестясь и вопя от ужаса.

— Одного не могу взять в толк, — произнесла Домна тихо, — человечье то страдание, али черти тешатся? Иной раз чудится, голос мужеский слова хочет произнесть, да не можется ему. А иной раз будто девица ревмя ревет… А бывает, вовсе не человеческое создание стонет. А? Как думаешь, Арина Павловна?

Что могла ответить экономка? Думала она о том же, да знать не знала: живое создание тревожит их по ночам или чей-то мятущийся дух не нашел покоя за порогом бытия. Не получив ответа, Домна тяжко вздохнула:

— И когда ж это барин наш возвернется? Долгонько отсутствует. Уж он-то знал бы, кому туточки неймется.

После слов этой простой и бесхитростной бабы экономка вдруг вскинула на нее пронзительные глаза, от которых ничего не скрыть, но в ту минуту они были полны надежды, и спросила:

— Полагаешь, кто-то нарочно всех в заблуждение вводит?

— Заблуждениев я не знаю, оттого судить про них не смею, — смутилась кухарка, не любила она, когда значения ее слов преувеличивали. — Так ведь всяко может быть.

О, если б то были дуралеи, глумящиеся над доверчивыми людьми, которым повезло получить место в поместье Сергея Дмитрича! Зависть людская тяжела для тех, кто с нею живет, она давит душу человеческую, порождая нечто злобное и мстительное, потому непредсказуемы и безобразны поступки завистников. Это единственная мысль, объясняющая таинственные звуки.

— Всяко? Это верно ты заметила, — задумчиво произнесла экономка, получив все же косвенное подтверждение, что странные звуки могут быть и человеческой глупой шуткой. А с человеком она справится, будь он в десять раз сильнее.

Внезапно скрипнула дверь… Домна вздрогнула и одновременно вскрикнула. Арина Павловна испугалась не меньше, да виду не подала, значит, силы еще есть внутри, она обязана быть сильной и не дрогнуть перед обстоятельствами.

Обе повернулись к двери на скрип… а это Шурка вплыла и шла с улыбочкой к столу, шурша юбками, выставив вперед тугую грудь, которая за малым не рвала платье на ней. Не обделил Господь красотой девку: и телом сбитая, и кожа белая да гладкая, словно у барыни, и овал личика плавный, глаза синевы чистой, носик маленький, а губы… по таким сладким губам мужики с ума сходят. Но обделил Создатель умом Шурку, а глупость сильно красоту портит. Видимо, от глупости вся ее натура и получила печать порочности, даже густые кудряшки (дура спала в папильотках) подрагивали при каждом движении с безнравственным намеком, словно призывали. Присев на стул, Шура потянула носом и улыбнулась.

— Исть хочется, — не сказала, а томно промурлыкала. — А вы ужинаете? Отчего ж не позвали?

— Сама пришла не переломилась, — заворчала Домна, заерзав на стуле и отвернувшись от нее. — Вон все на столе, бери да ешь.

— К себе в комнату заберу.

Шура приготовила поднос и стала класть еду на тарелки, напевая под нос да шурша юбками при каждом движении. Народ в усадьбе паника охватила, а этой все нипочем! Горничная Шура, привезенная из города для барыни, не понравилась Арине Павловне, стоило взглянуть на нее. В поместье жизнь была налажена, кругом царил порядок, восхищавший гостей и соседей, работники ладили друг с другом и работали на совесть.

Но вот явилась выдра блудливая да брехливая, строптивая да хитрющая, а вместе с ней словно чертяка пакостная залезла в дом. Неприличная красота Шуры поначалу не больно-то и занимала Арину Павловну, но поначалу! Главное ее правило: от обязанностей — ни на полшага, от всего работающего люда требовала того же, а приструнить шельму не получилось.

— Кажись, ентого довольно будет, — сказала, наконец, горничная, облизывая с причмокиванием пальцы, при этом излишне вытягивая пухлые губки.

— А набрала-то! — оценив горы всяческой снеди, заворчала Домна, ерзая на стуле. — Чай, всю дворню накормить до отвала желаешь?

— Я особливо к ночи исть хочу, — на подлой улыбке сказала Шура. — Нешто тебе жалко? Все едино пропадет, народу-то в усадьбе поубавилось.

Не в силах больше терпеть наглую девку рядом, Арина Павловна бросила ей строго:

— Набрала? Теперь ступай вон.

Но Шурка оперлась о стол руками и спокойно так, с большим чувством превосходства, а также презрения окатила экономку:

— А ты мне нынче не указ. Таперя мы все на равных без барина, так что поостынь, Арина Павловна.

— Вон пошла! — рявкнула экономка, привстав и тоже опираясь о стол руками. — А коль не понимаешь, покличу дворников, они тебя живо вышвырнут.

— Не пужай, я не из пужливых. Покуда дворники твои добегут, я те глаза выцарапаю и космы повыдергаю.

— Шурка… — запричитала толстуха Домна, всплеснув руками. — Охота тебе перечить! Арина Павловна заместо хозяина в доме, вот приедет барин, он тебе покажет… Христа ради, ступай себе с миром! Не до тебя нынче.

Шура подхватила поднос с едой и уплыла, посмеиваясь да оглядываясь, она чувствовала себя победительницей в словесной битве. Арина Павловна медленно опустилась на стул, взяла бокал и выпила пару глотков вина, тогда как Домна не переставала причитать тихонько:

— Ох и гадюка… Ох и змеюка подколодная… Ты поглянь на нея, дуру глупую, ты ей слово, а она те двадцать! Чуяло мое сердце: девка далека от добра.

— Брось, — вяло сказала Арина Павловна. — Не стоит она того.

— Как не стоит?! — не унималась кухарка. — Как не стоит, когда перечит всякому человеческому слову, никакого сладу с ней, бесстыжей, нет. К тому ж брюхатая она, бесстыдница.

— Что?! — вытаращила бесцветные глаза Арина Павловна. — Это ж как понимать… брюхатая?

— Да ты никак слепая! Ранее Шурка наша ходила и юбками крутила во все стороны, а таперя шалью закрывается, с плеч спускает концы, оно вроде как и не видно. Живот, значится, не видно. Да вся дворня шепчется давно, будто утягивается она, одна ты ничего не замечаешь. Брюхатая, вот те крест. Ты глянь, как она соком налилась, токмо в тягости такими сочными становятся.

А Домна права, с некоторых пор Шурка полюбила большие шали цветастые и с кистями длинными, накинутые на плечи и свободно спускающиеся по подолу почти до щиколоток. Но что прячет беременность, Арина Павловна не догадывалась.

— Уж я-то знаю повадки баб, что на сносях, пятерых родила, — продолжала Домна. — Только где они все, дети мои? Ну, один помер еще в младенчестве, дочка замуж вышла и уехала с мужем за лучшей долей аж в Сибирь, с тех пор ни слуху ни духу. А трое сыновей в город подались, не в наш, что рядышком, а далече, да там сгинули. М-да… Кто ж енто обрюхатил Шурку нашу беспутную, а? Кажись, Степка. Видала однажды, как бесстыдник от Шурки выходил еще затемно…

Но тут обе напряглись, ибо вновь раздался длинный вой, леденящий живую душу. И так каждую ночь: только-только отойдешь от страха, успеешь отвлечься и не думать о неведомой силе, вселявшей в людские души ужас одними звуками, а она — вот, напоминает о себе. Арина Павловна передернула плечами, кухарка несколько раз перекрестилась, вымолвив, когда снова наступила тишь:

— Ой, бесы то свадьбу играют… как есть, бесы…

— Свадьбу? Не слишком ли мрачна свадьба?

— Так у чертей все супротив человечьих обычаев. Ой, нечистый туточки поселился… А то и оборотни завелись. Слыхала про оборотней?

— Слыхать слыхала, да только не видала.

— Так и я не видала, а знающие люди говорят, о ночную пору на свет божий выходят, оборотни енти. И воют на луну, особливо на полную. Вот те крест.

— Выходит, у нас всякую ночь полная луна?

Домна Агаповна попала в затруднение, ведь и правда, полной луны каждый день быть не может, не найдя другого объяснения, вздохнула:

— Тогда бесы. Батюшку надобно позвать, чтоб освятил замок наш.

— Знаешь, Домна Агаповна, перебирайся-ка ты ко мне в комнату. Вдвоем не так тоскливо слушать… эту свадьбу. Да и мало ли… раз всяко бывает.

Кухарка заглянула в лицо экономки с интересом и прочла главное: не так сильна духом Арина Павловна, как виделось ранее, и она страху подвержена. Так ведь и Домна ночами не спит из-за этой «свадьбы».

— И то дело, — обрадовалась кухарка, всплеснув пухлыми руками. — Одначе мы вскорости вдвоем останемся, все разбегутся. Со страху, ей-ей. Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие! Господи, помилуй нас грешных. Пресвятая Владычице моя Богородица… Ой, опять… Слышь? Вроде хохочет оно таперича…

— Слышу. Но похоже, плачь это…

Внезапно содрогнулся весь дом, может, и не так было на самом деле, но почудилось обеим, будто все дрогнуло — и стены, и пол, и потолок, и стекла в окнах задребезжали. Казалось, нечто большое и тяжелое ударилось о громадный колокол, только звук глухой и короткий, не расплывался, как от удара языка в настоящий колокол. Женщины замерли, гнет непонятных звуков придавил обеих. Еще удар… Пауза. Потом еще… А после снова то ли хохот, то ли плач — не понять. Домна беспрестанно крестилась, шепча:

— Свят, свят, свят… Что ж енто такое? Как есть черти из преисподней рвутся к нам… И когда ж оно кончится?

Пауза повисла закономерная. После подобных рассказов даже у хронических атеистов мелькают мысли о бренном мире, который не так примитивен, как им представлялось. Особенно когда находишься в эпицентре давнишних событий, то есть в самом доме бывшего поместья Элизиум. Время беспощадно обошлось с особняком, однако он выстоял наперекор разрушительным эпохам, людскому варварству и равнодушию.

— А что означает «Элизиум»? — поинтересовался Аристарх.

— В древнегреческой мифологии часть загробного мира, — ответил заведующий музейным комплексом Юлиан Корнеевич Зуйков, вызвавшийся сопровождать молодых людей в зону мистических руин.

— Брр, — передернула плечами симпатичная Ася в розовом пушистом свитере, джинсовой куртке оверсайз и в джинсах. — Еще издалека я поняла, что этот домина связан с адом, мрачный даже днем. Представляю, как это все выглядит при луне. Жуткая жуть.

Излишне свободная одежда не сделала молоденькую Асю более представительной, она хрупкая, как тоненькая веточка, того и гляди — переломится. На хорошеньком личике серьезное выражение не гармонировало с полудетскими чертами, да и реакции иной раз говорили, что она еще девчонка.

— Не пугайтесь, — заулыбался Юлиан Корнеевич. — В загробном мире много мест, Элизиум вовсе не ад. Это обитель душ, или долина прибытия, куда боги переносили героев и праведников после смерти, там они обитали в состоянии блаженства, без печалей и забот.

— Так это рай, — понял Аристарх, старший брат Аси.

У обоих глаза голубые, оба светлые шатены, но как будто от разных родителей. Аристарх-Арик рослый красавец с волнистой шевелюрой до плеч, энергичный, отзывчивый, всегда поможет, если его просят, да и характером ровный. А сестра просто хорошенькая, как большинство девушек ее возраста, в противовес брату роста небольшого, сдержанная и рассудительная, еще одно достоинство — мягкая. Некоторые полагают, Ася ни рыба ни мясо, у нее даже голос тихий — неубедительный, это ошибка, ну и пусть ошибаются, убеждала она, кажется, себя.

— В сущности, да, — улыбнулся Аристарху Зуйков. — У всех народов есть понятие ада и рая, называется по-разному, а суть одна: в раю блаженство, в аду муки за грехи. Хм, не странно ли? В древности многие народы и страны не имели никакой связи, но устройство жизни и смерти практически одинаково.

Зуйков, старик крепкий, с белыми, как отбеленная бумага для печати, волосами и усами, расположил ребят с первой минуты знакомства. Он вызывал симпатию мгновенно, а голос его завораживал слух бархатистостью, легкими раскатами и проникающей в самое сердце искренностью.

— А если связи все же были, а мы просто этого не знаем? — предположил Аристарх.

— Не исключено, — не стал спорить Зуйков. — Судя по древним трактатам, наша цивилизация не первая.

— У вас талант рассказчика, — кинул ему комплимент Егор.

Он, руководитель восстановления местной достопримечательности под названием «Элизиум», бился за проект, что называется, насмерть и победил.

— Увлекать рассказом о старине моя прямая обязанность, — продолжил Зуйков, — иначе пришлось бы искать другую работу. Иной раз приводили толпу сорванцов, им хотелось все крушить, а мне следовало заставить их слушать себя.

— Скажите честно, вы сильно приукрасили свой рассказ? — Асю мистическая история не отпускала. — Слишком невероятны события этого… здания.

Поначалу Зуйков не заметил, как сильно смущают девушку остатки старины, и, вместо того, чтобы успокоить, он увлеченно продолжил пугать ее:

— Согласен, история леденит душу. Но поверьте моим знаниям: народная память хранит истинные события, если и приукрашивает, то не столь много. К тому же я застал тех, кто слышал собственными ушами мертвые звуки. Да, именно так говорили очевидцы, которые, будучи детьми, бегали к усадьбе по ночам, тем самым доказывая сверстникам свою храбрость.

— Значит, не выдумка? — не верилось Асе.

— Нет, — заверил он. — Элизиум так и остался таинственным, мистическим оплотом нашего района, похоронившим тьму загадок. Городские власти много раз привлекали меценатов, чтобы те отреставрировали замок — архитектура ведь оригинальна, в наших краях больше не встречается. Но высокие чины сказали, ценность Элизиум имеет только для нас, живущих здесь, не более. Потом продавали усадьбу вместе с землей, чтобы закрыть дыры в бюджете, однако предубеждения, суеверия и дремучесть отталкивали от этого места, казалось бы, образованных и умных людей. Представьте, в этом доме даже бомжи не селятся, хотя здесь на самом деле рай для них, но они предпочитают склепы и подвалы.

— А что известно про хозяев и обитателей? — спросил Аристарх.

— Мало. Хозяин, Сергей Дмитрич Беликов, так и не вернулся, он бесследно исчез вместе с красавицей-женой. По каким причинам внезапно покинул усадьбу — так и осталось невыясненным обстоятельством.

— И не было никаких версий? — не снижала интереса Ася.

— Что вы, — рассмеялся Зуйков. — Множество версий гуляло в народе, вплоть до самых невероятных, само собой, мистических тоже, ни одна не получила подтверждения. А куда делись его богатства? Беликов обладал огромным состоянием, сундук с драгоценностями и золотом — это про него. А еще ассигнации, столовое серебро, все он хранил в доме, унести на плечах не мог, слишком тяжеловат груз. И что за потусторонние силы, наводившие ужас на людей своими звуковыми эффектами? Слышали их многие, об этом есть записи в письмах и дневниках того времени. Раньше была мода у более-менее образованных людей вести дневники, кстати, очень хорошая привычка, мы по ним восстанавливаем картину прошлого.

— Неужели никто не занимался легендами этого дома? — последовал очередной вопрос от Аси.

— Как вам сказать… — замялся тот. — Сначала помешала Первая мировая, собственно, события в Элизиуме и происходили в то же время, потом революция и последующая Гражданская война. Потом шло восстановление страны, дом привел в относительный порядок один энтузиаст, директор городского музея. Потом снова война — Отечественная. Оккупация. Разумеется, находились пытливые умы, жаждавшие раскрыть тайны усадьбы.

— Как интересно, — оживилась Ася. — Я готова слушать вас до завтрашнего дня. Нет, правда, таких историй мало…

— К сожалению, мне пора, — развел он руками. — Элизиум долго стоял в запустении, местным главам неинтересны были легенды, требующие денег. Считали, усадьба Элизиум неперспективна, хотя по большому счету следовало бы восстановить все поместье вместе с деревеньками, сделать туристический комплекс. Представьте, туристы селятся в крестьянских избах, изучают быт, отдыхают. Это же наше наследие, его необходимо сохранить, а экскурсии организуем, столица области недалеко, там полно народу, из других областей привезем туристов. Местный олигарх обещал подарить музею автобус!

Подал голос и Аристарх, стоявший под лестницей:

— Судя по записи на стене, дом пользуется популярностью у молодежи. Взгляните сюда! Спорим, автографы оставлены недавно, а возраст писателей примерно шестнадцать-семнадцать, спорим?

Переступая через груды булыжников и щебенки, все подались к нему. Под лестницей, где остался приличных размеров островок штукатурки, сделана черной краской запись, которую зачитал Арик, выделяя интонацией орфографию:

— «Здес Вита и Марат правили ночь. Было клево. Клад ни нашли, с превидениями паздаровались и выпили с ими».

— А по каким признакам вы решили, что запись сделана недавно? — заинтересовался Зуйков, надевая очки и забыв, что спешит. — Как определили возраст?

— Так безграмотно пишут те, кто или завершает школьное образование, или образовался недавно, но не отличался усердием, — козырнул аналитическими способностями Аристарх. — Парочка здесь ночевала, не побоялась ремня родителей, значит, они, скорей всего, покончили со школой. Выпивали, о чем сообщили. Вот вам и возраст. Именно в этом возрасте жаждут ощутить взрослость, независимость, пробуют на вкус грешки, сестра не даст соврать. Она психолог по призванию, хотя я лично наукой эту лабуду не признаю.

— Насчет парочки я — да, соврать не дам, — подтвердила Ася. — А насчет психологии ты не прав. Хочу внести уточнение, Юлиан Корнеевич, психологом Арик называет меня в шутку, на самом деле я искусствовед, не очень востребованная профессия, мне не удалось найти работу, кроме как у мужа и брать уроки у бухгалтеров.

— А по потекам, оставленным непогодой, понятно, — продолжил Аристарх, увлекшись восстановлением ночной картины, — что записи менее года, думаю, она сделана прошлым летом, ночевать в холоде никто не будет, верно?

— Действительно, скорей всего, автограф пережил зиму, — согласился Зуйков. — Да вы прирожденный сыщик, друг мой!

— Я всего лишь журналюга, нас не любят, особенно жулики.

— Не скромничай, логикой владеешь на пять.

И Егор зааплодировал шурину, тот шутливо раскланялся, но, заметив хмурое выражение на личике сестрички, переключился на директора музея:

— Итак, здесь живут привидения, они выпивохи и общительные, здешнее место проклято, легенд навалом… а как насчет клада? Вдруг хозяин, предвидя революцию, спрятал его?

— Ну… — развел руками Зуйков, смеясь. — Клады, клады… мечта романтиков, по их убеждению, без кладов старинных особняков не бывает.

— Так до сих пор находят, — заметил Аристарх.

— Огорчу вас, — усмехнулся директор. — Усадьба, оставшись без присмотра, неоднократно подвергалась налетам, чему не мешали привидения. О богатствах Беликова ходили легенды, поэтому кладоискатели и авантюристы были здесь частыми гостями. Захаживали сюда и с металлоискателями…

— Не повезло искателям? — догадался Егор.

— Может, кто-то и обнаружил сокровища, но не анонсировал находку. Полагаю, все проще: не прятал Беликов здесь сокровищ.

— А есть версии, куда они делись? — поинтересовался Аристарх.

— У меня есть, — лукаво сощурился Юлиан Корнеевич.

— Умоляю… — сложил молитвенно ладони Аристарх, вот только иронии не избежал, — поведайте нам версию, какой бы безумной она ни была, а то ночью спать не буду, кушать не смогу.

— Разочарую, моя версия как раз не безумна, — усмехнулся Зуйков. — По элементарной логике Беликов банально бежал. Наверняка у него были проблемы с законом, которые он решил таким простым путем, а чтобы ввести в заблуждение абсолютно всех, побег завуалировал таинственностью. На самом деле нанял в городе коляску и однажды глубокой ночью тайком ото всех увез свое золото вместе с красавицей-женой. Вот и сказке конец.

— Ммм… — протяжно замычал Аристарх, почесывая затылок. — Логично и типично. Но обидно. Мы уже раскатали губы, как будем искать клад, а тут такой облом.

— Извините, ничем помочь не могу, — развел руками директор музея, затем взглянул на часы. — Так… Вы здесь осматривайтесь, привыкайте, а я поехал.

Асю, создание весьма впечатлительное, занимала другая сторона — исключительно мистическая:

— Юлиан Корнеевич, а таинственные звуки… вы как их трактуете?

— Думаю… — Зуйков на полпути к выходу остановился и развернулся к группе ребят. — Некто прознал о бегстве Беликова, не исключено, что помогал ему и решил воспользоваться отсутствием хозяина. Безусловно, он не был наивным и понимал, что Беликов ценности увез, но! В доме остались картины, канделябры, коллекция старинных ваз, в том числе и древних китайских династий, манускрипты, стоившие уже в те времена состояния. В общем, было чем поживиться. А народу здесь проживало достаточно, чтобы заметить чужака в любой час суток. К усадьбе прилегали деревеньки, практически все жители работали у Беликова на земле, а прислуга проживала в доме. Мошенник знал, что работу дворня терять не захочет при любых обстоятельствах, значит, будет ждать хозяина, следовательно, слуги поймают его на грабеже и отдадут полиции, но, если их напугать…

— Но пугал уж очень страшно, — не дослушала Ася. — И все равно непонятно, что это было. Ведь какие-то предположения… м… версии наверняка ходили. Я уверена, не один человек проявлял любопытство к самой истории жизни в этом особняке и к исчезновению хозяина.

Улыбаясь, Зуйков закивал головой:

— Наверняка! Сам я не так давно здесь обосновался, всех нюансов не знаю, но… Странных звуков можно достигнуть при помощи труб различного диаметра из разных материалов. Какой бы пример вам привести… О, тибетские трубы издают глубокий и экзотический звук, очень мощный и жуткий. Трембита ни на что не похожа и способна напугать человека, если он никогда не слышал ее. Правда, она длинная без меры… но как пример подходит. Вувузела! Африканская труба тоже своеобразна, все эти трубы можно принять за стоны, вопли, плач, крик. Особенно, если выбрано удачное место, чтобы звук далеко разносился.

Еще раз подняв к глазам руку с часами на запястье, Зуйков решительно зашагал к выходу, на ходу извиняясь:

— Простите, ребята, я побежал. Если что — обращайтесь.

— Я провожу Юлиана Корнеевича, — бросил ребятам Аристарх, — и осмотрю владения снаружи.

На самом деле он решил оставить наедине Асю с мужем, чувствуя, что сестра на нервах. Она не скандалистка, нет, но жить на «вилле» в состоянии руин, ко всему прочему с богатой мистической историей явно ей не по вкусу.

В том же городе, который унаследовал Элизиум, Роберт Вадимович Тормасов наконец решился осуществить вторжение на чердак, где давно следовало навести порядок, точнее, подогнать грузовик, свалить все в кузов и вывезти на свалку к чертовой бабушке. После завтрака он подхватил пятилетнего внука на руки и понес к узкому коридору, которым никто не пользовался.

Дом выстроен из кирпича, двухэтажный и с большими комнатами, купеческой архитектуры. Может, такого термина и нет, Роберт Вадимович не узнавал, но в городе сохранилось множество купеческого наследия, притом нет ни одной копии особняка, вместе с тем все имеют нечто общее. Разумеется, уважающий себя купец не мог построить жилище как у соседа — только лучше. Как-то так.

— Дед, куда мы идем? — спросил Слава.

К Роберту Вадимовичу не клеилось слово «дед», он отлично выглядел в пятьдесят четыре, импозантно, короткая бородка с сединой, подчеркивающая рельефные губы, ни на йоту не добавляла лет. Специально не молодился, как некоторые пожившие на этой земле люди, из-за чего кажутся смешными и нелепыми. Без лишних усилий он производил впечатление энергичного, спортивного, позитивного человека, за это его любили студенты и коллеги.

— Начнем с того, что иду я, а ты на мне едешь, — сказал он внуку, взъерошив свободной рукой волосы ребенка. — Мы, Славка, сейчас попадем в самое таинственное место на свете.

— А где это? — И глазенки мальчика загорелись азартом.

— Там, на самом верху.

К этому моменту они очутились перед крутой лестницей, Славка реально запрыгал на руках деда от радости и закричал:

— На чердак! На чердак! Ура-а-а!

— Тише, тише, упадешь. — Роберт Вадимович поставил внука на первую ступеньку и глянул вверх. — Ну, двинули? Только осторожно, не свались.

Радость Славки понятна, ему категорически запрещали подходить к лестнице, однажды он ослушался и после попытки тайком пробраться на чердак его познакомили с углом, где простоял он до вечера. Наказали мама с папой, не успели приехать — и сразу наказали, жаловался позже внук деду. В свое время не только Славке было запрещено посещать заветные чертоги под крышей, но и всем домашним, деду неоднократно пробовали намекнуть и…

— Что, уборка?! — агрессивно реагировал старикан, ставя кулаки на стол и оттопыривая локти в стороны, словно собирался бить всех подряд. — Какое ваше дело до моей пыли? Это моя пыль. Не сметь вторгаться в мою обитель!

Да баба с возу — животному легче! Роберт Вадимович запретил жене и невестке приставать к папе, который не отличался любезностью, а к старости стал грубым брюзгой. Отец так и жил на своем чердаке, спускаясь только к столу, но, когда умер, вместе с ним ушло и нечто невидимое, объединяющее. Над стариком подшучивали в семье (когда рядом его не было), переглядывались за столом, обсуждали причуды, слушали философские нравоучения. И вдруг эта часть жизни исчезла, ее стало не хватать. Роберт Вадимович и так-то не проявлял интереса к обители наверху, а после похорон запер дверь на ключ и ни разу не поднимался наверх.

Прошел год. Внезапно вспомнились обиды на отца, детские и взрослые, мелкие и крупные, словно он, теперь невидимый, сам напомнил о себе. И охватила наследника печаль: будто бы ничего и не связывало его с отцом, кроме жилплощади, но это не так, кровь-то одна, правда, иногда казалось, она разного состава.

И вот он повернул ключ в замке… Вошел, попав без машины времени в начало двадцатого века, а то и в девятнадцатый. Поставив Славку на ноги, перво-наперво оглядел большое помещение под крышей с арками разной величины, разделяющими пространство на зоны типа комнат. Здесь вся площадь заставлена старинной мебелью, куча всяческих вещей тоже оттуда. Роберт Вадимович поднял глаза на источник яркого света — окно встроено в крышу, не любил он лампы дневного света, а от этого окна впечатление — будто дневные лампы горят. Внук ринулся к первой вещи, притянувшей его внимание, не рискнул потрогать руками, спросил:

— Какой большой шарик… Для чего он?

— Это глобус, — идя к мальчику, сказал дед. — Макет нашей Земли, на которой мы живем. М-да, не стандартный шарик, просто огроменная штуковина.

— На круглом шарике живем? Как же мы не падаем?

Логично. Роберт Вадимович нашелся:

— Ты же, когда стоишь, не чувствуешь, что Земля круглая? Потому что она большая-пребольшая, а мы с тобой маленькие-премаленькие. И Земля нас притягивает, мы липнем к ней. Ты же видел магнитики на холодильнике? Так и мы прилипаем к Земле. Я покажу на компьютере, как все выглядит.

Объяснения хватило, чтобы Славка временно потерял интерес к «шарику» и переключился на другой объект, а Роберт Вадимович изучал старый глобус, вспоминая свое детство, его тогда мучили те же вопросы, что и внука. Потом старый глобус исчез из поля зрения, он про него забыл, но земной шар в миниатюре оказывается переселился на чердак. Модель Земли на самом деле внушительная — руками не охватишь, географические названия написаны с ятями, краски не потускнели, как и глянец не стерся. От прикосновения пальца глобус покачнулся, тогда его новый хозяин крутанул земной шарик, тот легко завертелся на оси.

— Надо же, и не проржавел, — поразился он.

— Дед! А это что?

— Патефон… — оглянувшись, ответил Роберт Вадимович и пошел к внуку. — Или граммофон… точно не помню, как эта штука называется.

— А для чего? Похож на колокольчик, только большой.

Славка решился осторожно приложить ладошку к рупору и посмотрел на деда, тот ответил:

— Для громкости. Слушай, раз есть патефон, значит, должны быть и пластинки. Ищи такие… большие, круглые и плоские штуковины черного цвета, они должны быть в бумажных конвертах. Найдешь — покажу, как это работает.

Славка обнаружил пластинки минут через десять, протянул деду. Тормасов достал одну из конверта, очистил от пыли рукавом рубашки, поставил ее на проигрыватель, после чего застопорился, чесал затылок.

— Дед, ты обещал показать, — дернул его за край рубашки внук.

— Я не знаю, как запускать… Стоп! Посмотрю в интернете.

Достав из кармана куртки смартфон, он присел на край венского стула, предварительно проверив его на прочность, и уткнулся в трубку. А мальчик с горящими глазенками бродил по чердаку прадеда, здесь столько интересного, непривычного, все хотелось рассмотреть и потрогать.

— Славка, — отвлек его дед, — иди, будем запускать граммофон. Смотри, надо покрутить эту ручку…

— Я! Я буду крутить!

— Давай, я попробую, а ты посмотришь и вторую запустишь.

Мальчик не возражал. Тормасов покрутил ручку, решил, что этого достаточно, пластинка закрутилась, он опустил головку с иглой на диск и… улыбнулся, потому что агрегат заработал. Сначала раздалось шипение, затем музыка и дребезжащий голос запел: «В бананово-лимонном Сингапуре…»

— М… — удовлетворенно закачал головой Тормасов, прикрыв глаза и улыбаясь. — Вертинский. Мы имеем настоящий раритет, Славка.

Раритет внука не впечатлил, скорее, разочаровал, а привлекли различного предназначения предметы, которых обнаружил его острый глаз великое множество — статуэтки, подзорная труба, бинокль, маски страшилищ на стене, неизвестные приборы. И много-много книг, толстых и тонких, в беспорядке лежащих и стоящих на полках ровными рядами, книги в шкафах до потолка и на открытых полках. А часы! Огромные, пришлось голову запрокинуть, чтоб рассмотреть циферблат. Короче, ребенку есть чем заняться, а Роберт Вадимович, меняя шипящие пластинки, занялся ревизией в царстве отца.

Жена принесла ведерко с водой и ароматными маслами, салфетки, веник, от ее помощи мужчины отказались. Роберт Вадимович решил все перебрать, ненужное выкинуть, начал с верхних поверхностей шкафов. Стремянку обнаружил за ширмой с удобными ступеньками, на нее взобрался и орудовал мокрой салфеткой. Славка формировал большую мусорную кучу и маленькую, забирая у деда всякую всячину, сначала тщательно изучал, после бросал в мусор или откладывал в маленькую кучку для себя…

Оставшись с мужем, Ася обошла большую комнату, медленно переступая на высоких каблуках через препятствия из камней и остатков штукатурки, палок, кусков разноцветного стекла. Когда-то это была гостиная. Заметив, что Егор неотрывно следит за ней, она сочла не лишним высказаться:

— На современном языке подобное называется стройвариантом, в данном случае определение будет приблизительным, хотя… Стройвариант по сравнению с этим… просто шик! Данный вид подразумевает наличие дверей, окон, отопления и крыши. Здесь же ничего нет. И огромная площадь, а не квартира.

Егор умилительно смотрел на жену, она хорошая и милая, мягкая и нежная, заботливая и участливая, их квартиру в городе превратила в уютный светлый уголок, куда стремишься, потому что там появляется ощущение счастья. У Аси нет недостатков, а у него их куча, поэтому иногда она обижается на мужа, но быстро отходит. Егор предвидел, что идея провести теплое время года в этом «раю» не придется ей по душе, а потому заранее подготовил убедительные доводы:

— Крыша в неплохом состоянии, залатать нужно только в нескольких местах, это некритично. А мраморная лестница сохранилась отлично! Взгляни. Она словно улетает вверх воздушным зигзагом…

— Странно, что не рухнула, — уныло вставила Ася.

— И балюстрада кое-где уцелела. А стены вряд ли поддадутся разрушению в ближайшие пятьсот лет — раньше строили так уж строили.

— С этим не поспоришь… э… что строили на века.

Он подошел к жене, взял за руку и потянул к лестнице:

— Идем, что-то покажу!

— Нет-нет, — вырывала руку Ася. — Лестница на честном слове висит… Пусти. Ты инвалидом хочешь меня сделать?

— Она крепкая, я проверял. Ты мне, мужу, не доверяешь?! Я расстроен и обижен. Я кушать не буду от расстройства.

— Доверяю, доверяю, — неубедительно буркнула она. — Ой!

Взвизгнула, потому что Егор подхватил ее на руки и понес вверх по лестнице, которая, по ее мнению, держалась на честном слове. Ася серьезно опасалась, что рухнет вместе с сооружением вниз и переломает свои тонкие косточки. Но подчинилась: пропадать, так разом обоим.

Что касается лестницы в этом доме, она произведение искусства из белого мрамора, книзу на полукруглом повороте расширялась и будто вплывала в пол, выложенный плитами с рисунком. Точнее, кое-где выложенный. Перила сохранились местами, отсюда визуально казалось, будто лестница парит в воздухе, непонятно, на чем эта конструкция держалась.

Ася и ее косточки благополучно доставил муж на второй этаж, вышел на огромный балкон, где бегать можно, в догонялки играть. Егор поставил ее на ноги, взял за руку и повел… как бы это назвать… в еще один дом на крыше. Как-то так. Пространства много, Егор ознакомил Асю:

— Эту часть хозяин Беликов называл мансардой. Он любил проводить здесь время, отдыхал. Можно выйти на площадку-балкон, полюбоваться округой…

Ася, идя за ним, смотрела себе под ноги, пол и здесь так себе, но хотя бы видно, куда ставить ноги, чтобы на гнилье не наступить. В окно выпорхнули птицы, Ася вздрогнула от неожиданности и вскрикнула.

— Это голуби, — сообщил Егор, будто она не способна отличить голубя от вороны. — Горлинки. Живут в дикой природе. А сейчас… смотри!

Он подвел ее к камину, о… у Аси не нашлось слов! Сохранился камин полностью, смотрелся чужаком, случайно забытым музейным экспонатом среди руин. Одни фигурки мраморных ангелочков с листиками вокруг топки лишают дара речи от восхищения! Однако Ася хоть и застряла перед ним, скрестив на груди руки, восторгов не выражала, лишь водила глазами по сторонам.

— Красота, а? — рекламировал камин Егор. — Удивляюсь, как не срезали обрамление и не перенесли в частное бунгало. А, знаю. Суеверия.

— Думаешь? — отозвалась жена. — А меня потрясла история этого дома не меньше тех, кого ты считаешь суеверными.

— Неужели сказки так пугают людей? — рассуждал о своем Егор, поглаживая ладонями мрамор. — Да, есть мнение, будто в печках, каминах, подвалах живут домовые и прочие потусторонние духи, народ верит…

— Кто-то же стонал, смеялся и плакал, — витала в далеких от камина мыслях Ася, сканируя глазами стены, словно ища ответы на облупившейся штукатурке. — Трубы? Не верится, нет. Как еще можно подстроить звуковые эффекты, а?

— …и поэтому не трогает то, что ему не принадлежит, — закончил фразу муж. — Суеверия — лучший замок от воров.

— Никто ничего так и не узнал, — не верилось жене. — Нет, это невозможно, люди обожают загадки и хотят их разгадать, наверняка пытались и, может быть…

Наконец до Егора дошло, что Ася говорит сама с собой, он повернулся к ней и улыбнулся. Она такая славная, на каблуках чуть выше его плеча, тоненькая, хрупкая. Челка, длинные прямые волосы до лопаток, доверчивый взгляд небесных глаз и умное личико настраивали относиться к ней благодушно, как к ангелу небесному. Она переживала, считая, что ее не воспринимают всерьез. Компенсировала «недостаток внешних данных» косметикой, иногда наворачивала прическу и выглядела глупо-глупо. Но все ради того, чтобы сомнений ни у кого не было: она взрослая женщина, с обручальным кольцом на пальце, между прочим. А Егор потешался над усилиями доказать то, что никому не нужно, ей в том числе.

Рядом с женой он просто громила, богатырь из русских былин, защита и опора, ему бы меч в руки килограмм на двадцать и — вперед, охранять рубежи Империи. Но живем мы не в былинные времена, а Егор работает в системе, где физическая сила не лишняя. На красавца он не тянет, черты крупные — что губы, что нос, что глаза хитрющего лиса на круглом лице, а берет обаянием и подкупающе белозубой улыбкой. Из-за темных глаз и жесткого ежика пепельных волос Ася прозвала мужа — мышонок, а он ее — слоненок, потому что так топать по утрам босыми ногами способно только большое и очень тяжелое существо. Но как же глубоко задумалась Асенька над мистическими байками.

Молча он взял жену за руку и потянул к башне — ничего более уродливого Ася не видела: здоровенная и высокая каменная труба с малюсенькими окошками, в них даже голову не просунуть, такие башни встречаются в иллюстрациях книг жанра готика про вампиров и всякую чертовщину. Но деваться некуда, она покорно поднималась еще по одной лестнице, железной и узкой, зигзагообразной и тоже не внушающей доверия. Ступая на ступеньки, Ася для верности опиралась ладонью о холодную стену. Наконец они очутились в шестигранной комнате. Видимо, на ее личике был нарисован вопрос: зачем муж привел сюда, нет ничего такого, на чем глазу остановиться.

— Понимаю, — сказал Егор, — остатки былой роскоши не вдохновляют тебя, но если увидеть перспективу… представь этот дворец отремонтированным.

— Ты не ошибся, это дворец? — вышла из задумчивости Ася.

— Да какая разница? — рассмеялся он и, чмокнув Асю в висок, загадочно сказал на ушко: — Вверх посмотри.

Она запрокинула голову и непроизвольно вскрикнула. На полукруглой сфере потолка отлично сохранилась роспись в духе романтизма, на нее не повлияло время и капризы погоды. В самом центре купола круг из звездного неба, с одной стороны круга половина спящего солнца, с другой — половина лунного лика с одним глазом.

— Ничего так? — ухмыльнулся Егор, видя искреннее потрясение.

— Да-а-а… — протянула жена, глядя вверх. — Копии с картин Бугрó… «Рождение Венеры», только картина разделена на три фрагмента…

— Бугро? Никогда не слышал.

— Его мало кто знает, он не распиаренный, творил в девятнадцатом веке, когда весь художественный олимп заняли великие имена, жанры расплодились — романтизм, реализм, импрессионизм, масса школ… Бугро не нашлось достойного места. А он тонко чувствовал красоту, посмотри сам: его боги очеловечены, а люди божественны.

— Правда? — запрокинув голову, проговорил Егор. — Ну, Венеру и ее свиту я понял, а толпа голых девиц — это кто?

— Да ну тебя! — Ася слегка оттолкнула мужа, негодуя, затрещала: — Нимфы, а не толпа! Обнаженные, а не голые! И это мой муж? С высшим архитектурным образованием! Они прекрасны, великолепны, грациозны! Формы близки к современным, посмотри, какие гармоничные линии, это был новый взгляд на обнаженную натуру, отступление от канонов, но мало кто заметил тенденцию, а ты — голые девицы, хм!

— Слоник… — обнял Егор свою Асю и увлек к лестнице. — Не сердись, я же пошутил. Мне самому нравится этот… Бугро… честно. Вот увидишь, унылые стены снова оживут и станут раем. Со всеми удобствами, ага. Теперь смотри!

Он вывел жену на площадку, по которой более ста лет назад гулял ветер, опрокидывая кресла из ротанга.

— Узнаешь это место из рассказа директора?

— Конечно. — Ася сделала несколько шагов по площадке, рассуждая: — Никого уже нет, а ветры с дождями и сейчас обрушиваются на эту крышу, влетают в окна с намерением разрушить Элизиум, скрывающий свои странные тайны. А вид прекрасный. Виден простор, уходящий к горизонту. Красиво. А это что?

— А вон городок. Компактный и как в тумане, да? Наверху в башне тоже есть балкон, я его сначала протестирую на прочность, оттуда вид города завораживающий. Он тоже на холме стоит. А с этой стороны сад, правда, деревья без ухода переродились в дички, но я ел груши и яблоки в прошлом году, вкусные, только маленькие.

— А там что белеет? Река, что ли?

— Тут много протоков.

— Ммм, — поморщилась Ася. — Наверное, летом здесь тучи комаров.

— Есть такое, — не отрицал Егор. — Не кисни, слоненок, купим установку, разгоняющую комаров.

— Ты в самом деле собираешься здесь жить?

Вопрос она задала без истинного отношения, осторожно, он же обижается, когда его жена воспринимает вот это все… негативно. Егор не заметил, как Ася отвела взгляд в сторону, задавая вопрос, он жил будущей работой и отреагировал бурно, обняв жену за плечи:

— Конечно! Все свободное время будем посвящать реставрации, сейчас мало кто заказывает ремонт или индивидуальное строительство, а эта работа на длительный срок. Бежим вниз!

Теперь они попали во внутренний дворик, Егор отпустил Асю и начал готовиться к съемке. Зря она радовалась, когда бежали вниз, надеясь, что покинут эти стены, от которых веяло гнетущим безмолвием, ей хотелось домой, в уютную норку, а придется тосковать здесь еще какое-то время. При всем при том она, медленно шагая по брусчатке, бубнила под нос:

— Я уверена, всякая мистика имеет причину происхождения и объяснение. Честно признаюсь, мне очень хочется узнать, что это были за голоса и почему.

Между тем Егор настроил экшен-камеру, держа ее на длинной селфи-палке, бодро начал:

— Всем привет. С вами Егор Суворин на канале «Мой дом — мое хобби». Как и обещал, я расскажу вам о загадочном замке. Находится он рядом с районным центром — маленьким, тихим городком, в котором, думаю, не случается ничего шокирующего. А это…

Егор медленно провел камерой по зданию, не захватывая Асю, которая ему погрозила пальцем, мол, меня не показывай, одновременно говорил:

— …большая, старинная, офигенная усадьба с загадочной историей. Звалась она и замком, и дворцом, но есть и личное имя — Элизиум! Красиво, да? Означает — рай. И поверьте, здесь на самом деле рай, хотя сейчас об этом мало что напоминает. Я намерен восстановить это грандиозное великолепие. Только без паники, друзья! На ваши вопросы по поводу ремонта и материалов буду отвечать, как обычно. А взамен предлагаю вам проследить, как Элизиум начнет меняться. Согласны? Мы вместе попадем в 18 век, когда строилась усадьба, потом в 19 век, когда внесли дополнения, но главное! Мы вместе попытаемся понять ее, а она необычна и таинственна. Начну знакомство с заднего дворика, он сохранился идеально и дает наиболее точное представление об Элизиуме, напичканном жуткими легендами, о них расскажу по ходу работ. Итак, смотрим!

Егор вышел на середину дворика, опустил камеру вниз.

— Видите, как уложена брусчатка? Ровная, словно паркет. Перед вами итальянский дворик идеальной квадратной формы, смоделирован по принципу или даже по чертежам пятнадцатого века, школа по всем показателям флорентийская. Но есть особенности усадьбы — стиль. Он смешанный, например, башня. Видите? Воздвигнута в романском стиле, называется донжон, это была главная башня в феодальных замках. А фасадная часть особняка в классическом стиле, более поздние стили гармонично уживаются с эпохой Возрождения, о них расскажу позже.

Егор шел вдоль стены, показывая детали:

— Подобные дворики, уютные и закрытые со всех сторон стенами, строили, когда эпоха экспериментов с формами достигла своего пика. Дворик прекрасен в своей простоте, обнесен глухой каменной стеной около двух с половиной метров высотой. Круто, да? Стены покрыл дикий виноград, видите, уже проклюнулись листочки на плетях, в мае здесь будет сплошная зеленая масса. А вот…

Егор приблизился к кованой узорчатой калитке, продолжая:

— …калитка. Кованая. Немного деформированная, поэтому не открывается, но мы выпрямим. За оградой сад. Был когда-то. Сейчас там непролазные дебри. Когда открою калитку, покажу и сад, там красотища!

Он провел камерой по периметру дворика, комментируя:

— Массивная скамья с подлокотниками! Мраморная и почти не пострадала, лишь кое-где сколы, что придает ей раритетный вид. Рядом постамент, а на нем… босая нога чуть выше щиколотки и фрагмент туники. Смотрите, какая работа… жилки и ноготки выточены! Это была женская фигура, жаль, не выдержала битвы со временем. Или с варварами. На середине фонтан. Небольшой, круглый и тоже мраморный. Много-много лет назад журчание струй умиротворяло хозяев летними ночами под луной и завораживало мерцанием звезд в вышине.

— А вон то что? — поинтересовалась Ася, указав пальчиком на полукруглое, низкое каменное строение в углу, пристроенное вплотную к стене дома.

Жену Егор не показал, так и пояснил своим подписчикам:

— Это Ася, она не хочет публичности, будем уважать ее желание. То, на что она указала, пока неизвестного предназначения, реально, ребята, ума не приложу, для чего эта штука. Но! Все тайны любят прятаться, а время любит их все открывать. Надеюсь, для этого время выберет меня. Приглашаю всех вместе со мной начать открывать тайны Элизиума. Итак, я на связи, жду ваших комментариев, предложений и вопросов.

В трудах прошел весь день, только на обед спускались вниз, после которого дом огласил дикий рев, так как Славу попытались уложить спать, а он таким громким способом протестовал. Внуку уступили, ему, кстати, никогда не потакали, просто рвение к труду следует поощрять. До вечера усердно работали, в конце дня осмотрели результат, дед вздохнул:

— Кажется, у нас дело не сдвинулось.

— Мы завтра опять придем сюда? — был полон энтузиазма внук.

— Обязательно.

На следующий день дело двигалось так же медленно, но Славка обнаружил на одной из полок пластмассовый стакан, а в нем фломастеры.

— Дед, можно я возьму их себе?

— Бери, но обещай, что не раскрасишь стены, как уже было.

— Я большой стал, не раскрашу. — Славка вытащил фломастеры, чтобы посмотреть, что звенит на дне, когда трясешь. — Дед, а тут закорючки…

— Это скрепки, высыпь на стол.

— А тут еще ключик.

Стоя на стремянке, Роберт Вадимович обернулся, внук держал длинную цепочку в руке, на ней болтался ключик размером с палец внука.

— Ищи дверцу, которую откроет этот ключик, — посоветовал.

Его находка не заинтересовала, даже длинной цепочке, страховавшей маленький ключик от потери, он не придал значения, как и необычной форме, ажурному дизайну. А ведь это признаки, что ключик для отца был ценен, он боялся его потерять, вместе с тем хранил от посторонних глаз в стакане под слоем канцелярских скрепок. Роберт Вадимович посчитал, что в каждом доме полно бесполезных ключей и прочих ненужных мелочей, это какая-то дурная страсть к накопительству под слоганом «а вдруг пригодится», обычно ничего не годится.

— Дверцу? Потайную? Как у папы Карло? А где очаг?

Видя горящие глазенки внука, Роберт Вадимович спустился со стремянки, присел на корточки перед ним, ведь как-то надо объяснить, что сказки к реальности не имеют отношения. Но сделать это так, чтобы ребенок не разочаровался, в его жизни этого добра — разочарований — будет вагон. Он взял его ручку с зажатым в кулаке ключиком, повертел слегка, рассматривая, только в этот момент увидел ажурную часть на ключе, мелкие завитки узоров.

— Видишь ли, ключик у нас есть, но… сам подумай, куда бы вела дверца с нашего старого чердака? Только на небо. Нам туда не надо, логично?

— Логично, — согласился мальчик.

— Думаю, деду Вадику тоже туда не хотелось, значит, для ключика есть…

— Другая дверца, — сообразил Славка.

— Верно! — поднялся на ноги Роберт Вадимович.

— А нарисованного очага нет?

Дед развел руками в стороны, на словах добавил:

— Но дверца-то есть! Ищи отверстие замка на… на какой-нибудь вещи. Например, это чемодан, шкаф, коробка… Ищи.

Четыре дня маленький и большой мужчины трудились в мансарде, к концу каждого дня Роберт Вадимович валился с ног, а неутомимый Славка упрямо продолжал поиски заветной дверцы, отказываясь спускаться вниз. К обеду и ужину их звали, сами они терялись во времени, потому что много интересного находили, Славка — вещицы, а дед обнаруживал книжки с журналами, альбомы, которые откладывал, собираясь просмотреть на досуге. А ведь болезнь отца заразна, чем больше Роберт Вадимович копался в его закромах, тем реже пополнялась куча на выброс, в нем проснулась примитивная скупость.

К концу четвертого дня он стоял на стремянке, перетирая книги на верхней полке почти под потолком, провел влажной губкой по верху шкафа… как вдруг рука коснулась некоего предмета. Роберт Вадимович поднялся на пару ступенек выше, пожелав глазами увидеть, что там. У самой стенки обнаружил размером с книгу картонную коробку, ее закрывали книги, стоявшие в ряд. Ого, похоже, отец таким образом прятал коробку. Он провел губкой по ней и открыл.

Там лежала тетрадь, обычная общая тетрадь, какими в былое время пользовались школьники старших классов. Тормасов усмехнулся, пролистнув исписанную отцовским почерком тетрадь — хм, заполнена вся, кроме нескольких страниц в конце! А очки, какая досада, внизу, последний раз выносил мусор и оставил на столе. Вовремя позвала жена:

— Эй, наверху! Ужин на столе, спускайтесь!

— Мы в пути, — крикнул он и сказал внуку: — Славка, закругляйся.

— Сейчас… — не торопился мальчик, сосредоточенно изучая полки нижнего шкафа, ведь каждую вещь нужно рассмотреть, спросить, для чего она, подумать, нужна ему или нет. В основном все нужное.

— Идем, идем, завтра вернемся сюда. Опля!

Роберт Вадимович забросил на плечо внука, дрыгающего ногами в знак протеста, понес вниз, напевая и в такт похлопывая Славку по попке тетрадкой отца. Жена встретила их, стоя внизу у лестницы, ворчанием:

— Наверху медом намазано, что моего внука оттуда не стащить? Может, вы оба переселитесь на чердак?

— А это идея, дорогая бабуля, — сказал Роберт Вадимович. — Как только старый чердак приведем в божеский вид, мы переселимся туда.

— Что? — грозно свела брови Инна Федоровна. — Собираетесь там жить? Хорошо. Тогда я сбегу отсюда.

— Куда это ты сбежишь? — опустив внука на пол, озаботился он.

— Страна большая, мест много, а я мало где была. Вы на чердак? Отлично. А я в свободное плавание.

— Не-не, мы так не договаривались. Как мы будем без тебя?

Про таких, как Инна Федоровна, говорят: моложавая. И это в точку, молоденькой не назвать, но и сорок шесть далеки от нее. Модная стрижка, хорошая фигура, лицо с тонкими чертами вовсе не ассоциируется со словом «бабушка», впрочем, саму Инну Федоровну статус бабушки нисколько не смущал.

— Да, ба, а кто нам кушать приготовит? — поддержал деда внук.

— Ага, испугались? — мстительно прищурилась бабушка. — На кого вы похожи… грязные, пыльные… фу! Живо в душ и за стол.

После ужина она укладывала спать внука, а Роберт Вадимович взял очки и, устроившись в кровати, открыл тетрадь. Да так увлекся, что не заметил, как пришла жена, она еще долго сидела у туалетного столика, мазала лицо и руки кремом, поглядывая в зеркало на мужа. У него лицо выразительное, зачастую на нем нарисованы все эмоции, сейчас обозначилось недоумение вперемешку с изумлением, но вопросы она задала, только когда легла рядом, уложив голову на его плечо:

— Ты так увлечен… Что такое интересное читаешь? Неужели кто-то из твоих студентов сам написал реферат? О, а почерк красивый, только мелкий… Нет, современные студенты каллиграфически писать не умеют.

— Студенты, Инна, разные бывают, с красивым почерком тоже. Но это написал мой отец. Целый роман, кажется.

— Да ну! А мы даже не знали, что он писательством занимался на чердаке. Про что написано?

— Про своего отца, то есть про моего деда. Я пролистнул… читал выборочно, чтобы представление составить, похоже, это какое-то расследование. Тогда начал читать сначала и, скажу честно, увлекся.

— Детектив, что ли?

— Я слишком мало прочел, чтобы судить о жанре. Спи.

Она повернулась на другой бок, выключила лампу на своей тумбочке, а он приступил к чтению сначала, потому что потерял мысль, впрочем, первые строчки стоило перечитать, он не раз будет это делать — перечитывать вступление…

Почти роман, написанный отцом…

Если ты, Роберт, читаешь мои записи, значит, меня уже нет, ты ворошил мой хлам и нашел эту тетрадь. Ну, что ж, все туда уйдем, главное — с чем. Умирать мне не страшно, я знаю, что, покинув свое тело, перейду в иное измерение и, может быть, пойму, зачем мы сюда приходим.

Перед смертью моя старенькая мама, твоя бабушка, отдала мне две тетрадки, одна, прошитая вручную, письмо женщины по имени Арина Павловна, она служила в Элизиуме экономкой. Вторая размером с книгу, в ней смешанные записи… Короче, когда найдешь, сам разберешься. Об этих записях нельзя сказать в двух словах, я и пытаться не стану. Но позже именно они побудили меня собрать все воедино, а тогда… Умирая, мама рассказала, какую ценность представляют эти тетради, но я вскипел, накричал на нее:

— Как ты могла скрыть от меня… как? Я имел право знать…

— Это желание твоего отца, — не сказала, а отрезала она.

— Как ты не понимаешь!

— Не кричи, мальчик, у меня мало времени, негодовать будешь, когда умру. Эмоции никому не помогали ни добиться желаемого, ни оседлать успех, ни получить удовлетворение. Когда прочтешь записи, тогда и поймешь, почему я поступила так. А сейчас послушай то, чего в этих тетрадях нет. Иначе прочитанные строчки будут неполными, внесут только сумбур…

Мальчик, которому на тот момент стукнуло без малого семьдесят лет, выслушал маму и только больше разозлился. Ушел я. За ночь моя голова наполнилась новыми вопросами, я жаждал услышать ответы. Утром приехал в больницу, но… мне сообщили, что моя мать умерла.

Она умерла, оставив меня с моею злостью и болью. Да, я был зол на нее, она должна, обязана была раньше рассказать и отдать записи, а не тогда, когда я сам скоро отправлюсь за ней. Гадко стало на душе, что меня родная мать держала за слюнявого инфантила-недоумка, не способного оценить все риски и принять правильное решение. Она меня обделила доверием и ушла из жизни, понимаешь, о чем я? Поэтому и я молчал. Рассказать тебе, сыну, это признаться, что отец — слабак, которому даже родная мать не доверяла. Но все проходит, кроме разочарований, хотя и они со временем отдаляются, но не забываются.

В первую же ночь после похорон я начал читать. Заснул под утро. А проснувшись, вспомнил рассказы матери и понял, что заболел, моя болезнь называлась — Элизиум. Теперь я бродил по развалинам, кстати, не такие уж и развалины, я подолгу сидел среди мрачных стен, перечитывал обе тетради.

В городе Элизиум называли — замок зла, он ведь огромен, нет ни одного особняка мало-мальски похожего, эти стены влекли меня с детства. Словно там хранится нечто от меня самого, без чего мое существование было неполным. Оказалось, есть мистическая связь между руинами и мною, но это стало ясным после смерти матери. А в детстве меня тянули туда, как и всех пацанов на моей улице, сказания, одно другого страшней.

Наш город сейчас разросся, а в послевоенные годы был жалок и почти пуст, ничего не стоило сбегать из центра на окраину, чтобы найти место, откуда хорошо виден замок зла и смотреть на чудовище, возвышающееся на холме, окруженном вековыми деревьями. Во время Отечественной войны замок сильно пострадал от бомбежек, тем страшнее был, в разрухе всегда есть нечто фатальное, удручающее.

Мы, мальчишки, бегали на окраину посидеть у терновника на закате, ведь так страшней — смотреть на залитый красными лучами замок на фоне сизого неба и слушать ужасающие байки. Вампиры, упыри, вурдалаки, мертвецы — вот кто обитал там, гулял ночами, поджидая смельчаков, чтобы сначала напугать их, а потом пить кровь, смеясь над корчами жертв.

Да, там находили кучу мертвецов — так уверяли мальчишки, и по спине бежали мурашки. Чтобы разогнать их, мы подбрасывали в костер сухие ветки, поглядывая на цитадель зла с башней. И верили страшилкам, ведь взрослые между собой отзывались о замке плохо, запрещая детям ходить туда. И припоминали, будто их деды своими ушами слышали, как нечистая сила бесилась там, а эхо разносило жуткие звуки далеко… Потом как-то внезапно все прекратилось, но ничем не объяснимый ужас до сих пор витает над усадьбой.

Время шло, мы превратились в подростков и стали брать друг друга на слабо: считаешь себя крутым — переночуй в замке. Каково, а? Поодиночке никто не отваживался, а вдвоем находились смельчаки, но мало. Скажу честно, хоть я и не трус, а не решился провести там ночь. Мы выросли, я уехал учиться в центр, но приезжал каждую неделю. Пожалуй, только меня еще как-то занимал Элизиум своей таинственностью, так хотелось прояснить, откуда взялись сказочные байки. Столько древних руин в мире, и далеко не все окружены ореолом мистики, а тут сплошная тайна тайная.

Прости, Роберт, может, все это тебе неинтересно, но написанное до сих пор — отступление, объяснение, почему я взялся за то, чего никогда не делал. И долго думал, с чего начать, только через два года сообразил просто пересказать, как посторонний наблюдатель…

Ранним утром Герман спрыгнул на перрон и понял с первого взгляда: дыра. Одноэтажный вокзал… м-да, вероятно, так выглядели сараи у зажиточных крестьян. Неужели в этом захолустье есть жизнь? Однако есть. Неподалеку сидела старушка в телогрейке и теплом платке в клеточку на низкой скамеечке, она продавала семечки в кулечках, их никто не покупал, ибо перрон был пуст. Нет, еще нашлись люди, в конце платформы дворник в длинном фартуке и с метлой о чем-то беседовал с пожилым усатым мужчиной интеллигентного вида, в шляпе и с тростью. Одноэтажный вокзал произвел сильное впечатление своей убогостью, в результате Герман не услышал, как тронулся поезд, оглянулся, когда проводница окликнула его:

— Гражданин!.. Эй!.. Товарищ! Вы забыли вещи!

Герман едва успел подхватить фибровый чемодан с рюкзаком, стоявшие у ее ног, чемодан поставил на платформу, сверху уложил рюкзак и снова огляделся, теперь уже с прицелом — куда идти. В сущности, он готов ко всем неудобствам, которые закаляют характер, укрепляют дух и разнообразят жизнь. В тридцать не важно, где жить, важно — что делать. И снова осмотрелся, куда же идти судьбе навстречу?

Собственно, дверь одна, он прошел мимо старухи с семечками, вошел в здание вокзала, в кассе узнал, как добраться к месту назначения. Вскоре добрый человек оказал любезность, согласившись подвезти его на ГАЗ-А до краеведческого музея, который в городе в единственном числе, а потому каждый знает к нему дорогу. Денег не взял. Высадил приезжего у старинного особняка, за дорогу Герман подметил, что в городе много добротных и приятных глазу зданий, но это отличалось красотой и помпезной архитектурой — колонны с капителями, вокруг окон лепнина. Изучив часы работы на табличке у двери, он приуныл, ждать еще час до открытия, все же механически дернул дверную ручку и — о радость, открыто! Внутри никого — заходи и бери, что хочешь.

— Есть кто живой? — крикнул Герман, поставив чемодан на пол, выложенный узорными плитами. — Кто-нибудь! Отзовитесь!

Потолки высокие, повсюду лепнина, все добротно здесь сделано, искусно, с большим вкусом, что удивительно для дыры. Однако Герману никто не ответил. Он медленно шел по просторному коридору к мраморной лестнице, заметил сбоку распахнутую дверь, пошел туда. Миновав залу с большими окнами, попал в помещение явно административное, то есть для работников музея, о чем подсказала мебель: не музейная, а, как говорится, казенная. По радио пели бравурную песню, здесь и обнаружилась живая душа, она стояла на стуле спиной к нему и поливала из кувшина растение, которое находилось сверху шкафа.

— Простите… — сказал громко он, надо же музыку перекрыть голосом.

— Ой! — вскрикнула живая душа, одновременно повернувшись.

И пошатнулась, взмахнула руками и собралась рухнуть на пол, как тут не помочь? Герман ринулся к живой душе, успел поймать, а она такая легкая оказалась, он поставил ее на ноги. Живая душа вымолвила смущенно, покраснев:

— Спасибо.

— Пожалуйста, — улыбнулся он.

Юная девушка в темно-синем платье с белым воротничком, обвязанным ажурными пиками, и такими же белыми манжетами, с закрученной на затылке косой подняла на него глаза… чистые, как вода, текущая с гор, только испуганные. Не может быть, чтобы он напугал ее!

Как уверяли, Герман хорош собой, как древнегреческий бог, глупое сравнение он получил от полуинтеллигентных дам. Нечаянно увидел себя в зеркале на стене и внезапно ему захотелось произвести на девушку благоприятное впечатление, потому присмотрелся к себе, пожалуй, впервые. А что — не урод, московские престарелые барышни где-то как-то правы, у него черты лица выделяются четкостью. Овал лица без плавных линий прямоугольной формы, губы выразительно очерченные, нос крупный и прямой, глаза глубоко посажены, но проницательные, лоб высокий, а над всем этим густая шапка светлых волос.

М-да… перечислил приметы в уме и самому не понравилось описание, вышло пугало, но это же не так. А девушка… она прекрасна, как первый в жизни рассвет, как первый листик на ветке после зимы, как ландыши на подоконнике… Ну и чушь полезла в голову!

— Ой, я облила вас водой из кувшина! — испуганно пролепетала девушка. — Простите…

— Пустяки, не придавайте значения, это всего лишь вода, — смахивая с себя капли тыльной стороной ладони, сказал он, улыбаясь. Однако следовало представиться, ведь если эта чудесная девушка в музее с самого утра, значит, работает здесь. — Прощу прощения, что напугал, я только что приехал, вам должны были сообщить. Мое имя Герман Леонтьевич Тормасов.

— Так вы из Москвы! — радостно воскликнула она. — Вы наш новый директор! Садитесь… Вы же с дороги… Хотите чаю?

— Не откажусь, — садясь на стул у стола, улыбался он, чувствуя, что выглядит как дурак. — А вас как зовут, милая барышня? Вы работаете в музее?

Она суетливо ставила на стол принадлежности для чаепития, не забывая голосом сказочной царевны задавать вопросы и отвечать:

— Катерина Васильевна. Я работаю экскурсоводом.

— Неужели? А сколько вам лет, Катерина… м… Васильевна?

— Двадцать… м… скоро будет.

— Вы где-то учились?

Вопрос не праздный, экскурсовод обязан иметь определенные знания, а девушка слишком молода, чтобы получить их в достаточном количестве.

— Я окончила курсы экскурсоводов, — не без гордости сказала Катя. — И еще я постоянно учусь, читаю книги. У нас в городе прекрасная библиотека, регулярно пополняется новыми книгами. Сейчас так много писателей и поэтов… И здесь осталась библиотека от баронессы, мы все книги переписали, составили каталог. У нашей библиотеки статус научной, мы тоже пополняем ее… Извините, я вас покину на несколько минут, поставлю чайник.

— Можно мне с вами? Заодно осмотрюсь.

— Разумеется.

Она привела его к черному ходу, потом оба вошли в просторное помещение, Катенька пояснила, ловко управляясь с керосинкой:

— Раньше здесь располагалась кухня, этот дворец принадлежал баронессе Пасхиной. Сама она во время Гражданской уехала за границу, а дворец решили сделать музеем. У нас собрана история города и всего нашего района.

— Вы расскажете мне… историю города?

— Конечно. Идемте пить чай, а потом я покажу ваш кабинет. Потом посмотрите наш музей, потом отведу вас на квартиру, это недалеко. Хозяйка тетя Фрося, очень хорошая женщина, работает уборщицей в музее. Вам готовят другое жилье, целый дом, там ведутся ремонтные работы. А тетя Фрося очень хорошая, она будет помогать вам, постирает, приготовит…

— А кто еще работает здесь?

— Бухгалтер, дворник, сторож и я. Теперь и вы.

Так и вернулись в кабинет бухгалтера, который работал еще и на новом керамическом заводе, мол, там изготавливают посуду, мастера нашлись, их объединили сначала в артель, потом небольшой завод построили на базе купеческого склада.

— Кадры решают все, но их не хватает, — заключила Катя разумно.

Очаровательная, искренняя, вместе с тем скромная девушка оказалась занимательным собеседником и вовсе не походила на провинциальную барышню, про которых Герман читал в книгах того же Чехова. Для своих девятнадцати знала она немало, да и манеры словно училась в пансионе благородных девиц. Он не сдержался и задал бестактный вопрос, сам от себя не ожидал:

— Вы, наверное, из семьи бывших?

— Вовсе нет! — распахнула глаза Катя. — Мои мама и папа простые крестьяне, работали у помещика Беликова в Элизиуме, это самое большое поместье в наших краях. Но после того, как помещик исчез в пятнадцатом году, поместье пришло в упадок, мои родители переехали в город. Папа погиб семь лет назад от бандитской пули, он стал милиционером после Гражданской, мы живем с мамой и бабушкой. Еще у меня есть два старших брата, они живут отдельно.

— Непривычное название — «Элизиум», — сказал Герман. — Почему не Эдем или еще проще — Рай? Три слова, а значение одно, Элизиум уж больно чуждо.

— Название выбрал Беликов, видимо, красота слова и усадьбы соединились в его представлении. А в народе другие названия: бесовский замок, обитель зла, прoклятое место, дом с привидениями.

— Неужели есть основания так называть? — усомнился он.

— Есть, — уверенно заявила Катя.

И поведала фантастическую историю про звуки, разносившиеся из усадьбы только по ночам. И были они настолько странными, страшными, что дворовые люди и крестьяне спешно вязали узлы да бежали сломя голову, бросая насиженные места. Приют находили в городке, где начинали строить новую жизнь, быстро адаптировались, найдя в городском проживании больше удобств, несмотря на стесненные жилищные условия. В конце концов странные звуки прекратились и только замок возвышался на холме, напоминая о зловещей загадке и о том, что в жизни много необъяснимых явлений.

— Иногда в замке находили мертвых людей, говорят, умерли все от разрыва сердца, — заключила Катя.

Герман, атеист до мозга костей, едва не расхохотался в голос, но его остановило сверхсерьезное личико Катюши. Попутно он порядком озадачился: как возможно верить в бабкины бредни молодой особе в век самолетов, радио, телефонов, прогресса? Вслух произнес без иронии, мягко, дабы не обидеть Катю:

— История слишком неправдоподобная, чтобы принять ее на веру. Может, кто-то намеренно пустил слух про ночные звуки, чтобы напугать людей?

— Нет-нет, — с жаром возразила Катя. — Страшные звуки, наводившие ужас на всех без исключения, слышали многие, ведь в усадьбе проживали слуги, вокруг — крестьяне. И мои родители слышали! Оба! И бабушка. Говорили, их охватывал ужас от звуков, похожих будто страдает живое существо от невероятной боли. А бывало, раздавался дикарский хохот или вой, будто оборотень вырвался из замка. У меня нет причин не доверять им. Верил и наш директор, вот он как раз из бывших, хорошо образован был, несколько языков знал. Петр Ильич пытался разгадать тайну усадьбы до последнего своего вздоха, он потратил на это несколько лет, но ему не хватило времени.

— А что, у него была надежда разгадать?

— Да, он много материалов собрал.

— Интересно. А я могу посмотреть обитель зла?

— Вы же директор, — улыбнулась Катюша, — стало быть, обязаны, ведь Элизиум относится к музею. Петр Ильич добился, чтобы усадьбу причислили к значимым архитектурным объектам, работал над созданием музея в усадьбе, почти создал, но… но умер.

— Его не пугали привидения?

Герман пошутил, улыбаясь и щурясь, но Катя строго сказала:

— Зря вы относитесь несерьезно к Элизиуму. (Сам того не желая, обидел девушку!) Но я уверена, когда послушаете очевидцев, а их много, вы перемените свое отношение. Идемте? Я покажу наш музей. Его создал Петр Ильич Кушелев, он был удивительным…

Когда она говорила о покойном директоре, личико ее становилось то грустным, то воодушевленным, если речь шла о работе директора, а глаза блестели, будто в них устроили пляски солнечные лучи…

А вот и настоящие лучи проникли в окно. Роберт Вадимович не заметил, как прошла ночь. Надо бы переварить прочитанное, все же неожиданное открытие — тетрадь и записи в художественном жанре. Никогда не замечал за отцом писательских амбиций, впрочем, последние годы он провел наверху затворником.

И опять этот чертов дворец-замок-усадьба, он постоянно напоминает о себе, словно живой, как будто не хочет, чтобы о нем забыли. До сих пор народ помешан на давнишних слухах, возбуждающих время от времени нездоровое любопытство у самых пытливых. Лично Роберт Вадимович воспринимал мистические слухи продуманным вымыслом, чтобы привлечь к маленькому городку, насчитывающему всего тысяч семьдесят жителей, хоть какое-то внимание.

Проблем много, но и подобных городов по стране десятки тысяч, если не сотни, а чем привлечь, чтобы деньги поступали в бюджет? О, у нас есть замок с историей — зашибись, правда, от истории остались только малосвязанные ошметки, но если собрать их и раздуть, то район вполне посоперничает с историческими центрами и выбьет статус туристического паломничества. Но для этого нужна инфраструктура, а для нее, родимой, нужны деньги. Так Роберт Вадимович думал раньше, а сейчас…

Сладко зевнув, он прикрыл веки на минуту, чтобы уложить прочитанное в голове, да вдруг раздался настойчивый и нетерпеливый шепот у самого уха:

— Дед… Дед, когда ты проснешься?

— А? — не открывая глаз, промычал Роберт Вадимович. — Славка, ты чего так рано? Я еще чуток полежу, ладно?

— Дед! Как же рано, мы с бабулей уже позавтракали, а ты спишь! Не надоело? Я вот тут сижу и жду, жду…

— Позавтракали? А сколько времени?

— Времени много, бабуля сказала разбудить тебя. Вставай, дед. Мы же не нашли дверцу для ключика.

Какой вредный мальчик, посетовал про себя Роберт Вадимович, протянул руку к тумбочке, нащупал часы… и подскочил, ведь уже одиннадцать утра, а пару минут назад как будто было пять! Неужели заснул? Он резко встал с кровати, подхватил внука и отправился в ванную, громко напевая.

Небольшая группа энтузиастов из друзей согласилась выходные отдавать возрождению обители зла, остальные дни недели будет работать строительная бригада. Смена деятельности — отличная разгрузка, которую справедливо называют активным отдыхом, тем более место, располагающее к раздумьям, творчеству и созиданию. Да, нечто такое теребит душу в Элизиуме.

В субботу ребята занимались разгрузкой материалов, Егор подготовил помещения для хранения. Уж чего-чего, а комнат в замке предостаточно, нашлись в неплохом состоянии, туда переносили первую партию материалов для ремонта. Девушки брали легкие предметы и коробки, помимо Аси приехала подруга Дантеса по имени Лена, девчонки, встретившись впервые, успели подружиться.

— А если местные, прознав, что сюда завозят стройматериалы, ограбят ночью твоего мужа? — озаботилась Лена.

— Сторожа наняли, — сказала Ася, остановившись у входа в особняк и поставив коробку у своих ног, ее примеру последовала и Лена. — Фу-х, устала я. Не переживай, городские власти наладили кое-как ограду, которая со времен войны разрушена, но раньше никому не было дела до обители зла, пока не пришла идея местному мэру восстановить замок, а Зуйков отвечает за достоверные сведения об Элизиуме. Название претенциозное, да?

— Мне так не кажется. А кто Зуйков?

— Директор городского музея, симпатичный, энергичный старичок. Согласись, не каждый старинный особняк имеет мистическую историю, а если ее приукрасить, ролики рекламные состряпать, можно рассчитывать на туристов. А природа! Да, край степей! Но где еще увидишь столько простора? И река есть, протоки, плавни, рыбалка, уха на костре. Короче, только дураки эдаким счастьем не воспользуются. А счастье восстанавливать выиграл мой Егор.

— Ирония? Не нравится тебе затея, да? — догадалась Лена.

Она повернулась лицом к стене, положила ладонь на стену из древних камней, запрокинув голову, смотрела вверх, Ася на нее. Дантес зовет ее Элен, есть в ней нечто такое ненашенское, журнально-фатальное. Журнальное — потому что она эталон красоты как раз для дорогих и бесполезных журналов: рост, стройность, лицо с яркими чертами, бросающимися в глаза. Асе стрижки у женщин не нравились, у Лены она супер, может, потому, что волосы пышные от природы. А фатальная… в ней угадывался надлом, некая тайна, как в этом огромном особняке, возможно, такое впечатление от того, что она брюнетка. М-да, не всем везет, как ей, красота — дар редкий. Именно так восприняла ее Ася, заглянув в грустные глаза цвета спелой сливы, а первое впечатление, как известно, верное. Но пауза затянулась.

— Понимаешь, — нехотя заговорила она, — работы здесь года на три-четыре, если трудиться ударно. Егор окончил архитектурный, сейчас успешные мэны либо строят, либо продают, но постоянные архитекторы никому не нужны, а строительный бизнес захвачен. В общем, моему Егору не удалось вклиниться в эту систему, а бизнесом отца он заниматься не хочет. Он стал делать ремонты, и здесь ему равных нет, попутно проектировал частные дома, которые и построил. Все отлично складывалось, он купил квартиру на свои деньги, а не на папины. Но загорелся мой Егор получить статус реставратора, в свободное время изучал это искусство, списался со знатоками, ездил на консультации и учебу. Вдруг объявляется тендер на это сокровище…

Ася обвела безнадежным жестом стену и вздохнула, Лена сказала то, что не выговорила она:

— И твой Егор выиграл?

— Так как реставраторов в радиусе тысячи километров не найти, разве что из столицы выписать, но их цена…

А тут и муж появился в дверном проеме, вытаращил глаза:

— Девчонки, чего стоите? Бегом заносим, нам нужно машину отпустить. Понимаю, вы устали, но, милые, осталось немного. Вперед, дамы!

Выйдя из дома, он указал обеими руками на вход, девушки подхватили коробки и, как рабыни на плантациях, потащили внутрь. Нет, не бежали, как требовал Егор, а шли и разговаривали.

— Восстановление такой махины — удовольствие очень дорогое, — рассуждала Лена. — Кто же деньги дал?

— Государство, кто ж еще, — ответила Ася. — Эти… как их… Гранты! Нам на третий этаж, не совсем этаж, там выход на крышу. Нам к мансарде и к башне. Эти коробки велено туда занести. Не бойся, лестница крепкая, Егорушку моего и меня выдержала.

Лена и не собиралась трястись от страха, смело ступала по ступенькам, словно уже бывала здесь, но на площадке остановилась, не зная, куда идти.

— Нам направо, — сказала Ася, — в мансарду, а налево так называемый… Ой, как же… Вспомнила: донжон.

— А что это?

— Башня средневековая, точнее, смотровая, но в этом доме была жилой, как уверяют. Потом я тебе кое-что покажу там.

Наступило «потом», и Лена ахнула, запрокинув голову:

— Боже, невероятная красота! Чудо. И камин роскошный… А знаешь, твой Егор целеустремленный и удачливый, у него получается все, что задумал, не всем так везет. И любит тебя, это видно, а ты недовольна. Смотри проще на его страстное увлечение, тебе тоже повезло встретить Егора, вот и поддерживай его.

— Я поддерживаю, это же долг жены, — снова вздохнула Ася.

— Неужели? — усмехнулась Лена. — Интересно, все замужние женщины говорят о долге так уныло?

— Не знаю. — Ася обошла ее, направившись к выходу из башни. — Идем, а то мужчины будут сердиться.

Девушки стали спускаться, касаясь ладонями стены и окидывая взглядом самое большое помещение. Лена шла первой, Ася за ней и оправдывалась, не понимая, зачем это делает, видимо, искала понимания:

— Видишь ли, мне тоже хочется работать, для этого я училась, но здесь… здесь это невозможно. Негде.

— Извини за любопытство, а ты кто по профессии?

— Искусствовед. Самая ненужная профессия в наше время.

— Так какая тебе разница, если в нашем городе не нашла работу? Помогай Егору, стань ему необходимой, он того стоит.

— А вдруг и мне повезет, освободится место, но Егор собрался здесь жить, чтобы не тратить время на дорогу туда-сюда. И мне придется здесь жить! А когда музейщик поведал жуть про звуки из ада, захотелось бежать отсюда без оглядки.

— Да сказки все это, — рассмеялась Лена, у нее очень красивая улыбка, белые ровные зубы. — Ася, чем нелепее, глупее, неправдоподобнее слухи, тем легче люди верят им.

— Да, слухи иногда намеренно распускают, потом попробуй отмойся. Но слухи об Элизиуме… нет, они возникли не на пустом месте, в них что-то есть…

— Фантастичное, — оглянувшись, бросила Лена. — Куда ты смотришь?.. Ася! Очнись, Ася!

— А? — вздрогнула та.

— Что с тобой? Куда ты смотришь?

— Вон туда… на стену…

— Я там ничего не вижу.

— Левее смотри… в проеме… Этого рисунка вчера не было.

На стене грубо нарисована маска, но не простая, зло, которое приписывали Элизиуму, шло от нее.

Неделю Катя посвящала Германа в тонкости городской жизни, знакомила с нужными людьми, с архивами музея. Настал день показать Элизиум, с утра отправились к усадьбе, шли пешком. Туда транспорт не ходил, а проселочная дорога, протоптанная человеческими ногами, а также утрамбованная лошадьми с повозками, имелась, и довольно неплохая, только извилистая, отчего увеличивалось расстояние.

Повезло с погодой, весеннее солнце, внезапно проснувшись, рассеяло серость, слепило глаза, резко прибавило тепла, пробудив и пичуг. Герману и Кате пришлось, поднимаясь на холм, снять верхнюю одежду, девушка говорила, не умолкая, рассказывала об истории замка.

Приблизившись к парадному входу, Герман остановился и рассматривал величественное строение. Облитое солнечными лучами, оно светилось желтоватым оттенком, совсем не походило на обитель зла, скорее, на приют древних дервишей. Но от шутливого тона не удержался:

— Катюша… э… Васильевна, а из чего выстроена обитель зла?

— Из песчаника, — ответила девушка, с трудом ворочая большим ключом в замочной скважине. — Недалеко карьер, там добывают песчаник, из которого и выстроен наш город. Камень прочный и хорошо связывается с цементом, еще он теплый, стоит солнцу показаться, наледь на камне сразу тает.

Поразительная осведомленность для юной девушки, о чем ни спросишь, все знала. Однако замок в массивной дубовой двери, окованной фигурным железом, не поддавался, Герман предложил помощь:

— Позвольте мне, я все же чуть-чуть сильнее.

Не без усилий и он повернул ключ два раза, дверь заскрипела, открываясь, изнутри на них смотрела манящая темнота. Туда, в темноту, тянуло зайти, исследовать, познать, но другая сила внутри не пускала, осторожничая. А ведь это просто огромный дом, нет в нем ничего волшебного. Хочешь не хочешь, а манила в Элизиум его же легенда, словно под воздействием магической силы гипнотизера, именно это ощутил Герман вопреки логике.

— Я открою окна, — опередила его Катя и вбежала в темноту, он за ней, не торопясь, вошел. — Накануне смерти нашего директора мы получили ткани для штор, сшили и повесили, готовились к открытию, а Петр Ильич… несправедлива смерть к хорошему человеку.

— Смерть не может быть справедливой или несправедливой.

Тяжелые шторы раздвинуты, в окна хлынул яркий свет, Герман увидел просторный зал с высокими окнами, округлыми вверху, и потолками. Мебели мало, вся располагалась вдоль стен — канапе, стулья, кресла. В углу стоял рояль. Герман пошел, открыл крышку и пробежался пальцами по клавишам…

— Чертовски расстроен, — сказал он.

Он закрыл крышку, оглядел стены, точнее картины разных размеров и авторов, некоторые написаны сносно, большинство неважно.

— Это бальный зал, — знакомила его Катя с Элизиумом. — Несмотря на страхи, усадьбу разграбили, особенно в Гражданскую ей досталось, здесь и банды размещались, они красоту не ценили, легенд не боялись. Мы от их пуль стены замазывали, просто так стреляли, развлекались.

Катя повела его в другие залы, поменьше, продолжая:

— Гостиных было три, по цвету нам не удалось собрать, оформили одну. Мебель собирали по всему городу, она из разных наборов, как видите, но представление о вкусах и моде дает. Картины не все из Элизиума, в Гражданскую бандиты топили рамами, а полотна бросали, из-за чего они сильно пострадали, мы отправили их на реставрацию. Большинство подарены музею теми, кого заселили в купеческие дома, люди получили и картины в придачу. Знаете, отдали все безвозмездно для музея, вот такие у нас люди. Наверху в мансарде есть склад подарков от горожан, мы не успели их распределить…

Она говорила с воодушевлением, водила его по замку, показала фотографии — как было до и как стало после. Герман отметил, что работа проделана титаническая, а о том, что сам дом уникален, даже и говорить не стоило, новый директор лишь тихо произносил время от времени:

— Какое великолепие… Потрясающе…

Казалось, заглянули во все уголки замка, но Катя напоследок показала еще одно дивное место — задний дворик. Герман вышел на середину, поставил руки на пояс и, повернувшись вокруг оси на триста шестьдесят градусов, проговорил:

— Лепота… Уникальное строение, простота в сочетании с изысканным художественным вкусом и гармонией, действительно место райское. Здесь жили счастливые люди?

— Счастливые не бросают рай и не исчезают бесследно, оставляя после себя тьму загадок, — справедливо заметила Катя, идя к мраморной скамейке. — Присаживайтесь, Герман Леонтьевич, не бойтесь, солнце прогрело ее, вы не простудитесь.

— А я похож на человека, который чего-то боится? — идя к ней, без причины рассмеялся Герман.

— Никто не знает, чего он боится, чего стоит и на что способен.

— Мудро, — изумленно произнес Герман.

О, эта юная и очаровательная особа неплохо образованна, хотя наверняка не выезжала за пределы своего городка, образовываться ей было как будто и негде. Он не удержался и спросил:

— Катюша Васильевна, что вы еще окончили помимо курсов?

— Только среднюю школу. — Опустив глаза долу, она тут же их вскинула, в ее зрачках блеснул огонь. — Меня многому учил Петр Ильич, французскому и немецкому, мы с ним углубленно проходили мировую литературу от самых истоков, Софокл, Еврипид, Лонг… Я вам не подхожу?

Голосок дрогнул, теперь в ее глазах блестели слезки, готовясь залить сей чудный дворик до самой крыши горем. Герману грозило утопление, он поспешил успокоить глупышку, взяв ее ладони в свои, заверил с жаром, на какой был способен, а таких способностей не имел никогда:

— Что вы! Что вы, Катенька Васильевна! Очень подходите! Признаюсь, лучшего экскурсовода я не встречал.

— Шутите! — нахмурилась она. — В Москве и не встречали? Хм.

— Не встречал. И разве я похож на шутника? — спросил он, приложив ладонь к груди, что должно было доказать искренность и правдивость его слов.

Катя взглянула на него, по-детски поджав губы, Герман еле сдержался, чтобы не рассмеяться в голос, но она его раскусила:

— Нет, вы не шутите, вы смеетесь надо мной.

— Катенька, милая, — в свою очередь, якобы расстроился Герман. — Не воспринимайте мой тон насмешкой. Поймите, я атеист, приехал в маленький город, а тут истории, достойные пера Гофмана. Но он писал сказки, так и называл свои истории — сказками. Вы же читали Гофмана?

— Прочла всего! — Ее нос и подбородок гордо вздернулись вверх, но она имела право гордиться знаниями. — Значит, тетя Фрося рассказала… про сказки?

— Это первое, что она поведала, когда я поселился.

— Она живая свидетельница. Еще моя мама и бабушка свидетели… Кстати! Они приглашают вас сегодня к нам на ужин. Отодвиньтесь, я взяла пирожки и чай.

Катя достала из сумки, сшитой из неотбеленного полотна, салфетку, искусно вышитую крестиком, расстелила ее между собой и Германом, раскладывая еду, продолжила интересоваться:

— Вы не поверили и тете Фросе?

На прямые вопросы невероятно трудно отвечать так же прямо. Конечно, он не поверил, его посетила мысль, что в этом несчастном городке однажды по неясным причинам случилось массовое помешательство в результате галлюцинаций. Нет, ну, правда, а как еще к этим фантазиям относиться?

— Ладно, не говорите, вас убедить сложно, — сказала проницательная Катя. — Берите пирожки, эти с капустой, эти с картошкой. Берите, берите… они вкусные. Думаю, что сама не поверила бы, будь я на вашем месте.

О, уже прогресс, Катюша перестала убеждать его с упорством, свойственным очевидцам, потому он и выложил свою версию:

— Может, природный эффект напугал жителей?

— Природный эффект длится день, ну, два… да хоть три или пять! Не больше. Стихию можно отличить, но только глас из преисподней способен напугать до смерти такое количество народу. Нет-нет, к природе звуки не имели отношения, они были страшными, даже гроза не бывает такой страшной, потому что ее понимаешь.

— А если кто-то придумал способ пугать людей?

— Но зачем? — пожала плечиками Катя.

— Есть порода людей, которая шутит так. Всем вокруг плохо становится, а им смешно, они упиваются безнаказанностью и тем, что управляют страхами людей.

— Но это очень глупо. И подло.

Герман лишь развел руками, мол, дураков на земле более чем достаточно. С минуту молча ели, запивая теплым чаем из фляги, которую Катя заботливо укутала газетой, а сверху полотенцем. Разбавляли тишину и привносили в душу ощущение весенней радости голоса птичек, стоило солнцу заявить, что холодам конец, они расчирикались на все лады.

— Не знаю, зачем я вам говорю, но… — сказала задумчиво Катя. — Петр Ильич разгадал секрет усадьбы и нашел золото.

— Золото? Какое золото?

Ну вот, добрались и до кладов. Старинные усадьбы, тем более зловещие, без кладов не существуют, по мнению обывателей, однако они ошибаются. Тем не менее, когда перестраивали дома под коммунальные квартиры, клады находили. Гражданская война — напасть злая и жестокая, богатые, спасаясь, убегали от нее, похватав самое необходимое. Не веря, что новая (ужасная) власть продержится долго, прятали драгоценности и деньги в тайниках своих домов, рассчитывая вернуться, отсюда насмехаться над словами наивной девушки грешно. А Катя тем временем с задумчивым видом смотрела вниз, медленно кушая пирожок. Герман напомнил ей, что она не одна здесь:

— Катюша Васильевна, вы говорили про клад в этом эдеме…

Все-таки иронии не избежал! Это бестактно, ведь Катюше не нравится подобный тон, однако она оставила без внимания его слова:

— Я говорила про сокровище Беликова, которое, думали все, он увез, когда тайно покинул усадьбу. А он спрятал. В этой усадьбе спрятал.

— Тайно покинул? Значит, сбежал. От Гражданской войны?

— Это случилось в пятнадцатом году, до революции еще было далеко, тем более до Гражданской, а война, Мировая, шла себе и шла, не всех она касалась. Тяготы на себе нес простой народ, а богатые жили как обычно. Так вот наш Петр Ильич много времени проводил в Элизиуме, с очевидцами беседовал. Тут велись ремонтные работы, а он следил, чтобы все, что сохранилось, не повредили рабочие, даже ночевал в замке.

— А как же дyхи, издающие страшные звуки?

— Вы ведь атеист, — дерзко бросила ему Катя, рассердившись. — А туда же, духами интересуетесь.

— Но любопытный атеист, — внес уточнение Герман с провокационной улыбкой, да просто ему нравилось злить эту обворожительную девушку. — Ну, Катенька Васильевна, ну, расскажите, что там еще припасено у вас эдакого… колдовского?

Из ее глаз вылетели молнии, она откусила большой кусок пирожка и, пережевывая, отказала:

— Не буду. Вы все равно не верите. И смеетесь.

— Я серьезен, как никогда, клянусь!

— У вас глаза смешливые, — уличила его Катя.

— Ну, простите меня, если обидел вас. Мне правда интересно, а вы так забавно рассказываете, слушал бы вас всю жизнь.

Искоса взглянув на Германа, проверяя, насколько он честен в данную минуту, она снизошла до согласия, но поставила условие:

— Ладно. Только сначала вы поговорите со Степаном Карповичем.

— Звучит интригующе. А кто он?

— Вор.

— Вор? Странные у вас знакомые.

— Хм!

И что означало это «хм», Герман не смог расшифровать, позже она частенько произносила «хм», ставя его в тупик и тем самым прекращая споры. Катюша поднялась, быстро уложила в сумку «сервировку» и строго заявила:

— Почему сидите? Идемте к дяде Степе. Сейчас же. Возражения не принимаются.

На обратном пути Герман присматривался к девушке по-новому, она уже не казалась ему безнадежно юной, хорошенькой и малость глупенькой. Нет-нет, он не высокомерен, просто девчонки, которым скоро двадцать, всегда немножко глупенькие, совсем чуть-чуть, наивные потому что, да и мир воспринимают в несколько преувеличенном виде. Но в хрупкой Катюше неожиданно для себя и своих установок он рассмотрел стержень, крепкий и бескомпромиссный, что, впрочем, тоже свойственно юным.

В автобусе проехали через весь город, потом на попутке в кузове грузовой машины минут пятнадцать тряслись по бездорожью. На все вопросы Германа, куда они едут, Катя отвечала одной загадочной фразой:

— Потерпите, вы все узнаете.

Грузовик остановился у ворот, за прутьями высокой ограды из-за деревьев парка ничего другого видно не было. Герман спрыгнул на землю первым, затем помог Кате, они подошли к воротам и… он опешил:

— Но это же…

— Угу, сумасшедший дом, — насмешливо сказала Катя. — Идемте, не бойтесь, я знаю и главврача больницы, и здешних несчастных…

— О, боже… — сонно промямлила Инна Федоровна. — Роберт, ты в курсе, который час?

— Угу, — сладко потянулся тот. — Прости, я же всю неделю ездил каждый день в университет и обратно, уставал чертовски, не до чтива было.

— Завтра поделишься своими трудностями, а сейчас выключи свет и бай-бай, плиз. Робик, я тоже устаю, на работе и на ниве домашней каторги, за которую мне зарплату не платят.

— Понял. Уже сплю.

Лампа по настойчивому желанию жены на прикроватной тумбочке погасла, Роберт Вадимович повернулся на бок и протяжно вздохнул.

— И не вздыхай, — проворчала жена.

— На самом интересном месте…

— У тебя всегда самое интересное место, даже в глупых рефератах твоих студентов…

— Потому и интересные, что глупые.

— Мне завтра… то есть сегодня… рано вставать, чтобы приготовить вам всем завтрак, а потом ехать на работу. Ты забыл? Я еще работаю, да — на удаленке, но работаю. И до пенсии мне далеко-о, но с вами… не доживешь до счастливого пенсионного возраста. Спи немедленно, роман своего папы завтра почитаешь.

— Хорошо, милая…

— Спать, я сказала! Без слов.

Элизиум. Злая шутка или толстый намек?

Компания энтузиастов стояла у стены, озадачившись и воздерживаясь от комментариев, каждый во время паузы думал: что это значит? На стене появился еще один рисунок рядом с первым, который прошлый раз оставили нетронутым, посмеялись и уехали.

— А что делал сторож во время живописания? — задал логичный вопрос Дантес.

— Сам себя сторожил, — сказала Ася. — Появление этих рисунков что-то значит, а? Как думаешь, Дантес? Ты у нас самый позитивный, придумай что-нибудь успокаивающее.

— Валерьянки выпей, говорят, помогает, — посоветовал тот, подойдя ближе к стене. — Я не пробовал, но других успокаивающих средств не знаю.

Дантес действительно позитивный, улыбчивый, иногда балагурит — под настроение. Родители назвали перспективного в их представлении ребенка, разумеется, не Дантес, а суперкрасиво — Эдмон. С этим именем удача просто обязана ходить за ним по пятам, как считала мама. Но в институте, стоило ему представиться, как читающие книжки интеллектуалы с ходу припаяли кличку — Дантес, которая потянулась за ним и во взрослую жизнь. Ну, тут ясно: раз Эдмон, то почти граф Монте-Кристо, только без сокровищ. На работе его зовут на русский манер — Эд, Эдик, Эдька, друзья — Дантесом. Парень он видный, высокий, стройный, рыжеватый, с тонкими чертами лица, не имеет привычки унывать, душа компаний, неплохо играет на гитаре и даже недурственно поет.

— Намек, что ли… — произнес он, пожимая плечами и разглядывая оба рисунка на стене, достаточно большие, чтобы вблизи вообще ничего не понять. — М-да, рисовал не Репин и даже не Малевич…

К нему подошел Егор, потрогал краску, потер пальцами, понюхал и сообщил, ни к кому не обращаясь:

— Эмаль черная, высохла, но запах остался острый, значит, свежая. А первая картинка нарисована краской. Масляной, раньше такой полы красили.

— Это имеет какое-то значение? — спросила Ася.

— Только то, что, скорей всего, этого кота рисовали вчера ночью, а тот шедевр, — указал Егор на первый рисунок, — неделю назад, то есть оба раза перед нашим приездом. И еще… м… нарисованы разным цветом.

— Краски не хватило, — хохотнул Аристарх.

— А что означают эти наскальные художества, кто в курсе?

Вопрос задал Мишка-Михаил, коренастый парень, невысокий, крепко сбитый, так он же спортсмен, с детства увлекается борьбой и всякими видами спорта, но не стремится стать чемпионом, просто нравится ему. Работает в тандеме с Егором, короче, прораб. Тоже друг со школы, ото всех отличен очень сильно: глух и нем. Вытащить из него хотя бы слово практически нереально, иногда создавалось впечатление, что ему все разговоры неинтересны, а тут вдруг столько слов сразу… Ответила ему Ася:

— Я смотрела в инете, это венецианская маска, считается, что она приносит несчастье. Во время карнавала в Венеции все появлялись в подобных масках и невозможно было понять, кто перед тобой — друг, враг, богач, бедняк мужчина или женщина, ну пол определяли по голосу. К своей жертве легко подходил убийца и так же легко исчезал, например, сменив маску. А под ней пентаграмма… Пятиконечная звезда у многих народов знак положительный, светлый, но если она перевернута, это уже сатанинский символ, навлекающий зло и несчастья…

После этого, закусив нижнюю губу, она уткнулась в смартфон, паузу заполнила Лена:

— А что означает черная кошка? Я знаю народную примету: черная кошка перебежала дорогу — это к неприятностям. В приметы не верю. Ася…

Та, что-то читая в смартфоне, приподняла руку, мол, подожди, я занята. Лена снова подняла глаза на «фреску», картинки нарисованы грубо, скорее, это даже обозначения, а не рисунки в привычном понимании.

Маска на все воображаемое лицо вместе со звездой высотой примерно полметра, наверное, чтобы уж точно заметили. Маска с пустыми глазницами, закрашенными черной краской, и красным ртом выглядела не столь уж и страшно, несмотря на пентаграмму. Перевернутую пятиконечную звезду «художник» поместил вплотную к подбородку, к общему впечатлению пентаграмма не добавляла ничего, но это если не знать о значениях. Художество расположено в проеме арки на стене, куда света доходит мало.

А вот черный сидящий кот (стандартное векторное изображение) смотрелся иначе. Его глаза закрашены красным цветом, вместе с улыбкой, белыми клыками и струйкой красной краски, надо полагать, крови, он зловеще на что-то намекал. Так вот все вместе, в общей композиции, выглядело гнетуще на интуитивном уровне.

— Черный кот… — наконец сказала Ася, пряча телефон в сумочку. — Это символ смерти.

— Кот? — недоверчиво переспросил Аристарх. — Ты ничего не перепутала? Насколько я помню, символ смерти — скелет с косой на плече… м… уточню, коса не волосы, а которой косили траву триста лет назад.

— Не веришь? Сам набери в поисковике и читай, — отмахнулась Ася. — Тут и так ясно: у этого кота адская улыбка и кровавая слюна… фу!

— Ммм… — протянул Дантес, усмехаясь. — Походу, нам здесь не рады.

— Похоже, что так, — поддержала его Лена. — Интересно, кому мы так не нравимся?

— Как кому! — воскликнул Аристарх. — Привидениям!

— Веселишься? — покосилась на брата Ася. — А мне не смешно, когда я смотрю на кота и на маску. Это намек, что кот съест нас.

По сути, она права, положительных эмоций рисунки не вызывали, трактовать их можно острее: угроза. Лена и озвучила то, что родилось во всех головах, ведь ребята образованные и далеко не глупые:

— Я так понимаю, есть помимо нас заинтересанты, претендующие на этот большой домик. Сколько участвовало в тендере, Егор?

— Две строительные фирмы и я, — ответил он. — Но подходящий профиль только у меня.

— Я бы тоже не доверила реставрацию строителям, — сказала Лена. — Это равносильно фельдшеру поручить сделать любую операцию.

Сравнение в десятку, даже до самого тупого дойдет разница размером с космос, Егор не удержался от комплимента:

— Приятно иметь дело с интеллектуальной женщиной.

— Это элементарно и к интеллекту отношения не имеет, — высказалась она. — Думаю, один из фирмачей откопал топор войны, это тоже элементарно. Но кое-что… кое-что все равно странно…

— Что именно? — заинтересовался Аристарх.

— Давайте сначала выйдем на воздух? — предложила Лена. — А то меня не покидает ощущение, что эта маска наблюдает за нами.

Ася с ней согласилась, но женщины — существа эмоциональные, с другой стороны, не мешало и перекусить, полдня ездили и собирали материалы, приехали ровно через неделю, а тут новая картинка. Самое приличное место в этом эдеме — дворик, туда и направилась компания и, пока раскладывали на мраморной скамейке бутерброды со стаканчиками для чая и кофе из термосов, Аристарх не отставал от Лены:

— Жду продолжения, Элен. Что за странности ты нашла в наскальной живописи, выполненной неумелой рукой?

— Не в живописи, — сказала она, выкладывая бутерброды на поднос. — А в претендентах на восстановление.

— Не понял… Серьезные мужики не станут рисовать страшилки, чтобы напугать победителя.

— Вот именно! — подхватила она. — Судя по всему, на восстановление этого дивного домика выделены умопомрачительные денежки, серьезные дядечки без стыда и совести их не упустят. Обычно они дают круглую сумму главному арбитру и выигрывают тендер, между ними двумя и должна идти битва. Тосты на подносе, Арик, выбирай.

Она чуть ли не к его носу поднесла поднос с бутербродами. К этой минуте все активно жевали, запивая кофе или чаем. Аристарх подхватил бутерброд с курицей и салатом, устроился на деревянном ящике, как и остальные, расположившись вокруг мраморного «стола». Однако ящика не хватило на Лену, он подскочил, предоставив ей свой, попутно спросив:

— И все же, что тебя смущает?

— Что тендер выиграл Егор, — садясь, сказала Лена.

Тут уж Ася не удержалась:

— Лена, Егор талантлив! Ты же сама сказала, что строителям не дала бы восстанавливать усадьбу, реставрационные работы требуют знаний.

— Асенька, милая, — перебила ее та, — это так. Но мы живем в век, когда ни талант, ни умения, ни знания не имеют значения. К сожалению.

— У тебя тусклый взгляд на жизнь, — бросила ей Ася.

— Ребята, ребята… — поднялся со своего ящика Дантес. — А простой, как прыщ на носу, вариант не рассматривается? Не допускаете, что это шутка такая? Все знают сказки про Элизиум, какие-нибудь пацаны решили посмеяться над нами. Кстати, эти картинки в духе этих… дуриков в черном, на кладбищах собираются, девки красятся черной краской, даже губы черные… как их! Готы! У них мозги свернуты на мистике, символах, вампирах. Элизиум для них натуральная среда обитания чертовщины с богатой историей, они просто застолбили это место и поздоровались таким образом с нами.

— Как вариант… — согласилась Лена.

— Ну и все, тема закрыта? — поставил точку Дантес. — Предлагаю допить кофе-чай, закончить разгрузку и — назад.

— В самом деле, чего мы застряли на этой мазне? — справедливо заметил Аристарх. — Я вообще не верю в чертовщину…

— А я верю в людей, — сказала тихо Ася, — которые изобретают чертовщину, значит, преследуют какую-то цель.

— Слоненок, — обнял ее за плечи Егор, — нас тут будет целая орда, со всеми целями справимся. А мазню обещаю замазать, чтобы не пугала…

Она чмокнула его в щеку, а он сгреб ее в охапку и поцеловал в губы под общий смех, хотя что смешного в поцелуе мужа и жены, недоумевала Ася.

Белый старик с белой бородой почти до пояса, в простой рубашке желтоватого цвета с мелкими цветками, в полосатых штанах и длинном фартуке, Катю встретил с улыбкой, а Германа настороженно, недоверчиво, строго спросил:

— Это ж кто такой будет? Не жених ли твой, Катерина?

— Нет, что вы, — смутилась девушка. — Это наш новый директор… вместо Петра Ильича.

— А, вместо…

Опираясь о метлу, он прищурил один глаз, присматриваясь к человеку, которого привела Катюша, он оценивал его, словно девушка ему родная внучка. Герману ничего не оставалось, только улыбнуться, дабы расположить старика, и представиться:

— Герман Тормасов.

— И чего те надо? — напрямик спросил бывший вор.

— Дядя Степан, я привела нового директора нашего музея, его зовут Герман Леонтьевич. Он хочет послушать про усадьбу, не верит про чудеса в Элизиуме. Пожалуйста, дядя Степа…

Она состроила рожицу, смешную и просительную, видимо, старик питал слабость к ней, его суровые морщины на лице слегка расправились, он приставил к стене метлу и кивнул головой, чтобы шли за ним. Привел гостей в комнату махонькую, но с большим окном, откуда открывался вид на сад. Здесь ничего не было лишнего: узкая кровать, стул у стола и две табуретки, которые прятались под столом, печка, платяной шкаф и старый-престарый буфет. Кругом порядок и чистота, Степан Осипович приказал:

— Хозяйничай, Катюха. Самовар завсегда горячий, накрывай на стол, конфеты в коробке доставай… — И обратился к Герману, умильно улыбаясь: — Катюшка конфеты любит, так я, когда нам выдают, собираю в коробку для нее.

— Катя навещает вас? — спросил Герман лишь бы поддержать диалог, тем самым уважить хозяина.

— А то как же! Знаю с мальства ее, вот такой… — вытянул он руку, показывая, какой маленькой была девушка. — Значится, ты заместо Петра Ильича поставлен… Добрый был человек, а недобрый убил его.

Новость! Герман перевел взгляд на Катю, суетившуюся у буфета, девушка будто не услышала слов Степана Осиповича, но она все слышала. Он снова перевел глаза на хозяина:

— Как убит?

— А это ты у Катюхи поспрашай. Ильич на ее руках помер.

— Интересно… А как давно это случилось?

— Месяцев пять назад, верно, Катюха?

— Почти восемь, — тихо внесла уточнение та.

Она живо управилась с чашками, блюдцами, сахарницей, конфетами, наконец села на табуретку, которую уступил ей хозяин, сам же Степан Осипович переместился на кровать, стоявшую почти вплотную к столу. Катя разлила чай, развернула конфетку и ела ее, не поднимая глаз. Сделав пару громких глотков, Степан Осипович утер губы тыльной стороной ладони и поинтересовался:

— Так какой у тебя интерес?

— Элизиум, — ответил Герман, глядя на девушку. — Катя рассказывала, будто ночами замок наполнялся звуками, пугающими всех в округе.

— И то истинная правда.

— И вы слышали?

— Слыхал, слыхал.

— А что это было, как по-вашему?

— Мною то неведомо, а слыхал я в самом беликовском замке.

— Можете рассказать?

— Хм, рассказать…

Он снова отпил чаю, добавил ложечку сахара и, размешивая его с задумчивым видом, начал вяло, видимо, вспоминал детали и свои ощущения:

— Дело давнишнее, не больно-то приятно припоминать… Ну, да ладно, раз Катюшка просит.

— Очень прошу, — сказала она, улыбнувшись ему. — Только, дядя Степан, без вашей воровской литературы.

Хмыкнув, Степан Осипович прищелкнул пальцами, а пальцы у него длинные и тонкие, будто у музыканта, руки вовсе не старческие и уж точно не дворника, хотя метлой он орудовал неплохо.

— Как дочка она мне, да. Не бойсь, Катюха, я ж понимание имею, культурой владею. — И повернулся к Герману. — Я вот вор. Был таковым. А у вора ни дома, ни жены, ни детей, такова она — воровская наша жисть. Науку сию усвоил еще мальцом, сиротой рос, а сиротское дело такое: кто тебя подхватит, тот и учит уму-разуму. Вор и подобрал меня, поначалу щипачом сделал… э… карманником по-вашему, а вырос в аристократа — мастера на все руки. Деньги у меня водились ха-арошие! Бывало, что и большие, да как приходили, так и уходили, на то они и залетные. Эх, любил я пожить красиво и… Ну, ты понял. И вот залетел я сюда случайно, городишко маленький, но купцов много, а там, где купец, там… понял?

— Угу, — участливо произнес Герман.

Видя, что спутнику Кати на самом деле интересно, Степан Осипович продолжил доверительным тоном, подкрепляя свои слова жестами:

— Здесь-то и прослышал про Беликова. Мужики в трактире меж собой рассказывали, будто он несметные богатства имеет. А я сидел рядышком, спиной к ним, но кажное словцо ловил. Так узнал много всего про усадьбу, какие там поля и сады, работники, прислуга, а живности всякой так и вовсе тьма. И про золото говорили, да только сами они не видали золота, с чужих слов все. И будто бы не нашлось до той поры отчаянных голов, чтобы до богатств руки дотянуть. Отчего ж не попытать счастья, подумалось мне…

— Вы смелый человек, — заметил Герман. — Такой огромный дом наверняка не пустовал.

— Да, не простое дело — Элизиум обчистить, чай, не домишко, прислуги у него что на подворье, что в дому, да и не держал хозяин замка сокровища свои на виду, надобно было вызнать, где он их прячет. И решил я податься в работники к Беликову. А что — парень я был молодой да крепкий, двадцати шести лет, а в усадьбе завсегда руки надобны. Беликов взял меня. За лошадьми смотреть взял, его конюх старым стал, а тут я на пороге. Повезло, можно сказать, оно ж с конями сподручней, чем с племенем людским. Полгода прошло, а где золото покоится, так и не узнал. Поначалу меня не пускали в дом, да я умел ждать. Приметил одну девку, между нами большая любовь образовалась, то есть у ней ко мне, в пылу страстей я взял с нее слово, что выведает она, где хозяин золото хранит. Да натура меня подкачала… Однажды в городе подметил одинокого господина, ну и… а он оказался ловчее меня и сильней, к тому ж начальником полиции. И пошел я по этапу… Более года на каторге думал, как снова попасть в Элизиум, вернулся в шестнадцатом, а тут все поменялось…

Друзей у вора умного не бывает, есть чин выше и чин ниже в воровской семье, между ними болтается человечья душа без свободы от тех и этих. Степка (в те времена звали его иначе) рано понял, что волю не дают ни задарма, ни за деньги, ее берут, а потому, едва оперившись, сделал ноги из семьи. А чтобы его не нашли, ведь никому не позволено уходить в самостоятельную жизнь, Степка сменил имя, отчество и фамилию, да за много верст из холодного Санкт-Петербурга к солнышку на благословенные югa отчалил.

Сюда и вернулся после каторги. И куда сразу пошел прямо с вокзала? В трактир. Там встретил знакомых, надо сказать, он заслужил уважение у здешнего народца мирным нравом, щедростью, участием. Разговорились. Тут-то Степан и узнал, будто из Элизиума народ в бега подался с узлами и скарбом, да и сам хозяин тайком бежал, видать, за границу подался.

— А чего ж это он так? — недоумевал Степан. — От кого бежал? Вроде некого и нечего бояться ему. Я работал у него, а не замечал за ним худых дел.

— Мы ж не можем всего знать, — оправдался конопатый. — Баре особняком живут, с нами речей о своем житье-бытье не заводят.

— Я бы заметил без речей, — уверенно заявил Степан.

— Оно-то так… — сказал второй, в роже в оспинах. — Но все оттудова сбёгли, все, даже крестьяне, что в замке не жили, а близ него домы свои имели. В город подались.

— Разве не признавались они, по какой такой причине бросили насиженные места? — спросил Степан. — У вас тут куркули живут, удавятся за никому не нужное треснутое колесо от телеги, и вдруг бросают дом? Странно мне то.

— Нечистый там поселился, — шепотом произнес второй.

— Нечистый? — рассмеялся Степан. — А ты сам его видал?

— Не видал, но слыхал, — огрызнулся второй.

— Так и я это… слыхал, — сказал рыжий. — Да не раз.

— Кажную ночь, — нахмурившись и глядя в сторону, невесело начал второй, — уж который месяц в Элизиуме нечистый… шумит. Далеко слышно. Будто черти тризну правят. И никакого объяснения тому нет. От страха все ушли из деревень кругом замка. А коль не веришь, сам ступай туда да послушай своим ухом. Бесовщина там начинается ночью.

— И что, никто не живет в замке?

— Нынче никто, — ответил рыжий, так как второй молчал угрюмо. — Экономка Арина Павловна приходит, по привычке проверит цельность добра в дому и уходит. Пустым замок стоит и днем и ночью, от людей пустым. Другие силы там ночью гуляют, иной раз огни тама мелькают в окошках — люди видали. Лучше днем туда сходи, раз интерес имеешь, днем вроде тихо там.

Раз экономка приходит с проверкой и запирает усадьбу, значит, там все цело, не золото, так другие ценности возьмет, решил Степан.

— Днем не услышать бесовскую тризну, — насмехался над обоими он. — Ночью пойду. Айда со мной?

— Не-не-не, — замахал рыжий руками. — Сам, сам.

— Ну, сам так сам. А как же экономка заходит туда, не боится?

— Она ж баба… — вздохнул второй, словно завидуя всем бабам мира. — А баба завсегда с сатаной договорится. Не ищи желающих, не найдешь пойти туда с тобой днем, а ночью так тем паче. Да и как зайти? Ключи экономка у себя держит.

Степан лишь усмехнулся, нет таких дверей, которые нельзя открыть. Да ни за что он не упустит возможность пошарить в замке без боязни, что поймают и отправят на цугундер. Не может быть, чтобы хозяин не оставил часть сокровищ до лучших времен. Не боялся Степан никаких бесов, к тому же от людей недобрых имелся нож, а от нечистой силы крестное знамение да молитва с собой.

Едва стемнело и город угомонился после дневных забот, вышел он из номера, комнату снял прямо в трактире и отправился по пустынным улочкам к усадьбе. Его шаги отдавались на каменистой мостовой гулким эхом, даже не по себе стало: город словно вымер, как будто Степан остался один, только он и неизвестность. И фонари молча наблюдали за ним, бросая желтые пятна под собой… Внезапно он остановился, стукнув себя по лбу:

— Эк, башка моя дурья, фонаря-то я не взял!

Решил не возвращаться назад — примета плохая, да и где б он искал в трактире фонарь, чего доброго перебудил бы всех. Спички с собой, не однажды ему приходилось работать в кромешной тьме, авось сухостой подвернется, ведь кругом усадьбы рощи и заросли непролазные.

Вопреки ожиданиям, выйдя за пределы городка, он с удовлетворением крякнул, ибо дорога к замку неплохо освещалась. Степан поднял глаза и улыбнулся: полная луна красовалась в небе, яркая, словно зажгли ее изнутри, и далеко распространяла рассеянный свет. Да звезды сверкали весело, подбадривая ночного путника, мол, иди, Степка, тебя ждет большой куш и приключения.

И он пошел. Скоро из темноты на фоне звездного неба проявился черный силуэт замка с башней, облитый с одной стороны лунным светом, второй стороной сливался с тьмой. Однако! Присмотревшись, Степан озадачился: одно окно выделялось на втором этаже… Да там свет, такой тусклый бывает только от керосиновой лампы или от камина.

— Там кто-то есть…

Чего греха таить, Степан похолодел. Это что ж получается, приятели в трактире говорили правду, нечистый гуляет по усадьбе? А кому еще там гулять, когда добрый люд спит крепким сном? И самые безумные картины с адскими кипящими котлами и чертями предстали перед глазами вора, который никогда и ничего не боялся, так как страшней его детства и всей последующей жизни вряд ли что-либо случается. В тот миг Степан испытал подобие страха, давно забытое состояние, почему подобие — потому что оправился быстро.

В самом деле, что ждет его внутри дома Беликова? Смерть? Так не раз встречался с ней и благополучно ускользал. Когда понял, что остановило его — страх увидеть нечто уродливое, что не постигнуть разумом, с чем не справится его душа, — Степан поправил кепку и достал нож. Пока не увидишь, бояться некого и незачем, вдруг в дом забрался такой же охотник до чужого добра? А потому одним глазком следует заглянуть и посмотреть, кто там.

Ограда из железных прутьев высока, но перемахнул он через нее с ловкостью акробата в цирке. К парадному подбирался, перебегая от одного к другому дереву, дубовая дверь с ковкой поддалась… Что ж, не ошибся, некто проник в усадьбу, ведь созданию ада не нужна открытая дверь, проникнет и через стены. Достаточно было небольшой щели, чтобы Степан протиснулся в нее и почуял носом знакомый запах этого дома, только малость застоявшийся, чувствовалось, что здесь поселилась пустота.

Осмотрелся… Лунные лучи проникали в окна, этого было недостаточно… И никого. Однако свет брезжил на втором этаже… Степан запрокинул голову и осмотрел два балкона, на одном располагался оркестр во время балов, а второй просто торчал на противоположной стороне лишним отростком. На нем любил стоять Беликов и наблюдать за гостями, там же он беседовал с нужными людьми.

И вдруг до ушей долетел неразборчивый голос… бубнил кто-то на одной ноте… Степан шел вглубь дома на цыпочках, сжимая нож в кулаке, глаза бегали от стены к стене в поисках неизвестных грабителей. Никого не заметил его зоркий глаз. Тогда ступил на первую ступеньку мраморной лестницы, начал медленно, осторожно ступая на следующую ступеньку, подниматься вверх…

Он умел становиться бесшумным и невидимым…

Второй подъем ведет на крышу, в мансарду и башню, но приоткрыта дверь кабинета хозяина, свет мерцал там. Степан приблизился, в проеме он увидел подсвечник с пятью свечами, посередине свеча коптила. Однако кто же внутри кабинета бормочет? Он не переступал порога, а наклонил корпус и заглянул внутрь. Вытягивая шею, посмотрел в одну сторону, потом…

В третьей декаде мая началась работа, продвигалась быстро и успешно. Линию электропередачи протянули в два счета — она идет вдоль трассы, которая недалеко, кинули ветку к усадьбе и… да будет свет! По вечерам обходились гирляндой лампочек, вспомнили и о керосиновых лампах, но коптят зверски. Зато романтично, особенно с гитарой и песнями у костра в мангале, с запахом подгоревшего мяса и бутылкой красного вина для настроения.

Подвели воду, а там и газ будет, но позже — эти блага цивилизации тоже недалеко, соседние деревни пользовались ими. Самое сложное документация, бумажки с печатями — это вынос мозга, ими занималась Ася.

Чтобы приступить к внутренним работам, нужно защитить их от погодных безобразий, короче, вставили окна, бригада рабочих занялась крышей, а в выходные приезжали добровольцы с ночевкой.

Про рисунки с адскими символами не вспоминали, да и повода не было, Егор замазал их краской, осталось одно большое светло-коричневое пятно, новых изображений не появлялось.

Пролетел май, промчался июнь. Ася наконец поняла, откуда взялось выражение «стоит жара». Потому что воздух стоял в прямом смысле, он словно уплотнился и застыл, казалось, его можно трогать. И нагревался, нагревался… Ночи мало приносили облегчения, особенно в городе, в этом смысле загородные руины оказались островком спасения, здесь все же легче переносился зной.

А в итальянском дворике ночью комфортно, здесь и поставили палатки. В одном из углов разместили импровизированную кухню, где установили стол, переносную плитку с двумя конфорками и газовый баллон, растянули тент от дождя… но дождем и не пахло. Впрочем, тент защищал и от палящего солнца, к тому же высоченные деревья бросали щедрую тень на дворик, а в ветреные дни успокаивали нервную систему шуршанием листвы.

Егор притащил бэушный холодильник, установил внутри дома сразу у входа — и вуаля: продукты не портились. Приготовив ужин, девочки решили сбегать на пруд и окунуться, а ребята обычно мылись в летнем душе. Это такое строение из кабинки, закрытой со всех сторон полиэтиленовой пленкой, а наверху водрузили бак, в котором вода нагревалась от солнца. И как нагревалась!

Лена бежала впереди… М-да, ею залюбуешься даже со спины.

— И чего ты стала? — войдя в воду по щиколотки и оглянувшись, бросила Лена Асе, застрявшей у кромки воды с недовольной миной.

Она быстро сняла шорты с рубашкой, вошла в воду и поплыла, выражая восторг возгласами. Ася не торопилась снять одежду и спастись от жары в водах протоки, достаточно широкой и глубокой, чтобы утонуть. По бокам протоки лениво шатались заросли камыша и размеренно на ряби воды раскачивались круглые листья кувшинок. Самих цветов не было, да и не имеют они красоты лилий, эдакие маленькие, желтые и сиреневые, непривлекательные, по мнению Аси. Сбросив сарафан, она вошла в воду и заворчала, плывя к Лене:

— Вода почти горячая…

— Не привередничай, отличная вода. Зря я отказывалась купаться, но все ребята морщились: лужа да лужа, а она даже глубокая… Боже, как хорошо! Ой! Лягушечки… А ну, брысь, брысь! Ты смотри: не боятся!

— У них сил нет бояться. Скоро это будет суп из лягушек и ужей.

— А здесь ужи есть? — переменилась в лице Лена.

— И даже змеи.

— Да?! Я на берег!

Лена повернула назад и в мгновение ока, будто боролась за титул чемпиона по плаванию, очутилась на берегу. Ася только ротик приоткрыла и глаза вытаращила. С сонными лягушками, застывшими между листьев кувшинок, плавать скучно, нехотя она поплелась назад, громко выражая удивление:

— Странно!.. Ну и скорость… Ты меня поражаешь. Когда я тебя увидела, думала, сама богиня Артемида спустилась к простым смертным — прекрасная, гордая, отважная охотница, которой подчиняется все: небо, звери, птицы. С тайной внутри, как этот жуткий домина. И вдруг богиня трусливо убегает от ужей.

— И змей, ты сама сказала. Идем?

Натягивая на мокрое тело сарафан, Ася поспешила за Леной, заметив:

— Змеи в воде не кусают.

— А они об этом знают?

— Я у них не спрашивала. И вообще, под вечер все гады прячутся.

Девушки поднялись на холм, у чугунной калитки Лена придержала рукой подругу, приложила указательный палец к губам и зашептала:

— В твой дворец прибыли именитые гости. — Ася хотела ринуться в итальянский дворик, Лена не пустила ее, шикнув: — Тише! Король гадюк приехал…

— Кто-кто? — не поняла Ася.

— Папа твоего мужа. Не копошись!

Ася примолкла, девушки притаились у чугунной калитки, присев на корточки и наблюдая за двориком в прогалины между листьев. Плети дикого винограда, зацепившись за ветки деревьев, свисали плотными гроздьями до земли, надежно пряча обеих. А во дворике мужчины негромко обсуждали… ну, что они могли обсуждать? Конечно, руины.

Ася уселась на землю, опираясь спиной о стену, и рассматривала Лену, по привычке анализируя ее. Она очень красивая, а красота всегда притягивает глаз. Но что интересно, она девушка Дантеса, вот только общалась с ним мало, иной раз казалось Асе, что они далеки друга от друга. И вообще Лена закрытая, в спорах и разговорах участвовала редко, просто Мишка № 2. Но если Мишка бука, то Лена нет. Ох, эта привычка анализировать…

— Лен, — шепотом сказала Ася. — А ты что, знаешь его?

— Кого? — тоже шепотом спросила Лена.

— Отца моего мужа?

— С чего ты взяла?

— Ты же сказала, король гадюк приехал, я и подумала…

— А-а-а… Ой! — Лена чуть не выдала их своим «А-а-а…» и, ойкнув, прикрыла рот ладонью, после заговорила шепотом: — Прости, его многие знают, он же почти медийная личность, участвует в дебатах по телику, в награждениях и разных мероприятиях. А то, что он папа твоего мужа, вычислить легко, фамилии одинаковые.

— А почему король гадюк? — настаивала Ася на прямом ответе.

— Соседка, когда видит его по ящику, называет гадом. И всех бизнесменов так зовет — гад, гады, а женщины бизнесмены или чиновницы — гадюки.

Девушки прыснули, теперь обе закрыли рты ладонями, потом Ася, перемежая слова смешками, поделилась:

— Знаешь, у меня ассоциация при слове «бизнесмен» с лысым папашей, у которого живот впереди его хамства движется.

— Тсс! А он ничего смотрится для старикана и тем более для бизнесмена, живота близко нет, стройный, смотри, какая посадка головы, осанка…

— Надменный.

— И седина его не портит, волосы такие же, как у сына… наоборот, у Егора ежик, как у отца. И профиль отцовский, и нос такой же ровный, тонкий, и лоб высокий, выступающий подбородок… У твоего свекра волевое лицо.

— Хищное, — дала свою оценку Ася. — И глаза как у коршуна.

— Да, у Егора более мягкое и открытое лицо, взгляд добряка. А знаешь, твой свекор был красивым в молодости.

— Даже не представляю, — фыркнула Ася и поморщилась.

— Не любишь ты его, почему?

Еще бы! Но Ася, проигнорировав вопрос, стала на коленки и снова заглянула во дворик, мужчины так и стояли кружком, мирно разговаривая, даже отдельные слова долетали до ушей девушек.

— А где же Аристарх? — забеспокоилась она, ища глазами брата.

— Вон он, на «кухне», — подсказала Лена. — Салат режет.

— С ума сойти! Арик и салат? В нашей рабоче-крестьянской семье случайно затесался подкидыш с замашками графа, но мы все его любим.

А сама подумала, он нарочно отошел от компании, чтобы не мозолить глаза папе Егора. Ася вернулась в прежнюю позу, облокотилась спиной о стену ограды, обхватила колени руками и запрокинула голову, глядя вверх на раскидистые кроны, таявшие в сумерках.

— Не за что мне его любить, — произнесла тихо.

— Кого? — уточнила Лена. — А, поняла, отца мужа. Он был против вашей женитьбы, да?

— Не то слово. Никогда не думала, что столкнусь с такой… с таким неприятием, причем все были против меня. И никто, никто из них не сказал напрямую, что их не устраивает во мне. Нет, как будто я кривая, косая и хромая! Невозможно любить тех, кто тебя ненавидит, вот и я не питаю к ним теплых чувств, только за Егора переживала, что он от родных отлучен.

— И давно у вас это противостояние?

— С первого часа знакомства с его семьей. Мне сразу показали, что не рады меня видеть рядом с Егором. И столько высокомерия, столько презрения… я чуть не расплакалась. А Егор разозлился, короче, мы ушли. С тех пор не виделись. Думаю, дома у него были ссоры из-за меня, но он не рассказывал.

— А как же ваша свадьба?

— Мы просто расписались. Без них. Потом с ребятами отпраздновали в кафе, жаль Дантес тебя не привел…

— Мы недавно начали встречаться, — вставила Лена.

— Знаю. Я почти забыла о семье Егора, и вот… папа прибыл. Как это понимать? Буду сидеть здесь, пока не уедет.

— Правда? — Лена беззвучно рассмеялась, но, увидев, что Асе не до смеха, высказала предположение: — Наверное, твой свекор хочет помириться с вами, смотри, с Егором общается, будто не было у вас размолвки. Это хорошо.

— Может, Егорка встречался с семьей, он никогда не говорил об этом, хотя я не была бы против. А для меня удивительно видеть Виктора Олеговича здесь, желания фальшиво улыбаться ему у меня нет. Совсем нет.

Папа мужа неопределенно пожал плечами, вероятно, с чем-то не соглашаясь, повернулся лицом к углу, который девушки видеть со своего места не могли, кому-то сказал:

— Дорогая, что скажешь?

Ася живо стала на колени и заглянула во дворик со словами:

— Неужели и мама приехала? Ее только и не хватает! Все, Лена, мне отсюда не выбраться до ночи, мама Егора любит поговорить. Пойду назад купаться…

Но к мужчинам неспешно шла…

— А это кто? — легонько толкнула ее в бок Лена.

Девушка в белых брюках, свободно болтавшихся на бедрах, в тонкой белой кофточке присоединилась к мужскому кружку, поправляя пепельные прямые волосы, болтавшиеся ниже плеч.

— Младшая сестра Егора, — сказала тихо Ася. — Кристина.

— А она ничего…

Демонстративно осматривая дворик, Кристина не торопилась дать ответ, но этого, пожалуй, и не нужно было, на холеном личике все нарисовано, а именно: кислая-прекислая мина.

— В смысле ничего хорошего, — дала заключение внешности сестры Ася. — Не уродка, и ладно.

— А что она делала в углу?

— Там же кресло, забыла? В том углу всегда тень, вот Руслан и поставил его туда. А Кристина наверняка сидела в нем, она же безумно устала от ночных клубов и тусовок.

— М-да, любишь ты родственников.

— Тсс, а то услышит, у нее слух лучше, чем у папы, я убедилась.

Ребята отправились провожать гостей, а девушки, выждав время, вышли из укрытия, их встретил Аристарх:

— О, девчонки! А у нас гости были. Кстати, девочки! Вижу, вы хотите заняться ужином. Я добрый, уступаю место на кухне.

— Что я говорила? — ухмыльнулась Ася и забрала у него нож.

А скоро и ребята вернулись, Егор был перевозбужден и воодушевлен, его настроение говорило, что он рад отцу. Ася молча слушала, как папа мужа оценил проделанную работу и дальнейшие планы сына положительно! Правда, высказал несколько замечаний, он же не может жить без того, чтоб не внести поправок в проект, но кто мешает выслушать и сделать по-своему?

Потом был веселый ужин, песни под гитару, даже новости по ноутбуку посмотрели. Да! Еще картошку пекли в мангале, без нее ужин не ужин в деревенском стиле. На закуску рассматривали небо — это стало ритуалом, ведь небо здесь, вдали от городских электрических подсветок, черное, как смола, а звезды яркие, словно огненные искры, улетевшие от костра в мангале… Чем не отдых?

Крепкие стены как будто ждали именно этих ребят, чтобы посмотреть, на что они способны, а пока, прячась в ночи, Элизиум затаился. Свидетель войн и перемен, хранитель историй и тайн, переживший царей и вождей, он возвышался на холме более двух сотен лет и мудро помалкивал о том, что известно только ему.

Не у всех данный вечер закончился на позитивной ноте. Кристина вела машину, отец теперь редко садился за руль — не царское это дело, а она страсть как любила колеса и руль, а еще обожала мчаться, как ураганный ветер.

— Скорость, — проскрипел Виктор Олегович.

— Ой, папа, тут же никого нет.

— Видеонаблюдение есть. Скорость, я сказал.

Голос не повысил ни на полтона, но дочь услышала все нюансы в ровной интонации отца и поплелась, как больная черепаха, по пути демонстративно зевая. Папу не пробить, он ехал, погрузившись в раздумья, а думы о детках.

Кристина въехала во двор элитного комплекса, остановила машину у подъезда и приоткрыла дверцу, чтобы выйти, даже ступила одной ногой на асфальт, а папа не шевелился, она бросила через плечо строгий взгляд на отца.

— Па, мы приехали!

— Вижу, — подал он голос и только.

— Нас мама ждет, — напомнила дочь слегка раздраженно.

Ее не колышет папа с его бизнесом и беспокойством за нее, напрягает мама опекой. У него двое детей, а опереться не на кого, сын устранился, детка тоже не хочет вникать в дело отца и, едва проснувшись, спешит удрать из дома. Ей всего двадцать два, но она уже считает себя светской львицей — какая уж тут работа. И порыкивает, как львица! Однако львиные аппетиты дороговато обходятся, а жена всегда на стороне доченьки, поэтому несчастный отец решил провести воспитательную беседу в машине, тон взял умеренный, ему не хотелось ссориться:

— Что за бумажки я нашел в своем кабинете?

— Бумажки? А! Письма счастья, что ли?

— Я бы не сказал, что меня хватил приступ счастья, когда сложил все цифры. Ты в своем уме?

— Да эти козлы вонючие все время ко мне прибадываются! — закипела дочь с типичной «светскостью». — Все нарушают, все! А если еду я и совсем чуть-чуть…

— Скорость 120 километров в городе чуть-чуть? А за городом 200 считаешь нормальной?

Кристина поняла: это надолго. Она вернулась в машину, захлопнула дверцу и скрестила руки на груди, мол, я готова к экзекуции. А папа — ни слова! Сдаваться она не собиралась и с отцом в подобных ситуациях умела разговаривать на повышенных тонах:

— Написать все что угодно можно, не знаешь этих ослов?

— Давай по-взрослому потолкуем. Хочешь жить свободно — пожалуйста! Но учти, свобода, которую ты любишь, от тебя тоже потребует некоторых усилий. Ты будешь жить и содержать себя сама, штрафы оплачивать сама, кормить себя, тряпки покупать, разбитые машины тоже будешь менять на свои кровные.

— Ты забыл, я еще студентка! — вставила дочь.

— Вот и иди в общежитие, — презрительно бросил папа. — Заработай стипендию, это повысит твое реноме в светской среде, и живи в свое удовольствие. В этом случае можешь делать все, что захочешь. Пить, курить, спать с кем попало, дебоширить в ресторанах… м-да, на рестораны тебе не хватит бабла… Ничего, в столовых будешь показывать крутость. У нас прекрасные столовые, там готовят вполне сносно, я пробовал, чистота, вежливость…

— Папа!..

— Я почти тридцать лет папа, — перебил Виктор Олегович, так и не повышая голоса, эдак доходит лучше. — Не хочешь? Тогда объясни, почему я должен оплачивать идиотские штрафы, выкупать твои права, платить за разбитую посуду в баре и полицейским, чтобы скандал замять? Почему?

— Для тебя это мелочи! — огрызнулась дочь.

— Мелочи? — И вот тут Виктор Олегович взревел. Да любой на его месте взбесился и ремнем отходил бы наглую девчонку. — А ты за год сложи свои мелочи, сумма выходит — многим гражданам нашей замечательной страны такие деньги даже не снятся.

Самое ужасное в этой истории, что совесть у детки погибла до рождения. Кристина лишь злилась, хотя слабые глаза Виктора Олеговича этого не видели, ведь в салоне темно, но сердце чует, знает, слышит. И по сопению, по напряжению, биотокам сердце знает: урок не идет впрок. Горько.

Он сделал паузу, ему самому понадобилась передышка, к тому же доченьку он любил, как любят все хорошие папы своих детей, особенно не очень удавшихся. Он впервые за сегодняшний вечер взглянул на ее личико с остреньким подбородком и длинноватым носиком, такое бледненькое, а в густых сумерках, подсвеченных тусклым электричеством из окон, вообще зелененькое.

Жалко ребенка, ведь у нее и мозги зелененькие, и характер паршивенький — ее даже сверстники не выносят. Он развернулся корпусом к дочери, закинув локоть на спинку кресла, и, сбросив маску строгого отца, заговорил по-доброму:

— Малышка, ну почему ты все это делаешь, а?

Кристина не умела менять свое настроение с папиной скоростью, ответила с тем же пылом необузданного зверька, вкусившего свободу впервые и не желающего ущемлять себя ни в чем:

— Пойми, у меня куча подписчиков, им нужны разнообразные ролики, чтобы просмотры не падали. Я тоже хочу видеть свои фотки на первых страницах газет. И чтоб интернет пестрил новостями обо мне. Разве я хуже тупиц, которые сидят в телике сутками?

Всего-то… Какие жалкие амбиции у его дочери!

— Не самый удачный способ прославиться, — сказал отец. — Ты не можешь выбрать что-нибудь менее радикальное? А если кого-нибудь задавишь?

— Одним пьяным овощем станет меньше.

— Думай, что ляпаешь языком! — рявкнул отец. — Не уподобляйся мажорам, у меня денег не хватит, чтоб отмазать тебя, если ты кого-то убьешь.

— На маразм Егора хватает, а на мои шалости нет?

Иногда он думал, что Кристина гораздо умнее, чем представляется, да вот беда: к его разочарованию, надежды никогда не оправдывались. Но сказать, что она дура набитая, тоже неправильно. Не набитая. И не совсем дура. Дочь практична и расчетлива, эти качества не свойственны глупым людям, к тому же она неплохо ориентируется в людских изъянах, что далеко не всем дано. Каким бы человек ни прикидывался добряком, она мгновенно раскусывала его, подмечая уродливые грани, которые тот прятал. Откуда у нее этот дар? Книжек не читала, училась… про учебу лучше не упоминать. Может, не время к ней цепляться?

— Долго мы будем тут сидеть? — застонала дочь.

Сто раз уговаривал себя, что малышка скоро-скоро повзрослеет, потому не стоит копья ломать. Ну, хочется ребенку побыть плохой — все через это проходят, правда, время «плохой девочки» подзатянулось, сегодня и уговаривать себя не стал, сил нет. Остается надеяться, а также набраться терпения и еще немного подождать, пока Кристина перебесится.

Виктор Олегович открыл дверцу, очередной раз проиграв раунд, по правде говоря, он с прискорбием подумал, что проиграл целую жизнь.

— Что вы говорите! — эмоционально воскликнул Зуйков.

Чашка с чаем дрогнула в его руке, чай пролился на бежевый костюм, Инна Федоровна подхватилась, протянула ему салфетку:

— Смахните потеки и снимайте пиджак, я почищу…

— Что вы, не стоит, — смутился Зуйков. — Я уж сам дома…

— Снимайте, — приказала она. — Это чай, пятна въедливые, если сейчас их не удалить, могут остаться.

Он встал со стула, снял пиджак, извинившись.

— Простите за мою неловкость.

— Ерунда, у меня отличные средства от пятен.

Она ушла, а Зуйков сел на место, взял чашку, но тут же поставил ее на блюдце, выразив удивление:

— В это сложно поверить. А можно мне взять тетрадь вашего отца? Вы даже не представляете, какая это находка… какая это ценность! Я могу взять?

— Конечно, — ответил Роберт Вадимович. — Но сначала я сам прочту, потом попрошу жену отпечатать текст, только после этого отдам вам рукопись в электронном формате.

Зуйков не смог скрыть разочарования, на его лице данная эмоция читалась лучше, чем рукописный текст в тетради отца, Роберт Вадимович даже улыбнулся, видя детскую непосредственность директора музея. Через паузу тот вздохнул, развел руками и согласился с неизбежностью:

— Как скажете. Но читайте побыстрее, ладно?

— Не могу обещать, что это будет скоро, у отца почерк мелкий, хотя и каллиграфический, но завитки тоже мешают в мелком тексте. К тому же я работаю. А давайте так: я буду оставлять жене тетрадь, все равно не удается в университете читать, она по возможности будет печатать.

— Идет. И пусть напечатанное сразу пересылает мне.

— Хорошо. Оставьте адрес электронной почты.

Мужчины пили чай с домашним печеньем и говорили о восстановлении Элизиума, где целый зал Зуйков планировал посвятить легендарному деду Герману Леонтьевичу. Поделился он и своей версией насчет странных звуков, похожих на страдания неких сил из преисподней.

— Трубы? — пожал плечами Роберт Вадимович. — Хм, я плохо представляю любую версию насчет звуков, но… может быть, и трубы. А зачем? Для чего в них, простите, дуть?

На какое-то время Зуйков задумался, видимо, этот вопрос перед ним никогда не стоял, однако ответ подыскал быстро:

— Людей с нездоровой психикой немало, быть может, в этом причина. Пугать, доставлять неудобства, строить козни, вызывать на скандал и при этом чувствовать себя… как бы… при деле.

— К счастью, я с такими не сталкивался.

— Повезло. Скажите… ведь вам приходится ездить в центр каждый день, почему живете в нашем городе, а не там?

— Квартира у нас там есть, в ней живет наш сын с семьей, а мы… предпочитаем жить здесь, в доме, где жили мой отец, бабушка, дед. Все перестраивали его под свои нужды, я тоже, не мыслю себя вне этого места.

— М-да… А я вот любил поездить. О, — искренне обрадовался Зуйков жене хозяина, — вот и наша Инна Федоровна. Неужели удалось пятна стереть?

— А вы сомневались? — улыбалась она.

Зуйков получил пиджак, благодарил раз сто и целовал руки столько же раз, после распрощался, Инна Федоровна пошла его провожать. Когда она вернулась, муж так и сидел за столом, подперев кулаком щеку.

— О чем задумался? — спросила она, собирая посуду.

— Без Славки скучно. Слушай, этот Зуйков такой утомительный…

— А я бы сказала, он галантный.

— Ну, есть в нем нечто пыльное, архаичное, подзабытое, позаброшенное временем. Ладно, ну его. Я пошел в апартаменты отца.

— Окно закрой в потолке, дождь начинается.

Роберт Вадимович улегся поудобней на диван, включил старый торшер, впрочем, на чердаке все старое, взял тетрадь… Молния сверкнула, раздался грохот и забарабанил дождь. Роберт Вадимович подскочил и закрыл фрамугу, вернулся на диван и начал читать…

Беликов любил простор вокруг: хоть в доме, хоть на воле, хоть в конюшне, а потому кабинет имел большой и длинный, вход в него посередине стены сделан. Вот и пришлось Степану сначала в одну сторону посмотреть, туда, где, он помнил, стоял стол хозяина. Если кто-то пробрался сюда, то ради добычи, значит, его интересуют ящики стола, сейф, закрытые наглухо на замки шкафы. Но в этой части никого не было.

Тогда он посмотрел в другую сторону и увидел…

За канделябром, стоявшим почему-то на полу, Степан разглядел в нескольких метрах от него спину и затылок, голова была опущена, потому непонятно, чья она — мужская или женская. Да и спина расплывалась из-за пламени свечей, перекрывших ее световым туманом, отчего казалось, будто у спины не было остальной части, как будто она на полу стояла… В смысле спина стояла, а всего остального с ногами не имела. Жутко…

А если правда поселились в доме Беликова черти с ведьмами? Степан подумывал дать деру, да вдруг… пятна темные и бесформенные заметил на полу, они выходили за границы светового тумана от свечей. Присмотрелся… так это же от одежки! Подол платья по полу распластался. Значит, то баба сидит на полу и бормочет под нос.

Нечисти одежка не надобна, выходит, страх лишний. Стало крайне любопытно, что за баба притащилась о ночную пору в замок Беликова, за какой такой надобностью? Осмелев, Степан перешагнул порог кабинета и кашлянул негромко, лишь бы внимание обратить, а та дура как заорет:

— А-а-а! Кто здесь?

И плюхнулась на свой тощий зад, упираясь о пол ладонями, а до этого, оказалось, на коленях стояла, а он уж грешным делом подумал, это нечисть к полу приросла. Теперь канделябр перекрыл его, понял Степан и шагнул в сторону, показывая себя дуре, заодно рассматривая бабу, да так и обомлел:

— Арина Павловна… ты?! Вот уж не ожидал…

— А ты кто таков?

Голос строгий, того и гляди прямо с пола кинется бить и кусать. Степан с усмешкой угомонил экономку:

— Да я это, я. Степан. Конюхом у барина служил, забыла, что ль?

— Степан? — с сомнением переспросила Арина Павловна и стала подниматься на ноги. — Чего это ты сюда пришел? Ночью.

Владеть собой она умела, но вряд ли наполнилась покоем, узнав, кто перед ней, слишком неожиданно появился Степан, слава о нем наверняка до ее ушей тоже долетела. Однако он порядком огорчился, ведь при экономке дом не обыщешь. На стене увидел иконы, подошел к ним. Перед ними стояла экономка на коленях, значит, молитвы бубнила.

— А ты кто такая, что вопросы задаешь? — вялым тоном кинул ей через плечо, будто ему не важен ее ответ. — Молиться сюда ходишь? Чай, не храм это.

— Я тут на правах хозяйки оставлена, — отбрила она. — Сергей Дмитрич велел мне присматривать за усадьбой. А молюсь аль не молюсь, тебя не касается.

— Стало быть, знаешь, где Беликов.

— Знаю.

Ответила без запинки и уверенно, да и без того сомнений у Степана не вызвала бы, что бы ни ответила, Беликов ей доверял.

— И где же он? — спросил. — Говорят, полгода уж тому не видели его.

— Я спросила, зачем пришел ночью, — напомнила она, а вопрос как не слышала. — И как ты вошел?

Была властной, такой и осталась. Он ответил все тем же равнодушным тоном, «гуляя» по кабинету:

— Дверь открытой была, вот и зашел.

— А к усадьбе никак бес привел? — ехидно намекнула Арина Павловна, что врет он, да Степан не растерялся и эдак спокойно ответил:

— Может, и бес. — Он, осматриваясь и прицеливаясь, что можно взять в другой раз, когда старой девы здесь не будет, запоминал расположение шкафов, формы замочных скважин и вообще все, что плохо лежит. — А ты, никак, проживаешь в доме без Беликова?

— А тебе что?

— Да просто интересуюсь. Куда прислуга подевалась?

— Разбежалась.

— Да ну! — прикинулся Степан, будто ничего не знает про усадьбу. — А по какой причине?

— Причину тебе расскажут в городе.

— Одна ты здесь?

— Отчего же? Нет, не одна. Ступай себе с богом.

Вызов в каждом слове, что не ускользнуло от Степана, он и раньше-то не шибко боялся ее, но никогда на рожон не лез, в споры не вступал, не достойно это мужского звания — с бабой собачиться. Теперь-то приказы исполнять и вовсе ни к чему, однако уйти и сам хотел, раз дело не задалось, а прежде решился задать пару вопросов. И один успел составить в голове, мол, что за слухи дурные про Элизиум ходят… Да вдруг оторопел!

Раздался вой. Это было неожиданно. Ни на что не похоже. Не поддавалось определению — человек или животина мучается, а главное — где раздались завывания! В огромном и пустом доме, наполненном темнотой, ощущаемой всем телом и кожей, словно это третий свидетель! Только дом молчаливый и коварный свидетель, потому что прятал того, кто выл так протяжно, так тоскливо и так тяжко, выл, страдая и ненавидя.

Степан чувствовал, как из груди рвется сердце наружу, да чего там — страшно стало, до того страшно, что и во рту пересохло, и руки задрожали, ноги отяжелели. Свои страхи он умел прогонять, только не в этот раз.

Страх прогоняется, когда он понятен, когда причину знаешь — почему он случился, знаешь, где его начало. И вор, попадавший в разные обстоятельства, умевший оценивать опасность, а также избежать ее, не понимал, что это за звуки и кто их рождает. Он только слышал звериный вой, но не видел, потому не представлял, как подготовиться к защите, от кого.

Будь он один, бежал бы сломя голову, но напротив стояла Арина Павловна, будто статуя, переплетя пальцы рук у пояса и опустив глаза в пол…

Вой прекратился. Наступила давящая на уши тишина, мертвая тишина, как в гробу, наверное. И только потрескивание свечей давало знать, что это не безжизненный мир, а самый что ни на есть живой, и в этом весь ужас.

Степан очнулся от оцепенения, сглотнул комок, застрявший в горле, и тихо, его губы шевелились с трудом, выговорил с паузами после каждого слова:

— Что это было?

Арина Павловна подняла глаза, в них мерцали огоньки свечей, отчего лицо ее казалось не человеческим, перед ним стояла бездушная ведьма, а голос прозвучал хрипло и мрачно:

— Не бойся, чудовище не покажется и не причинит зла.

Нет, не успокоила. Степан отступил на несколько шагов назад, чтобы лучше разглядеть экономку — она ли это. Может, просто обман, может, она и есть бес, на расстоянии он увидит ее суть, но…

Рога не выросли, хвост не появился, на ногах туфли вместо копыт. Арина Павловна не изменилась, разве что лицо потемнело, а вся она в своем неизменном платье стала черным отпечатком на стене с иконами и с оранжевыми бликами на подоле от тех же свечей.

— Чудовище… — произнес Степан, потер пальцами занемевшие губы, разминая их, чтоб зашевелились. — Стало быть, ты видала это самое… чудовище.

— Нет, — был ее твердый ответ. — Оно никогда не появлялось, с чего бы ему появиться сейчас?

В следующий миг Степан вздрогнул, просто не ожидал, что еще раз услышит нечто страшное, сжимающее душу ужасом, заставляющее трепетать сердце. Теперь дом огласил истошный, протяжный вопль, потом еще раз, еще…

Обычный вор, ничего на свете не боявшийся, кроме случайной и потому глупой смерти, вертел головой, поворачивался на месте, ощущая дрожание в коленях, чего никогда в своей жизни не знал. Он искал, откуда идут звуки. Ему чудилось, это где-то рядом, совсем близко, нужно лишь найти точное место…

Звуки прекратились. И тишина обрушилась на Степана, показавшаяся не менее страшной, чем сам вопль, страшней, чем в первый раз. Арина Павловна ни разу не дрогнула, стояла как неживая, наверняка не сводила глаз с бывшего конюха, он чувствовал взгляд ее холодных глаз на себе, и хоть бы слово сказала. Степан заходил по кабинету, зорким глазом осматривая стены, попутно бросая в сторону экономки фразы:

— Чего стоишь-то? Не страшно?

— Привыкла.

— Вона как, привыкла… А к этому можно привыкнуть?

— Можно, когда поймешь, что в рай не пускают кого ни попадя, в ад то же самое. Но и не выпускают, в особенности из ада, оттуда никому дороги назад нет. Не бойся, в аду стража надежная.

Да, он понимал, хорошо понимал одно: экономка сошла с ума. Что ж, с людьми это случается, но как быть с собой? Степан слышал собственными ушами страшные звуки и мог дать клятву, что находился в тот миг в своем уме. Дабы подыграть безумной женщине, пошутил:

— А ты, случаем, не подписала договор с сатаной?

— Мели Емеля, твоя неделя, — отбрила Арина Павловна, наклонилась и подняла канделябр. — Довольно лясы точить, ступай за мной.

— Куда? — растерялся Степан, вдруг в ад заманивает, ему туда рано.

— В город. Ты же там остановился, когда с каторги вернулся? Идем, Степа. А то ведь дом закрою, не выйдешь, всю ночь будешь маяться с этими…

Остаться одному? В этом замке? И всю ночь слышать бесовские страсти? Степан от этих мыслей плечами передернул и не дал договорить экономке, поднял вверх ладони, после кивнул, дескать, пойдем. Она шла первой, держа тяжелый канделябр, ступили на лестницу и вдруг… опять. Опять!

— Кажись, хохочет, — определил он, спускаясь за экономкой.

— А по мне, так рыдает, — сказала Арина Павловна все так же мрачно, как и до этого.

Внизу, прислушиваясь к звукам, Степан закрутился, заметался, в то же время Арина Павловна поставила канделябр на ломберный столик, обернулась.

— Ты чего? Иди фонарь лучше зажги.

Он просьбу выполнил, ручной фонарь зажег дрожащими руками, экономка взяла его в руки, а он неожиданно ринулся к выходу в итальянский дворик.

— Куда ты? — крикнула вдогонку, схватила фонарь и за ним кинулась.

Степан стоял посреди дворика, облитая лунным светом мраморная статуя девицы с кувшином и скамья очень выделялись на почти черной стене, было тихо. В дверях появилась Арина Павловна, он оправдался:

— Почудилось, здесь крикунья… Я выбежал, а тут никого…

— Вот именно, почудилось. Идем, поздно уж.

Делать нечего, Степан последовал за ней, так и не понимая, что это было, кто страху нагоняет на всех, да и сам не отошел от испуга. Через парадный ход уходили, Арина Павловна заперла тяжелую дверь, ключи подвесила по привычке к поясу и узорные ворота закрыла на ключ. После, держа фонарь, быстро удалялась от усадьбы, ни разу не оглянувшись, а Степан, поспешая за ней, оглядывался на Элизиум до самого города, не мог поверить своему счастью, что ушли оттуда живыми. И только в городе он пришел в себя и посматривал с любопытством на экономку, шагавшую рядом с суровым лицом. Он не заметил никаких в ней перемен, кроме первого испуга, да и то быстро отошла, женщина сильная. Однако привыкнуть к непонятным воплям, ему казалось, невозможно.

— А почему ты думаешь, что это крикунья, а не крикун? — спросила Арина Павловна. — Вот я всякий раз слушаю, а не скажу, кто кричит.

— Не знаю, — честно признался он. — Слово само вылетело… крикунья. А ты, выходит, каждый день там бываешь?

— Каждый.

— И что, всякий раз это… а?

— Не всякую ночь, но часто. Страшно?

— Ну… скажу так: непонятно. Не видишь, только слышишь, не знаешь, что это может быть, какое оно, сильней меня аль так себе… беспокойство обуяло. А тебе-то разве не страшно?

— Было страшно. Но ко всему привыкает человек.

— И все, — сказал Степан, поглядывая то на Катю, то на Германа. — Имел я намерение проводить Арину Павловну до дома, она отказалась, мол, обойдусь, никого, говорит, не боюсь. Ну, ежели она одна в замке зла ночью время проводила, пусть и за молитвой, то чего ж еще ей бояться? Ну, я и пошел себе в трактир. Веришь, уснул только под утро, из сил выбился. Все пытался понять, что это было, да так и не понял. А про экономку слухи ходили, будто она того малость.

Он покрутил растопыренными пальцами возле своего виска и прищелкнул языком, мол, тронулась маленько.

— Вы еще ходили к замку? — поинтересовался Герман.

— Да куда там, — махнул рукой Степан. — Нет ничего страшнее того, чего не можешь увидеть или понять. Иной раз подходил поближе, чтоб послушать, экономка правду сказала, не кажную ночь там бесовщина давала знать об себе. Но когда начинала представление, слышно было далече.

— Как долго эти звуки слышались? Ведь сейчас их нет.

— Говорят, с год, потом все стихло. И никогда не повторялось.

— Целый год? — удивился Герман. — Долго. А слова слышали?

— Кажись, слов не было, — пожал тот плечами, припоминая. — Не помню. Так то ж давно было.

Степан еще делился своими впечатлениями, в сущности, ничего нового больше не сказал, гости попрощались и ушли, пообещав навестить. Как только очутились за пределами ограды, Катя встала перед Германом и не без торжества спросила:

— Ну, как? Вы убедились?

— Убедился. А почему Степан… я подзабыл его отчество.

— Карпович, — подсказала Катя.

— Почему живет здесь? Он как будто не сумасшедший.

— Нет у него дома, каторга здоровье забрала. Заметили, как выглядит? Моя бабушка вам покажется моложе, а ей семьдесят пять. Дядя Степа работает дворником, ему дали комнату, здесь и подлечивают его. Наш директор Петр Ильич тоже давал ему подработать. А он деньги тратил на сладости и всем раздавал в этом доме печали. Пойдемте пешком? Тут недалеко.

— Десять километров недалеко? — засомневался Герман.

— Восемь с половиной. Не бойтесь, попадется попутка, проголосуем и поедем, как раз к ужину поспеем.

— Вы уверены, Катюша Васильевна, что попадется? Вечер наступает, что-то не вижу, чтобы машины тут ездили.

— Вы пессимист. В любом случае нужно до города добраться.

Тут она, безусловно, права. И пошли они вдоль дороги, время от времени оба оглядывались с надеждой на везение, то есть на транспортное средство, но по дороге ни в одну сторону не ехало ни одной машины. Да-а, идти долго, а что сокращает дорогу? Конечно, беседа, Герман и начал тему:

— Катенька Васильевна…

— Послушайте! — Она повернулась к нему, такая строгая, такая собранная. — Перестаньте меня так звать… Зовите Катерина Васильевна или просто Катя.

— Как прикажете, Катерина Васильевна, — со всей серьезностью сказал Герман и улыбнулся.

— Нет, лучше просто Катерина… или Катя. И я не приказываю, а прошу. Приказывают господа, а мы в Советском Союзе все равны.

— Не сердитесь, разве я виноват, что мне нравится ваше имя и отчество? Клянусь, Катенька… м… вот само просится — Васильевна!

— Хм! — не поверила она и зашагала по дороге, он быстро догнал ее. — Задавайте свой вопрос, Герман Леонтьевич.

— Что произошло с директором музея? Степан Карпович сказал, что у вас на руках умер… Это правда?

Не сразу она заговорила, шла и молчала, глядя себе под ноги, вероятно, тема болезненная для этой чуткой девушки. Герман шел рядом и уже не надеялся, что Катя расскажет, как было дело. Собственно, интерес проявил только из желания скрасить длинную прогулку, в его голове не укладывалось, что пожилого человека могли убить, а потому не очень-то и поверил в насильственную смерть. Ну, упал человек, ушибся сильно, сколько там старику надо. Но Катя заговорила:

— Я никому не рассказывала, даже следователю… то есть… следователю рассказала… не все.

— Следователю? — заострил внимание Герман. — Неужели директора действительно убили? За что же?

— Из-за чего! Так, я думаю, будет правильней.

— Как вам угодно, — не спорил Герман. — Так что, что случилось?

— С Петром Ильичом у нас была необъяснимая связь, словно мы родные дедушка и внучка. Он был таким стареньким, маленьким, но очень живым. И радостным. Он радовался всему, много смеялся и никогда не жаловался. Но был очень одиноким, все родственники погибли в Гражданскую, жил в доме один. Я покажу дом, там вам предстоит жить, не хотела говорить заранее…

— Почему?

— Чтобы вы не отказались, ведь там был убит его хозяин.

— Я не суеверный.

— Да? — оживилась Катя и продолжила с волнением: — Он небольшой, раньше это была дача Петра Ильича, ему оставили ее, так как он стал директором музея, который сам же и создал. Между прочим, товарищ Сталин лично дал добро на музеи в нашем городе, Петр Ильич писал ему о проблемах, намерениях… Вам понравится там. От него осталось много книг, его рукописи и вещи, все это вам пригодится.

— Что вы меня уговариваете, — потешался про себя Герман, — я не собираюсь никуда уезжать. Так что же случилось?

— Я часто к нему прибегала, любила слушать его и в тот вечер… — Катя оглянулась. — Ой, смотрите, телега! Нам повезло.

— М-да, конечно. Лошадь идет медленнее, чем мы идем.

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. — Она пошла навстречу деду с поднятой рукой. — Товарищ! Вы в город?.. А нас подвезете?

Обычно никто не отказывал путникам. Герман подсадил Катю, запрыгнул сам, и они поехали, свесив ноги и глядя, как дорога удаляется, превращаясь в маленькую точку…

Сверкнула молния, осветив заповедный чердак цветом электрик, вскоре громыхнул оглушающий раскат грома, настолько мощный, что уши заложило на какое-то время. Значит, разряд низкий был, потому раскат оглушительный. Роберт Вадимович отложил тетрадку отца и сладко потянулся, запрокинув голову, эх, косточки занемели, или что там немеет — мышцы?

Он потянулся и, естественно, его глаза остановились на окне в крыше, которое располагалось как раз над тахтой. В этот момент сверкнула еще одна молния и… Роберт Вадимович замер.

Молния не задерживается, это всего лишь миг, но за этот миг он успел заметить фигуру в окне. Ее не сложно было увидеть, хотя, конечно, ни лица, ни пола не разобрать. Просто черный силуэт, лежавший всем корпусом на стекле окна, четко очерченный бликами, так как человек мокрый, а вода хорошо отражает блеск. Мелькнул и пропал, окно снова стало темным, по нему яростно колошматил дождь, отстреливая брызги.

Первая мысль: дочитался папиных сказок, вот и мерещится. А пока думал, сверкнула очередной раз молния и выдала фигуру в той же позе, добавилась только рука с пятерней, прижатой к стеклу. Два раза не может показаться.

И снова окно темное, но человек-то там. Роберту Вадимовичу стало не по себе. Омерзительное чувство, когда тайком за тобой наблюдает неизвестный тип. Кто он? Почему там? Что ему надо?

Снова молния осветила окно и… Никого.

Элизиум. Куда ведет дыра?

— Люблю здешнее утро, — сказала Лена, стоя с кружкой кофе у стены и глядя ввысь. — Обожаю болезненную бледность неба и запах… Слышь, как пахнет?

— Слышу, — отозвалась Ася, варившая кофе для мужчин, те еще спали. — Не люблю кофе, но моя обязанность его варить и вдыхать этот противный запах.

— Я не про кофе, — с усмешкой бросила ей Лена. — Я про рассвет. С нашего холма долго не видно солнца, его загораживают кроны, вымахали почти до небес. Никогда не думала, что грецкие орехи бывают такие громадные… раскинули кривые лапищи, путаясь друг с другом.

— Угу, за оградой целый грецкий лес. Мой Егорка уже подсчитывал прибыль, сказал, осенью будет мешками продавать орехи.

— Зато, если выйти в сад, можно наблюдать рассвет сквозь ветки, которые окрашиваются в цвета восходящего солнца. Боже мой, какой запах от земли! Пахнет травой, полевыми цветами и грибами, хотя ни одного не видела… Невероятный запах, живительный… Я оживаю… Я живу…

— Оживаешь? Хм! Ни разу не видела, чтобы ты была похожей на труп, — вернула ее к прозе Ася.

— Ты невозможная, — улыбнулась ей Лена.

— Это ты невозможная, разбила все мои представления о роковой женщине. Думала, ты царица, богиня красоты, холодная и неприступная, всегда на высоте, всегда над всеми. А ты простая… и в каком-то дурацком романтизме существуешь, как мой Егорка: природа-погода-рассвет.

— Асенька, у тебя с утра плохое настроение? Что-то произошло за ночь? Мне, как практикующему врачу, можно рассказать все, я надежный хранитель тайн, как сейф, даже надежней.

Ася сняла кастрюльку с кофе, выключила газ, еле научилась пользоваться баллоном, поначалу дотрагиваться до него боялась. Потом подошла к Лене с чаем и, глядя в свою чашку, призналась:

— Егор сказал, что Виктор Олегович… отец мышонка… обещал тоже помочь деньгами, ему идея понравилась, хочет участвовать… в грандиозном деле.

Казалось бы, что могло расстроить Асю, но интонация унылая, как и вид, Лена искоса взглянула на нее, а она в самом деле готова расплакаться.

— Очень трогательно: мышонок, слоненок… — повернувшись к ней и опираясь плечом о стену, сказала Лена. — Вы самая гармоничная пара, какую я когда-либо встречала. По-моему, радоваться надо, что отец пошел на примирение, готов помочь проекту твоего мужа. Не понимаю, что тебя так расстроило?

— У него совсем другая цель, за нее он и готов платить. Много.

— Какая же?

— Виктор Олегович налаживает мосты с сыном, чтобы оторвать от меня Егора. Сын — его собственность. Они с мамой дали нам годик типа помучиться без их денег и — хватит, пора возвращать мальчика в клан успешных и могучих. Знаешь, какую ему прочили невесту?..

— И знать не хочу, ты все равно лучше.

Но Ася будто не услышала реплики, продолжала монолог:

— У нас ну очень банальная ситуация: бедненькая невеста и богатый сынок. Мама с папой Егора падали в обмороки по очереди от ужаса, будто я крокодилица и съем их всех живьем, даже не поджарив. Кстати, у них в запасе невеста на ламборджини рассекает, а у меня даже велосипеда не было, потом Егор купил, мы с ним вместе по утрам на великах на прогулки выезжаем.

— Игра это все, клише богачей в первом поколении: протестовать против неравного брака. Не кисни, Егор тебя любит. — Помолчали. И тут Лену осенило: — А ты роди. Внуки растопят их ледяные сердца.

— Не рискну, у меня предчувствия не очень как бы… а рисковать я не люблю. У меня только мама и Аристарх, а у них целый клан и куча денег. Виктор Олегович, если поставит цель, додавит. Потом будут делить моего ребенка? Нет.

У Лены какое-то время отсутствовал дар речи, в подобных клинических случаях следует взять паузу, чтобы подобрать нужные слова, наконец нашла:

— Ты зря выстраиваешь то, что может никогда не случиться, в девяноста девяти процентах и не случается.

— А если один процент мой?

— Ася… мнительность ведет к тяжелому психозу, не терзай себя зря. Егор уже доказал, что на него воздействовать бесполезно…

Она хотела еще что-то сказать, но из палатки выполз Дантес. Лена сделала вид, будто не видит его, уставилась на кроны деревьев. А он потянулся, зевнул, заметил девчонок и промямлил сонно или капризно — его иногда трудно понять:

— Девчонки… кофе мне!

— Может, сначала умоешься? — напомнила ему Ася. — А кофе готов.

— Я люблю горячий свежак.

— Значит, так, — развернулась Лена к Дантесу. — Прошу запомнить и передать остальным: здесь не ресторан, а полевые условия, заказы не выполнятся. Свободен.

Он покивал и поплелся к допотопному умывальнику рядом с «кухней», а там воды — ни капли. Это проблема, теперь нужно идти через дом к «парадному» ходу, где высится новенькая труба с краном. С неохотой Дантес взял ведро и отправился за водой. Как только он скрылся в доме, Ася зашлась от восторга, схватила за руку Лену:

— Как ты его… красиво! Почему я так не умею?

— Научу, — пообещала Лена.

— Это либо есть, либо не дано. Мне не дано!

— Ты мнительная, еще и меланхолик, — подытожила Лена.

Появился Миша, поздоровался, к этому времени принес воду Дантес, последним подключился к компании соня Егор.

А после завтрака работа. Егор не доверил чужакам долбить полюбившиеся руины, решил действовать по принципу: хочешь сделать хорошо, сделай сам.

И тут начались проблемы: не смогли пробить дыру в фундаменте. Долбили, сверлили, пробовали в других местах… бесполезно. Сели передохнуть, водички попили, прилегли на травку, кстати, в компании Егора никто не курил, так что работали все ударно, без традиционных перекуров.

— Ну и сооружение… — досадливо проворчал Михаил. — Может, фундамент заливали расплавленным железом?

— Напротив моего дома стоял старинный особняк, — устраиваясь на травке в тени, сказал Дантес. — Ничейный. Мэрия довела его до разрухи, потом продали стройкомпании, место ведь золотое — центр. В доме сгнило все: перекрытия, балки, полы, но начали ломать стены — и облом. Пригнали бригаду с отбойными молотками… ни фига. Народ собрался и угорает, улюлюкает, советует строить так же качественно. Короче, пригнали машину с большим железным шариком, им и разбили стены, но с трудом, а зачищали уже отбойными молотками. Черт знает, чем наши предки скрепляли кирпичи.

— Это идея, — начал собираться Миша. — Я поехал, есть знакомые, дадут отбойный молоток.

— Попроси проинструктировать, как пользоваться, — крикнул ему вдогонку Дантес.

— Без тебя не догадался бы! — отозвался тот, но к этой минуте он уже пропал из поля зрения, вскоре послышался звук его мотоцикла.

Прождали несколько часов, успели пообедать, искупаться в лягушачьем пруду, наконец, Миша привез молоток, приятеля и на всякий случай видос на флешке с подробным инструктажем. Поскольку развлечениями Элизиум не богат, девушки решили посмотреть на мужскую работу.

Приятель, показывая наглядно, как пользоваться, заодно долбил в нужном месте фундамент, после урока дал попробовать Михаилу, не сразу, но у того получилось. Учитель уехал на своей машине, а большие мальчики рвались попробовать.

— Игрушку нашли, — остудил их Миша. — Я прошел обучение еще в городе, а вы только наблюдали. Стойте, где стоите.

На коленях и вначале осторожно, потом все уверенней он орудовал отбойным молотком, остальные либо периодически отгребали куски камней в стороны, либо сидели вокруг в качестве зрителей. Лена догадалась принести воды и полотенце, по телу и лицу Михаила катился пот ручьями, плюс пыль оседала на коже. Она вытерла полотенцем ему лицо, спину и грудь, он продолжил долбить, и вдруг… молоток легко ушел вглубь в пустоту. Стоя на коленях, Миша просунул руку внутрь дыры по локоть.

— Ребята! А дальше, кажется, ничего нет… — сообщил.

— То есть? — присел рядом Егор.

Дантес отстранил Мишу, просунул руку в дыру по плечо, кряхтел:

— Пусто… Вверху вроде как плита… А внизу пусто… Я не достаю до земли… а она должна быть… по идее… должна… где-то тут!

— Дай-ка я… — решительно снимая рубашку, сказал Аристарх.

Он сменил Дантеса, уселся и тоже вслепую исследовал дыру рукой, затем затребовал фонарь. Фонарями запаслись мощными, ведь работали допоздна, сюда электричество не доставало пока. Аристарх посветил внутрь:

— Ничего не видно, одна темнота. Предлагаю отложить до завтра исследование дыры. Темнеет, а нам желательно в лягушатнике искупаться, Мишка вон весь в пылище. А с утра проделаем большое отверстие, чтобы можно было пролезть, и посмотрим, как там внутри.

— Девчонки, а ужин готов?

— Нет, — сказала Лена. — Мы тоже хотим поплавать.

— Непорядок, — разошелся Дантес. — У каждого объем работы…

— Не цепляйся, — встал на защиту девушек Михаил, собирая вещи. — Поплаваем, потом все вместе приготовим ужин, не переломимся. Поехали.

— Почему с утра не рассказал?

Инна Федоровна не на шутку испугалась, выслушав рассказ мужа о черном человеке в окне. Мирно ужинали, и вдруг Роберт Вадимович эдак с юмором преподнес новость, а у нее холод пробежал по спине, вилку и нож положила на тарелку, переплетя пальцы рук, уставилась на мужа с паникой в глазах. У него не было задачи напугать ее, просто поделился увиденным, кстати, да, шутил, чтобы легче жена переварила вчерашний случай, а главное, хотел знать, что она думает об этом. У него идей ноль. Сказать-то сказал… и пожалел. Очень уж нервно отреагировала жена, и Роберт Вадимович вместо успокаивающих слов тон взял сухой, впрочем, срывался на раздражение:

— Именно такой твоей реакции я и опасался. Чего ты паникуешь? Это было вчера, я, как видишь, жив.

— А я паникую? — спросила она без эмоций.

— У тебя же все на лице написано! Вот не хотел говорить, не хотел. Ну, а как не сказать? Скорей всего… я думаю… грабитель высматривал, чем поживиться, поэтому, дорогая, не оставляй двери дома открытыми и окна нараспашку, ограда у нас добротная, но некий неизвестный тип проник аж на крышу!

— Вот именно. Как он туда забрался?

— Лестницу приставил… наверное.

Поставив локоть на стол, Инна Федоровна обхватила пальцами лоб и потирала его, молчала. Ему осталось продолжить ужин, по правде говоря, черный человек ему не давал покоя весь день, то, что необъяснимо, всегда тревожит. И вдруг жена опустила руку на стол, сказала:

— Наш сарай ты проверял? Выдвижная лестница там, к тому же под замком. Вижу, до этого ум профессора не додумался. Идем.

И что же увидели? Навесной замок взломан, однако лестница стояла на месте. Он заверил, что замок закрывал своими руками, не подходил к сараю дней пять. Вернулись за стол, но аппетит пропал у обоих. Роберт Вадимович встал, достал из барного шкафа коньяк, налил рюмку, жена потребовала:

— И мне налей.

Получив полную рюмку, Инна Федоровна, не чокаясь с мужем, выпила половину, поставила на стол и прищелкнула пальцами, вспомнив:

— А подобный случай уже был. Помнишь, однажды твой отец кричал на нас, обвиняя, будто кто-то проник на его чердак и перерыл там все?

Он поднял от тарелки глаза и пожал плечами:

— Не помню. А когда это было?

— Года за два до его смерти.

— Не помню. Правда.

— Но как же… Он где-то был пару дней с ночевками, нам не считал нужным говорить, куда и на сколько времени уезжает. Приехал, поднялся на свой чердак и сразу спустился, был в ярости. Кричал на нас, кулаками воздух сотрясал… Нас не пустил на чердак и неделю дулся. Не помнишь?

— Но почему же, — смутился муж. — Помню… немного.

— Понятно, ничего не вспомнил, ты же у нас на всякие мелочи не обращаешь своего царственного внимания.

Спору нет, она права, на папины выверты он действительно внимания не обращал, научился отключаться, когда родитель буянил, но тот случай вспомнил:

— Сказал же: вспомнил. Орал, обвинял нас, требовал ответа, что нам нужно. Я правильно вспомнил? Это тот случай?

— Тот, — улыбнулась жена.

— А чего ты улыбаешься? Я, как видишь, не маразматик, с памятью у меня полный порядок. Просто таких моментов было немало, когда папа вел себя… Ну, ты поняла. И спасибо тебе за терпение. А почему вспомнила про тот случай?

— Потому что мы так и не узнали, кто побывал на чердаке, твоему отцу не поверили, решили, что он придумал все, чтобы досадить нам. Но ведь кто-то побывал там. И что-то искал. Может, вчерашний наблюдатель и проник тогда к твоему отцу?

Роберт Вадимович отрицательно покачал головой:

— Между тем инцидентом и вчерашним много времени прошло.

— Но ни ты, ни я не были на чердаке год после смерти отца, вообще туда не заходили. Ты можешь гарантировать, что никто туда не забирался?

— Фрамуга окна была закрыта, когда мы со Славкой поднялись.

— Закрыта… — задумчиво произнесла Инна Федоровна. — Идем.

— Опять? — вытаращился он. — Куда?

— На чердак. Хочу посмотреть на окно.

Она у него женщина решительная и упрямая, если что надумала, то лучше не спорить, тем более не возражать. Поднялись, Инна Федоровна поставила стул, забралась на него, этого оказалось мало.

— Что-нибудь повыше есть?

Из-за ширмы он принес лестницу, жена стала подниматься, ворча:

— Боже, какая паршивая лестница… Держи крепче!

— Держу, держу. Если и упадешь, то на меня.

Исследовала Инна Федоровна окно недолго, спустилась и поделилась впечатлением:

— Мне кажется, умельцу открыть это окно несложно… Дерево старое, в некоторых местах прилегает неплотно. Завтра же вызову фирму, чтобы вставили новое окно, главное, крепкое.

Когда она спустилась вниз, Роберт Вадимович предложил допить коньяк, жена не возражала, ведь половины рюмки ей хватит на оставшийся вечер. Разумеется, весь вечер был посвящен черному человеку и что ему нужно, ведь на крышу не лезут любопытства ради. Инна Федоровна категорически отвергла версию, что это вор, который высматривал добычу:

— Нет, нет и нет. Какая добыча на чердаке, ты о чем? Но что-то ему там нужно было. Ой, Роб, я опьянела и хочу спать.

Она и правда уснула быстро, а Роберт Вадимович вытащил тетрадь из портфеля и листал страницы, отыскивая место, на котором остановился, закладку-то потерял…

Действительно, пешком быстрей было бы, лошадь еле плелась, возница дремал, а Герман и Катя смотрели на дорогу, убегающую из-под колес вдаль. Налево посмотришь — поле, направо — степь, надвигались сумерки, и было очень тихо, если не считать стука копыт и скрипа колес.

— Хорошо, правда? — проговорила Катя.

Герман взглянул на нее:

— Катюша Васильевна…

Девушка метнула в него сердитый взгляд:

— Вы опять?

— Ну простите, Катя, простите. Вы начали рассказывать о Петре Ильиче… Но если вам трудно, то в другой раз, я подожду.

— Мне трудно, — призналась она. — Смириться трудно, до сих пор никак… В тот вечер я закончила печатать на машинке каталог нашей коллекции фарфора с подробным описанием. У нас нет секретарей в штате, мне пришлось освоить машинку, знайте, когда вам понадобится, я хорошо печатаю. И без ошибок.

Сказала с достоинством и не без хвастовства, едва уловимого в интонации, но последнее можно простить молоденькой девушке, она столько освоила, столько знает, что вправе рассчитывать на похвалу, что и сделал Герман:

— Я заметил, что вы много умеете, вы удивительная девушка.

— Ничего удивительного, просто некому было… — смутилась она, покраснев до корней волос. — Лучше не перебивайте, а слушайте дальше. Мне не терпелось показать Петру Ильичу готовую работу, услышать его похвалу. Был уже вечер, мама не пускала, но я убежала. У него всегда был открыт дом, закрывал его, когда уходил. Я вбежала во двор, потом в дом, от бега запыхалась, но крикнула:

— Петр Ильич! Это я, Ка… Уф, бежала… Это я, Катя! Вы где?.. — Она продвигалась на ощупь, наткнулась на какой-то ящик. — Ой! Я что-то свалила… Это чемодан, что ли? А почему у вас темно, Петр Ильич? Электричества нет?..

Ни секунды не сомневалась, что он дома, а потому двигалась вглубь, вошла в гостиную, показалось, будто кто-то спрыгнул с подоконника, скорей всего, кошка. Катя ладонью нащупала на стене выключатель, загорелся свет, она щурилась и пыталась разглядеть, что тут да как. Окно и правда распахнуто, а ведь сентябрь к концу подходил, по вечерам холодно.

Она пересекла гостиную и закрыла окно, задернула штору, полагая, что Петр Ильич вышел ненадолго, плюхнулась на диван, мурлыча песенку под нос, которую слышала не раз по радио и запомнила. Сидеть и просто ждать не в ее характере, подумала и решила приготовить чаю. Петр Ильич радовался ее стряпне и когда она помогала ему по хозяйству, например, приходила убирать, он же не умел ничего, кроме наук, а ей нетрудно помочь. Катя собралась встать, опустила ладони на диван, слегка наклонилась, чтобы рывком подняться на ноги и вдруг… замерла, вытаращив глаза.

Круглый стол стоял на средине гостиной, покрытый тяжелой скатертью с кистями, которая достает до пола, так вот из-за кистей Катя заметила руку. Еще ничего не понимая, сердце застучало часто-часто, потому что рука была Петра Ильича. Девушка поднялась… а так ничего не видно и можно подумать, руки нет. И устыдилась собственных мыслей, потому что захотелось убежать, не видеть то, что спрятано за столом. Но это был всего лишь миг, гадкий и непростительный.

— Петр Ильич… — позвала Катя, идя к столу медленно, словно боясь провалиться на тонком льду. — Пожалуйста, скажите что-нибудь…

Он молчал. Катя набралась храбрости, сделала пару шагов в сторону и коротко вскрикнула. Петр Ильич лежал на спине, раскинув руки по полу. Мигом отпечаталось в голове Кати: лицо белое, губы посиневшие, глаза закрыты… умер!

Катя забыла про свой испуг, кинулась к нему, стала на колени и притронулась ладонью к щеке, определяя, теплая или уже холодная. Щека была теплой.

— Петр Ильич, пожалуйста, не умирайте… — всхлипнула она. — У нас столько дел, музей, Элизиум… Я отпечатала каталог и принесла… Пожалуйста…

И вдруг Катя поняла, что стоит на чем-то мокром, на коленках отодвинулась от тела и вздрогнула: на полу лужа крови. Она не поняла, откуда столько крови и почему Петр Ильич лежит в этой луже, видимых ранений на нем не было. И заплакала, догадываясь, что кровь Кушелева, но почему? И не знала, что делать. А он тяжело приоткрыл глаза. Как же Катя обрадовалась, взяла его руку, гладила тыльную сторону ладони и счастливо лепетала:

— Петр Ильич! Вы живы! Миленький, подождите, я сейчас…

— Катюша… — еле выговорил он. — Я не мог умереть… ждал тебя…

— А я вот… пришла, мы же договаривались. Вы не волнуйтесь, я вызову скорую и прибегу, а вы дождитесь, ладно?

— Стой… — Он даже хотел приподняться и задержать ее, но в его положении это оказалось невозможным.

— Я быстро вернусь… соседей попрошу и назад…

— Потом… потом, Катенька… Наклонись. (Она послушно подставила ухо к его губам.) Катюша… то, что скажу, это важно… Элизиум…

— Петр Ильич, родненький, что произошло?.. Откуда эта кровь?

— Молчи и слушай… Моя книжка… с моими записками… ты видела. Забери ее… ключ от ящика бюро… наверху шкафа… Ты… должна знать, я разгадал Элизиум… он хранит бoльшую тайну, чем… чем золото. Это не… не метафора… я открыл вход… Ты слышишь? Ты поняла? Вход… он… он…

Кушелев силился сказать быстро, ведь ему осталось мало времени, он это понимал, поэтому спешил, но тратил лишь силы, завешивал паузы, тяжело дышал, ему было очень больно. Катя видела его усилия и не знала, что делать ей, порывалась бежать за помощью, но он сдавливал ее ладонь, да и сама боялась оставить старика, хоть и не способна помочь ему.

— Тихо, не волнуйтесь так, миленький, Петр Ильич, все будет хорошо, — вытирая слезы, лепетала Катя. — Потом расскажете. Вы полежите, а я быстро…

Глядя на девушку, он слабо сжал ее ладошку и улыбнулся:

— Спасибо тебе, Катюша…

— За что?

— Что сейчас ты со мной, легко умирать, когда человечья душа рядом… Золото Беликова, Катя… сдашь под опись… и все подписи проверь. Не забудь: под опись и… храни ее всю… жизнь.

— Поняла. А как я найду золото? Где оно?

— Там… в моей книжке… там все… есть. — И совсем тихо: — Прости, сил нет… ты поймешь… путь в книжке…

Он замолчал и закрыл глаза, рука его отяжелела.

— Петр Ильич! — заревела Катя в голос, не смея трясти его, чтобы привести в чувство, вдруг это повредит ему, она лишь сложила молитвенно ладони. — Не умирайте! Пожалуйста, не умирайте! Как музей без вас… А я как буду без вас?

Догадалась послушать сердце, оно слабо, он дышал. Она подхватилась и метеором побежала к соседям, била кулаками в ворота и кричала:

— Откройте!.. Помогите!.. Откройте! Люди!..

Вышел сосед Кушелева с ружьем, но, увидев девушку, опустил свою тяжелую берданку, выслушал и бегом рванул в дом, оттуда выбежал с сыном и в пиджаке. Сын вывел коня из конюшни без седла, сосед вскочил на него и умчался. Катя вернулась в дом Петра Ильича, стала на коленки, взяла его руку с холодными пальцами и согревала ее своим дыханием. И плакала. Плакала от бессилия, потому что не знала, как ему помочь.

Приехала машина, доктор определил, что Петр Ильич жив, его погрузили сначала на носилки, потом в машину скорой помощи, помогали сосед и его сын. Приехали и два милиционера, Катя завела их в дом, а сама запрыгнула в скорую, оставив в доме Петра Ильича вместо себя соседа.

Она ждала всю ночь на больничной табуретке, опираясь спиной о стенку, выкрашенную голубоватой краской. Ждала и вытирала слезы, катившиеся по щекам, вспоминала самые лучшие моменты, проведенные с Петром Ильичом.

Раздались шаги, по коридору шел мужчина средних лет в халате, значит, врач, Катя встала, ожидая хороших вестей, только хороших. Он приблизился, и ей уже не нужны были слова, она все поняла, чувствовала, как у нее дрожат коленки.

— Его ударили ножом в спину, он потерял много крови. Прости девочка, мы не смогли спасти твоего дедушку.

— Вот и все, — в заключение выдохнула Катя.

И отвернулась, Герману осталось любоваться ее затылком с закрученным пучком волос, не хотела, чтобы новый директор видел ее слезы. Он не торопился задавать вопросы, а они возникли, дал девушке время отойти от тяжелых воспоминаний. Однако ждать пришлось минут десять, для времени в дороге это долго, Герман решил вернуть ее в прежнее состояние:

— Катюша… Катенька, не надо плакать.

— Я не плачу, — всхлипнула она.

— Тогда посмотрите на меня… Не хотите?.. Не надо стесняться слез, Катя, это чистые слезы ангела.

— Вы что, верующий?

— Нет. Просто вы похожи на ангела.

Она все же взглянула на него, а глаза красные, нос распухший, вид по-детски строгий при всем при том смешная и трогательная. Герману некогда было присматриваться к девушкам, тем более к юным, его окружали взрослые девы, если так можно выразиться, сильные духом и телом, с мужским характером, деятельные, независимые, умеющие прыгать с парашюта и покорять скалы. Ими можно было восторгаться, но они не были похожи на ангелов, так говорила мама, считая, что восхищения достойны только ангелы. Разницы в этих двух глаголах — восторгаться и восхищаться — он не видел, но мама уверяла, это не одно и то же, спорить… недосуг было, да и незачем. А в данную минуту смотрел на Катюшу и, кажется, усвоил разницу.

— Вы опять улыбаетесь? — свела брови к переносице Катя.

— Так что, улыбаться мне нельзя? — потешался Герман.

Она снова смотрела в сторону, но в диалог вступила:

— Вы же с намеком улыбаетесь.

Обиделась. «Ладно, — решил Герман про себя, — не буду мучить девушку». Впрочем, Катя на замученную никак не походила, к тому же хлюпать носом перестала и даже сама вдруг разговорилась:

— Вы не знаете, что это за человек был, никогда не думал о себе, в нем было что-то большое и доброе, это большое и доброе ушло вместе с ним, осталась пустота. А больше всего меня тяготит, когда упоминают Петра Ильича, что убийцу не нашли, я бы сама этого гада прибила.

«Бедняжка, у нее, наверное, и подружек нет, старенький дедушка занял все пространство в душе», — тем временем думал Герман, а вслух утешил:

— Не люблю банальности, но одну скажу: смерть близких всегда причиняет боль, это на всю жизнь.

— У вас тоже кто-то погиб?

— И погиб, и просто умер, кто от старости, кто на войне, кто от болезни. Но это жизнь, так или иначе все проходят через потери, никто не минует их. Катюша, Кушелев так и не сказал, кто убил его?

— Нет. Я тогда растерялась и не настояла, он очень хотел мне что-то сказать важное, но говорил обрывками, путаясь… Может, не знал того, кто напал на него? Его ударили в спину, мог не видеть. А знаете, Герман Леонтьевич, я думаю, что видела не кошку, спрыгнувшую с подоконника…

Она замолчала, опустив голову, Герман догадался:

— Убийцу? (Катя кивнула.) Что ж, Катенька, хорошо, что вы не видели его.

— Почему? Если б я знала…

— Ничего не сделали б, потому что ему осталось бы только убить и вас как свидетеля. — И решил поменять тему. — Но раз книжка с записями Кушелева у вас, значит, золото Беликова вы нашли?

— Разумеется, не нашла.

— А искали?

— Только в книжке, но там нет описания, указывающего на сокровища Беликова. Может, перед смертью Петру Ильичу почудилось, что он записал, а на самом деле только хотел записать, просто не успел.

— А если б нашли золото, что сделали бы с ним?

— Как — что?! — Глаза Кати стали больше в два раза, а может, и в три. — Все, что осталось от бывших эксплуататоров, принадлежит всем. Я отдала бы государству, сейчас столько строек, столько нужд.

— И совсем ничего не оставили бы себе?

— Золото чужое, как можно его присвоить? Это же кража.

Собственно, другого ответа из уст Кати сложно представить, девушка… правильная, это второе мамино определение, искала она именно правильных сыну в жены, только ему и эти не нравились.

— Забыла сказать, — встрепенулась Катя. — Когда мы узнали, что нам пришлют нового директора, дом Петра Ильича решено было обновить. Пришли, а там кто-то был и что-то искал, оставил после себя беспорядок. Мы вызвали милицию, но неизвестный побывал в доме давно, отпечатки нечеткие.

— Вы ни разу не бывали у Кушелева?

— После смерти? Два раза зашла… забрала книжку, это было для него важно, после похорон это было. Потом второй раз проверила, все было в порядке, я и перестала заходить.

Ехали еще долго, потому говорили много, строили планы насчет Элизиума.

А ужин оказался как нельзя кстати. Катя познакомила Германа с бабушкой и мамой, со старшим братом Назаром, на вид грубоватым мужчиной двадцати девяти лет, он пришел с женой и двумя маленькими детьми. Самый старший брат боролся с басмачами в Средней Азии, там и остался работать начальником милиции.

Еще один гость присутствовал на ужине по имени Василий, ничем не примечательный юноша, кроме болезненной бледности и больших карих глаз. Он одних лет с Катей, с ней учился в школе, осваивал в городе изготовление керамики, помогал в музее, обещал и дальше оказывать помощь по выходным, ведь сейчас руки нужны везде.

Юноша понравился Герману непосредственностью, но если придираться, то немного суетлив и чуть-чуть зануда, так как долго объяснял то, что уже ясно всем. Но эти недостатки слишком малы, чтобы кардинально испортить впечатление. Назар подтрунивал над ним, видимо, это вошло в привычку, все смеялись, Василий не обижался и смеялся вместе со всеми. В какой-то момент стерлась некая грань между Германом и семейством Кати, он ощутил себя частью этого дома, чему был удивлен.

Элизиум, наши дни. Подземелье?

— Итак, друзья мои, — говорил в камеру Егор, — дыру мы продолбили и смогли заглянуть вниз, разумеется, при помощи фонаря. Сейчас с вами вместе посмотрим, что за пустоты под замком зла… О! Михаил уже заглядывает… — Егор навел на него камеру. — Михаил, расскажи, что видишь.

— Фью!.. — присвистнул тот. — Вот это глубина… Что вижу? Дна не вижу, не хватает света. Там очень глубоко.

Егор снова заговорил в камеру:

— Ребята, представьте, Михаил никогда и ничему не удивляется, но и он в большом изумлении!

— Есть еще стена напротив… — сообщил Михаил. — Егор, кончай снимать, потом расскажешь своим подписчикам.

— Пожалуй, он прав, — сказал в камеру счастливый Егор. — Сейчас мы изучим подвал, а потом я запишу ролик, все покажу. До скорого. С вами был Егор Суворин. Мишка, что там?

Он подошел к другу ближе, у дыры стоял на коленях Аристарх, пытаясь заглянуть внутрь.

— Должно быть, за стеной помещение, — ответил Михаил. — По логике должно быть, ведь стена напротив отделяет всего лишь часть под домом.

— Мишка, дай посмотреть, — отстранил его нетерпеливый Аристарх, забрал фонарь стал светить внутрь дыры, заглядывая в подземелье под домом. — Пустое пространство… Нет, дна не вижу…

— На чем же особняк стоит? — озадачился Дантес. — На пустоте?

— На воздушной подушке, — хмыкнул Аристарх. — Шучу. Мишка же сказал, напротив стена, что не ясно? Наверняка она несущая.

Настала очередь Егора, которого разъедало любопытство не меньше, он выхватил фонарь и попробовал с его помощью сам рассмотреть — что там внизу. То, что ему удалось увидеть, озадачило и его:

— Вот это номер! Как будто провал в бездну…

— Так, — Аристарх оглянулся. — Сейчас мы кое-что выясним… Девчонки, подайте веревку, вон на кусте висит.

Взяв моток заготовленной веревки из рук Лены, он привязал к концу кусок от арматуры и начал спускать вниз, прислушиваясь к звукам подземелья. Некоторое время спустя железка звякнула явно о каменную плиту, звук звонкий. Аристарх активно заработал руками, вытаскивая веревку. Догадливый Дантес принес рулетку, ведь заготовили заранее все, что могло понадобиться, измерили длину.

— Примерно шесть метров плюс половина моей руки, — сообщил Аристарх.

— Круто! — обалдел Дантес и развернулся к знатоку Егору. — Это что за подвал такой? Надо полагать, и фундамент той же высоты?

— Ты верно полагаешь, — закивал тот. — А что тебя удивляет? В древние времена основание строили, чтобы крепость устояла при любых катаклизмах, глубокий фундамент и дает устойчивость. Это сейчас строят, исходя из экономии, а раньше — из разума и безопасности. Давайте дыру пробьем больше, чтобы пролезть в нее.

Принесли выдвижную лестницу-трансформер, настала минута, когда следовало спуститься вниз, Аристарх с Егором заспорили, кому первому лезть в подземелье. Миша один не страдал любопытством, но вызвался в первопроходцы-исследователи, мотивируя:

— Отошли все нетренированные, свалитесь вниз, потом вытаскивай вас. Лучше придерживайте лестницу, чтоб не поехала внизу, мы же не знаем, какой там пол. Полезу я.

Пожелание выполнили, Аристарх с Егором держали лестницу, а Михаил полез в дыру, вскоре благополучно спрыгнул на каменную кладку, некоторое время внизу «гулял» световой луч.

— Ну? Что там? — крикнул Егор.

— Офигеть! — послышалось снизу. — Бомбоубежище, чес-слово!.. На это стоит посмотреть. Спускайтесь, теперь я подстрахую лестницу.

Дантес не имел желания изучать подземные чертоги, а Егор с Аристархом спустились, осматривали стены, освещая дополнительными фонарями. Каменной кладкой выложен весь подвал снизу доверху, а также противоположная стена, которая занимала лишь часть пространства под особняком, но что удивительно, она полностью глухая, прохода нет в оставшуюся часть.

— Как в подземелье средневекового замка попали, — сказал Аристарх.

— Не преувеличивай, — рассматривая те же стены, произнес Егор. — Это не средневековый стиль.

— А какой?

— Подвальный. Просто прямоугольная коробка. Глубокая.

— Ладно, гадать не будем, для чего этот подвал, меня другой вопрос мучает: как же сюда забирались? Ни с первого этажа нет хода, ни с улицы, ни с боков. А эта стена что отделяет? До нее метра три с половиной, верно? За ней ведь тоже пространство, так? Но стена глухая… А как за стену попасть? Не помню лестниц, уходящих вниз, да хотя бы намек какой был, мол, тут или тут подвал. Ничего. Кто-нибудь о подобной архитектурной фигне слышал?

— Меня спрашиваешь? — ухмыльнулся Михаил.

— Рассуждаю.

— Спросим у хранителя истории Зуйкова, — нашел простой выход Егор. — Он точно в курсе, что за подземное здание без окон и дверей мы обнаружили.

Вверху раздался голос Аси, выдававший ее нетерпение:

— Мальчики! Что там у вас?

— У нас тут… не знаем что! — сообщил Аристарх.

— Как так? А можно нам с Леной к вам?

Головы «мальчиков» одновременно запрокинулись, все трое уставились на голову Аси в проеме, каждый соображал, как не пустить девушек в подземелье, они же упрямые. Не хватало из-за них застрять в этом не самом приятном месте. Сообразительным оказался Аристарх, чихнув, он крикнул:

— Здесь четыре стены без окон и дверей. Пыльно. Хочешь задохнуться от пыли и недостатка воздуха? Мы поднимаемся.

— Да, здесь мрачновато, но не сыро и не пыльно, — ни к кому не обращаясь, проговорил Михаил тихо и громко добавил: — Лезьте вверх, пацаны, я подстрахую.

Записи Кушелев вел давно, это были и его мысли, рожденные ситуациями, и полюбившиеся цитаты, и различные заметки по разным поводам, и стихи, и мелким почерком цифры написаны, что они означают — непонятно. И рисунки на страницах имелись, довольно приличные, сделанные карандашом и тушью. Конечно, Германа интересовали последние записи, но… и он не понял, где написано то, о чем Петр Ильич говорил — тайна и золото.

— Вы найдете, — верила в него Катя. — У вас хорошее образование, вы умный, думаю, самый умный в нашем городе, у вас получится.

Ну что можно ответить на щедрые авансы? Только рассмеяться, что обижало милую девушку, он спешил заверить ее, будто смеялся больше над собой, потому как не соответствует той характеристике, которую дала она.

Пытался принять участие в расшифровке и Василий, но от него было мало пользы, точнее, вообще никакой, а он старался.

— Василий… — сидя напротив за столом совещаний, ласково сказала однажды Катя, подпирая подбородок ладонью. — Ты делаешь прекрасные горшки и тарелки с кружками, но твои предложения…

И даже не договорила, а состроила гримасу и отрицательно с некоторой ленью покачала головой, это воздействовало на парня, он рассердился:

— Катюха, ты злая.

Положив локти на стол и подавшись корпусом к нему, Катя ласково поправила Васю:

— Справедливая.

— Не ссорьтесь, молодые люди.

— А вы, стало быть, старый, — поддела его она.

— Взрослый, — поправил ее Герман, отплатив той же монетой. — А Катя, Василий, не злая, она дерзкая. Немножко, самую малость. Итак, мы не знаем ключа…

— Какого ключа? — заинтересовалась Катя, забыв, что надо бы надуть губы, демонстрируя обиду.

— С помощью которого можно прочесть местонахождение сокровищ Беликова. Понимаете, ребята, Петр Ильич зашифровал сообщение, так делают в тех случаях, когда хотят исключить возможность попадания ценных сведений в дурные руки. Но мы, к сожалению, пока не можем понять, где эта шифровка и где ключ, точнее шифр, к тайне Элизиума.

— Знаете, мне кажется… я могу ошибаться, но Петр Ильич…

Внезапно Катя замолчала, закусила нижнюю губу, нахмурилась, глядя в точку на столе, видимо, вспоминала момент, о котором хотела поведать. За полтора месяца работы с ней она не раз выручала Германа ненавязчивым советом, ведь он попал в незнакомую и своеобразную среду, которую совсем не знал, да и не так проста она оказалась — среда. Здесь другие люди, чаще открытые и правду-матку рубят сплеча, иные у них привычки, манера общения, взгляды, а Катя помогала во всем этом разобраться. Он доверял ей, поэтому терпеливо ждал, что накопает девушка в памяти, и дождался:

— Сокровище Беликова и тайна Элизиума… не одно и то же.

— Как так?

— Он говорил будто про разные вещи, золото Беликова — одно, а тайна Элизиума другое, Петр Ильич их не смешивал… Ну, я не знаю, как объяснить.

— Не волнуйтесь, Катюша, я понимаю, о чем вы говорите, нам предстоит искать два объекта, верно?

— Не знаю. Правда, не знаю. Я только своими ощущениями поделилась, а утверждать… нет, не могу.

Он обхватил ладонью подбородок и листал страницы, скоро выучит все записи наизусть, но в данном случае, листая, надеялся на момент, когда в глаза бросится нечто нетипичное. Такой феномен случается, это как озарение.

— А вам не кажется, Герман Леонтьевич, что убили Петра Ильича из-за сокровищ? — отвлек его Василий.

— Не исключено, — согласился тот. — Если кто-то узнал, что Кушелев нашел золото, то мог прийти к нему и попытаться выведать, где оно лежит. Да, это мотив. Я узнавал в милиции, у них до сих пор нет версий, а эта подходит.

— Но кто же мог узнать? — задумалась Катя. — Даже мне стало известно в самый последний миг, когда Петр Ильич умирал, а мне он доверял… Или не доверял?

От мысли, что Кушелев не доверял ей, она расстроилась, на глаза девушки навернулись слезы, Герман успокоил ее:

— Доверял, разумеется, в этом сомнений нет. Возможно, Кушелев обнаружил золото в день убийства, он просто не успел поделиться находкой.

— Я не должна была приходить, — сказала Катя, — мы договорились, что на следующий день я предоставлю каталог. Но мне не терпелось показать работу, я так хорошо оформила… Герман Леонтьевич, в Элизиум никто не ходил, только мы с Васей.

— Меня следователь вызывал, — напомнил Василий.

— Знаю, — отмахнулась от него Катя. — Ну, еще рабочие, но они закончили ремонт давно, мы почти год собирали материалы. Но кто-то же узнал про золото?

— А место, где лежит золото, не знает, — догадался Герман. — Пожалуй, Василий, ваша версия наиболее вероятная.

Довольный Василий откинулся на спинку стула упираясь руками о край стола, и победоносно посмотрел на Катю, та не осталась в долгу:

— Поздравляю, Вася, ты полезную мысль родил, это так редко случается, что я даже не помню, когда еще такое было.

— Ну вот, видите? — указал на нее обеими ладонями Василий. — И так всегда: вместо благодарности сплошное ехидство.

— Ябеда, — вздохнула она, закатив глаза к потолку, на манер грешницы, как на картинах великих мастеров, иллюстрации которых она любила рассматривать.

Василий снова указал на нее, но указательным пальцем, впрочем, тон его был шутливым:

— И всегда виноват я. Даже если Катюха виновата на сто процентов, виноват я. Дождь пошел, а мы классом пошли в поход, так вот я сглазил погоду.

— Не люблю, когда преувеличивают. Вася, ты, кажется спешил?

— Ухожу, ухожу. И совесть ее, Герман Леонтьевич, не мучает.

Он ушел и нельзя сказать, что был огорчен или расстроен, скорей всего, в привычку вошли пикировки с Катей, а та сначала прыснула, потом и вовсе рассмеялась в голос.

— Не вижу повода для веселья, — попытался остудить ее Герман. — Катюша, зачем вы терзаете нашего Василия?

— Я?! Терзаю?! Хм, ни разу даже не прикоснулась к нему, как же я могла терзать вашего Василия?

— Морально. Это вы умеете. Он влюблен в вас, пожалели бы его.

— Васька? Хм, очень нужна мне его любовь.

— Совсем не нравится? А он хороший.

— Совсем. Зануда потому что. Бу-бу-бу-бу… — передразнила Васю. — И старательный очень, у него ничего не получается, а он старается, будто от этого дела зависит его жизнь. И настырный. И несимпатичный.

— Ясно, вы несправедливы. Но займемся делами. Я просил разузнать, что стало с экономкой Ариной Павловной.

— Узнавала, никто не знает. Я у многих спрашивала, однажды перестала появляться на людях, и все.

— А кто-нибудь, проживавший в усадьбе, остался в городе?

— У бабушки спрошу, ее послушать — всех в городе знает. Правда, кто работал в усадьбе, ей известны все.

— Что ж, спросите, авось повезет. Пойдемте, Катенька, займемся вашим фарфором, скоро открытие, подумаем, где разместить.

— Они закончили, — заглянула в спальню Инна Федоровна. — Не хочешь с ними попрощаться, заодно спросить, что откопали на чердаке?

Захлопнув тетрадь отца, лежавший на кровати Роберт Вадимович сел, тряхнул головой, тем самым возвращаясь в реальность, и сказал:

— Как это не хочу? Хочу. Где они?

— В гостиной чай пьют.

— Иду.

В гостиную он вошел бодрым и решительным, присоединился к следователю с оперативниками за столом, получив чашку с чаем из рук жены, первым делом поинтересовался:

— Как обыск? Удачно прошел?

Пожилой и полноватый мужчина в цивильном костюме по фамилии Светлов на вопрос отреагировал странно. Сначала отрицательно замотал головой, однако тут же пояснил:

— На раме и стекле окна, встроенного в крышу, отпечатков не имеется, злоумышленник работал в перчатках. Но в ваш кабинет забрался через это окно.

— Это мы поняли, — сказал Роберт Вадимович. — Догадаться было нетрудно, когда видишь аккуратно вырезанную дыру в стекле.

— Ящик стола взломан…

— Там не было ничего ценного, — перебил его Роберт Вадимович, — все лежит на месте, он ничего не взял из ящика.

— А что могло интересовать его в вашем кабинете?

Роберт Вадимович поднял плечи и развел ладони в стороны, потом сделал глоток чая, заодно подумал и вспомнил, что:

— Кабинет не мой, отца. И подобный случай однажды уже был, тоже без результата. Мы так и не узнали, кто залез в кабинет и что искал, на чердаке все перерыли, но ничего не пропало. Отец думал, кто-то из нас посягнул на его чердак, скандалил.

— Когда это было? — заинтересовался Светлов.

— Несколько лет назад.

— Несколько лет? Слишком большой временной отрезок, чтобы связать тогда и сейчас, тем не менее… Почему ваш дом и чердак вашего отца привлекает злоумышленников? Как вы сами думаете?

— Понятия не имею, — честно признался Роберт Вадимович, после небольшой паузы, во время которой сосредоточенно думал, и подтвердил: — Не знаю.

— Но он что-то искал. Вы проверили все, что есть ценное в доме?

— Ну, конечно, — опередила с ответом Инна Федоровна. — Лично меня беспокоило, что он мог спуститься вниз, а мы все спали.

— Значит, все на месте? — спросил следователь. В ответ супруги закивали. — Странно. Если человек вырезал стекло, проник в кабинет, рылся в вещах и ничего не взял, то можно предположить… он искал какую-то особенную вещь.

Роберт Вадимович лишь развел руками, мол, не знаю, что у нас есть эдакое особенное, что срочно понадобилось вору. Разумную мысль высказал один из оперативников:

— Да бросьте вы гадать, что ему нужно. Обычный домушник присмотрел добротный дом, где наверняка есть чем поживиться. Заметил окно в крыше, залез, подсмотрел, что хозяин не ночует в кабинете, то есть на чердаке, выбрал время и сделал налет, но ничего не словил.

— Не скажи, словить как раз есть чего, — возразил следователь. — На чердаке антиквариата полно, в некоторых вещах я немного разбираюсь, давным-давно попало ко мне дело по ограблению антиквара, так вот. Статуэтку видел бронзовую Георгия Победоносца? Книги старинные есть, их, конечно, сложно унести, а маленькую скульптуру из бронзы… Кстати, а почему эта статуэтка не украшает вашу гостиную, к примеру?

— Мы, я то есть, — отчего-то замялся Роберт Вадимович, — решил оставить все как было при отце.

— А статуэтка ценная? — полюбопытствовала жена.

— На ней клеймо, датируемое 1857 годом, по двум буквам не могу определить автора, не такой уж я знаток, зато могу сказать, что стоит она баснословные деньги. Даже если копия, ее делал большой мастер, который виден в мелких и безупречно выполненных деталях. Домушники такие вещи не пропускают, но этот не взял.

— У него другой профиль, — пошутил второй опер, правда, шутка никого не рассмешила.

— А что за дом у вас? — вдруг спросил следователь. — Впечатление — будто попадаешь в прошлый век.

— И даже позапрошлый, — внес уточнение Роберт Вадимович. — И не дом, а дача, но не та дача, где сажают картошку, здесь был сад и луг, у нас осталась часть сада. Дача принадлежала Кушелевым, это древний дворянский род, среди них были и графы. Последний Кушелев был убит в этом доме.

— Да неужели? — удивился следователь.

— Угу. Этот дом построен в девятнадцатом веке. Моя бабушка, а потом и отец переделывали, достраивали, а мы с Инной Федоровной только поддерживали ремонтами. Вот и вся история.

— Благодарю за гостеприимство, — поднялся следователь, за ним подскочили оперативники, на прощанье пожимая руку хозяину, — Это не простой грабитель, он что-то искал, поэтому, если обнаружите кражу, звоните. До свидания.

Роберт Вадимович заверил, что обязательно позвонит, и пошел их провожать, вернувшись, застал жену, разговаривающую по телефону:

— Нет, мне срочно, сегодня же… Ой, только не надо говорить про занятость, можно подумать, заказов у вас в нашем городе стариков и старух под завязку… У меня окно открыто — заходи, кто хочешь, поэтому ждать не буду, другую фирму вызову… Ах, согласны? Отлично, через два часика жду вас.

Почесывая затылок, Роберт Вадимович прошел к дивану, уселся и обескураженно обратился к жене:

— Дорогая моя, что я слышал, неужели это ты разговаривала тоном плохо воспитанной миллионерши?

— Я, я, — развеяла сомнения Инна Федоровна, собирая на поднос чайный сервиз. — Дорогой мой, зная, что окно с дыркой — это портал в мое гнездо и любой псих может залезть к нам в дом, я не усну. Надо же заставить этих деятелей окно вставить, причем сегодня, а твои интеллигентные сю-сю мальчики воспринимают как сигнал «разведи лоха». Этого я позволить не могу, лишних денег у нас нет. Ужин через час.

Она взяла поднос с чашками и блюдцами, понесла его на кухню, но в дверном проеме остановилась, развернулась к мужу, категорично потребовав:

— Заведи собаку, чтобы гавкала, когда чужие лезут.

Роберт Вадимович ленив, а потому с досадой подумал, что ему только собаки не хватает для полного счастья, но раз жена требует… это серьезно, ее поддержит внук. Итак, собака дело будущего, а пока есть час до ужина, он вернулся к отцовской тетради…

Окраина не выглядела чем-то диким и нищенским, разумеется, и роскошью не блистала. Улицы в городе беспорядочные, при всем при том разделены на кварталы зачастую неправильной формы, еще примечательно, что внутри довольно больших кварталов имелись свои маленькие улочки, попробуй в таких условиях найти нужный дом. Катя шла уверенно, тем не менее плутала по улицам и улочкам, за ней плелся Герман, он и предложил:

— Катюша, давайте отдохнем? Вон скамейка у забора, мы можем присесть минут на десять, нас не прогонят?

— Конечно, можем. А вы что, устали?

— Не я, нога.

— А что с ногой? — проявила искреннюю заинтересованность Катя.

— Ранение.

— Вы воевали? — вытаращила она глаза, будто он и война несовместимые категории, что вызвало улыбку Германа.

— Воевал. Мой отец большевик, мечтатель, а я увязался за ним, точнее за идеей. Он погиб, как и ваш, только мой на моих глазах погиб, бой был тяжелым. В том бою и я получил ранение, снаряд разорвался рядом, как видите, остался жив, а нога пострадала. Выздоровел и даже не хромаю, но иногда ни с того ни с сего начинает ныть.

— У многих старые раны ноют на погоду, — со знанием дела сказала Катя. — Идемте, идемте, никто нас не прогонит.

Он зашагал быстро, а она немного отстала, теперь очевидной стала хромота, видимо, нога разболелась сильно, раньше Катя не замечала, чтобы Герман припадал на ногу. Длинная скамейка стояла вплотную к забору, который выполнял и функцию спинки, едва они уселись на нее, разлаялась собака во дворе, ей вторили соседские, а минуту спустя вышла женщина:

— А я думаю, чего это собаки разбрехались…

— Мы отдохнем немножко, разрешите? — поспешно сказала Катя. — Это наш новый директор музея, у него нога болит… ранение.

— Может, чем помочь? — предложила хозяйка.

— Спасибо, все хорошо, — заверил Герман. — Просто покой нужен, мы недолго посидим и пойдем.

— Да хочь до вечера сидите. Воды-то принесть? — не унималась добрая женщина.

— Ну, если вас не затруднит…

— Господи, да какой же это труд! Скажете тоже…

Быстро она обернулась, принесла кувшин с водой и две глиняных кружки, присела рядышком с залетными гостями, да и полюбопытствовала:

— За каким таким делом пришли в наш район?

— Ищем Домну Агаповну Вязгину, — отдавая ей кружку, сказала Катя. — Она работала в усадьбе Беликова кухаркой. Не знаете такую?

— А вот и знаю! — воскликнула женщина. — Считайте, пришли. Дойдете до угла вон того, свернете налево, к середине идите. Дойдете до прохода внутрь квартала, так в самый конец ступайте. В стену как упретесь, направо посмотрите, увидите дверь. Вам туда.

Через двадцать минут Герман колотил кулаком в дверь каменной стены, к ним вышла старая и полная женщина.

— Извините за беспокойство, — начала Катя, — мы ищем…

Слово за слово, женщина и была кухаркой Беликова, она пригласила их в маленький дворик, где под навесом стоял стол и лавки вокруг. От угощений гости отказались, тогда Домна Агаповна села напротив них и ответила на вопрос, ради которого они столько шли:

— Знаю, знаю, жива покуда. Здесь не ищите, нынче Арина Павловна живет с сыном в столице нашей губернии.

— У нас сейчас нет губерний, просто область, областной центр, — поставила ее в известность Катя.

— А я по привычке, — не смутилась Домна Агаповна. — Аринушка приезжает погостить ко мне. Все ладно у ней, только болеет очень, недолго ей осталось. И раньше-то была вовсе не красавицей, а стала… кожа да кости.

— Адрес дадите, где живет она?

— Отчего ж не дать? Записка с адресом у меня есть, а вы отдадите?

— Конечно, — улыбался Герман, ему нравилась старушка, он достал блокнот из нагрудного кармана, показал ей. — Я запишу адрес сюда и верну вам записку.

А чуть позже она рассказывала то, что стало им известно, но оба слушали внимательно, словно впервые. Длилось повествование долго, с подробностями, Герман заметил, что Катя скучает, поймал паузу и спросил:

— Вы рассказали много интересного, эти странные звуки…

— Бесы, — вставила Домна Агаповна. — Бесы там поселились, вот те крест святой, сама не раз слышала. А научный человек… не знаю, как звать-то его… приезжал из города, колдовал, молитвы читал…

— Экзорцист? — подсказал Герман.

— Бог его знает. Так он сам от страха едва не помер, да-да. И не помог. Видать, бесы сильней.

— А с чего началась… бесовщина? Что-то способствовало этому?

Домна Агаповна задумалась.

— Все было ладно, поместье процветало, сама усадьба… да не было лучше нигде, красоты невиданной, богатство неслыханное, одна ограда кругом усадьбы чего стоила! Высокая, кованая и с пиками на кажном копье. Да, барин наш Сергей Дмитрич хороший хозяин был, не обижал ни работников, ни прислугу, всяк мечтал к нему наняться. Арина Павловна управляла усадьбой, а всем поместьем Беликов самолично. Женщина она правильная, честная, образованная, а не какая-то там, однако несчастная, одна век свой вековала. А одной бабе тягостно жить, уж я-то знаю…

Себя экономка не выпячивала, платье носила строгое — по самые уши закрытое, волосы зачесывала назад, а на затылке пучок закрывала кружевной косынкой, чтоб ни волосинки не выбилось. Никаких украшательств! И уж тем более пудры, помады, духов — все эти вольности для благородных дам, коим занять себя нечем. Арина же Павловна не для того в доме на правах хозяйки поставлена, чтоб видом своим смущать мужеский пол. Женщина она пожилая — тридцати восьми лет на тот год была, в столь почтенных годах крашеная да ряженая баба схожа с городской сумасшедшей. Усадьба огромна, за всем и всеми уследить тяжкий труд, да ведь обязана! И она справлялась.

Сергей Дмитрич мужчина видный, высокий да сильный, с густой шевелюрой седеющих кудрей, да и годков ему набежало немало — все сорок пять. Иному он представится крайне суровым, видом и правда строг: темные глаза навыкате, брови беспрестанно хмурил, ноздри большого носа ходуном ходили, будто вынюхивали обман с подлостью. А как улыбнется… видно, что напускная суровость его, что мягок и добр он по природе своей. И несчастен. Вот так бывает: жить в таком богатстве, а счастья-то и не иметь.

Нежданно-негаданно Сергей Дмитрич женился! На девице из древнего, но обедневшего дворянского рода — на Марии Романовне. Засиделась в девках она аж до двадцати трех годочков, когда б не Сергей Дмитрич, уж никто ее за себя и не взял, к тому же бесприданницу, батюшка ее оттого и напился на радостях, что замуж дочку выдавал.

Свадьбы как таковой не было, отчего-то невеста воспротивилась, обвенчались, как положено, а здесь, в усадьбе, скромный ужин устроили. Однако стол накрыли знатный, чего только не было и всего вдоволь… кроме гостей, их пригласили мало, но так хотела Мария Романовна. Пара помещиков с женами, обе особы предельно глупы, по словам Беликова, доктор Берг, приехавший в Россию за впечатлениями и застрявший здесь на целых тридцать лет — человек умный и обходительный. Еще два давних друга хозяина — препротивные рожи, ну и гостившая в этих краях спесивая баронесса Пасхина с племянником — молодым надменным красавцем Богуславом.

Какую же деву взял за себя Сергей Дмитрич? Что тут скажешь… Хороша. Отчего ж ему, человеку с огромным состоянием, брать за себя девицу без приданого и чтоб нехороша была? Словно из белого воска слеплена. И носик точеный, и лобик высокий, и губки для песен и ласковых слов созданы. А глаза синевы небесной, огромные и печальные, окруженные длинными и тонкими ресницами. И пшеничные волосы волнами ниспадали… Право слово, хороша.

— А с другой стороны, чересчур худа хозяйка Элизиума, — рассуждала Арина Павловна. — Да и бледна. До того бледна, словно в подземелье просидела все свои двадцать три годочка, вот тебе и воск белый.

— Но румянец на впалых щечках пылал иной раз, — возразила Домна.

— Нездоровый какой-то румянец. Уксус, что ль, пьет?

— Бог с тобой, Арина Павловна, — замахала на нее пухлыми руками Домна. — Уксус, скажешь тоже, разве ж можно? Эдак и помереть недолго.

— Давно мода к нам пришла на болезненную бледность, вот девицы и старались уксусом ее вызвать.

И, ой, как права оказалась Арина Павловна! Нет, не насчет уксуса, а румянца нездорового. Да, хворую взял за себя Сергей Дмитрич! Видно, батюшка жены обманул зятя, выдавая замуж чахоточную дочь, да и сама она не лучше отца, могла поставить в известность именитого жениха о своем неблагополучии — так думалось Домне Агаповне. Но барин великодушен, посему, слушаясь доктора Берга, велел каждое утро приносить жене стакан молока парного, равно как и перед сном. Медведя забили в лесу, так хозяин самолично топил жир, затем поил жену этим жиром с вином красным, у крестьян покупал и барсучье сало. Видимо, состояние барыни ухудшалось, доктор велел:

— Везите жену в Италию, проведите там зиму. У нас климат зимой влажный, ветры буянят, а там сухо и тепло, красоты вокруг, морской воздух, впечатления исключительно положительные, вино… Отойдет. Молодость сильна, она хочет жить. Поезжайте, друг мой.

Долго Сергей Дмитрич не думал, велел собрать вещи и отправился в путешествие с чахоточной женой. Прошла осень, зима, в конце весны пятнадцатого года вернулись молодые, да вот беда: не переменилась Мария Романовна. Казалось, сама не желала выздоравливать, как ни встретишь — все грустит, будто тоска душу ее снедает.

Домна ни разу не видела, чтоб она улыбалась, а ведь улыбка расскажет о человеке то, что сокрыто в нем. У хорошего и без злых помыслов человека она открытая, светится на лице и в глазах, словно солнце коснулось своим лучом, от такой улыбки всем светло становится. У недоброго и злого она коварна, глаз с нехорошим прищуром, на лик словно тень набегает, к такому недоверие рождается. Так рассуждала про себя простая баба.

Не повезло барину Беликову с женой, пуста у нее душа, а тело больное. И разве способна чахоточная жена потомство принести? Наследников-то Сергею Дмитричу не дал Господь, непонятно было кухарке, зачем он женился на девице, которой помирать вскорости? Она ж и на вид нездоровьем светилась!

С тех пор, как вернулись они, пошли непонятки: молодые спали в разных комнатах — куда это годится?! Барыня любила уединение, с книжками время проводила. Бывало, играла на рояле в гостиной, Сергей Дмитрич заходил на цыпочках, садился в кресло и слушал. Стоило жене заметить мужа, она тотчас прерывала игру и уходила… Нехорошо это, дурно. Барин стал черней тучи, по всем приметам — супружество не приносило ему радости и долгожданного счастья. Иногда по вечерам из башенки, что надстроена на самом верху, где обосновалась хозяйка, доносились глухие рыдания…

Арина Павловна иной раз нечаянно проговаривалась сама, хотя не была ни болтуньей, ни сплетницей, у нее душа болела за барина. Случалось, Беликов ссорился с молодой женой в башенке, но экономка не позволяла себе подслушать, в чем там дело, а любопытство раздирало обеих, да кухарке не положено в покоях бывать, она бы уж не упустила случая вызнать, чего меж ними бывает. Обе переживали за Сергея Дмитрича, сам не свой стал. Так и жили…

Однажды ранней осенью конюх Степан привез девицу с туго набитым телом, с лицом кокотки и нравом гадюки, позже она показала себя. Надо было видеть, как сошла с коляски — королевишна, не менее! Как повела блудливым взором кругом, точно прицениваясь к усадьбе, и поплыла, виляя юбками, к парадному, словно теперь эта девка и есть настоящая хозяйка усадьбы. С ее появлением в доме окончательно поселилась тревога.

— Невероятно… — потрясенно вымолвил Юлиан Корнеевич, медленно двигаясь в подвале вдоль периметра.

К его приезду укрепили лестницу внизу и наверху, несмотря на страх перед такой глубиной, сверху она представлялась бездонной, и на свой почтенный возраст, он спустился вниз, отказавшись от страховки. Веревка, которой должны были обвязать его, это пошло, да и не внушала доверия, принижала реноме, а Юлиану Корнеевичу ничто мужское не чуждо. Спустился вниз после Егора, да как же не спуститься, когда такое открытие! Можно сказать, раскопки случились, и приоткрылось… пока ничего не приоткрылось, но все тайны когда-то становятся доступными.

— Невероятно! — повторил он, поглаживая стену, выложенную блоками из того же песчаника. — Ничего об этом нигде и никогда никто не упоминал. Я читал много дневников, воспоминаний людей, побывавших в Элизиуме.

— А для чего эта штуковина? — слегка ударив кулаком противоположную стену, спросил Дантес, он спустился следом за директором. — Эта стена что отделяет? Подземелье глухое. Зачем нужно было копать так глубоко? Надо думать, лопатами, экскаваторов тогда не было. Зачем?

— Трудно сказать, — произнес Зуйков, любуясь стенами. — Первое, что приходит в голову, здесь хранили урожай. Сухо, места много и плесенью не пахнет, чувствуете, воздух здоровый здесь? Например, зерно хранили в мешках, по мере надобности везли на мельницу и мололи, а народу много у Беликова работало, всех нужно было кормить, значит, мешки следовало где-то держать. Помимо зерна картофель, овощи… и всякое… м… масло, вино.

— А еще какие идеи насчет пользы? — не унимался Дантес.

— Еще? Ну… из киношного репертуара… здесь могли держать непокорных и провинившихся рабов.

— На Руси рабов не было, — заметил молчун Михаил.

— А крепостное право? — возразил Дантес.

— Стены здесь не битые, — не унимался Михаил. — Где следы для цепей, которыми приковывали рабов?

— На этой глубине цепи не нужны. Скинул раба, ему не выбраться.

Михаил махнул рукой, выражая несогласие, и отвернулся, спор бесполезный, так как все могут оказаться неправыми. Тем временем Юлиан Корнеевич изучал буквально каждый блок в поисках подсказок.

— А вы простукивали противоположную стену? Там есть пустоты?

— Пока не думали об этом, — признался Егор. — Мы, как и вы, гадали, для чего этот подвал.

— Признаться, впервые такое вижу… А глубина… Видите ли, усадьбу начали строить в конце восемнадцатого века, в те времена в этих краях было неспокойно. Вероятно, поэтому первый хозяин из рода Беликовых выбрал возвышенность, вокруг усадьбы выстроил неприступную ограду, ее остатки после всех войн вы сами видели. Скорей всего, в этом подземелье держали запасы зерна, еды, вина… Здесь же, думаю, и прятались от нашествий врагов. Больше незачем.

— Все выводы замечательны, — сказал Аристарх. — Но есть одно но. Входа в этот архитектурный шедевр нет ни снаружи дома, ни внутри.

— Ребятки, — снисходительно улыбнулся пожилой человек, — вы забыли, сколько времени прошло с отъезда хозяина — больше ста лет. Время умеет прятать входы и выходы. Возможно, последнему Беликову это подземелье вообще было без надобности, он и велел заделать все лазы в него. Не исключено, что, когда приступите к внутренней отделке дома, найдете вход. Ну-с, поднимаемся?

— Угу, как найти вход сюда, когда стены сплошные? — проворчал Михаил, его не убедил Зуйков.

Возможность первым подняться по лестнице предоставили Зуйкову, находясь почти наверху, он вдруг обратился к тем, кто внизу:

— Кажется, вход найден! Вон в той части… — указал он рукой на потолок в конце подвала, — сплошная плита, а везде ровные и одинаковые бруски… м… кирпичи из камня. Но и плита из песчаника, тоже отшлифованного. Кто-то заложил вход в этот подвал.

Искали такую же плиту в особняке, а ее нет, снова Зуйков высказал предположение:

— Не ищите, просто заложен вход и в помещение, откуда спускались в подвал. Сплошные загадки, но как это заводит!

Директор музея выпил чаю и, не переставая выражать свое удивление, а также радость в связи с открытием, поторопился уехать на своей старенькой легковушке. Глядя, как дорожная пыль клубится из-под колес, Дантес выразил сочувствие Егору:

— Не понимаю дедушкиного счастья, подвал и подвал, просто глубокий, на артефакт из раскопок не тянет.

— Пошли соберем инструменты, — предложил тот, — а то темнеет.

Он и Михаил отправились к дыре, ничего не оставалось, кроме как последовать за ними, и Дантесу, который по пути поинтересовался:

— Эй, друзья, когда будем противоположную стену рушить в этом глубоком счастье? Меня обуревает страсть посмотреть, что за ней.

— Не спеши, — охладил его Егор. — Если это несущая стена, потолок, а наверху это пол, может рухнуть прямо на наши головы. С подобным инцидентом я знаком лично. Крутому пацану с мозгами улитки захотелось из однушки сделать студию. Я честно предупредил: нельзя стену ломать, в современных домах это чревато последствиями. А оно же упертое, тупое. Мы с Мишкой в сторону, он вызвал другую бригаду, хорошо, что потолок дал трещины, когда пробили небольшую дыру, работы остановили, но бывало и хуже — потолок на головы падал. Надо подумать, где и как ломать ту стену.

— Сравнил, — усмехнулся Дантес, — замок зла — натуральная крепость, выстроен на века, а наши скворечники на «сколько-нибудь». Улавливаешь разницу?

— Не спорь с ним, — посоветовал Михаил Егору. — Пора запомнить: дилетанты думают, будто умнее профессионалов.

— Ой, ой, ой… — хохотнул Дантес.

Шпилек у языкатого Дантеса заготовлено много, хотел одну выложить, но их догнала Ася и заполошно выговорила:

— Мышонок, там… там твой папа с твоей сестрой… приехали.

— Иди встречай, а то обидятся, — хлопнул по плечу Егора Михаил. — Мы тут сами управимся и придем.

Егор поспешил в итальянский дворик, Ася за ним, но, войдя в лагерь, ретировалась к Лене, готовившей ужин, предпочитая находиться подальше от глаз отца мужа.

— Папа… Кристина… — не скрывал радости Егор и, к неудовольствию жены, предложил: — Поужинаете с нами?

— Нет-нет, — отказался Виктор Олегович. — Отдыхайте, мешать вам не будем. А ты, Егор, покажи раскопки. Кристина, останься.

Дочь с видом мученицы опустилась в шезлонг, вытянула скрещенные ножки в сандалиях и с красивым педикюром, положила на подлокотники кисти рук, усыпанные колечками из белого золота, и заскучала. Ее отношение к жене брата ничуть не отличалось от родительского, но она же еще и без комплексов, потому не стеснялась открыто фырчать на Асю. Однако сегодня Кристина обуздала свою нетерпимость, ведь пришли парни и очень даже симпатичные, а ей, как любой женщине, хотелось нравиться.

— Пить что будешь? — взяла на себя роль гостеприимной хозяйки Лена, ибо Ася нахохлилась, словно воробышек на мокрой ветке глубокой осенью.

— Аперитив, — выговорила девушка тоном, каким разговаривают господа с официантками. — Нет, лучше «Блю Кюрасао»… или «Малибу»… кокосовый.

— Не держим, — развела руками Лена, давясь смехом, но про себя, а на лице ее — полный штиль.

— Пиво есть, — предложил Дантес. — Холодненькое, прямо из холодильника. Егор купил старый за три рубля, притаранил, холодит зверски. Хочешь?

— Пиво? Не пью, — презрительно бросила Кристина.

— Тогда чай с конфетами, — не скупилась Лена, та изобразила мимикой, мол, она не против. — Пока заварю, ты перекуси, не стесняйся.

Ну, стеснение этой девушке не знакомо, она выпрямилась, вытянула шею, чтобы посмотреть, чем тут угощают, оглядела придирчивым взглядом стол, он ее не устроил. А что там могло устроить? Примитивный салат из летних овощей? Гора макарон по-флотски? Колбаса из деревенской лавки и сыр оттуда же? Главное, вся палитра эмоций и мыслей нарисована на личике.

— Меня зовут Эдмон. — Он сидел напротив, взгляд Кристины нечаянно упал на него, и он решил развлечь девушку. — Друзья зовут меня Дантес.

— А, да! Я чуть ноги не переломала в этом каменном сарае, ты меня спас от падения, — вспомнила она, но радости по этому поводу не выказала. — А почему ты Дантес? Иностранец, что ли?

— Фильм смотрела «Граф Монте-Кристо»?

— Ну да, наверное… м… давно. А в чем прикол?

Дальше объяснять расхотелось, Дантес подпер ладонью подбородок и улыбался, глядя в личико, чистейшее от базовых знаний. Михаил так откровенно расхохотался, удивив Кристину смехом без причины, она повернулась к нему с немым вопросом на лице, мол, чего это ты ржешь? Добряк Аристарх выручил Дантеса и Мишку, хотя они оба в этом не нуждались:

— В фильме Эдмон Дантес главный герой.

— А граф тут при чем?

— Как тебе сказать… — проговорил Аристарх, беря гитару. — Знаешь, долго рассказывать, сама посмотри, тебе понравится. Давайте споем, что ли? Дантес!

Он протянул ему гитару, тот поморщился:

— Я голодный не могу… и потом я не в голосе…

— А ты через «не могу» и без голоса. Бери, бери.

Нехотя Дантес взял гитару, предупредил Кристину:

— Я любитель, так что не суди строго, мисс.

Он взял несколько аккордов и запел, Аристарх подпевал.

— Ну и сестричка у Егора… — неодобрительно покачала головой Лена. — Не знать, кто такой Дантес — дремучее невежество. Кстати, Дантесов два, второй Пушкина застрелил, но этот случай для совсем умных.

Обе стояли в отдалении у стены, заросшей густым плющом и плетьми дикого винограда, Лена курила, она единственная, кто в их компании курит.

— Ни одной книжки не прочитала наша мажорка, только сторис, — поставила ее в известность Ася и перешла на шепот, хотя говорили и без этого тихо. — Главная ее задача стать звездой интернета.

— А где учится?

— Как где? В экономическом, конечно. Мышонок не хочет заниматься папиным бизнесом, свекор засунул дочку в универ на платное место, она сроду не сдала бы экзамены, интеллект — сама видишь, такой он по всем предметам.

— Тяжелый случай.

— Извини меня, но… — и Ася замялась, тем не менее решилась спросить: — Тебя не задевает, что Дантес заигрывает с Кристиной? Открыто, при тебе. Смотри на него! Поет, а смотрит на нее, будто влюблен по самую макушку.

— Нет, не задевает, — уверенно сказала Лена.

— Нет?! Но так не бывает…

— Почему не бывает? — улыбалась Лена.

— Потому что ты красивая, в тебе все красивое, ты красиво ходишь, красиво сидишь, ешь, спишь… А Кристя… сама видишь, ниже среднего кирпича. Да вообще, твой парень и вдруг… а ты никак! Если бы мой Егор на моих глазах заигрывал с какой-то там… я б ему показала! И ей!

Лена рассмеялась, ибо Ася выглядела в тот миг глупенькой девочкой, но та посмотрела на нее подозрительно и совсем не по-детски, про себя подумала: «Странные отношения. Что бы она ни говорила, не убеждает. Ни разу не видела, как он обнял ее за плечи, чмокнул в щечку, прижал к себе… Может, пропустила что-то? И Лена к нему холодно относится… Не понимаю».

В то же время Виктор Олегович, стоя у дыры в подземелье, убеждал сына, правда, в его интонациях исчезли ноты приказа, а появились нотки сухой беззлобной логики:

— А что в этом подвале необычного, только глубина? Меня убеждают предположения директора музея, здесь хранили продукты, лестница наверняка была, кто-то ее убрал за ненадобностью, заделал вход… Ничего особенного нет.

— Думаю, ты и Зуйков правы, — не спорил Егор. — Но как необычно здесь все: архитектура, история, слухи, мистика, этот глубокий подвал… Мы не знаем, что еще откроется нам за противоположной стеной внутри подвала.

— Ладно, будь по-твоему, оптимист, — сдался хмурый папа. — И все же не откажи в просьбе отцу, займись изучением экономики… Нет-нет, молчи! Ничего пока не говори. Как говорил твой дед, царство ему небесное, все, что знаешь, за плечами не носить. Я всю жизнь положил на свое дело, по всем кочкам пришлось пройти, трясины преодолеть… Кому я передам фирму? Между прочим, мой бизнес приносит хороший доход, думай о будущих детях, которых надо растить, учить, одевать и кормить, а также обязан думать еще и о матери, о сестре…

— Говоришь так, будто собрался умирать, — бросил ему сын не без раздражения, не любил он эти разговоры, на которых поставил точку.

Сунув руки в карманы джинсов, Виктор Олегович опустил голову, усмехнулся и поднял глаза на Егора. Этот взгляд исподлобья хорошо знаком сыну, в детстве пугал его, а когда стал взрослым, другие эмоции появились: вызывал жалость. Но голос отца, как всегда, был твердым, уверенным, без интонационных перепадов:

— Никто из нас не знает, когда наступит час Х. Мы всегда должны быть готовы и уверены за своих близких, что они не останутся беспомощными.

Егор смягчил тон, за который сейчас ему стало стыдно, опустил глаза и с трудом напомнил отцу, что:

— Кристина же учится…

— Ай, — досадливо взмахнул рукой отец. — Кристина… Кристина… никчемное создание, ей нянька понадобится до глубокой старости, причем с кнутом. Она не сможет руководить кружком таких же дурочек, куда ей бизнес поднять. Машину научилась водить, это ее потолок, да и то… сам знаешь, как она водит, боюсь, однажды… Ммм, не знаю, где ее упустили. Идем, нам пора ехать.

Отца и сестру Егор проводил до машины, путь в лагерь только один — через дом и через бальный зал, он светил фонарем, как вдруг голос Аси остановил:

— Мышонок…

Он обернулся, провел лучом, Ася шла к нему, обходя бочки и горы разных материалов, оставленных рабочими, по пути спросила:

— Зачем они приезжали?

— Посмотреть подвал, — соврал он.

— Посмотрел? — с подозрением спросила Ася.

Кажется, она не поверила и правильно, потому что Егор понял, зачем папа приезжал, загадкой осталось — почему так обеспокоен, не такой уж и старый он, чтобы с маниакальным упорством думать о наследии. Асе ничего не сказал, молча притянул ее и поцеловал в губы, а потом оба пришли в итальянский дворик. Лена подогрела макароны и раскладывала их по тарелкам.

— Я голодная… — кинулась к столу Ася.

— Ага, у моего слоненка аппетит взрослого слона, — переступая через лавку и садясь, пошутил Егор.

— Приятного аппетита всем, — сказала Лена. — Кстати, у меня скоро отпуск, я, пожалуй, проведу его здесь.

— Ура! — захлопала в ладоши Ася. — А то здесь так тоскливо по вечерам, когда все уезжают, а мы с мышонком и Мишкой остаемся одни…

— Прекрасный отпуск получится, — ухмыльнулся Дантес, явно не одобряя намерения Лены. — Старинные развалины, лужа с жабами и никаких развлечений. Элен, ты хорошо подумала? А путешествие? Хотя бы по стране?

— Я не так много получу чтобы ехать в путешествие, — призналась Лена. — Ты забыл? Я всего лишь врач. А здесь мне нравится, лягушки тоже.

Миша шел к ним, держа в руках шаль и кофту, шаль отдал Асе, а кофту накинул на плечи Лене:

— Прохладно сегодня.

— О, среди нас джентльмен? — сказал Дантес не без иронии.

— И это не ты, — заметила Ася, ее поддержали смехом. — Ух, обожаю макароны по-флотски, ела бы их каждый день.

Герман переехал в дом Кушелева, издали он выглядел компактным, собственно, переезд прошел так: рюкзак на плечи, в руки взял чемодан и пешком по извилистым улочкам дошел до нового местожительства. Встретили его Катя и Василий, он оставил вещи на веранде, осмотрел небольшие и уютные комнаты. М-да, ему одному просто необходимо иметь столько комнат в придачу со вторым этажом, который отказался осматривать сейчас, на это будет еще время. Следовало бы отпраздновать новоселье, Герман не подумал об этом, но позаботилась Катя, она принесла пирог с яблоками, а чай готов.

— Извините, Герман Леонтьевич, что я тут хозяйничала.

— Ну, что вы, Катюша, — смутился он. — Я вам обоим рад, этот дом для меня пока чужой.

— Не говорите так, здесь жил очень хороший человек, его душа радуется, встретив вас.

— Катя, вы верите в Бога?

— Бабушка верит, а я верю ей.

Герман не стал читать лекцию про пережитки, она не раз все это слышала, да и верит-то бабушке, а это несколько иное. Он предложил обсудить скорое открытие музея, штат набрали, все готово…

— Занавески не повесили, — напомнила Катя. — Шторы без занавесок… не-а, нехорошо.

— Повесим перед самым открытием, а до этого съездим в центр, нам нужна экономка Беликова. Надеюсь, Катюша, вы справитесь с адресом, я ведь города не знаю, завтра же и поедем с утра.

— Какая жалость, — огорчился Василий, — а у меня завтра упаковка и отправка наших изделий, не смогу вас сопровождать…

— Вася, — в недоумении подняла плечики Катя, — это наша работа, при чем здесь ты?

— Видите, Герман Леонтьевич, она меня всегда прогоняет, — пожаловался на девушку Василий.

— Ябеда, — поедая пирог, бросила в его сторону Катя и отхлебнула чай из чашки.

— И всегда обзывает.

— Да ладно вам, милые бранятся — только тешатся, — сделал вывод Герман, тем самым дал понять, как они смотрятся со стороны.

У Кати глаза стали круглыми, и в каждом по ужасу, она посмотрела на Василия, затем на Германа, ее возмущение было так велико, что голос пропал, бедняжка едва выговорила сипло:

— Кто-кто?.. Милые?.. Это он… милый?! — указала пальцем на хихикающего Василия. — Васька вам сказал, что он… милый?

— Я ничего не говорил, — возмутился тот.

— Катя, не стоит так реагировать, — увещевал девушку Герман. — Это всего лишь поговорка, вы оба хорошие ребята. Вернемся к делу, завтра я заеду за вами, Катюша, в восемь утра, второй секретарь в центр на совещание, согласился и нас захватить. Теперь о крыле, где работала прислуга… Катя, поговорите с Домной Агаповной, чтобы пришла в Элизиум, нам ее консультация не помешает…

Еще он наметил несколько неудачных позиций, их следовало переделать, идеи Катя записывала, чтобы ничего не забыть.

А утром сели в машину и поехали к Арине Павловне, правда, гостей она не ждала, ее не предупредили, но это дело десятое. Попав в город, Катя прилипла к окну и не могла сдержать восторгов: он изменился до неузнаваемости.

— А как давно вы здесь были? — осведомился Герман.

— Прошлой осенью.

— Ну, такими темпами за год многое меняется. Вы больше не сердитесь на меня, Катя? А то вчера с надутыми губами так и расстались.

— Опять улыбаетесь?

А что еще делать в дороге, когда рядом хорошенькая девочка злится без причины? Их высадили недалеко от места, где жила экономка Беликова, пришлось поплутать в двух кварталах в поисках улицы. В центральном районе старые кварталы застроили по периметру современными зданиями, а внутри осталось все как было в ожидании своей очереди обновления. Это был двухэтажный дом конца девятнадцатого века, им подсказала добрая женщина подняться по железной лестнице, стучать, пока Аринушка не откроет, она долго идет к двери, хворая.

— Кто? — послышался за дверью скрипучий голос.

— Позвольте мне, услышит мужской голос и не откроет, здесь полно было банд, — шепотом сообщила Катя Герману и громко: — Нам нужна Арина Павловна. Мы, директор Тормасов Герман Леонтьевич и экскурсовод Катерина из музея Элизиум, готовим его к открытию и хотели бы с вами поговорить… если вы не против. Ваш адрес нам дала Домна Агаповна.

Щелкнули замки, дверь приоткрылась, над цепочкой они увидели половину лица и оценивающий глаз. Девушка поздоровалась и улыбнулась, над ее головой возвышалась вторая голова — молодого мужчины, весьма симпатичного и внушающего доверие. Дверь открылась.

Герман и Катя вошли в квартиру, оценили чистоту, порядок, скромность. А вот хозяйка едва ноги переставляла и была похожа на смерть в своем темно-сером халате до пят и с аккуратно зачесанными белыми волосами, но лицо… обтянутые кожей кости. Она предложила им присесть за стол.

— Чаю? — спросила Арина Павловна.

— Не беспокойтесь, — сказал Герман, садясь на стул. Вкратце он рассказал о цели, что удалось узнать. — Мне бы хотелось открыть тайны Элизиума, да и люди должны знать правду.

— Зачем она людям, ваша правда? — проскрипела Арина Павловна. — Какой прок от нее? Может, те, кто жил в усадьбе, не хотят правды?

— Как вам сказать… Предыдущий директор музея разгадал загадки Элизиума, но его убили.

— Никак сокровища Беликова отыскал? Не любит Элизиум, когда в него вторгаются с дурными намерениями, он мстит.

— У директора Кушелева не было дурных намерений.

— Кушелев? — вскинулась Арина Павловна. — Знаю, добрый человек был, царство ему небесное. Значит, убили его… Стало быть, нашел золото, но кто-то узнал и… верно?

— Видимо, так и было, — ответил Герман, удивляясь простой женщине, способной к логическому мышлению. — Катя застала его живым, Петр Ильич не успел назвать убийцу, отдал ей последние распоряжения и потерял сознание, а в больнице умер от большой потери крови. Мы не теряем надежды, что убийцу найдем совместными усилиями с милицией. И золото обязательно найдем.

— Золото Беликова заговоренное, оно пойдет в руки тем, у кого нет дурных намерений. А вы не боитесь, что и вас убьют, ежели вдруг найдете?

— Не боюсь, у меня тоже нет дурных намерений, — улыбнулся Герман. — Я не собираюсь ничего себе присваивать, то есть красть. Это золото сейчас необходимо нашей стране, индустриализация идет полным ходом, огромное количество масштабных строек, возводятся заводы, людям требуется жилье… Все это стоит больших денег, а вспомните, еще недавно кругом было разорение.

Какое-то время Арина Павловна въедалась в него своими бесцветными глазами, она словно рассматривала нутро, все закоулки, искала ложь, наконец, отведя взгляд, заговорила:

— Что рассказала вам Домна?

Память у Германа прекрасная, он пересказал почти дословно беседу с кухаркой, Арина Павловна вяло закивала:

— Домна угадала, хотя я никогда не говорила ей всего, что мне стало известно… Не могла признаться в своих грехах. Но и наша добрая кухарка не точна, ибо две женщины пришли в усадьбу и разрушили ее. Знаете, что страшно в этой жизни? С чем уйдешь туда. И когда осмеливаешься на тяжкий грех, на страшное преступление даже не по своей воле, но не можешь поступить иначе, а потому берешь этот груз, твоя жизнь превращается в ад уже здесь, на земле…

Арина Павловна встретила новую горничную, привезенную из губернии, и повела в крыло, где жила прислуга, Сергей Дмитрич выделил по комнате слугам, ведь каждой божьей душе нужно уединение. Степан нес узлы горничной, их насчитала Арина Павловна четыре, видимо, приданое богатое.

— Ступай, Степан, — сказала она, открыв комнату ключом. Тот поставил узлы на стул и вышел, после чего она обратилась к новенькой: — Как звать-то тебя?

— Шурой, — потупилась та.

И тут же взметнула густые ресницы, прищурилась, как хищная кошка, ворующая кусок со стола. Все в ней с самого начала открылось, ведь для того, чтобы узнать человека, необязательно пуд соли с ним съесть, иной раз довольно и пяти минут — душа сама угадывает натуру. А душа экономки тревожно забилась.

— Лет тебе сколько? — продолжила Арина Павловна.

— Двадцать три.

— Отчего ж замуж не вышла?

— Бедные мы.

— Городская аль деревенская?

— Мы городские-с… из податного сословия-с.

— Где до нас работала?

— Да я, почитай, с тринадцати годков в людях, — охотно рассказывала Шура, стараясь понравиться главной в этом огромном доме. — Год у торговых людей в дому на побегушках состояла, опосля меня взяли купец второй гильдии, у них в прислугах служила…

— Последнее твое место, — перебила Арина Павловна, больно надо всю ее ничтожную биографию знать, на лице все написано: похоть, а там, где эта низкая черта, лживость естественный довесок.

— У барыни Волковой в горничных состояла-с, — тем временем ответила Шура.

— Рекомендации давай.

Шура вновь потупилась, раскраснелась, мяла кружевной платочек в руках, тогда как Арина Павловна изучала светлые кудряшки, усыпавшие лоб, шляпку с поползновением на роскошь, тальму с чужого, но богатого плеча, да и юбки такие носят барыни, но никак не прислуга. Впрочем, греха в обносках нет. А вот личико Шуры, ее пухлые губки, которые подрагивали и жили отдельно, виноватые и вороватые глазки, хитрые и коварные, прикрытые пушистыми ресницами, выдали девицу не слишком образцового поведения.

— Итак, рекомендаций у тебя нет, — сделала вывод Арина Павловна. — Отчего ж госпожа Волкова не дала письменного заверения в твоем умении и старании?

Шура вскинула испуганные глаза необыкновенной синевы, ручки сложила на груди и принялась убеждать Арину Павловну:

— Не моя вина, что барыня заартачились. Они дрались и щипались, потому искала я другое место… Вот погляньте… это барыня оставили-с…

Она расстегнула у ворота тальму, распахнула. М-да… декольте у Шуры вовсе не для прислужницы, к тому же и барыни в будние дни не носят вызывающе открытых нарядов. Арина Павловна удостоила косым взглядом кровоподтек на выпуклости, когда Шура спустила ворот платья ниже. О, нет, не от щипка оставлен синяк, чьи-то губы присосались к упругой груди девки, видать, выгнала барыня негодяйку за разврат. Экономка, не мигая, утюжила новенькую стальным взглядом, про себя думая, что никогда не взяла бы эту девицу в дом, никогда. Чуяло нутро опасность в ней. Странно, что Сергей Дмитрич взял ее, гнать бы подальше метлой, которой двор подметают, чтоб больней стало и забыла дорогу назад, но… Арина Павловна экономка, а не хозяйка.

— Располагайся, — сухо сказала она Шуре. — И будь добра, платье поскромней надень, у нас тут балов не предвидится, да и не пускают на них прислугу. Надеюсь, обязанности свои знаешь и…

— Знаю-с, не извольте беспокоиться.

— Не перебивай, когда я говорю, — спокойно осадила горничную Арина Павловна. — Ты при Марии Романовне обязана состоять, но не докучать ей своим присутствием. Она живет на самом верху, в башенке, а внизу под лестницей ниша, там будешь дожидаться приказов хозяйки, она тебя колокольчиком вызовет, коль надобность в тебе будет.

— Дык они-с наверху будут? Как же я услышу?

— Колокольчик висит в нише, а барыня наверху дернет шнурок. И последнее: парадным ходом прислуга не ходит, разве что в исключительных случаях.

Шла назад и гадала: зачем эта Шура нужна? Ведь Настенька справлялась прекрасно с обязанностями горничной, к тому же она из местных, из соседней деревеньки, проверенная, воспитанная. Но Сергей Дмитрич надумал взять еще одну девицу, чтоб ночами дежурили, ведь хозяйка больна, ей в любой миг может понадобиться помощь. Разве мало девиц, почему на этой остановил выбор Беликов? Однако вскоре Арина Павловна получила более чем ясные объяснения.

Однажды задержалась она с расчетами и счетами допоздна, не проверила, в порядке ли дом, а обязанности свои она не отменяла ни при каких обстоятельствах, мало ли какая неожиданность случилась. Арина Павловна взяла подсвечник с тремя свечами и начала обход, как обычно: в башню лишь заглянула, место Шуры оказалось пустым. В ту ночь она обязана была дежурить до утра под лестницей, Настя никогда не отлучалась, только по необходимым надобностям, а эта… вечно не на месте.

— Так и знала, — проговорила Арина Павловна. — Ничего, проверю дом и пойду к прислуге, ежели спит негодяйка, получит у меня трепку.

Она торопливо обошла комнаты, дошла до кабинета и услышала глухие звуки: то ли стоны, то ли придыхания… Подумала, что Сергею Дмитричу нехорошо, он много работал и допоздна, ринулась к кабинету, да приостановилась, услышав голос Шуры:

— Сергей Дмитрич… как же ты хорош… Ой… ммм…

— Тихо ты! — А это был голос Беликова. — Услышат.

— Да кому ж тут слышать… Ох и сладость… А!.. А…

Дверь в кабинет соблазняюще приоткрыта… Обуреваемая любопытством, загасив пальцами фитильки двух свечей, одну оставив гореть, поставив подсвечник на пол, впервые в жизни экономка решилась на отвратительный проступок: подсмотреть. Она и так ходила легко и неслышно, приводила некоторых в смятение, внезапно появившись, но в ту минуту предосторожность заставила идти на цыпочках к двери. Арине Павловне не пришлось увеличивать щель, она была достаточно широка, чтобы увидеть безобразие прямо на полу. И в той части кабинета, где на развратников смотрели иконы! Плед… обнаженные тела… отвратительные движения… громкое и частое дыхание… Стыд-то какой!

Арина Павловна отшатнулась от двери, едва не упав, нет, не в обморок, она женщина крепкая, просто наступила на подол собственного платья. Убегала, как бегут от разбойников, — со всех ног, подхватив обеими руками юбки, на бегу схватила подсвечник, от быстрого бега по лестнице единственная свеча погасла. Отдышалась только в своей комнате, потом долго молилась и просила прощения, а также помощи у Богородицы.

Утро началось по обычаю: Арина Павловна еще вчера наметила план работ, записала их в книжке, распорядилась в людской, слуги как раз завтракали, после отправилась на кухню и попросила чаю.

— А завтракать будешь? — спросила Домна.

Арина Павловна не ответила, села за столик у окна, подперла щеку рукой и уставилась в окно. Странной она показалась, кухарка не спросила, отчего не в настроении, ни-ни, только поставила перед ней поднос с чашкой чая на блюдце, сахарницей, вареньем — тут уж что пожелает, и к плите вернулась. Хлопотала, поглядывая на экономку, жалкую такую…

— Отчего ж, Арина Павловна, не чаевничаешь? — вывела ее из задумчивости Домна, пробуя вкусно пахнущее варево и причмокивая толстыми губами. — Остынет ведь. Аль ждешь кого?

Никого не ждала экономка. В то ненастное утро месяца июня, сидя в кухне у окна, бессмысленно всматриваясь в дождливую даль, она думала: где и когда проглядела стерву вредоносную, а также — как теперь быть? Мысли путались, скакали, будто петухи на птичьем дворе во время драки, а хотелось все по полочкам разложить для понятливости.

Чай, разумеется, остыл, Домна принесла другую чашку чая, переваливаясь с боку на бок, словно утка. И что же? Арина Павловна не притронулась и к этой чашке, не оторвала глаз от серой мути за окном.

Кухарка забрала чашку и отошла к плите. Эта наученная жизнью баба без труда догадалась: раз никогда раньше экономку не видела такой удрученной, значит, случилось худое в усадьбе. Страсть как хотелось знать — что именно, но деликатность не позволила в расспросы вступить, да и права никакого не имела кухарка на расспросы.

А как нужно было бы выговориться Арине Павловне! Но не с кухаркой же вести задушевные разговоры на щепетильные темы, хотя в полуграмотной Домне она ценила доброту, крестьянскую рассудительность и умение не болтать почем зря. При всем при том и ей не все доверить можно, особенно когда дело касалось хозяина, слугам не должно знать слабости тех, кто их кормит, от этого люд дуреет, за рамки приличия выходит. Стало быть, в одиночестве предстояло осмыслить, с самого начала провести черту и понять: что нужно исправить… да и можно ли?

— Вот льет-то… — снова нарушила Домна длинную паузу, заодно разминая кусок теста на столе. — Эдак еще польет с неделю и — не бывать урожаю.

Заскрипела дверь, поворачиваясь на тугих петлях — давно надо смазать, да Арина Павловна все забывала сказать дворнику, что на нее не похоже. И вот вошла Шурка… Что уж там выкручивала ногами под юбкой, но не шла, а вытанцовывала.

— Сыро как, — заворковала мерзавка, усевшись на стул у большого стола. — Барыня почивают, видеть никого не желают, говорят, устали оне-с. А мне бы согреться… Чаю дай, Домна Агаповна. И пряников с вареньем. Ужасть, как сладкое люблю.

Кухарка налила чаю с большой неохотой, нарочито гремя чайником и посудой. Затем поднесла горничной, поставив так, что часть выплеснулась, и ворчливо бросила Шуре:

— Пельки (сиськи) не выставляла б наружу, и согреваться не пришлось бы. Вон из платья твово выпрыгнут скоро.

— Будет тебе, Домна Агаповна, корить меня, — усмехнулась Шура.

Арина Павловна повернула в ее сторону лицо, та намазывала на пряник варенье чайной ложечкой, отправив в рот добрую половину, жевала, облизывая губы языком медленно, игриво, а для кого? И всякое движение мерзавки томное, глаза блудливые, улыбка на губах играла загадочная… ночная картина так и предстала перед глазами экономки.

— Вчера заходила в башню, тебя не застала, — строго сказала Арина Павловна. — Где была?

Шура и бровью не повела, ну да, бояться-то ей нечего, но ответ дала певуче, словно дразнила:

— Выходила воздухом подышать.

— На балконе тебя не было, — уличила ее экономка.

— А я во дворик ходила, Сергей Дмитрич разрешили-с.

— Заведовать слугами не барское дело.

— Хм. Они-с как хотят, так и поступают, — возразила с наглой улыбкой Шура. — Потому как они-с хозяин всего здесь, и мой хозяин… и твой, Арина Павловна.

Тон был похож на вызов и задел экономку, казалось, эта дрянь чувствует себя главней всех в этом доме. Не знала, как реагировать, к тону будто и придраться нет возможности, впервые в жизни растерялась Арина Павловна, выручила Домна:

— Шура, ты бы в людскую шла чай пить, а? Хозяин и хозяйка не любят, когда слуги в кухню заходят.

— А ей можно? — кивнула в сторону экономки та.

— Да как ты смеешь! — пыхнула Домна. — Арина Павловна опосля хозяев здеся первая! Ясно тебе? А ну, пошла отсель! Пошла, пошла…

Схватив полотенце, кухарка, замахиваясь, ринулась на Шурку, та подскочила и, смеясь, выбежала из кухни. Обмахиваясь полотенцем и дыша тяжело, Домна ругалась:

— Ты глянь на нея! Это что ж творится? Ох, Аринушка Павловна, займись ты этой… прости Господи… Она ж перебаламутит всех в усадьбе, вот поглядишь. Чует мое сердце, добру не быть с ентой девкой.

Да Арина и сама сердцем чуяла: Шурка еще покажет себя. Однако даже не представляла, что сотворит эта пришлая девка с лицом ангела и душой гадюки.

В тот же день, но под вечер она нечаянно стала свидетельницей еще одной сцены, ударившей по неискушенной в подобных делах экономке не менее сильно, как и ночная картина в кабинете.

Дом на ней был полностью, какое пятно увидит, сразу отдает приказ исправить, а после выстраивала слуг и объясняла их обязанности. Это был день, когда она осматривала все из ткани — занавески, мебель, покрывала, ковры — один следовало очистить от пыли, следила, как поменяли постели, выбили подушки. В бальный зал не стала заходить, там Мария Романовна играла на рояле красивую мелодию, и вдруг резко оборвалась музыка…

— Опять вы? — раздался холодный голос хозяйки.

— Маша, давай поговорим… — а это был Беликов.

— Не хочу, — перебила его жена. — Мне ненавистны этот зал, этот дом, даже небо над головой в этом месте…

— Маша! — рявкнул он и снизил тон тут же. — Тебя никто не заставлял выходить за меня, но раз вышла, будь добра, исполняй свой долг.

— Я вышла за вас, потому что вы обещали вылечить меня.

— Как видишь, я сделал все, что в моих силах, и даже сверх того! Но невозможно вылечить человека, у которого злоба в душе, который не умеет ценить усилия других, доброту, не знает, что есть благодарность…

— Отпустите меня.

— Я не дам тебе позорить мое имя…

— Тогда дайте пройти!

— Маша, стой! — воскликнул Беликов. — Я не все сказал!

— Не желаю вас слушать. Если б знали, как вы мне противны!

Мария выбежала из бального зала, увидела Арину Павловну, презрительно фыркнула:

— Пошла вон!

— Как скажете, — потупилась та, страдая от сознания, что хозяйка догадалась о подслушивании, а ведь Арина Павловна не специально, как-то так получилось. Мария Романовна побежала к себе, явно рыдая, но экономке впервые стало не жаль ее. Испортила жизнь хорошему и любящему человеку, теперь понятно, отчего и он так ненастен, потому что страдал, а ласку и любовь брал у Шурки.

Арина Павловна готова была простить распутство пришлой девке, ведь чего ни сделаешь, дабы заглушить боль и обиду, да и гордость мужскую, вот и спутаешься с горничной. Втайне она вздыхала по нему, да куда ж ей… понимала свое место и не роптала, а старалась угодить благодетелю, состояние Беликова было главной ее заботой. Через пару дней открылась еще одна страшная тайна…

Арина Павловна сделала паузу, на глазах побледнела и покрылась каплями пота, Герман вскочил с места:

— Вам плохо? Чем я могу помочь?

— До кровати дойти… помогите… сил нет…

Он просто подхватил ее на руки и отнес на кровать, Катя откинула одеяло, женщину положили, она попросила:

— Девочка, подай мне воды.

На столе стоял графин и стакан, Катюша быстро налила в него воду, потом приподняла голову бывшей экономке и поднесла стакан к ее рту, спросила:

— У вас есть лекарства? Где они?

— Все есть, но ничего уже не поможет.

— Катя, я схожу и вызову врача, — предложил Герман.

— Не надо, — остановила его Арина Павловна. — Мне надо поспать, я устала… простите. В другой раз, ладно?

— Как скажете, мы теперь знаем дорогу.

— А я останусь, — решительно сказала Катя.

— Нет-нет, дорогая, не надо. За мной присматривают соседи, хорошие люди. Коль станет хуже, я в стену постучу, они прибегут. А тебе спасибо за желание помочь. Поезжайте домой, ехать вам далеко. Мне еще и подумать надо… Дверь просто захлопните, у соседей ключи есть.

С задумчивым видом Герман и Катя шли молча по улицам, не спешили. А народу много, это не заурядный городок, откуда они прибыли, здесь жизнь кишит и кипит, к тому же наступал вечер, кто-то уже торопился с работы, забегая в магазины за продуктами, а кому-то нужно в ночную смену. И вдруг Катя стала перед Германом лицом к лицу, отступая спиной в ритме его шагов, осведомилась:

— Вы правда хотите найти убийцу Петра Ильича?

— Хотелось бы найти, всякое преступление должно быть наказано, но не всегда удается обнаружить преступника.

— А можно еще один вопрос?

— Вам можно все. А спиной удобно идти?

— Вы же не дадите мне упасть.

— Благодарю за доверие. Итак, ваш вопрос?

— Вас прислали к нам, чтобы… вы нашли золото Беликова?

Надо признать, человек он искушенный, но от юной девушки подобного вопроса не ожидал, а потому слегка опешил:

— Катюша, откуда такие мысли?

— Мысли? На то и мысли, что никто не знает, откуда они берутся. Я просто в голове сложила все, ваш интерес к истории Элизиума, кстати! Только не обижайтесь, ладно?

— На вас обижаться? Что вы!

— Вы не очень хорошо знакомы с музейной работой.

М-да, в наблюдательности ей не откажешь, а виделась ему славной, милой и забавной девчушкой из провинции, в ней было что-то такое настоящее, простое и притягательное, нежное и сильное. И ни грамма пошлости, надуманности, показательной свободы, а все молоденькие девушки видятся глупенькими — это не недостаток, скорее, прелестная черта. В сущности, ему нравилась Катя своей непосредственностью, а вот он наиграл, увеличив свою оценку по поводу незнания музейной работы:

— Неужели?

— Вам опять смешно? — вздернула нос она. — У меня есть другие доводы. Например, то, как вы объясняли Арине Павловне, почему хотите найти золото Беликова и вообще! Все, что с вами связано… все это не по-простому, как у нас принято, вы легко добиваетесь в нашем городе всего, что нужно, а у нас раскачиваются долго… Вам даже телефон поставили!

— Телефон? А что в этом особенного? Я все-таки директор…

— Петр Ильич тоже был директором, но ему не ставили телефона, хотя он был стареньким, нуждался в помощи врачей, а вам почему-то сразу… И к нашему первому вас без очереди пускают, как только вы приходите на прием. А еще…

Ему осталось только рассмеяться в голос, чтобы развеять подозрения этой умницы, Герман даже голову запрокинул, на самом деле в душе поражался ее наблюдательности, логике, выводам. Отсмеявшись, назидательно сказал:

— Катенька… Не стоит ничего складывать, это пустое дело. Всего-навсего начальство вашего города хочет, чтобы я остался.

— А вы собираетесь уехать? — испуганно произнесла она. — Я так и знала!

— Не собираюсь. Мне здесь нравится, хочу перевезти маму.

Катя снова встала рядом с Германом, подстроилась под его шаг и совсем тихо проговорила с сожалением:

— Не захочет ваша мама ехать сюда из Москвы. — Ничего в ответ не сказал ее спутник, шел в задумчивости, тогда Катя добавила: — И вы не ответили ни да, ни нет… про золото Беликова. — Он снова как будто не слышал, она проворчала: — Ясно. И вовсе не пустое дело.

Как раз подошли к ресторану под названием «Грузия», Герман остановился, повернулся к спутнице и предложил:

— У нас времени много, зайдем в ресторан?

— Не-не-не… — отступила на шаг она.

— Что значит не-не-не? Я ваш начальник, вы обязаны меня слушаться. Идемте! — И взял ее под руку.

— Я ни разу не была в ресторане! — шепотом выговорила она.

— Так я тоже давно не был. Здесь наверняка грузинская кухня, вам понравится. Вы постоянно меня пирогами кормите, пора и мне накормить вас. Идемте, я приказываю.

Людей было мало, им достался столик у окна. Катя озиралась по сторонам, изучая обстановку, потрогала белую скатерть, определила:

— Отбеленный лен.

К ним подошел мужчина в белой рубашке, Герман сказал:

— Нам блюда грузинской кухни, самые распространенные.

— Ничего из грузинской кухни нет, могу предложить…

— Простите, можно вас на минуту? — Герман встал, бросив Кате: — Я сейчас приду, Катюша.

Они ушли, Катя нервно оглядывалась, чувствуя себя не в своей тарелке, к счастью, Герман вернулся быстро, садясь, удовлетворенно заявил:

— Немножко надо подождать.

— Грузинская кухня нашлась? — понимающе закивала девушка головой. — Вот и я о том же: все у вас получается.

— Я им объяснил, что моя спутница первый раз в ресторане, а грузинскую кухню никогда не пробовала, они вошли в положение и готовят.

— Угу, — кивнула Катя, пристально вглядываясь в него.

Время было не из легких, продуктов не хватало, но в заведениях общепита для некоторых людей, занимающих значимые места, которые зачастую в течение дня не успевали поесть, оставляли припасы.

Возле остатков ограды Михаил заглушил мотор мотоцикла, так как на дороге лежала массивная ветка, только исключительное внимание во время езды спасло его. Он снял шлем, повесил его на руль, подошел к ветке, не понимая, как она попала сюда, осмотрев, понял, что ее спилили.

— Как она здесь очутилась? — спросил сам у себя и пожал плечами.

В сущности, ответ один: ее бросили здесь, прямо на дороге, ведущей к замку Элизиум, все рощи и заросли метрах в десяти по обеим сторонам, а то и дальше. Как будто специально бросили. Когда представил картину, как некий человек несет ветку размером с дерево и бросает ее, возник попутный вопрос: а зачем отпилили, тащили и бросили прямо на дорогу, к тому же после поворота? Не найдя логического ответа, Миша снова пожал плечами и оттащил ветку за обочину.

Остаток дороги он катил своего «коня» до парадного входа и оставил внутри. За время работ расчистили первый этаж от мусора, устроили спальные места в мансарде, а «кухню» и столовую оставили на прежнем месте, но именно в итальянском дворике проводили свободное время. Туда и направился Михаил, однако у входа задержался, его остановили голоса.

— Убери свои руки! — Это была Лена и явно рассержена.

— Спокойно, спокойно! — А это Дантес, тон грубый, чего раньше за ним не водилось. — Давно мне следовало с тобой поговорить, но тут всегда полно народу. Ты для чего сюда приехала? Жрать готовить?

— Я еще выполняю другие работы, — дерзко сказала Лена.

— Дурочку валяешь? Тебе что надо делать? Забыла?

Не слышал Михаил, чтобы Дантес, «аристократ» духа или какой другой хрени, пользовался тоном жлоба, в его представлении это несовместимые вещи.

— Помню, — сказала с вызовом Лена.

— Тогда какого черта ничего не делаешь? — зарычал Дантес.

— И не собиралась, не хочу! — спокойно сказала она.

Миша знал и теоретически, и по опыту, чем спокойнее ты, тем в большее бешенство приходит противник, наверняка Лена тоже это знает, она же врач и сознательно выбешивает Дантеса. Однако! Он недоумевал: что между ними происходит, что за терки? Зачем они выдавали себя за пару? Миша и раньше замечал, что пара из них неубедительная, но в данную минуту понял, что не хочет знать их тайну, пока не хочет, он вошел во дворик:

— Всем добрый вечер.

— Привет, — недовольно буркнул Дантес и натянул улыбку, полную сладкой фальши. — Как ты?

— Как всегда.

— А я устал, сегодня пятница, день был тяжелым, пойду полежу.

Проводив его взглядом, Михаил переключился на Лену.

— Добрый вечер, Миша, — улыбнулась ему она. — Ужинать будешь?

— Конечно. — Он уселся на лавку, Лена ставила перед ним приборы. — А где остальные?

— У тебя надо спросить, ты же здесь сутками находишься.

— А я домой ездил.

— Домой? — Лена присела напротив Миши. — А что дома?

— Младшая сестра. Подростковые закидоны. Родители в ауте. Я внушение делал.

— Скупо, но понятно. Внушение… бил, что ли?

Миша одарил ее жалостливым взглядом и усмехнулся:

— Чтобы что-то внушить, бить необязательно, а чтобы чел что-то понял, иногда надо бить. Больно и по роже. Кулаком.

Она рассмеялась, нечто подобное улыбке и Михаил натянул, Лена ему комплимент бросила:

— Тебе идет улыбаться, лицо становится милым.

— Я думал, тебе нравится только улыбка Дантеса.

— Нет, — помрачнела Лена. — Его лицо становится глупым, когда улыбается, или коварным.

— Дантес тебе не нравится, не отрицай, это видно, — констатировал Михаил. — Почему же ты с ним?

— Можно я не буду отвечать на данный вопрос? Боже мой… — вскинулась Лена, взглянув на часы. — Уже так темно, а нашей Аси до сих пор нет. От остановки маршрутки идти к нам далековато…

— Я пошел встречать ее, — поднялся Миша.

— Можно мне с тобой?

— Конечно, я только рад. Подай вон тот ручной фонарь. Большой.

Ася шла к усадьбе, являясь трусишкой, с замиранием сердца глазела по сторонам, ожидая, что из черной чащи выскочит чудище. Первое, что она подскажет мужу — это решить проблему с освещением дороги к Элизиуму, тут без света просто жесть, и это при полной луне! Звонила ему, но он вне зоны, значит, возвращается сюда, по дороге от областного центра есть провалы, а раз только едет… значит, будет нескоро.

— Позвоню Лене, чтобы навстречу вышла с ребятами. — Не останавливаясь, Ася достала телефон, позвонила, но Лена не ответила. — Ну, где же ты… Еще раз… Возьми трубку, Лена…

И вдруг до ушей донесся шорох листвы, будто кто-то большой пробирается сквозь чащу. Ася похолодела, зашагала быстрей, озираясь по сторонам. Этот шорох… тяжелые шаги… казалось, со всех сторон слышны, заставляя от страха колотиться сердце. Наконец увидела! От черной массы рощи отделилась плотная тень, к ней приближалось черное существо, большое и страшное…

Что делает нормальный человек, понимая надвигающуюся опасность? Бросается бежать. И Ася рванула со всех ног, словно спортсменка на соревнованиях по знаку стартового пистолета. Но проклятые каблуки… неровная дорога… темнота… Ася не оглядывалась, только слышала: существо бежит за ней, доносилось и сопение… Он приближается!

Только не оглядываться… Только не огляды…

Неожиданно споткнулась! И полетела лицом вниз на землю. Больно ударилась, летела-то с ускорением, а в затылке сидело: догонит, вставай! И Ася стала торопливо подниматься, но… на нее навалилась тяжесть и придавила к земле. Затем цепкие руки резко повернули ее на спину, на лице она почувствовала чужое дыхание и отвратный запах пота… Понимая, что попала в руках бандита, возможно, насильника, Ася закричала, что было сил и насколько хватило голоса. Сухая ладонь перекрыла ей рот и больно сжала на лице пальцы…

— Миша! — Лена панически схватила его за руку.

Они только-только вышли из Элизиума, как вдруг этот жуткий вопль человека, который в смертельной опасности. И тишина.

— Это Ася, Миша?

— Не знаю… но кричала женщина.

Снова крик, правда, сдавленный и резко оборвался.

— Ася, Ася, — заверила Лена. — Почему она кричит?.. Больше не кричит… Миша, там что-то происходит!

— Кто бы ни кричал, я туда. А ты домой… то есть в замок!

— Нет, я с тобой!

Спорить он не стал, времени на это нет, Михаил сорвался с места, перепрыгивая препятствия, ринулся вниз по дороге, Лена от него отставала не на много…

Одна рука зажимала ей рот, другая обхватила тонкую Асину шею и стала давить. Она била руками чудовище из чащи, сжав кулаки, но… Но что значат кулачки вчерашней девчонки против звериной силы? Ноль.

Сознание погружалось в туман, воздуха не хватало, но и выдохнуть она уже не могла, внутри все разрывалось. Темнело в глазах. Непроизвольно задрожало тело. Ася поняла, что умирает. Как?! Неужели так просто это бывает: неизвестный напал и отобрал жизнь? Но почему? За что?

Из последних сил она отчаянно предприняла последнюю попытку вырваться, однако мерзость, воняющая потом, сидела на ней, придавив тяжестью к земле! И Ася сдалась. Она перестала сопротивляться, да просто силы оставили, тело обмякло, его теперь не заставить сопротивляться. Вся коротенькая жизнь пронеслась за секунду перед глазами Аси, и две горячие слезы выкатились из обоих глаз и упали в землю, прощаясь с этим чудесным миром…

Внезапно хватка бандита резко ослабла… знакомый голос почудился или это уже в другом мире? Такой была последняя мысль Аси перед тем, как потерять сознание.

Во время бега Миша выключил фонарь, чтобы его не обнаружил тот, кто напал на Асю, а то, что на нее совершено нападение, не вызывало сомнений. Глаза быстро привыкли к темноте, так ведь и королева ночи луна светила вовсю, и звездное небо сияло. Он издали заприметил крупную фигуру, склонившуюся над распластанным телом, только приблизившись, понял, что это не Ася. Где же она?

Михаил перешел на шаг, но очень быстрый, старался двигаться бесшумно, тем более мужик находился на коленях к нему спиной и странно раскачивался. Ну, теперь скорость и сила главное… Краем глаза заметил Асю, точнее, ее одежду в светлых тонах. Почему она без движений, что с ней? Но это потом, потом…

Сорвавшись с места, с нуля взял скорость спринтера и впервые в жизни применил прием не на тренировке, а на практике. Прыжок. Резкий выброс ноги…

Мужик его услышал, повернулся… однако ничего не успел сделать, нога Михаила врезалась ему прямо в лицо с громким воплем, помогающим всю силу с энергией направить на объект. Мужик охнул и упал.

Но и Миша упал, надо признать, больно упал, хотя и подстраховал себя руками. Лена бежала к нему, прыжок с броском видела, закричала:

— Миша!

— Все норм! — отозвался тот и закряхтел, поднимаясь.

Перво-наперво он проверил, что с незнакомцем, готовясь, если понадобится, врезать ему еще, но тот был в отключке. А Лена кинулась к Асе, хлопотала над ней, проверила пульс.

— Кажется, жива! — крикнула Михаилу и приложила ухо к груди Аси. — Не слышу! Сердце не слышу! Так, сейчас…

Стала делать искусственное дыхание, сама дышала шумно, била по щекам, потом снова искусственное дыхание и взревела:

— Не могу привести в чувство. Миша, что делать?

— Что делают в таких случаях! — рассердился он, осматривая тело еще одного мужчины. — Полицию вызывай и скорую… Ё-моё! Тут и Егор! У него вся башка в кровище… Лена, что делать?

— Что делают в таких случаях? — непроизвольно вернула она ему его же фразу. — Не трогать до приезда скорой! Миша… у меня телефона нет.

— Только не реви! Сейчас… — Он пошарил по карманам. — И у меня нет. Трубки в нашей столовой остались.

Лена подбежала к Егору, пощупала пульс, став на колени:

— Есть… Он жив! Но ранен в височную часть… и голова сверху разбита. Очень опасные ранения… Боже мой, что тут произошло?

— Спокойно! Не паникуй. Трубка есть, а код я знаю.

Небольшая сумка осталась на Егоре, он носит ее, повесив через плечо. Михаил, не снимая с него сумку, порылся в ней, посветив фонарем, нашел телефон и позвонил в скорую, затем в полицию. Лена продолжала трудиться над бесчувственным телом подруги, а он, стараясь не мешать, снял поясок с талии Аси и связал руки неизвестному мужику.

— Урод, — в сердцах произнес Михаил, сплюнув в сторону. — Здоровый черт, откуда он взялся!

Освещая фонарем землю вокруг тел, обнаружил еще одну сумку с инструментами, за ними Егор ездил, заодно документы оформлял в управлении культуры, наверняка заехал к отцу, его радовало примирение, вот и задержался.

— Видимо, Егор саданул этими инструментами урода, — пояснил Михаил Лене, — поэтому у налетчика заторможенная реакция была. Я когда бежал, думал, чего это он не оборачивается, не слышит, что ли, мой топот? Потом все же повернулся и смотрит на меня тупо… Видимо, после удара по башке туго соображал. А когда Ася и Егор встретились, как столкнулись с дегенератом, пока неясно. Но странно.

— Что странно? — спросила Лена.

— Обычно, если идет пара, на нее не нападают в одиночестве, но этот дегенерат здоровый, видно, решил, что справится с обоими. Чертов амбал.

Скорая приехала быстро, да тут расстояния не такие, как в областном центре, здесь все проще, врачи вызвали реанимационную машину, так как травма Егора оказалась тяжелой, да и Ася едва живой была. Приехала полиция. Бессознательных Асю и Егора погрузили в реанимационную машину и увезли. Михаил подвел следователя и указал на камень в крови:

— Я уверен, этим булыжником амбал ударил Егора. Посмотрите, он большой, едва помещается в ладони, и острые части выступают.

Следователь подозвал мужчину в латексных перчатках и с потертым баулом, тот поместил камень в целлофановый пакет, уложил в баул. К этому времени амбал стал приходить в себя, во всяком случае, стонал и шевелился, ему надели наручники. Врач из скорой, женщина средних лет, возразила:

— У него сотрясение, мы забираем его в стационар.

— Извините, но поедет он с нами, — не согласился полицейский. — Это преступник, а у меня нет лишних людей, чтобы караулить его в больнице. Не беспокойтесь, у нас в СИЗО все условия, даже лазарет есть. Пакуйте, ребята.

Последнюю фразу он адресовал своей группе, амбала в наручниках, едва шевелившего ногами, затолкали в легковой автомобиль. Михаил и Лена смотрели вслед машинам, после того как огоньки исчезли, долго стояли, как два столба. Лена поежилась, сжимая сумочку Аси, которую подобрала, Михаил, не глядя на нее, поинтересовался:

— Замерзла?

— Нет.

— А дрожишь чего?

— Это что-то типа посттравматического стрессового расстройства… Ничего, пройдет, все проходит рано или поздно.

— Меня самого трясет, только этого не видно. Идем?

Он повернулся и зашагал к усадьбе, облитой лунным светом, на стены которой падали тени высоких деревьев. Лена последовала за ним, по пути она вертела головой, будто кого-то искала.

— Как такое могло случиться? — недоумевала вслух. — Вероятность встречи с отморозком мала, тем более здесь, но это случилось. Как специально подстроено.

— Гадать бесполезно. Что у нас есть из успокаивающих средств?

— Тебе?! Успокаивающее?!

— А что, я не человек? — обиделся Миша.

— Прости. Просто ты производишь впечатление очень сильного… внутренне сильного, который справляется… В общем, ладно, посмотрим.

Элизиум, молчаливый свидетель всех происшествий на своем долгом веку, встретил их тишиной и показался жутко неуютным, но это от того, что опустел. В итальянском дворике Лена искала на полках что-нибудь для Миши.

— Безобразие, в аптечке только йод, зеленка, перекись водорода и вата. Мое упущение, я обязана была позаботиться. Вот! Вино есть, красное, мы с Асей пили.

— Пойдет. — Миша взял бутылку, поднял ее к свету, чтобы определить, сколько там, а бутылка полная, он присвистнул. — Это вы пили? По половине капли на брата и пьянели? Тебе налить?

Лена махнула рукой, мол, давай. И вот сели они друг напротив друга со стаканами в руках, непроизвольно вздохнули, вспомнив ужасное событие, Лена отпила глоток, Михаил выпил свои полстакана залпом, поморщился.

— Не понравилось? — поняла Лена.

— Вино? Не очень. Кислое.

— Завтра позвоню Аристарху, надо бы сообщить о сестре… Потом поеду в больницу.

— Я отвезу тебя.

— Спасибо. Без ребят как-то… неуютно.

И долго сидели молча, изредка бросая ничего не значащие фразы, или смотрели в небо, оно здесь неправдоподобно красивое, как нарисованное.

1939 год. Перед тем, как умереть…

В чужих вещах разбираться, может быть, и предосудительно, но данное правило нарушается чаще всего, а потому совесть не мучила Германа, когда он переселился в дом Кушелева и с любопытством изучал быт, книги, увлечения хозяина этого дома. В сущности, ему было все равно, где жить и в каких условиях, он хоть и рос в благополучной семье, но война, революция, потом опять война приучили к лишениям и находить в том, что есть здесь и в данную минуту, полное удовлетворение.

Но дом Кушелева Герман изучал со скрупулезностью следопыта, во-первых, прочел его записи. Как и обещала, Катюша отдала записную книжку Петра Ильича, это вовсе не маленький блокнот для срочных записей, а настоящая книга в твердом переплете, обтянутая тонкой кожей. Подсказку, где золото, не нашел.

Во-вторых, его занимал сам хозяин дома, который перед смертью, испытывая боль от ножевого ранения, умирая, передавал девушке важные сведения. Откуда одинокий старик черпал силы и волю, думая не о смерти и спасении, а о своем долге? Невероятная сила, железная воля, ответственность, возведенная в культ. Этим стоило восхищаться.

Пару недель тщательно готовились к открытию, в подобных случаях времени всегда не хватает, хотя и запускалась часть усадьбы, немаленькая часть, но предстояла дальнейшая кропотливая работа по восстановлению.

Настал момент последних штрихов, без них никак не оценить, где хорошо сделано, а где неважно, чтобы исправить недочеты. Расставляли вазы, картины меняли местами, выбирали фарфоровые статуэтки, чтобы подходили по тону, и много всяких мелочей исправляли. Пригласили Домну Агаповну, на машине привезли, у нее же ноги больные, старушка ходила по залам, всплакнула и похвалила:

— Не так было у Беликова, но похоже. Хорошо сладили.

А на кухне старушка похозяйничала, так это же ее место, помнила, как под себя его ладила, и командовала рабочими, что «принесть» да куда поставить, притом строга была. На следующий день планировали повесить шторы, те самые, приготовленные директором Кушелевым, который вместе с Катей заботливо сложил их в специальном помещении, отведенном для хранения. Но утром планы резко изменились.

Приехал незнакомый человек, не из их городка, вызвал Германа. Они шептались некоторое время, после чего директор музея вернулся, опуская рукава рубашки, которые закатал для удобства во время работы, и сообщил Кате с Василием:

— Занавески отменяются. Мне нужно ехать в центр.

— А мне можно с вами? — вызвалась Катя, сделав шаг вперед.

— А кто же будет здесь распоряжаться вместо меня?

— Я не директор, а экскурсовод, — произнесла она, понимая, что ее Герман Леонтьевич оставит.

— Назначаю вас исполняющей обязанности, — выкрутился он. — Катюша, так надо. Скоро подойдут наши сотрудники, позаботьтесь, чтобы все намеченные работы были сделаны. А занавески завтра, нам времени хватит.

Он ушел, Катя смотрела ему вслед, надув губы, видя ее плохое настроение, Василий предложил:

— Давай сами повесим занавески? О них все спотыкаются, только соберемся повесить, что-нибудь случается. Как заговоренные, пора переломить заговор.

— Директор Герман Леонтьевич сказал — завтра. И второе: не думала, что ты суеверный.

Она зашагала по направлению к рабочим кабинетам.

— А мне что делать? — вдогонку ей крикнул Василий. — У меня времени только до двенадцати.

— Иди к дворнику, у него много работы.

И скрылась в коридоре, Вася вздохнул и поплелся к дворнику.

По длинному больничному коридору Германа сопровождал лечащий врач, пожилой мужчина с пышными усами и ярко выраженными отеками под глазами, он и вводил в курс дела:

— Она умирает и знает это, держится на редкость достойно, сильная натура. Сама попросила, чтобы вы приехали, ну, а я сообщил по телефону, который мне передали. К ней приходила медсестра…

— Да-да, я знаю, — сказал Герман.

— Медсестра и дала мне номер вашего телефона, я позвонил, когда наша пациентка изъявила желание вас увидеть.

— Благодарю, доктор, вы правильно поступили. Я могу с ней поговорить без свидетелей?

— Да уж мы сообразили, выделили комнату, ее привезут.

— Сколько ей осталось?

— Этого никто не скажет, даже я, всю жизнь пролечивший раковых больных. Мой опыт подсказывает, пару дней протянет, но это может быть и час, и день, неделя. В моей практике чудес не случалось, а у коллег они были, но крайне редко. И никто не знает, где прячутся процессы, заставляющие умирающий организм вдруг жить. Вам сюда.

Герман остался в пустой комнате с белыми стенами, он поправил на плечах белый халат, который ему выдали, подошел к окну и смотрел в парк, там солнце светилось в осенней листве, гуляли больные с родственниками — типичная картина для больницы.

Открылась дверь, вкатили кровать-каталку, на ней лежала Арина Павловна, следом внесли стул, надо полагать, для Германа. Санитары ушли, он взял стул и поставил рядом с кроватью, сел и начал первый:

— Арина Павловна, вы хотели меня видеть?

— Да, — не открывая глаз, сказала она. — Герман… запамятовала…

— Можно просто Герман.

— По вам видно, вы не из простых, а таких нам положено называть по отчеству…

— Сейчас другие правила. Вы старше меня вдвое, я и обязан называть вас по имени-отчеству, а вы меня по имени можете.

— Странные правила. Ну, да ладно, вам жить. А я умираю. Напоследок хочу исповедоваться. Вам.

— Почему мне?

Наконец она открыла глаза, только теперь стало заметно ему, насколько тяжело ей, взгляд выдает треволнения, боль души, муки физические. Родился вопрос: от болезни эта тяжесть и страдания или разъедают нутро душевные муки?

Арина Павловна смотрела на Германа отстраненно, словно уже оттуда, из бездны небытия, у него мурашки пробежали по спине от этого неживого взгляда, в то же время передающего живые мучения. Он не задал свои вопросы, это было бы бестактностью, а она, почувствовав его настроение, улыбнулась и ответила:

— Поверила вам. Умирающие чувствуют людей сердцем, а мое никогда не ошибалось и в лучшие дни. Вы хотите найти золото… Я уже рассказывала одному хорошему человеку, он нашел золото нашего барина, но его убили, вы сами мне сказали. Обещайте, что лишние люди не будут знать то, что вам скажу… и не прочтут мое письмо… Я не хочу, чтобы вы разделили судьбу Петра Ильича, а на меня лег еще один грех.

— Обещаю, я буду осмотрителен.

— Знаете, Герман… всего один плохой человек способен разрушить многие жизни далеких от него людей, которых этот плохой даже не знал, не видел, помните об этом. Мое письмо под подушкой… с этой стороны… возьмите сами…

Он приподнялся и просунул руку под подушку, нащупал сложенную вдвое стопку листов, показал ей, что они в его руке, Арина Павловна продолжила:

— Я записала события специально для вас после того, как вы побывали у меня… с девочкой Катей. Она любит вас, я хорошо знаю, как выглядит тот, кто любит, и могу отличить тех, кто лжет, ненавидит, хитрит. Зря вы боитесь Катю, она же небезразлична и вам.

Действительно эта женщина проницательная, но кто знает, может, перед смертью умирающим открывается нечто большее, чем видим все мы? Тем временем Арина Павловна сделала паузу, отдыхая, Герман терпеливо ждал, она благодарно улыбнулась и продолжила:

— Только я знаю историю Элизиума, которая превратилась в легенду, от начала и до самого конца знаю. Записала, потому что могла умереть, а вы бы ничего не узнали, правду нужно открывать. Всему я была свидетель… не знаю только одного: где золото.

— А оно есть? Знаменитое золото Беликова, которое никто в глаза не видел, оно существует?

— Существует, поверьте. Я видела. Монеты разных стран, кубки, рюмки, цепи, браслеты или просто в золотых слитках. Драгоценные камни, какие только есть на белом свете. Камни, разные по размеру, лежат в мешочках из кожи и в украшениях неизреченной красоты. Я не все перечислила, потому что не все видела своими глазами, а только то, что лежало в большом сейфе, но и этого довольно, чтобы выстроить большой город. Потом и золото из сейфа Сергей Дмитрич отнес в неведомое мне место.

— Неужели так много? Невероятно.

— Сергей Дмитрич из старинного рода, еще допетровского. Всегда они были сказочно богатыми, приумножали состояние, много путешествовали, имели рудники и прииски, но никогда не кичились богатством, жили скромно. Не из жадности скромничали, нет. А потому, что всегда найдется алчный бес, который захочет все отнять, притом его алчность способна всех убить на своем пути.

— Если сокровище есть, то где же оно?

— Его нашел Кушелев? Значит, вы тоже найдете… я знаю, найдете. Беликов мне передал записку перед тем, как уйти навсегда…

— Он умер?

— Конечно, ведь все умирают в свой час. Главное, как умереть. Все узнаете из моего письма, может, оно еще что-то подскажет вам. А сейчас хочу сказать главное, это поможет в поисках. В записке барина, как он сказал, путь к сокровищу. Он просил все раздать нуждающимся, ведь его род пресекся на нем, потому желание было вполне естественным. Я не выполнила его просьбы.

— Не разгадали путь и не нашли сокровище?

— Не искала. Не ставила цель — разгадать путь.

А вот это интересно, людей, не жаждущих чужих богатств, крайне мало, эта женщина сама по себе загадка, с уст Германа сорвался вопрос:

— Почему не искали?

— Я все написала. Эту записку составил родитель барина, уже тогда Беликовы позаботились, чтобы только наследнику стал доступен путь к их сокровищам. Записку много лет спустя я отдала Кушелеву, по ней он и нашел золото, но… из ваших слов поняла, что оно до сих пор там. Петр Ильич не сказал душегубу, где золото, тот его убил, потому что боялся, что Кушелев пожалуется на него в милицию. Но видите, как иной раз складываются обстоятельства, к Кушелеву прибежала Катя, ей он и сказал, как искать путь.

— Странно, почему же не указал конкретное место?

— Трудно сказать… Я полагаю, он опасался убийцы, который мог находиться недалеко. Помните, Катя сказала, будто с подоконника кто-то спрыгнул, когда она пришла в Кушелеву, она подумала, это кошка. А ежели тот, кто убил? Он мог услышать. Теперь ваша очередь, ищите.

— А что было в той записке? — спросил Герман. — Вы читали ее?

— Отдельные фразы в столбик, как записывают стихи. Но это не стих, а загадка. Так делали в старину, чтобы надежно спрятать ценности и чтобы до них добраться было нелегко.

— Может, стихотворение в прозе? — пришло на ум Герману. — Такой жанр существует в литературе.

— Вовсе не так. Записано как стих, но каждая строчка — бессмыслица, не связана ни с той, что впереди, ни с той, что за ней.

— Не понимаю, — признался он.

— И мне смысл не стал доступен, да я сильно им и не увлекалась. Скажите, а в книжке Петра Ильича старой записки со стихом не было?

— Катя отдала бы мне, если б она была.

Арина Павловна задумалась, но ненадолго, подняла на Германа глаза и уверенно сказала:

— Тогда… Петр Ильич записал путь в свою книжку, ведь запись на листке можно потерять, записка может попасть в чужие руки. А то, что внесено в записную книгу, не пропадет. Да, да, да. Иначе не говорил бы Кате, что она поймет, где искать золото.

В комнату заглянул доктор, а потом и вошел:

— Извините. Как вы себя чувствуете, Арина Павловна?

— Мне хорошо, очень хорошо, — ответила она вполне здоровым голосом. — Давно так не было. Легко мне… светло.

— Вы долго беседуете, — напомнил доктор Герману.

— Мы поговорили, я свободна, — сказала Арина Павловна.

Но с каким чувством она сказала «я свободна», Герману почудилось, с двойным смыслом, словно достигла высшей цели, дающей ей новые силы.

Доктор позвал медсестру, с ней пришел и мужчина, он развернул каталку, в то же время бывшая экономка Элизиума дала последние наставления гостю:

— Ищите. Раз Кушелев сказал, что путь в его книжке, он там. И пусть все, что найдете, послужит большим делам, а мне, может быть, простятся грехи. Лишь бы вас не погубила находка, помните, Герман, о том, что я сказала. Прощайте.

Каталку покатили в палату, Герман встал со стула и, выйдя в коридор, смотрел вслед, доктор стоял рядом, заметив:

— Вы благотворно на нее воздействовали, лицо порозовело, глаза ожили, для подобных людей это полезные эмоции, облегчающие страдания. А знаете, Арина Павловна самая непритязательная, самая терпеливая наша больная.

— Есть у нее кто из родственников?

— Будто бы сын, но она не знает адреса.

— Сообщите, когда Арина Павловна покинет этот мир, — попросил Герман, доставая блокнот и ручку. — Мы приедем и похороним ее. Вот еще и мой рабочий телефон. До свидания, доктор, спасибо вам.

— И вам всего хорошего.

Герман вышел на улицу, глубоко вдохнул воздуха, исписанные листы Арины Павловны все еще находились в его руке. Он сунул их во внутренний карман пиджака, поискал глазами машину и быстрым шагом направился к ней, забрался в салон на заднее сиденье, к нему повернулся водитель.

— Начальство уехало на объект, срочно вызвали, а вас приказано отвезти, куда скажете.

— Едем назад, у нас открытие музея скоро, дел невпроворот.

— А что передать?

— Передайте, что пока ничем не могу порадовать, но надежда появилась. Буду искать дальше, так и передайте.

— Не спрашиваю, что вы ищете, но вижу, как все беспокоятся о чем-то… Ваши поиски хоть стоят того?

— Стоят. Еще как стоят.

Разумеется, дома он принялся читать письмо и сначала недоумевал, для чего ему читать мелкие истории людей, которых уж и на свете может не быть. Почерк Арины Павловны неровный, так ведь рука умирающего человека писала, глаза быстро устали, да и сам Герман порядком утомился, а потому быстро заснул, не раздеваясь, а прямо на диване в гостиной, не погасив свет.

На следующий день Катя встретила его холодно, ну, или официально вежливо. Не спросила, куда он ездил, кто тот человек, приехавший на машине, все разговоры только по делу и никаких ответвлений. Дворник внес лестницу, приставил ее к окну, закрепил железными брусками. Катя, одетая в футболку поло и свободные шаровары, готовилась к другой работе — на воздухе, но ее подозвал Герман, она подошла.

— Катюша, вы сердитесь на меня?

— С чего бы это? — пыхнула она, вызвав у него улыбку.

— А раз не сердитесь, берите занавеску и зацепите ее за крючки вон там… — указал Герман на карниз.

— Мне? — запрокинув вверх голову, ужаснулась Катя. — Так высоко…

— Страшно? — Герман подбодрил ее: — Не беспокойтесь, если будете падать, я вас поймаю, разбиться не дам, клянусь. Помните, в первую нашу встречу я поймал вас… (Его слова не прибавили ей энтузиазма.) Но если я буду падать, а вы решите поймать меня, то покалечу вас и сам шею сверну. Не звать же опять дворника, чтобы он залез? Такого большого я не поймаю, только вас.

Оценив его, потом высоту, Катюша закивала, мол, ладно, и, подхватив занавеску, взялась за перекладину деревянной лестницы. Она поднималась вверх осторожно, медленно, рукой бралась за следующую перекладину, только если была уверена, что крепко стоит на лестнице, и ворчала:

— Вот этот Васька! Появляется, когда не нужен, и только мешает. А когда нужен, как сейчас, чтобы занавески повесить, так его нет. Этот плохой мальчишка чувствует, что будут трудности, и не приходит…

— Вы несправедливы к Василию, — подал голос снизу Герман.

— Я самая справедливая, — бросила ему она.

Худо-бедно, а легкая занавеска надулась от сквозного ветерка и плавно опустилась. Следующее окно, к которому Герман перенес лестницу, уже не вызывало у Кати трагической гримасы, хотя второй раз ей было тоже страшно взбираться наверх. Последнее шестое окно… и Катя, еще будучи наверху, с облегчением произнесла:

— Все! Теперь осталось спуститься… Держите лестницу!

— Катюша, выходите за меня замуж.

Пауза. Она медленно, словно во сне, в котором все действия замедленны, хочешь бежать быстро и тратишь все силы на скорость, но ничего не получается, вот так и Катя опустила голову, глядя почти с ужасом на директора. Через довольно большую паузу едва слышно спросила:

— Что?

— Я вас напугал? — И улыбался, Герман во всех случаях, даже не к месту, как иногда казалось Кате, улыбался. — Вы можете отказать, мое предложение вас ни к чему не обязывает.

— Отказать?! — задохнулась она теперь-то точно от ужаса.

Одновременно девушка краснела на глазах, будто ее поливали из лейки красной краской, шумно вдохнув воздуха, она задержала его, затем снова посмотрела вниз. Несмотря на потрясение, Катя умудрилась спуститься боком на уровень с Германом и, глядя ему в глаза, будто сомневалась в прозвучавших словах, переспросила:

— За… замуж? Я, да? За… вас, да?

— А разве здесь еще кто-то предлагает вам замуж выйти? Вас что-то смущает?

— Вы… Раз замуж, то… значит, вы любите меня?

— Как же можно не любить такую красивую, умную, да и просто хорошую девушку? Но вы, вижу, шокированы, значит, не согласны…

— Нет! — вскрикнула Катя, словно в нее воткнули иголку, Герман едва не расхохотался, но сдержался. — То есть да! Да! Ой, это так неожиданно… Это правда, то, что вы хотите… сказали… правду?

На этот раз он был сама серьезность:

— Правда. Чистейшая. Я жду ответа.

— Сейчас… Я… Я, конечно!..

— Согласны стать мне женой? — подсказал он то, что ей сложно было выговорить, от волнения она просто захлебнулась эмоциями.

В самом деле, слова застряли где-то на пути к губам, они перемешались вместе, выговорить их одновременно невозможно. Катя раскраснелась, только часто-часто закивала и порывисто обняла Германа за шею, уткнувшись лицом ему в грудь. Вот так, оказывается, трепетно даются согласия на брак, он через плотную рубашку чувствовал жар от ее лица, биение сердца такое частое, будто Катеньку смертельно напугали. Герман гладил ее по волосам и плечам, странно, он тоже был взволнован, однако не забыл дать ей шанс на отступление:

— Катюша, ты хорошо подумай, у тебя есть время. Ведь я предлагаю тебе прожить со мной всю жизнь, понимаешь? Это же навсегда.

— И не собираюсь думать! — выпалила Катя с ходу, затем подняла голову, заглянув ему в лицо, и, наверное, правдивее ее признания, никто не говорил за всю историю человечества: — Лучше вас не бывает.

Положим, у него это был не первый поцелуй, а у нее-то первый, который кровь разогнал по жилам до кипения, но после… столько счастья, отпечатанного на лице и сиявшего в глазах, Герман никогда не видел.

Ася открыла глаза… а над ней белый потолок. Незнакомый потолок, с трещинами, похожий на казенный. И задалась вопросом — где это она и почему лежит? Не припоминала, чтобы ложилась спать в чужом доме. Повернув голову, увидела сначала окно, потом повела глазами и обрадовалась Лене, читающей книжку:

— Лена! Лен, где мы…

И не узнала собственного голоса, тембр сипло-хриплый, тусклый. Лена услышала, вскочила со стула, как ужаленная, склонилась над ней, опираясь руками о кровать, залепетала, сюсюкая, чего раньше за ней не замечала:

— С возвращением, моя хорошая. Ты как?

— С каким возвращением? — прохрипела Ася.

Лена присела на край кровати, спросила:

— Ты ничего не помнишь?

— Ну, если ты напомнишь, я вспомню. Наверное…

Пришлось Лене рассказать примерную историю того вечера, она старалась подбирать слова, чтобы воспоминание не обернулось новым стрессом для Аси:

— Ты поздно возвращалась в наш лагерь, а мы с Мишкой ждали тебя и Егора…

— А где Егор? — вскинулась Ася.

— Лежи, лежи! — придержала ее Лена, хотя она сама упала, так как сил хватало только на рывок, а дальше наступала резкая слабость. — Ну, вот… И тебе по дороге повстречался негодяй…

— Вспомнила! — проговорила Ася с ужасом. — На меня напал… выскочил из чащи… такой черный… такой страшный… Я убегала… Он душил… меня!

— Тихо, тихо, тихо… — приговаривала, гладя ее по плечам Лена. — Не надо нервничать, сейчас все хорошо, я с тобой. Да, душил, это видно по твоей шее, на ней его лапа. Но мы подоспели, и Мишка тебя спас. С разбега как врезал этому уроду ногой, тот и свалился. Он тебя спас и Егора… в общем, обоих.

Наконец сообщила основную часть, плохую новость оставила на потом. Ася нахмурила лоб, видимо, подробности восстанавливала в памяти.

— Не помню, — сказала. — Егора со мной не было… или был?

— Ну, ты его опередила немного, на минуту-две. Твой Егор возвращался из области на автобусе и поэтому…

— На автобусе? — перебила Ася. — А куда дел машину?

— Ты очень хорошо мыслишь, на отлично.

— А я должна плохо соображать?

— По идее, да. Но слушай и не перебивай. Машина забарахлила, Егор оставил ее у постоянного мастера на диагностику и, если понадобится, устранение неполадок. И он возвращался на автобусе буквально следом за тобой. Услышал твой крик и побежал на помощь. Тут подоспел Миша и вырубил налетчика. Принесу тебе чего-нибудь поесть, а ты лежи смирно, сейчас главное для тебя — набраться сил.

— У меня полно сил, я могу встать.

— Лежи! — приказала Лена. — У тебя была асфиксия.

— Да все нормально, прошло же, я хочу к Егору…

— Лежать! — рявкнула Лена. — Иначе привяжем тебя к кровати.

Ася подчинилась, легла, недоуменно произнесла:

— Так серьезно? Мне вставать нельзя? Почему?

— У тебя была остановка дыхания, гипоксия и гиперкапния…

— А по-русски? — испуганно вставила Ася.

— Недостаток кислорода и избыток углекислого газа. Было критически низкое артериальное давление, временная остановка биения сердца. Это называется — клиническая смерть.

— Ой! — испугалась Ася. — Правда? А я не помню.

— Странно было бы, если б ты помнила. Благодари Бога, что тебе попались профессионалы, в этом захолустье просто чудо из чудес, они вернули тебя к жизни. От биологической смерти тебя отделяли секунды, понимаешь? Если б на эти секунды случилась задержка, страшно подумать, где бы ты сейчас была. Тебя в искусственную кому ввели, на аппарат подсадили, чтобы дыхание восстановить. А ты тут вскакиваешь! Лежать и лежать, мой приказ.

— А сколько времени прошло?

— Три дня. Ты на удивление живучая. Такая бодренькая после терминального состояния (не рискнула второй раз произнести жуткие слова «клиническая смерть») и трехдневной комы. Да ты героиня в некотором роде.

— Три дня… — проговорила Ася, вслушиваясь в эти слова, до нее никак не доходила суть произошедшего. — Умерла и ожила? А такое бывает?

— Как показывает практика, бывает, и ты лично тому пример. Даже в морге случается, когда человек оживает.

— Про морг не надо, — поморщилась та. — А попить есть?

Налив воды в емкость, похожую на заварочный чайник, Лена поднесла носик чайника к губам Аси, та отпила несколько глотков, поблагодарила и вернулась к главному:

— Дай телефон, позвоню Егору.

Лена попала в затруднение, сейчас про Егора не следовало говорить ей, но и отказать вряд ли получится, она поймала на себе вопросительный взгляд Аси, мол, в чем дело, почему молчишь? Нет, не получается отложить плохие новости на потом. И что ей сказать? Помощь пришла, откуда не ждала, вовремя вошел в палату Михаил, Лена так обрадовалась, что даже он, ничему не удивляющийся, замер на пороге:

— Миша! Хорошо, что ты пришел! Заходи! Смотри, Ася очнулась.

Он поставил пакет с продуктами на стол рядом с подоконником, приблизился к кровати и, наклонившись, с серьезной миной спросил:

— Ну, как оно — на том свете? Весело?

— Миша… — с легким упреком сказала Лена.

— А чё такого я сказал? Я еще там не был, мне интересно.

— Мишка… я так рада видеть тебя… — улыбнулась Ася. — Спасибо тебе… Лена рассказала… ты меня спас.

— А я как рад, блин, — смутился он. — Я просто вырубил налетчика, а спасала тебя Лена до приезда скорой.

— Лена? Спасала? Как это?

Доставая из пакета еду, он обращался то к ней, то к Лене, ища у второй поддержку, но она лишь молча кивала головой:

— Искусственное дыхание делала. Потом тебя привезли сюда и сразу в реанимацию, ты того… скончалась. Приехали утром, а нас к тебе не пустили! Знаешь, какая Лена… ух! Короче, мы настаивали. Док оправдался тем, что ты временно отсутствовала в теле и вернулась, находишься в искусственной коме. Раз не пустили к тебе, Лена устроилась на полставки, врач нынче в дефиците почему-то. Не, ну правда, в мед не поступить простому смертному, все места заняты. Где же тогда врачи? Короче, Лена устроилась на работу, чтобы присматривать за тобой, а то вдруг тебе понравилось, и ты захочешь снова выйти из тела.

— Никогда столько слов от Мишки не слышала, — слабо рассмеялась Ася. — Лен, ты правда работаешь здесь? Кем?

— У них аппарат УЗИ есть, а специалиста нет, — ответила та. — У меня же отпуск начался! Как хочу, так и провожу его, решила поработать, тем более не каждый день. Это мне?

Вопрос она адресовала Михаилу, протянувшему ей бумажный сверток, он кивнул, тогда она взяла, развернула. Кусок мяса с зеленью, завернутые в лаваш, а она не любит уличную еду, он упредил отказ:

— Мама делала, мама, не в киоске купил.

Мамину еду Лена приняла, но и первый кусок не успела проглотить, снова раздалась старая просьба Аси:

— Дайте телефон, я хочу позвонить Егору.

Посетители переглянулись, Миша, понял, что ему предоставляется право сообщить плохую весть, так как Лена откусила кусок больше, чем нужно, выразительно посмотрела на него и отвернулась. С кислой физиономией Миша опустился на край кровати, взял ее руку и сказал:

— Он тоже в больнице.

— Тогда я пойду к нему.

Ее порыв встать предупредила Лена, отложив свой большой и вкусный бутерброд, подскочила к Асе:

— Лежать! Ты русского языка не понимаешь? Ладно, говорю, как есть. Твоего Егора в этой больнице нет, приехал отец и забрал его.

— Почему забрал? — расстроилась Ася. — Что с ним? Вы так странно смотрите друг на друга… Признавайтесь, что-то скрываете?

— Лен, скажи, — попросил Миша, махнув рукой. — Чего ее мучить? Да и не отстанет она, еще встанет и пойдет узнавать про своего Егора, свалится без сознания. Говори уж.

— Ладно, — неохотно согласилась Лена, приставив стул ближе к кровати. — Только уговор, ты будешь лежать до того момента, пока не разрешит встать твой лечащий врач.

— Хорошо, — согласилась Ася.

— Бандит, который напал на тебя, нанес и Егору тяжелые травмы, камнем по голове ударил. Травмы слишком серьезные, но здесь нет компетентных хирургов. Миша сообщил отцу Егора, пойми, иначе нельзя было, в подобных случаях говорят — травмы, несовместимые с жизнью. Виктор Олегович тотчас приехал, с ним прислали реанимационную машину, Егора увезли. Да! Дочка была с Виктором Олеговичем, противная такая девчонка, пыхтела, хамила, что-то требовала… идиот будет тот, кто на ней женится.

Раньше Ася быстро переключалась на Кристину, слишком много обид на нее накопила, на сей раз Лене не удалось ее отвлечь от темы «Егор».

— Егору сделали операцию? — спросила Ася.

— Сделали, — сказал Миша. — Жив наш Егорка, все будет хорошо.

— Будет, — повторила Ася, но, кажется, не очень в это верила.

Она, конечно, устала, потому прикрыла веки и замерла, Лена махнула рукой Михаилу, мол, иди за мной. Из больницы вышли в больничный парк, здесь можно говорить спокойно, никому не мешая, их тоже никто не услышит. Последнее время Лена решила при посторонних не раскрывать рта, а эти так называемые посторонние могут появиться внезапно и подслушать. Они сели на свободную скамейку.

— Миша, — обратилась к нему Лена, — Егор выбыл надолго, что теперь делать с замком Беликова? Проект серьезный, выделены федеральные деньги. Ася, когда окрепнет, обязательно спросит, что мне говорить ей?

— Ремонтные работы проведу сам… я хотел сказать, с рабочими. А это долгая песня, до реставрационных работ Егор выздоровеет сто раз, поверь. Сейчас он бы делал итальянскую плитку по образцам, это кропотливая работа, ну, позже сделает. А мы подготовительными работами займемся. Выплаты будут регулярными, у меня доверенность есть, так что рабочую группу не потеряем, пока переживать не стоит. Чего ты приуныла?

Лена как будто очнулась, хотя не впадала в глубокую задумчивость, просто она беспокоилась и поделилась с Михаилом своими опасениями:

— Как только Ася окрепнет, она обязательно поедет к Егору, и это будет для нее ударом. Ей противопоказаны стрессы, такие ситуации, в которой она побывала, даром не проходят. Вот сейчас вспомнила о нападении и непроизвольно стала дрожать. Но я не удержу ее.

— Так говорят, операция прошла удачно, я узнавал. Сейчас он, правда, в коме, но врач обещает…

— А я не о Егоре! — перебила эмоционально Лена.

— Тогда о ком?

— О его семье. Мы с тобой приехали, разговариваем с лечащим врачом, и вдруг папа, мама, сестричка еще и бабушка нарисовались. Ты разве не слышал, что они несли? Как в такой сугубо жлобской семейке получился Егор, ума не приложу. А представь, как Асю размажут, она же не умеет защищаться.

— Мы с тобой будем сопровождать ее, подключим Аристарха. А ты? Теперь тоже уедешь от нас? Дантес не останется, он уже поставил меня в известность, а ты? Отпуск в замке зла отменяется?

Она посмотрела на него удивленно, приподняв одну бровь, затем убедительно выдала свой план:

— Отпуск проведу в замке, должен же кто-то приготовить вам поесть, это нетрудно, вас немного. Для меня это бесплатный курорт. Потом буду приезжать, как обычно, в пятницу вечером, думаю, и среди недели выбираться, у меня же теперь здесь работа, от которой не собираюсь отказываться.

— Понял. И рад твоему решению.

Особой радости он никак не обозначил, но Мишка человек сдержанный, насколько это ценное качество, не знала, но в его присутствии чувствовала себя спокойней, он как молчаливая гарантия безопасности. Она проводила его до мотоцикла, который Миша оставил у шлагбаума в больничный парк, после вернулась в палату, Ася спала. Лена села на стул и продолжила читать, впрочем, мысли убегали от строчек в книге, возвращали к ее личным проблемам.

А уже через день пришел следователь по фамилии Светлов поговорить с пострадавшей. Небольшого роста мужчина лет эдак больше сорока, полноватый и лысоватый, с лицом простака, в рябом пиджаке коричневых оттенков, весь его внешний вид не вязался со словом «следователь». М-да, иначе Ася представляла этих людей, способных к сложным умственным лабиринтам, он уселся на стул и в первую очередь поинтересовался:

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — ответила Ася, подтягиваясь на руках, она села на кровати, поправив подушку за спиной.

— Рад за вас. Итак, напал на вас Грек, правда, он такой же грек, как я испанец, это сокращение от фамилии Греков. Несмотря на габариты, мелкий пакостник, известный в узких кругах, получал мелкие наказания, но, как говорится, лиха беда — начало. Как считаете, налетчик хотел вас изнасиловать?

Ася задумалась, вспоминая тот кошмар заново, до сих пор ее охватывал ужас, скорей всего, эти неприятные впечатления еще долго будут в ней жить.

— Вы бы спросили у него, — посоветовала она.

— Спрашивал. Говорит, хотел ограбить. Больше никаких показаний не дает, прикидывается тупым.

Она подумала еще немного и отрицательно покачала головой:

— Мне кажется, у него была задача убить меня, а не… поползновений на меня не было с самого начала.

— А есть за что? — задал следователь логичный вопрос.

— Разве не бывает случайных жертв? — нашла аргументы Ася. — Разве обязательно за что-то убивают? Может, и правда хотел ограбить, не знаю, но я помню, как он душил меня и… как поняла, что умираю.

— Видите ли, по вашим показаниям выходит, он поджидал вас. Сами посудите, дорога ведет вверх к полуразрушенному замку, вокруг одни рощи, жилых построек нет, народ там не ходит днем, а в темное время тем более. За кем еще можно охотиться в надежде ограбить в безлюдном месте? Ваша группа, которая восстанавливает замок Беликова, не обладает богатствами, чтобы поживиться. Он сидел в роще, фактически в засаде. И это не все.

— Что еще? — насторожилась Ася. — По-моему, все целы…

— В том-то и дело, что все целы. Кроме вас.

— Но мой муж тоже в больнице, его…

— Знаю, о нем позже.

Он поднялся, отошел к окну, стал спиной к Асе, видимо, ему так лучше думается, а вот то, что сказал, не оборачиваясь, повергло ее в шок:

— Примерно за пятнадцать-двадцать минут этим же путем возвращалась ваша подруга Елена. На дороге уже лежала спиленная ветка размером с небольшое дерево. Обратите на это внимание. Елена обошла ветку. А примерно минут за десять до нападения на вас ехал Михаил на мотоцикле, ему пришлось остановиться и убрать с дороги ветку. Он оттащил ее подальше, но не к зарослям, где прятался Грек, а к противоположной роще.

После перечисленных фактов Светлов обернулся и вопросительно уставился на Асю, мол, что скажете? А она не понимала, к чему клонит следователь, постаралась представить еще раз всю картину, наконец выстроила свою версию:

— Ветка на дороге — препятствие для машины и мотоцикла, раз Грек ее положил… я правильно поняла, он положил?

— А перед этим отпилил, — утвердительно кивнул следователь.

— Он ждал того, кто поедет… Егора?

— Двоих пропустил, мотоциклиста и вашу подругу, а вас нет. Вы же шли одна, без мужа, хотя ваша подруга тоже одна шла. Но Грек напал на вас.

— То есть меня ждал?

— У вас есть машина? — вопросом на вопрос ответил он.

— Да, старенькая, Егор отдал. Я оставила ее в нашем гараже за два дня до нападения, чтобы не трепать зря на больших расстояниях и по плохим дорогам, ей уже тяжело справляться, надо заменить детали. Аристарх, мой брат, обещал машину отдать в хорошие руки, чтобы починили. Ищу работу, машина в городе необходима мне.

— Отсюда следует, что ждал он именно вас на машине.

— Как-то с трудом верится…

— А ваш муж случайно попал в самый пиковый момент, когда Грек практически задушил вас. Он ударил Грека по голове камнем, Грек бросил вас, упал, под руку ему попался булыжник с острыми выступами, и, когда ваш муж склонился над вами, ударил его этим камнем два раза. Он чертовски сильный, пробил голову вашему мужу, а у самого только сотрясение. Полагаю, дальше вы знаете. Хотелось бы и мне знать, что вы по этому поводу думаете.

Знать-то она знает, но как уложить в голове знания? Ей нечего было сказать, она лишь пожимала плечами, тогда он задал следующий вопрос:

— Вспомните, с кем у вас были конфликты.

Ася захлопала глазами, сама мысль ее потрясла, так что и выговорить не могла, но справилась с собой:

— Вы хотите сказать, что Грека наняли, чтобы он… убил меня?

— Скажем, не исключаю.

— Нет… — Она даже хохотнула в знак, что не принимает эту идею. — Этого не может быть. У меня нет таких врагов, чтобы моя смерть была для них необходимой. Убив меня, никто ничего не получит.

М-да, тяжелый случай, девушка не отдает себе отчета, что ее практически убили, то, что она жива, чудо. Обычно после удушения назад дороги не бывает, тот, кто ее реанимировал, сам в состоянии изумления до сих пор.

— Ну, хоть с кем-то в своей жизни вы ссорились?

— Конечно, ссорилась! И с мужем ссорилась. Часто.

— Слава богу, а то уж думал, вы святая. Муж не подходит. Вспоминайте, кто вас не любит и за что…

— Не любит? — ожила Ася. — Ну, есть такие, только не любить и убить — глаголы, далекие друг от друга, очень далекие.

Ох, эти начитанные умницы-разумницы! Живут в придуманном мирке и даже не представляют, какие перемены произошли в людях, пока они читали очередную книжку. Осталось просто приказать:

— У меня нет времени на уговоры. Называйте имена.

— Семья моего мужа, — испуганно выдала Ася и смутилась. — Они считают, я не достойна Егора… Но мы уже два года женаты, два! Раньше могли это сделать — нанять и все прочее, если уж на то пошло. Я не верю, что они способны… Нет. Если бы все, кто недоволен выбором своих детей, убивали жен-мужей, что было бы? У родни Егора есть другие рычаги, как нас разбить.

— Может быть… — вздохнул следователь. — А наследство вы не получали? Есть у вас состоятельные родственники?

— Конечно, нет. Рабочие и крестьяне — вся моя родня до седьмого колена. Разумеется, за границей тоже богатых родственников не было и нет.

— В жизни всякие неожиданности случаются, наследство тоже внезапно падает на голову. Вот смотрю на вас, вижу милую, славную девушку, но эта симпатичная девушка пережила покушение, не книжное, а настоящее, ее вырвали из лап смерти! Однако девушка до сих пор рассуждает на тему «верю — не верю, способны — не способны». Разве не странно? Есть факт: покушение на убийство. Убивали вас, а не какую-то там… постороннюю.

Потерпевшая смотрела на него непонимающим взором, Светлов решил не мучить ее и не мучиться сам:

— Ладно, попробуем добиться от Грека, что им двигало или кто заставил его совершить покушение на вас. Хотя на него надежды мало.

— Почему? Он же захочет уменьшить тюремный срок.

О, соображает все же.

— Если он действовал по заказу, то это уже преступное сообщество, соответственно, и срок больше, он это знает. Выздоравливайте.

— До свидания.

Едва за ним закрылась дверь, через две-три секунды она снова открылась, в палату забежали Лена с Аристархом, который шепотом сообщил:

— Прости нас, но мы подслушивали.

— Это не я, — открестилась от него Лена. — Инициатор твой брат.

— Но слушала вместе со мной, — уличил ее Аристарх.

— Больше караулила, чтобы ты не попался, — возразила она.

— Перестаньте спорить, — сказала Ася. — Подслушали? И ладно, не придется пересказывать. Такая неприятная тема… ну ее. Арик, что ты принес?

— Пирожные, девчонки! А это чай.

Он по-деловому достал из сумки термос, кондитерскую коробку, фрукты, поставил все на узкий стол рядом с окном и подарил девушкам улыбку.

Несколько дней Роберт Вадимович отсутствовал, ездил в командировку, приехал поздно, обнял жену, потом ринулся в душ, потребовав, чтобы ужин подали срочно. Облачившись в банный халат, с мокрыми волосами, он устроился на стуле, да вдруг, загадочно хихикая, поднял палец кверху, затем достал из барного шкафа бутылку коньяка.

— Будешь? — предложил жене.

— Нет, — отказалась она.

Роберт Вадимович налил себе полную рюмку, залпом выпил, показал жене большой палец и принялся с аппетитом уплетать мясо с картошкой и салатом.

— Боже, ты как из голодного края, — подперев щеку ладонью, сказала Инна Федоровна. — Вас на конференции не кормили, не поили, водки не наливали?

— Все было. Тебя не было с твоими кулинарными особенностями. И вообще, дорогая, я домашний питомец, мне нужен мой уголок, а не гостиничный, моя кровать, а не общая, еда моей жены, а не ресторанная. Как Славка?

— Сегодня в углу стоял. Сейчас спит.

— За что стоял? — наигранно возмутился он.

— За то, что тайком полез на чердак. Вы же, Тормасовы, все одинаковые, что ты, что сын, что внук, про твоего отца без меня знаешь. Слова «нельзя» для вас не существует.

— М-да… — мечтательно произнес Роберт Вадимович, довольный всем на свете и при этом наливая вторую рюмку. — Меня тоже ставили в угол почти каждый день, а бабушка Катя и, пока была жива, прабабушка всегда отбивали.

— Потому что ты похож на деда.

— Думаешь? А мне так не кажется.

Инна Федоровна встала из-за стола, принесла альбом, старый и потертый, положила на стол и стала листать.

— Что за альбом, где взяла?

— Я тоже посетила ваш заветный чердак, нашла там альбомы. Знаю, как не любишь ты смотреть фотографии, поэтому не удивляюсь, что не заглянул в них. — Она развернула альбом и положила рядом еще одну фотографию. — Вот смотри, это твой дед, а это ты в его возрасте, ну, чуть младше. Как говорится, найдите разницу. Она есть и большая: один снимок пожелтел, а твой нет.

Роберт Вадимович выпятил нижнюю губу и разглядывал обе фотографии с пристрастием, сравнивая их, казалось, ищет спрятавшуюся разницу. Собственно, ну и что? Родственники похожи друг на друга, нет в этом ничего удивительного в его представлении, потому отложил альбом, налил третью рюмку и спросил:

— Кстати, ты начала печатать? А то мне этот… директор музея… как его… Зуйков звонил, спрашивал, готова ли отпечатка тетради моего отца.

— Помилуй, Роберт, я не секретарь-машинистка, а объем — целая книга. Да и разобрать почерк твоего папы тоже, скажу тебе, еще та шарада. Ну и сначала я прочла историю почти по складам.

— Все прочла? И как?

— Конечно, все. Своими впечатлениями пока не буду делиться, потом, когда ты дочитаешь. Скажу лишь, что будут неожиданности, о которых ты не подозреваешь. Удивляюсь, зачем так растянул чтение?

Он задумался, потому что не знал, что ответить. Действительно, почему бы не прочесть все одним махом, хотя почерк отца действительно жуть. Так вот он сам не знал, почему каждую страницу тянуло перечитать, потом долго над ней подумать? Да, не знал и не задумывался об этом. Однако нашел самый примитивный ответ:

— А я растягиваю удовольствие, м-да. История забавная, я пытаюсь ее разгадать, строю свои предположения. И потом, Инна, у меня же работы много, иногда просто не до чтива, когда нужно перелопатить… сама знаешь. И еще рецензию написать, иной раз такая глупость попадается, а ее тоже надо прочесть, аргументы подготовить, чтобы раздолбать бред собачий.

И наконец выпил третью рюмку, одновременно Инна Федоровна выдала ему еще одну новость:

— Между прочим, у нас в больнице лежит девочка, некая сволочь на нее напала ночью, когда возвращалась в Элизиум. Девчонка чудом выжила после удушения, наверное, потому что первую помощь оказала ей подруга, она медик.

— В Элизиум?! — вытаращился он, закусывая. — Возвращалась? А что она там делает?

— Ее муж реставрирует замок с бригадой рабочих. Кстати, ему бандит пробил голову камнем, он получил серьезную черепно-мозговую травму, парня увезли в область. У нас уже говорят, что замок зла приносит зло всем, кто в него вторгается.

— Чушь, придет же такое в голову. Я отдыхать. Где тетрадка?

— В нашей спальне. Я страницы фотографирую, переношу в компьютер, на мониторе можно увеличить рукопись, так удобней с текстом работать, а то, когда читала, больше догадывалась, что именно написано.

В спальне, потянувшись на кровати, Роберт Вадимович подумал, что на сегодня впечатлений довольно, а историю Элизиума оставит на завтра, и быстро заснул, забыв выключить лампу на прикроватной тумбочке.

Жить со знаниями, которых не должна знать, невыносимо тяжело, это как камень в сердце и на плечах. Никто не предлагал проникнуть в чужие тайны, все получилось случайно, но оттого вина, что подслушано и подсмотрено, не уменьшалась. Стыд заливал лицо Арины Павловны, когда она говорила с Беликовым, а он не мог понять, отчего она так мнется, в глаза не глядит, однажды прямо спросил:

— Арина Павловна, что это с тобой?

— Со мной? — вздрогнула она и подняла виноватые глаза на него.

— С тобой. Ходишь как в воду опущенная. Случилось чего?

— Нет… — неуверенно сказала она. — Я… приболела.

— Так давай пошлю за доктором Бергом?

— Нет-нет, пройдет, — запротестовала экономка.

— Как скажешь, а то гляди…

— Нет-нет, Домна отварами меня лечит.

Правду сказала Арина Павловна, кухарка, видя расстроенное состояние экономки, варила отвары успокоительные: ромашка, да мята, да лист смородиновый, меда добавляла, а то и ложку коньяку вливала — для крепости сна. Не больно-то и помогало, однако спала Арина Павловна после целебного питья крепко и без сновидений.

Однажды ввечеру пожаловала с визитом баронесса Пасхина Элоиза Мироновна с племянником. Тонкие черты, затерявшиеся во множестве мелких морщин, вдобавок глаза без цвета производили впечатление сплошной и невыразительной маски, тонкий стан молодил ее, но только со спины, да что уж там, пятьдесят — возраст полного заката.

А вот ее племянник Богуслав истинный красавец и в самом расцвете сил, двадцати семи лет от роду, с глазами цвета корицы и такими же волосами до плеч, зачесанными назад. Высокий лоб, губы созданы для поцелуев, подбородок с ямочкой посередине, да и телом прекрасен, легок в движениях, идеально воспитан. Создал же Господь людей, от которых глаз не отвести, их красота несет с собой радость созерцания, так думала Арина Павловна, любуясь Богуславом.

С ними в коляске приехал доктор Берг, круглый, словно шарик на коротких ножках, и до странности веселый, без повода мог хохотать. Их пригласил на ужин Беликов, когда посетил Пасхину и предложил купить старинное рубиновое ожерелье, чем очень удивил ее:

— Вы продаете ожерелье?! Нужда заставила? Вас?!

— Вовсе не нужда, — рассмеялся он. — Имею намерение построить в городе храм, сделал пожертвование — это ожерелье, а батюшка забоялся, что грабители украдут, привез на следующее утро, говорит, не спал всю ночь, стерег ожерелье, просил на деньги обменять.

— Не поверю, что у вас нет наличных денег, — шутливо погрозила ему пальцем баронесса, будто подозревая с его стороны некую интригу.

— Разве я сказал, что у меня нет денег? Хочу избавиться от этого ожерелья, с ним связаны неприятные моменты.

— Что ж, покажите теперь его, раз мы приехали.

Сергей Дмитрич вышел из синей гостиной, позвал экономку, она находилась рядом, дел у нее всегда много, да и мало ли, что потребуется хозяину, обязана быть поближе к нему. Он попросил принести из сейфа футляр, обтянутый бордовым бархатом, дал ключи и сказал, в какой последовательности открывать. Напомнил, чтобы не забыла закрыть, она, польщенная его доверием, вымолвила:

— Не извольте беспокоиться, все сделаю.

Именно в тот вечер Арина Павловна и увидела вблизи на полках сверкание золота, а также множество футляров, бордовый футляр взяла и, закрыв на все положенные замки сейф, повернулась… да так и ахнула. Стоит в кабинете, кто бы мог подумать! Шурка стоит, вперив в нее свои бесстыжие глаза.

— Ты чего здесь делаешь? — напустилась на нее Арина Павловна.

— Услыхала шум здеся, побежала поглядеть, кто в кабинете шастает, вдруг воры пришли грабить хозяина, — заносчиво ответила Шура на подлой улыбочке, намекая на что-то, только ей известное.

— Поглядела? — нахмурилась экономка. — Теперь ступай из кабинета. Сколько раз я тебе говорила, где твое место, там и сиди.

— Так барыня ушли воздухом дышать, чего ж мне в конуре сидеть?

Шурка уже не боялась экономку и не старалась казаться смирной, не заискивала перед ней, стремясь понравиться, как было при первом знакомстве. Она уже считала себя здесь своей и претендовала на более значимое место по понятной причине, оттого и поведение ее в корне изменилось. Шурка дерзила, огрызалась, наглела с каждым днем, к обязанностям относилась спустя рукава.

— Иди, иди, — выставляла горничную Арина Павловна из кабинета, наступая на нее и кистью руки взмахивая, словно муху отгоняла. — Место твое в нише или подле барыни, коль она хочет. Вон пошла, я сказала!

— Ну, погоди, — процедила Шура, — настанет день, покажу тебе… твое место! Так и знай, покажу.

— Не сомневаюсь. А сейчас пошла вон отсюда!

Крутанувшись, аж юбки в спираль завились, Шура выплыла из кабинета, Арина Павловна выждала немного и поспешила в гостиную. Получив футляр, баронесса подняла крышку и не удержалась от восхищения:

— C'est magnifique! Mon Dieu, comme c'est beau ce collier! Погляди, Богуслав, какие камни, как сияют! О, эти бриллианты вокруг… божественная вещица!

— Красиво, — согласился племянник, но без восторгов, так ведь не ему носить ожерелье.

— Камни добывали и обрабатывали в Индии, — своим долгом посчитал сообщить Беликов. — Там же над ним трудились ювелиры. Обратите внимание, сударыня, на цвет золота, только в Индии оно имеет густую желтизну и яркость, наше золото с бледностью, я бы сказал, скромнее и… элегантнее.

— Что же вы хотите за него? — спросила Пасхина, он назвал сумму. — Беру! Но… дорогой, Сергей Дмитрич, будьте любезны, разрешите мне сейчас же забрать ce collier, не могу с ним расстаться, а деньги привезет завтра Богуслав.

— Извольте, сударыня, я готов вам отдать его.

— Благодарю, — прижав футляр к груди, умильно улыбалась она.

Сделка состоялась, довольные гости укатили в коляске, во всяком случае, баронесса не скрывала своей радости, едва не плясала, видно, сумму Беликов назвал меньшую настоящей стоимости.

Рубины в обрамлении бриллиантов с подвесками в форме капель Сергей Дмитрич дарил жене своей Маше с любовью и нежностью, неблагодарная кинула их на кресло, не желала принимать дар. В сердцах Беликов надумал избавиться от напоминания об унижении, догадывалась Арина Павловна.

Он поднялся в мансарду, вскоре погасил свет, следовательно, улегся спать. А она еще долго находилась на посту, проследила, чтобы все было убрано, посуда перемыта, полотенцами высушена и уложена в специальные шкафы, где хранилось все, что предназначено для гостей. Салфетки и скатерть отправлены в стирку, полы подметены и промыты, вот теперь вечер завершен. Уставшие слуги ушли в свои покои, а экономка обходила дом…

Поднимаясь по лестнице и по привычке придирчиво осматривая дом, ей показалось, будто дверь, ведущая в итальянский дворик, приоткрыта. Арина Павловна сбежала с первых ступенек, подошла ближе — все верно, приоткрыта дверь. Неужели барыня Мария Романовна до сих пор на воздухе, нехорошо это с ее-то здоровьем, экономка обязана напомнить хозяйке Элизиума, что ночи приносят прохладу, водоемы сырость.

Она вышла во дворик и… никого не обнаружила, кроме шали на руке с кувшином мраморной гречанки. Арина Павловна подошла к скамье и взяла шаль, да вдруг услышала дрожащие и тихие голоса, неразборчивые, мужской и женский. Экономка неслышно приблизилась к чугунной калитке и провела глазами, глядя через кованые прутья, по темному пространству сада за оградой. У калитки голоса слышались отчетливей:

— Машенька, милая, довольно прятаться, решайся.

Голос был Богуслава! У него он особенный по тону, немного низкий, глубокий, словно из глубины души идущий, завораживающий, оттого и запомнился. Итак, это племянник баронессы Пасхиной! Но как же так, они же уехали, Арина Павловна выходила их провожать… В этот миг мужчина приподнялся, экономка хорошо его разглядела, хоть и мешала темнота, голову склонил над женщиной. Он! Богуслав! После паузы целовал женщину, повторяя:

— Маша… Машенька…

Кто же с ним? Не верилось Арине Павловне, что жена Сергея Дмитрича лежала на траве под деревом в объятиях племянника баронессы Пасхиной! Лежали, слившись телами, плотно прижавшись друг к другу. Не верила, пока, тихо смеясь, женщина не повернула лицо к ней…

О, лунная ночь — продажная ночь, все плохое случается при полной луне, не раз убеждалась Арина Павловна, словно черти вылезают из своих тайников и нарочно толкают туда, где нехорошие дела творятся. Лунная ночь открывает все тайны, глаза привыкают к темноте и видят облитые скупым бледным светом бесстыжие и безнравственные тела. Одновременно лунная ночь надежно прячет преступника, а преступник в тот час была она, Арина Павловна, образцовая экономка, честная старая дева, живущая по законам морали, но и ее черти втянули в омут чужих предательств.

Это была та Маша, та. Арина Павловна, рассмотрев ее, едва не вскрикнула и невольно закрыла свой рот ладонью, боясь дышать. Богуслав называл чужую жену Машенькой, обнимал ее, целовал и… все остальное.

— Не знаю… не знаю… — послышался мягкий тембр Марии Романовны. — Как мы с тобой жить будем, на какие средства? Твоя тетушка не согласилась нам помочь, моя семья не дала за мною приданого.

— Я же говорил, у меня есть небольшое наследство, на первое время хватит, а там пойду на службу, уже списался, место есть. Сама посуди, что за жизнь у тебя здесь, ты таешь. А тебе надобно жить счастливо, от счастья болезни бегут.

— Но не моя, милый, не моя.

— Машенька, уж лучше прожить год в радости, чем в муках.

— Молчи, молчи, любимый… — сквозь слезы полушепотом уговаривала жена Беликова. — Я подумаю… дай мне времечка…

— Нет, не дам. Довольно думать. Я и так долго ждал, ты вышла замуж, а я ждал, более не хочу. Обещай, что уедешь со мной. Обещай!

— Обещаю, — сдалась Мария. — С тобой хоть на край света… все одно мне долго не жить.

— Я закончу здесь дела, на это уйдет два-три дня…

Опять чужие тайны достались ей, Арина Павловна тихонько удалилась, бросив шаль туда, откуда сняла — на статую. Взгляд попал на мраморное лицо, показалось, будто каменная гречанка ухмыляется, усмехается, глядя на нее пустыми глазами. Арина Павловна поспешила уйти к себе.

И встал вопрос перед ней: как теперь быть? Рассказать Сергею Дмитричу? Она обязана, но… Не осудит ли, что экономка проникла в чужую тайну, которой он будет не рад, не прогонит ли, посчитав себя униженным и оскорбленным?

Арина Павловна не спала всю ночь, так, дремала время от времени, в конце концов, надумала рассказать. Неприлично работать столько лет у Беликова, жить в достатке и спокойно копить средства на старость, притом знать, что молодая жена наставляет ему рога и собралась бежать с племянником Пасхиной, не сказать об этом благодетелю… нехорошо. Это дурно. Однако утром увидела Беликова, живо представила, какую боль причинит ему подлая новость, и отказалась от намерений:

— Нет, он без того страдает, а мои слова попросту убьют его, — со слезами отказалась она от своего решения, зная, что эта тайна будет точить ее изнутри. — Божье то дело, не мое. Господь управит, на все воля Его!

И перекрестилась несколько раз, отгоняя от себя непрошеные мысли с угрызениями совести.

А два дня спустя пропала Мария Романовна, исчезла, не оставив даже записки. После ужина ушла к себе, утром Шурка объявила: барыни нет в покоях. Ждали до обеда, выглядывали — не идет ли после длительной прогулки, больная же, зашла далече, отдыхала, вот и прошло время. Одна Арина Павловна понимала, куда делась несчастная жена Беликова, ее тоже было жаль. Тем временем барыню искали в саду, а он огромен — но, может, прилегла под деревом да заснула. А вдруг утопла? Баграми по дну проток елозили, кроме тины и водорослей ничего не подцепили.

— В полицию надо бы заявить, — предложила Арина Павловна, полагая, что убегали любовники через город, там наверняка их видели люди, подскажут, в какую сторону они уехали.

— Не надо, — отказался Беликов, стал он мрачнее черной тучи. — Сбежала она, сбежала. Выбор ее, так тому и быть, все кончено.

И заперся у себя, три дня не выходил из кабинета, еду ему туда приносили. Прислуга шепталась, будто некая девка, паскудница, проскальзывала к барину по ночам, ну, известно, что за дрянь завелась в доме. Однако все проходит, боль живет в сердце долго после нанесенных ударов, но со временем с нею уже можно мириться, привыкает к ней человек, на четвертый день вышел Беликов и приступил к насущным делам.

Прошло несколько дней, то ли пять, то ли немногим больше, однажды ночью раздался вопль. И был он необычен, точно эхом разносился, да только не понять: сверху или снизу, далеко или близко, человек или тварь бестелесная. Слуги как раз ко сну отходили, услышав, выскочили из комнат, Арина Павловна, слыша шум в крыле, накинула халат и тоже вышла.

— Вы слыхали? Слыхали? — наперебой загалдели девицы.

— Слыхала, — ответила она, завязывая поясок халата. — Ждите здесь, пойду барина разбужу, коль спит.

— Не боязно идти одной? — спросила Настенька.

— Боязно, — призналась экономка. — Да кому-то ведь надо.

Она взяла керосиновую лампу, стоявшую на предназначенном для светильников столике у стены, вторую девушки зажгли, чтобы не остаться в кромешной темноте.

Арина Павловна торопливо поднималась по лестнице, постучалась в кабинет, не получив ответа, она отправилась в мансарду. Беликов разрешил ей войти, она с порога начала:

— Сергей Дмитрич, вы слышали? Будто кричит кто… на человека не похоже…

И крик повторился. Он был протяжным, будто неизвестное существо пыталось докричаться до самого неба.

— Я и сейчас слышу, — сказал Беликов.

Зависла пауза, тихая и напряженная, тишина пугала не меньше, чем непонятный вопль неизвестного существа.

— Что это? — вымолвила Арина Павловна.

— Не знаю…

— Будто из ада глас…

— Похоже, — согласился Беликов, прислушиваясь. — Но далеко.

— Далеко? Вы уверены?

— Уверен.

— Однако не определить, в какой стороне… Страшно-то как, Сергей Дмитрич. Среди дворни переполох.

— Идем, Арина Павловна. Лампу оставь.

Они вышли на балкон, стояли молча. Ждали. Долго ждали, и крик повторился. Арина Павловна крестилась не переставая, а Беликов просто ждал, когда звук прекратится. Вопль оборвался резко, словно захлебнулся. После паузы Сергей Дмитрич, как мог, постарался успокоить ее:

— Не знаю, что это, не знаю. Может, шутку придумали глупцы, дураков нынче развелось видимо-невидимо. Не бойся. Когда бы по нашу душу эта неизвестность выла из ада, уже показалась бы нам. И прислуге скажи, пусть не боятся… (Вновь завыло существо.) Слышишь, страдает как? Ненатурально. К нам эти страдания не имеют отношения. Выясним в свое время, что за чудо здесь объявилось, не беспокойся. Ступай, Арина Павловна, спокойной ночи.

Да уж, ночь совсем неспокойная выдалась. Она передала слова барина прислуге, к которой присоединились мужчины из мужской половины. Не понимая, что за вопли раздаются, они прибежали узнать, как тут женщины, вдруг беда с ними приключилась. Экономка мало успокоила слуг, человеку всегда страшно, когда он сталкивается с необъяснимым явлением, да делать нечего, все разошлись по комнатам. В ту ночь воплей больше не раздавалось, а на следующую они повторились.

Жуткие завывания повторялись сначала через день-два, потом каждую ночь, страдания, злоба, отчаяние, хохот и плач — как только не трактовали люди в усадьбе один и тот же вопль, все по-разному. Но слышали не только в усадьбе, и разнеслась молва: вокруг Элизиума бесы и ведьмы на шабаш слетаются.

— Всем привет. Меня зовут Ася, я жена Егора…

— Стоп, — сказал Аристарх, опустив фотокамеру. — Не стоит говорить, что ты жена Егора.

— Почему?

— Понимаешь, у него, как у всех блогеров, есть поклонницы, которым он нравится. Согласись, Егорка красавчик у нас. А тут ты: «Я жена». Представь, какое они переживут разочарование! Гадость напишут про тебя, оно тебе надо? Еще раз давай. Только подальше стань, в объектив не попадает тот угол.

Съемка проходила в итальянском дворике. Вчера была пятница, приехали только Аристарх и Ася, а Мишка после работы укатил на своем мотике. Что осталось делать брату с сестрой, они тоже поехали домой, а утром вернулись и начали съемку. Ася немного отошла назад и повернулась к брату, он одобрил ее местоположение кивком головы, навел объектив фотокамеры и махнул рукой.

— Всем привет. Я — Ася. Вы не ошиблись, это канал Егора «Мой дом — мое хобби», я на какое-то время заменю его. Сейчас Егор лежит в больнице, ему сделали операцию. На меня напал ночью неизвестный, когда я шла к этому замку, душил… вот так за шею взял и душил… и тут Егор случайно оказался. Он спас мне жизнь, но бандит разбил ему голову, у Егора черепно-мозговая травма, очень тяжелая…

Снова Аристарх опустил камеру и высказал сестре претензии:

— Ася, не надо этих слез в голосе.

— Но слезы сами наворачиваются на глаза, — оправдалась Ася, всхлипнув.

— И в глазах не надо слез. Пойми, слезы сейчас никого не трогают, я бы сказал, раздражают. Потому что каждый считает, что его проблема сложнее твоей, даже если на самом деле она ничтожна. Народ любит сильных, гордых, успешных.

— Так мне что, радоваться, рассказывая, как меня убивали?

— Ничего ты не поняла, — взмахнул руками Аристарх. — При чем здесь радость? Просто сдержанно расскажи, с достоинством, по-взрослому.

Перебили его наставления вялые аплодисменты, в дверном проеме, опираясь плечом о косяк, стоял Дантес и улыбался:

— Браво! В тебе проснулся режиссер?

— Скорее, оператор, — буркнул Аристарх и снова принялся наставлять Асю. — Поняла? Ты же помочь хочешь Егору, а не угробить его канал. Нам надо, чтобы на него не разозлились и не отписались за молчание, прониклись сочувствием. Ты должна четко донести причину молчания, заодно повысить ему рейтинг тем, что он спас тебя.

— Классно, — похвалил Дантес. — Бебешки будут пищать от восторга, наш Егорушка крутой мэн, ах-ах-ах…

Аристарх поднял ладонь, подав ему знак, чтобы помолчал, Ася повторила заученный текст и продолжила:

— Поскольку мы в курсе работы Егора, я отвечу на некоторые ваши вопросы, ответы на них подготовил друг Егора, Михаил, он работает с ним. Итак, первый вопрос. Вы спрашиваете, что за полукруглое строение в том углу. По правде говоря, мы не знаем, Егор предполагает, что это был бассейн с рыбками, водяными лилиями, другими водными растениями и… не знаю, что там еще приживается в бассейнах. Полукруглым он смотрится издалека, а вблизи… Смотрите, задний полукруг почти целый, он лишь на четверть соприкасается со стеной, тем не менее бордюр сохраняется наполовину. Бассейн засыпан землей, камнями…

— Нормально, этого хватит. Ролик смонтирую сам и скину на канал. — Укладывая фотокамеру в футляр и поглядывая на Дантеса, Аристарх поинтересовался: — Что это ты не в рабочем прикиде, а в цивильном приехал?

— А что тут делать? Егор надолго застрял на койке.

— Работы полно без него, — возразил Аристарх.

— Не-е, это не мое. Отдыхать — так отдыхать, а не пахать. Где Элен?

— Понятия не имею.

— Скоро будет, — сказала Ася, — я только что звонила ей, она поехала вещи постирать, назад уже едет.

— Ладно, подожду, — вздохнул он.

Ася села на мраморную скамью и уткнулась в телефон, Аристарх решил искупаться, пригласил Дантеса, но тот отказался. Оставшись с Асей наедине, он собрал свои вещи, потом от скуки слонялся по дворику, будто рассматривал его, видя впервые, полюбопытствовал:

— В соцсетях зависаешь, Ася?

— Нет, я не теряю надежды найти работу по специальности.

— М-да. Неудачная у тебя спецуха…

Послышался смех, затем появились Михаил с Леной… и смех оборвался. Ася подняла голову, последнее время, впрочем, еще до нападения, она заметила натянутость между троицей, что-то между ними происходит, а что — трудно понять. Если только Лена не предпочла Мишку, с ним она больше общается, а Дантес типа ревнует, но и эта история больше надуманная, чем очевидная. Она поднялась навстречу ребятам, забрала сумки с продуктами, отметив про себя, что Дантес вроде как лишний, он и подал голос:

— Элен, тебя можно на пару минут?

— Конечно, — сказала она холодно, Ася и это отметила.

Оба вошли вовнутрь замка, Мишка помогал Асе вытащить и рассортировать продукты, вдруг бросил все и направился вслед за парой, бросив ей:

— Извини, я скоро.

— Что-то здесь случилось за мое отсутствие, — сделала вывод Ася.

Михаил ориентировался на голоса, слова звучали нечетко, зато подсказали направление, куда идти, он неслышно взбежал по лестнице на второй этаж и спрятался за стеной. Лена и Дантес находились в так называемой мансарде, где ребята теперь ночевали, она стояла, скрестив на груди руки, он, сунув свои «клешни» в карманы летних брюк, фланировал вокруг нее, как коршун вокруг добычи, и вещал свысока:

— Короче, я пас, ты не выполнила поставленную задачу, вынужден так и доложить.

— А в чем проблема, беги докладывать.

— В том, что из-за тебя могу потерять я свои деньги.

— Но я денег не брала, к тому же мне Егор никто, а тебя он считает другом. Это ты, а не я, предаешь его.

— Ой, ой, ой… — ухмыльнулся Дантес, хлопнул в ладони и оставил их у груди. — Вся из себя святоша. Насколько мне не изменяет память, ты согласилась.

— Изменяет твоя память, когда это тебе выгодно, — парировала Лена. — Меня заставили, шантажируя, а ты как раз с огромным энтузиазмом взялся за дело.

— Естественно. Мне выдана неплохая сумма и обещана хорошая должность, но из-за тебя все пошло прахом.

— Что тебе надо от меня? — вышла из себя она. — Я сказала ясно, что не буду этим заниматься, мог бы раньше настучать, лицемер. Меня вообще от тебя тошнит, чтобы представляться твоей… хм… девушкой, — презрительно выдавила последнее слово Лена.

— Обещаю, жизнь твоя осложнится по полной.

— Пошел вон, дерьмо.

И вот тут Дантес взбесился, наступая на Лену, процедил:

— Что ты сказала? Ты вообще, что такое?

А она не отступала, так и стояла, скрестив на груди руки. Тут уж шпиону пора было выходить на арену, вовремя он подоспел, Дантес замахнулся, Михаил сзади перехватил его руку и заломил за спину, сказав в ухо:

— Нехорошо на женщину руку поднимать.

— Ты?! — дергался Дантес, пока Миша не отпустил его. — Как ты здесь очутился? А… подслушивал наш Мишаня-Мишель.

— Ну да, — не отрицал тот. — Потому что не нравишься ты мне последнее время, нервный какой-то.

— Ты за кого впрягаешься? Ты знаешь, кто она? Эскортная девка, что в переводе шлюха обыкновенная…

Кулак Михаила без предупреждения, молниеносно вписался в челюсть Дантеса, тот и охнуть не успел, как плюхнулся на пятую точку, а драчун навис над ним, назидательно тыча пальцем в свой лоб, и говорил:

— Это тебе для понимания, что языком должен управлять мозг.

— Да катись ты… идиот, — утирая кровь из носа, проворчал Дантес, кидая в обоих поочередно недобрые взгляды.

Михаил выпрямился, глядя с жалостью на поверженного, спокойно, будто не бил бывшего приятеля, рассуждал вслух:

— Ты когда таким стал, Эдмон? Хм, Эдмон… Имя красивое, сам красивый, но гнилой внутри, как оказалось. Я тебя таким не знал, хорошо маскировался. Какой ты Дантес? Только испоганил прозвище благородного человека, хоть и выдуманного. Замени кличку, не вводи народ в заблуждение. Или добавляй, что ты тот Дантес, который Пушкина застрелил. Иди. А то я тоже нервный.

Вытирая кровь под носом, Дантес поднялся, бросил в Лену негодующий взгляд, что-то неслышно процедил, а уходя, адресовал Михаилу:

— Быдляк был, есть и будешь.

— Иди, иди, не зли меня, — бросил ему в спину Михаил, без агрессивности в интонации, а когда шаги Дантеса по лестнице смолкли, повернулся к Лене. — Вот так и кончается дружба, выросли мы из нее. Ничего не хочешь мне рассказать?

— Нет. Когда-нибудь потом.

— Тогда идем.

Михаил спускался первым, глядя себе под ноги, вдруг сзади Лена как-то странно произнесла, испуганно, а до этого с Дантесом держалась стойко.

— Ты чего? — оглянувшись, спросил он.

И правда, она чем-то озадачена, опустила на него глаза, потом тихо сказала, указав подбородком направление:

— Смотри… вон там…

Он прищурился, чтобы лучше рассмотреть, и сначала увидел разводы на стене в темном проеме, спустился, подошел ближе. На стене грубо нарисована черной краской фигура в длинной мантии с косой, голова, как водится, череп, но в глазницах обозначены глаза, а на зубах, надо полагать, кровь, так как изображены пятна красной краской. Кровь капает каплями вниз в кровавую лужу, в которой и стоит скелет в балахоне. Из лужи выглядывают головы, но только лбы и глаза…

Торжественное открытие состоялось, из области приехали важные персоны, Катя водила гостей по залам, рассказывала легенду в обязательном порядке, правда, с открытым концом, гости не скрывали разочарования, но совсем чуть-чуть. Катя с жаром заверила их:

— У нас появилась уверенность, что мы разгадаем тайну Элизиума. Поверьте, все тайны когда-то открываются, они просто ждут своего часа и выбирают тех, кому хотят рассказать о себе.

— Вы очаровательны, девушка, — сказала шикарная дама в платье, вышитом стеклярусом, подобных дам в здешних местах не встретишь. — Удивительно, вы так легко общаетесь, у вас образное мышление. Здесь очень красиво, красота должна окружать нас повсюду, среди красоты человек будет стремиться стать лучше.

— Да, да! Как хорошо вы сказали! — подхватила Катя.

— Вы прекрасно провели экскурсию, было очень интересно.

— Благодарю вас, мне очень приятно это слышать.

Кстати, знакомые заметили: Катя резко похорошела, светилась, порхала, даже строгое синее платье с белым ажурным воротничком и такими же манжетами (бабушка вязала) не гасило свечение, исходящее изнутри. Причина перемены одна: она и мечтать не смела, что Герман Леонтьевич из миллионов женщин выберет ее. Ее! А не самую красивую, самую умную, самую образованную, самую-пресамую.

— Катюша! — окликнул ее Герман.

Она извинилась перед женщиной в стеклярусе и подошла к нему, рядом с ним стоял солидный мужчина с уставшим лицом, он тоже похвалил Катю:

— Вы очень живо рассказывали. Отличный музей получился, настоящий дворец, и это не в Москве, не в Ленинграде, а у нас. Достойно, очень достойно. Нам нужно сохранять все как было, это ведь тоже наше, только в прошлом. А настоящее должно быть лучше. Успехов вам, и заранее поздравляю с бракосочетанием, желаю большого счастья.

Солидный мужчина и его свита вместе с женщиной в стеклярусе ушли из Элизиума, у них еще одна встреча сегодня, а Катя шепотом поинтересовалась:

— Кто это?

— Первый в нашей области, — ответил Герман и приобнял ее за плечи. — А ты молодец, Катенька, я сам заслушался.

— Правда?

— Разве я когда-нибудь врал?

— Нет. Просто иногда не договариваешь. (Он рассмеялся.) Герман, ты прочел письмо Арины Павловны?

— Прочел.

— Я тоже хочу прочесть. Дашь мне его?

— Катюша, через два дня ты ко мне переедешь и в твоем распоряжении будет все, даже я. Не сердись, это письмо не стоит выносить из дома, когда прочтешь, поймешь, почему я так считаю.

— Не сержусь… Ой, смотри, Назар! Меня ищет.

Катя помахала брату рукой, тот наконец увидел их и подошел, поздоровался за руку с Германом, а пришел по делу:

— Когда будем перевозить приданое?

— Какое еще приданое? — изумился Герман.

— Подушки, перина, одеяла и всякое такое нужное в хозяйстве, — перечислил угрюмый Назар. — Небольшое, мы же небогатые.

— Зачем? — обратился Герман к Кате. — В доме же все есть.

— Бабушка и мама так старались, — огорчилась она. — Бабушка сама перо мыла, щипала, шила, годы потратила. Я не могу отказаться, это обидит их.

— Что ж, тебе видней, пусть будут перины, — развел он руками.

В конце концов, это не принципиально, а Катя снова улыбалась, глядя на нее, он подумал, как же легко и просто доставить радость человеку. Назар был настроен сугубо по-деловому:

— Ну, тогда поехали перевозить твои узлы, у меня только сегодня свободный день, машину обещали дать.

— Не могу! — воскликнула Катя излишне эмоционально. — У нас день открытия, у меня еще две экскурсии…

— Подожди, Катя, — остановил ее Герман, достал из кармана ключи. — Если это несложно, перевези сам, вот ключи от дома.

Назар нехотя взял и попросил сестру проводить его. Герман понял, что он хочет поговорить с Катей, попрощался и пошел в кабинет. Брат и сестра такие разные, в то же время что-то общее в них есть, но только внешне, какие-то черты совпадают. Они вышли через парадный во двор, там уже собирались люди, бродили вокруг, рассматривая обитель зла, которая очень неплохо выглядела. В былые времена кто-то из них здесь работал, кто-то сбежал во время странных звуковых явлений, а кто-то лишь слышал жуткие истории, мало похожие на правду, одно объединяло всех — любопытство.

— Ты что-то хотел сказать мне? — догадалась Катя, когда они отошли от усадьбы ближе к дороге. — Говори, далеко я не пойду, вон сколько людей пришло.

— Кать, — замялся Назар, — ты это… подумала бы, а? Нет, мне нравится Герман Леонтьевич, но он сильно старше…

— Кто тебя прислал? — сестра взяла строгий тон, нахмурила брови. — Мама? Или бабушка? Мне ничего не говорили. Скажи им, прошли те времена, когда родственники навязывали свою волю.

Да-а-а… Сестричка рассердилась, ух, как вознегодовала, сдерживалась с трудом, чтобы не наговорить старшему брату такого, о чем потом пожалеет. Назар поспешил заверить:

— Нет, я сам захотел сказать. Честное слово. Пойми, Катя… из бывших твой Герман.

— Угу, он из древнего графского рода, а я из крестьянского и тоже древнего, мы равны по древности.

— Ох, Катя… не верю я ему.

— Но замуж за него я выхожу, а не ты.

— А чем тебе Василий не нравится? Такой же молодой, как ты, хороший парень, по тебе сохнет, мы все знаем его с детства. Вы ровня… с Васей ровня.

— Ты сказал — мы? Ну и женитесь на нем хоть все сразу.

— Пойми, туда-сюда — и уедет Герман в Москву, сейчас все стремятся туда, где город больше, живется лучше. А как бросит тебя?

— Я люблю Германа с первой секунды, как увидела. А если бросит… вас это никого не должно касаться, это моя жизнь. Понял?

— Понял. Кать, я ж по-хорошему…

— Я все сказала, а твое «хорошее» пусть при тебе останется.

Она решительно зашагала прочь, он крикнул вдогонку:

— Ну, не сердись, Кать…

Не оборачиваясь, она махнула рукой, мол, уходи. Катя быстро собралась, ведь день ответственный, от этого дня зависело, переборет он страх перед Элизиумом или дремучие суеверия возьмут верх. Впрочем, она сама верила этим суевериям, ведь не могут разные люди одновременно страдать галлюцинациями, значит, все страшные звуки были, а объяснения им нет, но где-то же оно есть.

Она водила гостей по обители зла, знакомой с детства многим, но пугающей одним своим видом наверху холма. Результат — люди остались довольны, благодарили. Так и прошел очень важный день, к которому готовились много лет. Пожилая женщина вручила ей букет из простых цветов, явно срезала их в своем палисаднике, Катя налила в вазу воды и поставила в зале, посвященном Кушелеву Петру Ильичу под его портретом.

— Вы были бы довольны, Петр Ильич. Музей «Элизиум» открыт.

А в кабинете Германа она делилась с ним своими впечатлениями, как вдруг вернулся мрачный Назар и положил ключи на стол, со словами:

— Окна надо закрывать, когда уходите.

— А что такое? — спросил Герман.

— Да я сильно провозился, на работу вызвали, только к вечеру освободился и повез приданое. В доме кто-то был. В окно выпрыгнул… Я не догнал.

— В окно? — заострила внимание Катя. — Как тогда… когда я пришла к Петру Ильичу, тоже кто-то выпрыгнул… я думала, кошка. Знаешь, Герман, я буду ночевать у тебя.

Лицо брата перекосила гримаса страдания, будто его укусили, он явно хотел промолчать, даже шумно втянул воздух носом пару раз, не сдержался:

— Кать, а что люди скажут?

Она подняла свои бровки, потом плечи и захлопала глазами:

— И что они скажут? Герман, ты же не передумаешь на мне жениться?

— Не-ет, — смеялся тот, наблюдая за братом и сестрой.

— Видишь, Назар, говорить им будет нечего. У меня отличный слух, я все слышу и во сне. Если вор вздумает пробраться в дом, услышу. Обещаю, я лягу наверху, если тебя это беспокоит.

Слово «вор» заставило Германа поторопиться, к счастью, Назар приехал на грузовой машине и согласился их подвезти до самого дома. Маршрут автобуса обещали продлить в скором времени к ограде усадьбы, будет замечательно, а пока народ добирается, как может, старшеклассников на следующий день привезут в кузове грузовой.

Когда первым из кабины вышел Герман и протянул руки к Кате, чтобы помочь ей, брат позволил себе еще раз разозлить сестру:

— А что маме и бабушке сказать?

— Что завтра заберу остальные вещи, — нисколько не разозлилась Катя. — Перестаньте из мухи делать слона.

— Ох, Катерина… и в кого ты такая? — заводя мотор, посетовал Назар. — Бывайте здоровы.

В доме Герман ринулся в библиотеку, именно там он оставил книжку Кушелева и письмо Арины Павловны, но, поскольку считал эти записи слишком ценными, на виду не положил. Они лежали на месте, наверху книжного шкафа. Герман вернулся в гостиную, теперь заметил тюки и узлы, присвистнул:

— Фью! Вот это приданое… И где мы разместим все?

— Я найду место, — распаковывая вещи, заверила Катя.

— Прости, Катюша, а готовить ты умеешь?

— Спрашиваешь! Кто ж у нас не умеет готовить!

— Мне повезло. Собственно, ты знаешь сама, где кухня, — указал он руками. — Очень есть хочется, но я не умею. А с этим твоим… потом разберешься.

Не возразив, Катя убежала на кухню, там гремела посудой, ведь она теперь здесь хозяйка, приятно осознавать, что эта роль ей нравилась, а Герман взял письмо Арины Павловны…

Еще недавно хозяина боготворили, его дом почитали, но как быстро может все закончиться, будто проснулся утром, а ты уже в другом месте, незнакомом, тусклом, скучном. Всего-то за три недели Элизиум стали обходить и объезжать стороной все, кто хоть когда-нибудь слышал это непривычное для русских ушей название. Ведь здесь происходило нечто необъяснимое, чего не понимала сама Арина Павловна, а потому страшное.

И кто бы мог вообразить, что всего за три недели из роскошной усадьбы, славившейся благополучием, достатком и порядком, где работать за честь почитали, побегут люди? А они побежали, некоторые тайком и ночью, будто грабители на большую дорогу спешили. А кто и днем открыто, погрузив на телегу нехитрый скарб и детей, отправлялся со слезами на новое место в неизвестность, оглядываясь на прошлую сытую жизнь.

Раньше Арина Павловна проезжала в коляске по ближайшим деревням и видела детишек, весело играющих прямо на дороге, слушала, как перекликаются петухи, лают собаки, вкусно пахнет свежеиспеченный хлеб или сдобных пирогов разносится аромат, все эти прелести обыденной жизни постепенно исчезали. Перестали и гости наезжать в Элизиум, жизнь в усадьбе остановилась, и всего-то за три недели.

Вскоре ощутили нехватку прислуги и в самом доме, да что поделать, людей не заставишь днем работать, а ночью бодрствовать из-за ночных воплей. Арина Павловна, можно сказать, привыкла к данным явлениям, наполнявшим и ее душу ужасом, раздавались вопли реже, а люди бежали толпами. То затухали, то возобновлялись, то чудились близко, что особенно пугало дворню, то отдалялись.

Сергей Дмитрич был мрачен, угрюм, болезненно бледен, запустил дела, очень его подкосил побег жены. Любил ее всем сердцем, в башенке поселил, чтоб она любовалась простором вокруг, захотела жить в этом прекрасном месте, а она, неблагодарная… Арина Павловна так и не сказала хозяину, с кем бежала беспутная жена Маша, уж лучше не знать ему, без того сердце надрывал. Однажды она вошла к нему в кабинет с докладом:

— Новость у меня неважная…

— А я ничего хорошего и не жду, — сказал он. — Говори.

— Степан наш в каторгу угодил. Вор он.

— У нас что украл? — поднял на нее тоскливые и равнодушные глаза Сергей Дмитрич.

— Да ничего как будто. Но за лошадьми теперь смотреть некому. Нанять бы кого… Пока дед Горохов смотрит, так ведь стар он, силы не те.

— Никто не пойдет к нам работать, сама знаешь почему.

— Господи, когда ж это закончится? — в сердцах всплеснула руками Арина Павловна. — Мы уж все обошли: дом, деревни, поля, сады, священник освятил заодно, а не помогло. Сказывают старики, где-то поблизости дыра в самый ад открыта, да где ж она… никто не знает.

— Ад на земле, Арина. Иди, я подумаю, как с лошадьми быть.

День прошел, два, три… на четвертый не досчиталась Арина Павловна… хозяина. Она принесла утренний чай ему, теперь это ее работа, не кухарку же заставлять прислуживать, с ее-то больными ногами. Остались две самые верные девчонки, три мужика да сторож, но у них без того работы полно. Арина Павловна подумала, что ушел Сергей Дмитрич прогуляться, значит, в себя приходит, она и порадовалась за него, да рановато. Он не пришел ни вечером, ни на следующий день, ни через неделю, стало по-настоящему страшно, Арина Павловна пустилась искать его в городе. Каждое утро коляску запрягал дед Горохов и вез ее по всем местам, даже в публичном доме справилась, не сама, знакомого парня попросила справиться, да все напрасно. Сергей Дмитрич как в воду канул.

Очередной раз вернувшись из города, она еще и порядком вымокла, дождь хлестал, пришла на кухню, здесь было уютно и тепло. Домна засуетилась вокруг нее, приговаривая:

— Да что же енто! Ты ж захвораешь! А ну-ка, сымай свою тальму, шляпу давай… сушиться им до завтрева. Ближе к огню иди, вот сюда. Чай!

И налила большую кружку чаю с медом подала Арине Павловне:

— Ты пей, пей. Вино там красное, кровь разгонит, не даст хвори одолеть. Ох, грехи наши тяжкие… Ты гля! — переменилась в лице Домна. — Чего надо?

Арина Павловна оторвалась от чашки с питьем, посмотрела, кому предназначены неласковые слова кухарки. Шурке, конечно. Она самая стояла посреди кухни, закутавшись в шаль с лицом бледным и в испарине, без кудряшек, волосы зачесаны назад, хоть на человека стала похожа, а не на девицу с желтым билетом из известного дома.

Шура подошла к большому столу, тяжело на него опустилась и попросила взвару налить или чего другого попить. Арина Павловна не спускала с нее глаз, одновременно отпивая горячий чай, отметила про себя: что-то с ней неладное, глаза впали, синяки под ними, кожа потемнела, выражение недовольства на лице.

— Чего это с тобой, девка? — спросила.

— Заболевши мы, — с трудом выговорила Шура, взяла из рук Домны стакан с питьем, жадно пила.

Домна, стоя рядом с ней и сложив на выступающем животе руки, закивала, ехидно проговорив:

— М, заболевши, ага. Болесть твоя в животе сидит, никак рожать собралась, а? По моим подсчетам, рановато. Чего пила, дура, чтоб дите вытравить?

— Уйди! — огрызнулась Шура на манер цепной собаки.

Но в следующий миг она скорчилась, застонала от боли, это не было притворством, Домна схватилась за щеку ладонью:

— Ой, она и вправду рожать собралась.

— А! — взвизгнула Шура.

Арина Павловна поднялась с места, забеспокоилась:

— Что делать-то будем? За врачом ехать? И в хорошую погоду к нам никто не поедет, а в ливень…

— Веди ее в комнату, Арина Павловна, а я подготовлю.

Но стоило Шуре подняться, она тут же рухнула на колени и завыла, на уговоры встать и дойти до комнаты не откликалась, даже попыток не делала встать. Домна принесла кожух, кинула его на пол у стены мехом вниз, а то потом отмывай его, экономке велела поставить греть воду в большой кастрюле, а сама куда-то заковыляла и довольно быстро, по дороге ругая Шурку. Вернулась кухарка с простынями, одну расстелила на кожухе, вторую кинула на стол под вопли роженицы.

— Давай, Аринушка, дотащим до стены. Чего орешь, дура? — рявкнула на Шурку. — Ноги не след раздвигать где ни попадя, дите не следовало сдавливать утяжками, вот оно тебе и мстит. Ни жить по-человечьи не можешь, ни родить в свое время и в месте положенном. Дыши, дура, боль не так терзать будет.

— Домна, вода греется, а дальше что? Я не принимала роды…

— И я не была повитухой, как-нибудь с Божьей помощью…

Шурка мучилась недолго, часа три, больше измучились Арина Павловна с кухаркой, родился мальчик, страшненький, маленький, жалкий, не кричал, а квакал.

— Не доносила, — подтвердила Домна свои подозрения, заворачивая младенца во вторую простыню и поднесла к Шурке. — Глянь на дите твое.

— Убери, — отвернулась Шура.

Домна выпрямилась, с осуждением покачала головой, но женщина она отходчивая, взглянула на младенца и улыбнулась:

— Мамка твоя с придурью, а ты назло ей живи.

В этот миг раздался вопль, словно кто-то умирал, но хотел жить…

— Опять, — произнесла равнодушно Арина Павловна, наводя порядок на кухне после родов, она уже не пугалась этих стонов и криков, но устала от них.

Катя ворочалась долго, на новом месте сон не шел, да и воспоминания того вечера, когда умирал Петр Ильич, стояли перед глазами. Она завернулась в одеяло и вышла из спальни, внизу горела лампа, Герман, кажется, тоже не спал, за большой подушкой его не видно было. Она остановилась у лестницы и позвала громким шепотом:

— Герман… ты спишь?

Он приподнялся на локте, оглянулся и ответил:

— Читаю письмо. А почему ты не спишь?

— Будешь смеяться.

— Не буду.

Сбежав по лестнице, Катя села на край дивана и потребовала:

— Поклянись.

— Клянусь, — показал Герман два вытянутых и соединенных вместе пальца — указательный и средний.

— Что это за жест? — заинтересовалась она.

— Клятва. А вот так… — и он приложил ту же правую ладонь к сердцу, — это усиление моей клятвы, это обещание на всю жизнь.

— Как интересно. А еще что-нибудь…

— Тебе мало моей двойной клятвы? Ладно. — Он сжал ладонь в кулак и приложил к сердцу. — В Средневековье этот жест означал уважение к заслугам воина, а позже стал жестом искренних намерений мужчины к женщине, например, моих, можно сказать, клятва верности. Устраивает?

Катя повторила жесты, наверное, таким образом закладывая их в память, ведь все, что связано с историей, ее работа, и кивнула:

— Устраивает. Ладно, раз поклялся… Скажи, как ты относишься к привидениям?

— К привидениям? Боюсь, весь дрожу от страха.

Разумеется, он шутил, но лучшая шутка, когда говорят серьезным тоном, а в глазах смешинки. Катя услышала эту тональность, но поделилась страхами:

— Ты поклялся не смеяться. Я вот лежу там в темноте одна, и мне чудится, в спальне кто-то есть. Я даже слышу, как половицы скрипят под ступнями…

— Кто же там ходит? — шепотом спросил Герман.

— Наверное, это шаги Петра Ильича. Люди говорят в таких случаях, душа не упокоилась, он что-то хочет. Нет, Петр Ильич ничего плохого мне не сделает, он любил меня, но… боюсь увидеть что-то такое, отчего испугаюсь до смерти.

— Надо полагать, это очень страшно, — согласился Герман. — Я могу спасти тебя, лишь предложив место рядом с мной. Ложись. (Не раздумывая, она юркнула к нему под одеяло, прижалась.) Катюша, а что люди скажут?

— Но ты же им не расскажешь?

— Нет. Опять мне дать три клятвы?

— Не надо, я тебе верю.

— Только не обещаю, что не буду приставать, главное, ты не разболтай бабушке, вот ее я, честное слово, боюсь.

И выключил свет, а Катя рассмеялась…

Директор Зуйков встретил утром Асю и ее брата у дверей музея словно близких родственников, они поджидали его. Он искренне радовался им, пригласил в кабинет, по пути провел небольшую экскурсию:

— Это и есть дворец баронессы Пасхиной. Здесь практически ничего не изменилось, только еще два зала оформили как краеведческие, это было еще при прежнем директоре.

— А кто был директором?

— Екатерина Васильевна Тормасова. Удивительная личность, преданная своему делу до фанатизма, она каждый угол сохраняла, каждую планку. А это основной зал, бальный. Конечно, намного меньше, чем в Элизиуме, Пасхина не соревновалась с Беликовым, воздвигая свой дворец, но это не единственная ее собственность, она имела дома в Москве и Северной столице. Зал уютный, верно? Здесь у нас проходят важные городские мероприятия. А тут административные кабинеты, штат у нас приличный. Что же вас привело ко мне?

Последний вопрос он задал, когда в его кабинете они расселись вокруг директорского стола. Начала Ася неуверенно, ее остановил Аристарх и сказал, что сам объяснит, ему проще это сделать, чем ей, сестре помешают эмоции. Он показал Зуйкову снимки в смартфоне:

— Эти рисунки мы обнаружили на стене вашего замка в самом начале, когда привозили материалы в Элизиум. Сначала этот… потом этот… А вчера вот этот. Из нас никого ночью не было в замке, кто-то проник и намалевал смерть с косой.

Зуйков был явно шокирован сатанинскими символами, пересматривал фотографии в смартфоне Аристарха, пожимал плечами и резюмировал:

— Бред какой-то! Глупость. А вы как трактуете эту мазню?

— Я не все рассказал. На мою сестру было совершено нападение…

— Да, да, я в курсе, — перебил Зуйков. — Пострадал и Егор Суворин, кстати, как он себя чувствует?

— До сих пор в коме, — сообщила Ася.

— Мне очень жаль, очень, так ужасно все это… — сокрушался Зуйков. — Только не пойму, чем я могу помочь?

— Мы связываем рисунки и нападение с продуманной интригой против нас, кто-то очень не хочет восстановления замка. Отсюда и нападение на мою сестру, Егор внезапно появился, стал защищать ее и получил тяжелую черепно-мозговую травму, кость вошла прямо в мозг. Вы не знаете, кто может быть заинтересован в… скажем, в том, чтобы Элизиум остался руинами?

Откинувшись на спинку кресла, Зуйков выпятил губу, думал, постукивая пальцами по столу, и развел ладони в стороны:

— Даже не представляю. Видите ли, горе-романтиков полно, ищут клад, некоторые считают, что он там.

— Мы не заметили, чтобы кто-то делал раскопки.

— Тем не менее находятся следопыты. Я даже интервью давал, объяснял, что если сокровища и были, то их давно нашли, а скорей всего, золото увез сам Беликов.

— Но рисунки, нападение на мою сестру, — перечислял Аристарх, — не успела она из больницы выйти, как появился новый рисунок — смерть с косой! И головами в луже крови. Это явный намек. Моя сестра очень хорошая, редкая девушка, врагов у нее нет, а ее убивал незнакомый мужик и убил! У нее сердце останавливалось, дыхание тоже, чудо, что жива осталась. Все это не может быть случайностью. Я обязательно найду причину, чего бы мне это ни стоило.

После подобных слов обычно прощаются и уходят, так как пришли за информацией, не получили ее, нужно двигаться дальше и продолжить поиски. Зуйков не дал уйти, он задумался, подперев щеку кулаком и поставив локоть на стол, по всему видно было, что-то вспоминал, и Аристарх с надеждой ждал помощи. — А знаете что… — осенило Зуйкова. — Я дам вам адрес, поезжайте туда. Скажете, что от меня. Роберт Вадимович, он профессор, преподает в университете. Его бабушка, Екатерина Васильевна, и была директором этого музея, может, он что-то подскажет… Дерзайте, сегодня он должен быть дома, воскресенье же. А у меня скоро мероприятие.

Брат с сестрой поблагодарили его, взяли адрес и ушли, как говорится, окрыленные надеждой. Зуйков, едва за ними захлопнулась дверь, достал из сумки телефон и позвонил, как только на звонок ответили, он взял грубый тон:

— Слушай, это ты занимаешься художествами в замке?.. В каком, в каком! — передразнил. — В Элизиуме… Сатанинские, вот какие!.. Не ты?.. А кто тогда?.. Ладно, верю… Потом, некогда мне сейчас.

В то же время, садясь в машину, Аристарх предупредил:

— Я отвезу тебя и поеду, мне еще домой ковылять на твоей хромой козе, сама доберешься?

— Доберусь как-нибудь. А что у тебя за секреты?

— На то и секреты, чтобы не болтать про них.

— Ну и ладно.

Она смотрела в сторону, а он в лобовое окно, бросая на нее беспокойные взгяды, глупо утешать, но Аристарх все же решился:

— Не грусти, с Егором все будет хорошо, он сильный.

— Да, он поправится, я верю в это. Но только без меня. А я должна быть рядом, чтобы первой он увидел свою жену, чтобы знал, я его не бросила.

— Ты не виновата, что тебя не пускают.

— Его семейка приказала не пускать. И меня, законную жену, не пускают. Бред, но это реальность. Знаешь, Арик, они не дадут нам с Егором спокойно жить.

— Сдуются. — Он ехал по тихой улочке на минимальной скорости, присматриваясь к номерам домов. — Вот этот дом. Могу подождать, но не более десяти минут.

— Езжай, раз надо, я хоть пройдусь, а то належалась.

Изучив вход, Ася нашла кнопку у ворот для въезда автомобиля, позвонила по домофону, женщина спросила:

— Вы к кому?

— Здравствуйте. Мне нужен Роберт Вадимович, — ответила Ася. — Ваш адрес дал мне директор музея Зуйков Юлиан Корнеевич.

Щелкнул замок, приоткрылась железная дверь, Ася вошла во двор, просторный и ухоженный, с цветниками, в которых произрастали дивные розы всех цветов и оттенков, вдали беседка. Из дома выбежал мальчик, видимо, мчался к велосипеду, но увидел Асю, прибежал к ней.

— Ты кто? — спросил.

— Меня зовут Ася, а тебя?

Она присела перед ним, чтобы он лучше разглядел ее.

— Я Слава… Святослав. А ты к кому?

— Мне нужен Роберт Вадимович…

— Так это мой дед. А он на чердаке.

Чердак ассоциируется с хламом, который жалко выкинуть, его складывают на всякой случай как раз на чердаке, Ася представила именно такой чердак и, само собой, удивилась:

— А что он там делает?

— Балдеет. Папа так сказал.

— Девушка, проходите, — показалась на крыльце красивая женщина.

Ася зашла в дом, проводить ее к деду вызвался Слава, красивая женщина оказалась бабушкой этого шустрого мальчика и попросила девушку проследить за внуком. Последний пролет был просто экстремальным, лестница совсем крутая, почти вертикальная, но Слава объяснил, что он взбирается, как собака или кошка, на четвереньках, так удобней. Гостья, конечно, отказалась от собачьих приемов, поднялась, держась за перила.

— Дед! — закричал Слава, попав на чердак. — К тебе Ася пришла.

Роберт Вадимович сидел на стремянке у стены из полок с книгами и листал толстый фолиант, кажется, и не думал спускаться, не отрываясь от книги, спросил:

— Что за Ася? Откуда? Студентка?

— Это я, — сказала она. — Я из реставрационной группы, мы восстанавливаем ваш Элизиум. (Он соизволил на нее посмотреть с верхотуры.) Не откажетесь со мной поговорить?

— Не откажусь. Редко встречаются такие девушки.

— Какие?

— Благовоспитанные, — спускаясь, бросил он.

Каким образом он понял по нескольким фразам, что она воспитанная, Ася не догадывалась, но не суть, принял ее, и отлично, кресло предложил и чаю из термоса с конфетами, которые украдкой стал поедать внук. А дед и гостья разговорились.

Слово за слово, и Ася рассказала, что с ними приключилось, по лицу его поняла, а потом он сам сожалел, что тоже не знает, кто и зачем рисовал чертовщину, а также напал на симпатичное создание.

— У меня осталось впечатление от вашего рассказа, что эти происшествия не случайны, прав ваш брат. И следователь, думаю, на верном пути. Но выбор пал на вас, словно вы мешаете… Скорей всего, потому, что ваш муж отвечает за восстановление. Видимо, цель напугать его, чтобы он отказался от затеи, зачастую преступники воздействуют через слабое звено. Вы и есть слабое звено.

— Наверное, вы правы. Но что же нам делать?

— Не знаю. Должен предупредить, версия, пришедшая первой в голову, часто бывает поверхностной, не соответствующей действительности.

— А что еще может быть?

— Трудно сказать. Пока только одно на поверхности: некто уверен, что золото Беликова в Элизиуме, но чтобы добраться до него, нужно прогнать вас. И у меня есть причина так думать. Не так давно ночью во время грозы я лежал вон на том диване, сверкнула молния, в том окне я увидел человека. Он наблюдал за мной.

Ася приложила ладонь к груди, ахнула:

— Как страшно, я бы умерла на месте.

На ее реплику Роберт Вадимович отреагировал смехом:

— Вы попали в худшую ситуацию и, к счастью, не умерли. Буквально на следующую ночь кто-то вырезал стекло в окне и проник сюда, здесь что-то искали.

— Я поняла! — воскликнула Ася. — Во время грозы тот человек хотел узнать, спите вы здесь или нет. Вы не спите здесь, он спокойно залез сюда и обыскал помещение. А что он забрал?

— Ничего. Но злоумышленник знал, что ему искать. Это не вор, Ася, потому что не взял вон ту бронзовую статуэтку. Здесь много раритетных вещей, за которые можно выручить неплохие деньги. Мало того, когда еще был жив мой отец, на чердаке неизвестный тоже что-то искал. Как видите, мы имеем дело с целенаправленным действием.

Проще не стало, пожалуй, только больше путаницы появилось в голове, Ася совсем повесила нос, в задумчивости произнесла:

— Но как это все связать со мной, с дурацкими рисунками?

— Пока неясно, — был готов ответ у Роберта Вадимовича, он предвидел подобный вопрос. — Думаю, преступники еще проявят себя.

— Считаете, это не один человек?

— Наверняка. Одному столько не потянуть.

— А почему такие большие перерывы?

— Не уверены, — стал перечислять с небольшими паузами Роберт Вадимович, — не знают, как действовать, если бы они знали хотя бы приблизительно место, где находятся сокровища… место… место…

Неожиданно он ушел в себя, глубоко задумавшись, Ася почувствовала, что Роберт Вадимович нащупал некую нить, она замерла, лишь бы не отвлечь его своими движениями и не порвать нить мыслей. Однако отвлечь его есть кому помимо Аси, Славка потянулся за очередной конфетой, тут-то дед и схватил мальчика за руку:

— Славка! Ты половину конфет слопал! Теперь нас с тобой бабушка съест вместо обеда.

— А мы скажем, что Ася слопала, — нашел выход мальчик.

Ася рассмеялась и закивала, мол, я согласна, да только дед был непреклонен:

— Врать нехорошо. И по твоему лицу видно, кто их съел.

Взяв за плечи Славку и поворачивая к себе лицом, удар согласилась принять добрая гостья:

— Во-первых, я не возражаю, говори, Слава, что конфеты достались только мне, иногда так хочется больше, чем дают, по себе знаю. И это же не часто бывает? Но так делаем только сегодня, потому что конфеты съелись случайно, но больше не будем обманывать никого, если опять случайность произойдет, ты, как мужчина, сознаешься, согласен? А во-вторых, мы устраним улики.

Счастливый мальчик лишь кивал головой, соглашаясь со всем, что предлагала гостья, и радуясь, что нашелся такой простой выход. Из сумочки Ася достала влажные салфетки, принялась вытирать губы, щеки и подбородок мальчика, попутно напомнила:

— Роберт Вадимович, вы рассуждали, что если бы они знали место, потом задумались и повторяли слово «место»…

— Вспомнил! Кажется, я догадываюсь, что искали на чердаке.

— Что?

— Понимаете, Ася, с этим старинным замком связаны судьбы моих предков. Не любили они говорить на эту тему, я имею в виду Элизиум, но бабушка перед смертью многое рассказала моему отцу и дала записи тех лет на бумаге, разумеется. Книга с записями Кушелева, он был директором городского музея до моей бабушки, и письмо экономки поместья, адресованное перед ее смертью моему деду. А отец написал целую историю, целый роман, основываясь на записях двух человек и рассказов своей матери.

— А можно почитать? — загорелась Ася.

— Оригинал я никому не даю, уж извините, но выход есть. У жены спросим, если она перенесла текст в компьютер, я запишу вам на флешку. Честно говоря, сам не дочитал, то работой занят, то здесь навожу в порядок, да и вообще несерьезно относился к сказаниям про чертовщину. Но после вашей истории уже не смотрю на замок Элизиум как на мрачную сказку, это, скорее, мрачные наши будни.

— А оригиналы тех лет сохранились?

— Где-то здесь. Но где отец их держал… я не в курсе. Может, в его книге есть информация. Так вот, Ася, мне думается, искали здесь именно эти записи, следовательно… знания эти получены из прошлого.

— Как это — из прошлого? — не поняла она.

Он сам еще не сформировал четко мысль, пока только интуиция подкинула идею, однако попытался объяснить девушке:

— Как бы вам объяснить… В тетради Кушелева есть шифровка, указывающая, где золото Беликова, это я узнал из книги отца, но не придал значения. И есть человек, вот он знает про книжку с шифровкой, думаю, ее и пытаются найти.

Немного подумав, Ася сопоставила слова Роберта Вадимовича с тем, что случилось за время ее знакомства с замком, правда, связи не нашла, но, может быть, она чего-то не понимает. Однако повезло встретить прямого потомка тех, кто имел отношение к Элизиуму, кто был непосредственным участником событий или их знал, поэтому смело предложила:

— А давайте я помогу вам в поисках? У вас столько книг, журналов, столько мест, где можно спрятать… один вы будете год разгребать. Поймите, я заинтересованное лицо, денег не попрошу за работу, к тому же помогу привести в порядок библиотеку, каталог составить, где и на какой полке книги. Понимаю, вы меня первый раз видите, но, поверьте, я ничего плохого не замышляю…

— Да я вижу, — усмехнулся Роберт Вадимович. — Ну, как, Славка, берем Асю в работницы?

— Берем, берем — закивал мальчик.

— Тебе понравилась Ася? — допытывался дед.

Славка, улыбаясь и глядя на девушку, снова, но смущенно, кивнул, Роберт Вадимович расхохотался, встал с места и подхватил внука на руки.

— Ну, раз вы понравились внуку, мы берем вас. А теперь идемте вниз, к нашей бабушке. Ой, Славка, не обнимайся с бабушкой.

— Почему? — вытаращил глазенки тот.

— От тебя шоколадом несет, будто ты его съел пять килограмм, нам достанется, если бабуля унюхает, а у нее нос… о!

Внизу хитрый ребенок, выполняя просьбу деда не обниматься с бабушкой, умчался в свою комнату, а Роберт Вадимович спросил у жены:

— Инна, ты отпечатала роман моего отца?

— Немножко осталось, а что?

— Запиши на флешку, девушке нужно прочесть. А потом вам куда?

— В Элизиум, туда приедет мой брат, — ответила Ася.

— Отвезу вас и посмотрю на художество. Славка! — крикнул он громко. — Хочешь поехать в замок? Я везу туда Асю.

— Хочу-у-у! — бежал к ним мальчик.

Встретили их Михаил с Леной, рады были новому знакомству, тем более Ася вкратце рассказала, что за человек Роберт Вадимович. К своему стыду, он не бывал здесь, даже в детстве его не привлекали романтические руины, не интересовали и сплетни вокруг Элизиума. Он человек другого поколения, более рациональный и не верящий в чудеса, однако согласился осмотреть мистический замок. Побывал Роберт Вадимович и в итальянском дворике, от которого пришел в полный восторг.

Наконец его привели к «картине» на стене, под ней уже стояло ведро с краской, чтобы «художество» замазать. Гость недолго изучал «шедевр», потом начал осматриваться и вдруг поинтересовался:

— Электричество здесь есть?

— Есть, — сказал Михаил. — Электричество мы провели в первую очередь, без света невозможно. По новой технологии протянули кабель под землей, поэтому его не видно. Согласитесь, ставить столбы в наше время и вешать провода — это такой головняк, когда есть способ проще и надежней. А почему вы спросили?

— Камеру слежения поставьте. Полезная штука. Вон туда… — указал Роберт Вадимович на стену выше лестницы. — Есть беспроводные на аккумуляторе, есть с записью на флешку, с записью в облако, подумайте, какая сюда подойдет. Там, где углубления в стене, встройте камеру, замаскируйте и перед тем, как уехать, включите. Но я бы сделал иначе. Поставил бы в известность всех знакомых, что уезжаю, а сам притаился и ждал бы. Думаю, вы быстро поймаете живописца.

— Спасибо, а это идея! — воодушевился Михаил. — У меня есть друзья, они помогут выбрать и установят.

— Ну-с, рад нашему знакомству, если нужна будет помощь, обращайтесь. До свидания, поеду читать роман отца, теперь хочу знать, что там произошло.

Герман и Катя благополучно расписались, мама и бабушка накрыли стол в доме зятя, пришли только самые близкие. Пришел и Василий с большим букетом цветов, поздравил молодоженов, в шутку упрекнул Катю:

— Я собирался на тебе жениться.

— Опоздал, — улыбалась счастливая Катя.

— Ну и ладно. Счастья тебе и твоему мужу.

А на следующий день пришло известие о смерти Арины Павловны, Катя осталась проводить экскурсии, а Герман поехал за телом покойной. Машину грузовую выдали, а также двух рабочих, гроб Герман купил на свои деньги.

— Вы хотите ее забрать? — удивился доктор, лечивший экономку.

— Да. Она верой-правдой прослужила много лет в замке помещика и заслужила кусок земли в поместье Беликова, Арина Павловна это уже история. Наших первых лиц я убедил в этом, тем более и оплакивать ее есть кому у нас.

— Добро, забирайте. Да! Еще она просила, чтобы вы не забывали о ее предупреждении о плохих людях.

— Спасибо, я помню.

Похоронили ее за стеной итальянского дворика, выбрав место немного подальше от входа и свободное от деревьев. На похороны пришла и Домна Агаповна, она щедро полила слезами несчастную экономку, с которой пуд соли съела и уважала ее, а также жалела. Над одинокой могилой по настоянию Домны Агаповны поставили крест, помянули у нее же в доме, всего пять человек и было-то, еще две соседки пришли.

К Новому году приехала мама Германа, этот праздник быстро стал любимым не только детьми, полюбили его и взрослые. Мама очень приятная женщина с темными волосами и резко очерченной седой прядью над лбом, скромная и недоступная, как показалось невестке. Она привезла много дефицитных для того времени подарков, главные из которых золотые обручальные кольца, одно она отдала Кате, второе сыну:

— Мы с твоим отцом венчались, тогда и надели эти кольца, теперь я хочу, чтобы они скрепили вас на всю жизнь. И чтобы вы были счастливы.

А с чего им быть несчастливыми? Они только в начале пути, у них куча больших и маленьких планов, продолжается ремонт Элизиума, в котором одно крыло еще завалено со времен Гражданской войны, а уже придуманы тематические залы там, готовятся программы.

Праздник встречали втроем, подняли бокалы, под бой курантов задумали желания, выпили шампанское, а Катя пила сок.

— Ма, мы с Катюшей поговорили и… ты как насчет переезда к нам. Места у нас много.

— Да, — поддержала Катя. — Нам нужна бабушка.

— Бабушка? Кому? Нам? — не понял Герман.

— Тебе бабушка не нужна, — хихикала Катя, ибо Герман был жутко серьезным, активно поедал праздничную еду, был занят только ею. — Она нужна внуку.

— Какому внуку? — не дошло до него.

— И мне нужна бабушка, потому что я хочу работать и помогать тебе, когда появится пока без имени Германович Тормасов.

— Балбес мой сын, — сказала мама. — До сих пор не понял, что у вас будет ребенок? Хорошо, Катенька, я подумаю о переезде.

— А! — подскочил Герман.

Потом поцелуи, поздравления… Так с чего им быть несчастливыми?

А время шло-бежало, Кате расшивали платья, а она стала спокойней, мягче, мечтательней. Частенько, особенно в вечерний час и в дни ненастья, когда в оконное стекло стучались капли дождя, Катюша брала записную книжку Кушелева, листала ее, читала в сотый раз стихи и мысли, иногда вслух, если просил Герман. Он вслушивался в рифмы, длинные фразы, смысл слов, силясь понять, где скрылась подсказка, но даже ни одного намека не примечал.

В один из таких вечеров Катюша полулежала на диване, поджав под себя ноги и укрывшись пледом, а Герман, сидя к ней спиной, писал, на его столе горела настольная лампа. На столике у дивана вторая лампа светила Кате, но вот она захлопнула книжку Кушелева, словно чего-то испугавшись, однако ее тон испуганным не был, скорее, взволнованным:

— Много раз я держала в руках книжку Петра Ильича…

Она замолчала, необычным был и тон, и внезапное молчание, Герман повернулся к ней, закинув локоть на спинку стула. Катя просто листала страницы, казалось, механически, ни на одной не задерживалась.

— Что такое, Катюша? — заинтересовался ее состоянием растерянности Герман. — Что тебя смущает?

— Пытаюсь вспомнить, когда появились эти орнаменты вверху страниц на углах и еще… еще… м…

— Кто же обращает внимание на номера страниц?

— А я все время об этом думаю, потому что… — И вдруг тон ее переменился, словно Катя сделала грандиозное открытие, в сущности, так и было: — Я поняла! Понимаешь, я никогда этих рисунков не видела! Как же раньше этого не замечала… Эти рисунки с номерами страниц появились только после смерти Петра Ильича, ну, я заметила их после его смерти. Герман, это правда! Вообще ничего не было на углах. Да, да! Не было. А когда первый раз после его смерти взяла книжку, в глаза бросилась на первой же странице цифра 1 на орнаменте из листьев. Петр Ильич умел искусно рисовать, но считал, что таланта у него к рисованию нет, но ты же видел в книжке рисунки, все его.

— Рисунки великолепны, да вся книжка шедевр оформления записей, мы внесем ее в экспозицию Кушелева. Итак, он красиво пронумеровал страницы, и?

— Я тоже так поняла, красиво пронумеровал. Поняла и больше на них не обращала внимания. В этой же книжке есть другие рисунки Петра Ильича, иллюстрации, поэтому меня не удивили пронумерованные страницы, украшенные орнаментами.

— А что сейчас тебя так взволновало? — допытывался Герман.

— Сейчас объясню. Я искала код, подсказку, хоть что-нибудь необычное, что укажет нам путь. Мы столько бьемся, а понять не можем, но даже Арина Павловна не сомневалась, что Петр Ильич все внес в книжку. И вот сейчас помимо номеров страниц на углах… я рассматривала орнаменты, они разные, запутанные и красивые… Они отвлекают, Герман! Понимаешь? Отвлекают! И вдруг заметила буковки! Да, да! Здесь буквы нарисованы, они составляют часть орнаментов, украшающих цифры. На всех страницах так. Ну, посмотри сам!

Герман подсел к ней на диван, взял записную Кушелева, присмотрелся, пролистнул несколько страниц, внимательно изучая номера в верхнем углу. Действительно, на рисунках из веточек, бабочек, цветов, птичек бросаются в глаза цифры, а под цифрами… буквы! Но эти буквы нужно поискать глазами, нужно знать, что где-то прячется буква, и искать, тогда увидишь.

— Катюша, ты права. — Он обнял ее за плечи, поцеловал в голову. — Какая ты у меня молодец, Катенька! Светлейшая голова! Может, буквы и есть код?

— Наверняка! — воскликнула она. — Осталось понять, как их сложить.

1915 год. И открылось подземелье…

Ничего не изменилось ни через неделю, ни через месяц, ни через два, ни через три… Время шло, а Беликов не возвращался. Пропал, и все тут. Где же он? Сроду такого не бывало, чтоб Сергей Дмитрич уехал, не предупредив и не дав распоряжений! И вдруг изменил традиции, исчез тайком…

Отсюда вытекал живейший вопрос: как он уехал, на чем? Лошади и коляски на местах, вещи тоже… Как будто хозяин Элизиума ушел в чем был, ушел пеши ненадолго и недалеко, но забыл вернуться. А в каком положении Арина Павловна? Что говорить оставшейся верной ему прислуге, работникам, господам-соседям? И Домна молчала, да однажды не выдержала:

— Баре по соседству спрашивают, мол, куда подевался Сергей Дмитрич? А ответить-то нечего. И деньги на исходе… и люди разбегаются из деревень.

Арина Павловна сидела у стола в своих мыслях, перед ней стояла тарелка с курицей и чашка со сбитнем, она не притронулась к еде, кусок не лез в рот. Кухарке показалось, не слышит ее экономка, хотела повторить сказанное, но та вдруг заворчала, не поднимая на нее глаз:

— Кабы не эти голоса по ночам, никто не догадался бы спрашивать, мол, куда пропал Сергей Дмитрич. Уехал и уехал. На полгода уезжал — любопытство их не разъедало, а тут интерес проявляют, фарисеи. — Теперь подняла голову и смотрела в лицо кухарке. — Говори, уехал за границу.

— А на самом-то деле как оно?

— На самом деле? Не стану врать… Не знаю, Домна, не знаю. Подкосила его Мария свет Романовна побегом своим, видать, слегка помешался от обиды.

У Домны Агаповны не кончались вопросы, задавала она их деликатно, нетребовательным тоном, понимая, как трудно нынче Арине Павловне:

— Спрашивают, кто тут орет у нас почитай кажную ночь. Я им: не кажную, чего, мол, сплетни разводите? И не у нас, а где-то, отвечаю, нам тоже слыхать. А чего еще им говорить-то, а?

— Да все правильно сказала, так и дальше говори. И уверенней будь. Порода людская мельчает, пока чуют уверенность, уважают, а как слабину заметят, заклюют насмерть.

— Оно-то так… Ох, грехи наши тяжкие. Ты покушай, Арина Павловна, силы нужны тебе. А я вот привыкнуть не могу к ночным представлениям.

— Да и мне все это не нравится, ну, хоть реже стали крики эти адские. Авось надоест пугать нас.

— Вот я думаю, людская енто придумка.

— Не знаю, ничего я уже не знаю. А деньги завтра будут.

— Где ж ты их возьмешь?

— В сейфе барина. Он учил меня открывать, а ключи… где лежат, показал. Коль ассигнации там найду, ими расплачусь, а коль нет, возьму монеты и продам.

— Так то ж кража, — шепотом выговорила Домна.

— Необходимость.

Утром она собралась для выезда, велела запрячь лошадей, а сама пришла в кабинет. Ключи лежали в потайном месте, за небольшой картиной на стене был еще один сейф, ключик от которого находился в чаше из малахита для карандашей. Открыла Арина Павловна сейф и обмерла… Полки пустые! Но она несказанно обрадовалась, ведь если Сергей Дмитрич забрал драгоценности и золото, значит, уехал, а раз уехал, то вернется. Случалось, он забирал из сейфа деньги или золото для покупок ценных вещей, Беликов большой любитель красоты.

Однако деньги нужны. Открывая ящики в сейфе, повеселевшая Арина Павловна обнаружила золотые запонки с бриллиантами, ну, этого хватит с головой.

В городе она продала запонки скупщику, как и думала, за очень хорошую сумму, разумеется, меньшую, чем на самом деле они стоили, но так заведено, иначе не заработает скупщик на перепродаже. Так переволновалась, что жажда замучила, она зашла в трактир, села за столик, сняла перчатки, подошел половой, велела ему принести чаю с печеньем. Едва он ушел, тут-то и заметила Арина Павловна на себе недобрые взгляды, будто она сильно навредила всей этой публике. Обвела она глазами всех — никто без внимания ее не оставил, напряжены, безмолвны, злы. От компании из трех молодых людей отделился молодчик и двинул в ее сторону, стал в трех шагах от ее стола и громко оповестил:

— А вот и ведьма из самого Элизиума пожаловала. Говорят, в Европе ведьм сжигают на кострах, нам бы узаконить такую привычку.

В зале захихикали, подзадоривали его, а кто-то поддержал, дескать, прямо в сей же час и сжечь, а то шабаши устраивают каждую ночь, порчу наводят, пора показать всей нечисти, кто сильней. Арина Павловна встала и хотела уйти, но молодой негодяй перегородил дорогу:

— Куда спешишь? Не слышала, что мы решили? Сжечь ведьму! А потом и прoклятый замок сжечь, чтоб следа от него не осталось…

А ведь азарт загорелся в очах молодчика, не только у него, это плохой признак, жажда крови лишает разума, особенно в толпе, которую легко подогреть. Надо уходить, не стоит тянуть, но пустят ли? И тут она вспомнила, как вчера поучала Домну, что ж, сейчас проверит действие совета. Пока он говорил, а его поддерживали, в сумочке Арина Павловна нащупала револьвер и, как только он шагнул ближе, наставила на него дуло, спокойно сказав:

— Еще шаг сделаешь, застрелю. Не промахнусь.

Он сделал целых два шага — назад, а она обвела взглядом всех, не так уж много было посетителей в трактире, хотелось ей в рожи эти плюнуть, но сказала так же спокойно, уверенно, сильно:

— Чего скалитесь? Что это с вами? Чего так расхрабрились?

— Хозяин твой где? — выкрикнула гнусная рожа из дальнего угла.

Арина Павловна приподняла подбородок, отчего приобрела надменный вид, и ответила гордо:

— За границей наш Беликов Сергей Дмитрич, хозяин не только мой, но и ваш. Половина тут работала на него, деньги из его рук брала и кланялась до земли. Поехал наш покупать красивые вещи на акуционе, чтобы украсить свой дом. Но вам, никчемным и злобным, не понять запросы нашего барина.

— А кто ж ночами вопит надрывно, как будто из ада? — выкрикнул еще один.

— Так, может, это ты? — указала она револьвером на первого «удальца». — Или ты? Кто из вас устраивает представления? Кто из вас пугает народ, тем самым укрепляя дурную славу Элизиуму? Кто против Беликова интриги плетет, не вы ли? Молчите? Но мы выясним. И тогда узнаете, что такое ад.

Она прошла к выходу, никто не посмел ее остановить, еще бы, против оружия не рискнут восстать, к тому же слава об экономке, что она решительная и строгая, то есть способная дать отпор. У выхода остановилась и повернулась лицом к залу, чтобы сказать последнее слово:

— И только попытайтесь сжечь Элизиум, не вы его строили, не вам и рушить. А коль решитесь, приедет Сергей Дмитрич и сожжет весь ваш город. Дотла. Вместе с вами. И ничего ему за это не будет, потому что всех вас можно купить у губернского пристава по цене мешка дешевой крупы. Ваши жизни гроша ломаного не стоят, а денег у Беликова достаточно.

Теперь все высказала и ушла. Сев в коляску, она выдохнула страх перед ничтожествами из трактира и положила револьвер в сумочку, мысленно послав благодарности Небесам, что надоумили носить оружие.

Ранее в кабинете хозяина Арина Павловна взяла револьвер на тот роковой случай, если придется встретиться с неизвестностью и защищать себя. Долго она тешилась тем, что выдумку с воплями устроили некие люди без царя в голове, дабы напугать обитателей поместья, надо сказать, им удался трюк, народ смело с насиженных мест. А вдруг цель у шутников — поживиться в богатом Элизиуме? Они же способны и убить всех, кто еще остался в замке. Тогда и решилась пистолет барина носить с собой повсюду. Только никто не станет изо дня в день заниматься ночами представлением ради куража над перепуганной дворней, тут что-то другое. Что-то другое… но что?

После трактира она устала, прилегла в своей комнате, которую делила с Домной после того, как начались звуковые странности, и уснула крепко. Проспала до самого вечера, поспешила на кухню, Домна ждала ее, накормила ужином, потом чай пили, так и засиделись допоздна.

— Что ж это я! — Арина Павловна встала с места. — Дом надо обойти.

— Да чего его обходить-то? — махнула рукой Домна. — Некому тут беспорядок оставлять. Сколь нас осталось? Ты, да я, да пятеро слуг, да Шурка-зараза.

— И все же обойду дом, а то не по себе как-то.

— Не по себе по известной причине, — проворчала добрая женщина. — Ну, иди, раз неймется.

Обошла дом Арина Павловна по известному маршруту, в башню не стала подниматься, да и никогда туда не поднималась. Возвращаясь, на втором этаже в длинном коридоре посмотрела в одну сторону, затем в другую… Дверь кабинета приоткрыта, в щели свет дрожит — свеча это. Неужели она оставила дверь открытой, когда деньги, вырученные за запонки, положила в сейф? Но это было днем, свечей не зажигала… Там кто-то есть!

Арина Павловна протянула руку, чтобы из сумочки достать револьвер… но сумка-то в комнате! Оставляя ее там, подумала, что в этом доме-крепости бояться некого, а оно вон как вышло. Идти или не идти, Арина Павловна раздумывала недолго, в другом конце статуя рыцаря стояла из стали, а рядом с ней мечи, шпаги сабли на стенах прилажены. Канделябр она поставила на пол, считая, что так менее заметен свет, на возвышенности рассеивание большое, а снизу меньше, да и глаза не слепит — очень поможет, если бежать придется. Бегом, но на цыпочках, Арина Павловна помчалась к рыцарю, сняла шпагу и назад прибежала, вот теперь можно и заглянуть…

Ба! Да тут воры. Экономка вошла в кабинет и сказала громко:

— А я гадаю, куда это ложка серебряная подевалась! Прислугу заставила весь дом обыскать, во все закоулки заглянуть, а у нас вон кто воровским делом промышляет.

Стоя на стуле, копаясь в верхних шкафах, Шура взвизгнула и вздрогнула, словно пулю в спину получила, но по голосу сообразила быстро, кто ее поймал, повернулась и нахально заявила:

— Прибраться надумала туточки…

— М… — понимающе закивала Арина Павловна. — А платок расстелила, чтобы все ненужное выбросить. И что же здесь за мусор… О! Набор трубок из дорогих пород деревьев. Шахматы? Согласна, лишние, они из слоновой кости, выточены фигуры древними мастерами. Еще что… часы барина карманные, инкрустированные драгоценными камнями… И кинжал восточной работы с каменьями…

— Хватит! — гаркнула фурия, спрыгнув со стула.

Не успела ахнуть Арина Павловна, а она кинжал турецкий схватила, вынула из чехла и выставила перед экономкой, змеей шипя:

— Довольно! Надоела ты мне, Арина Павловна, ох, как надоела, хуже горькой редьки. Все высматриваешь, вынюхиваешь, по пятам ходишь. А вот я тебя ентим ножичком поддену, будешь знать…

Экономка приставила к белой шее горничной кончик шпаги, которую держала за спиной, и предупредила:

— Руки коротки, а моя шпага длиннее.

Естественно Шурка отступила, немного растерявшись, а экономка рассмотрела ее, юбка и блуза свободная жене Беликова принадлежали, горничная все норовила по-господски нарядиться.

— Кто разрешил брать чужие вещи? — учинила допрос экономка.

— Мария Романовна не носила их, разрешила…

— Она терпеть тебя не могла, не то что одаривать. Лгунья и воровка, пошла вон. И чтоб я тебя больше здесь не видела. Лучше б за ребенком смотрела.

— Погоди у меня, погоди…

Ушла. Арина Павловна разложила вещи по местам, заперла верхние шкафы, впрочем, открыть ничего не стоило — ножом поддеть. Кабинет никогда не закрывал на замок хозяин, но теперь придется.

Утром Арина Павловна рассказала Домне о стычке с Шуркой, та негодовала, ругала дрянную девку, но заплакал ребенок, словно за мать заступался. Экономка подошла к колыбели и качала ее.

— Накормила мальца? — спросила.

— Ох, накормила. Шурка дрыхнет, не захотела подняться и сиську дать. Я его козьим молоком напоила, водичкой малость развела, а то жирное очень.

Шурка к ребенку относилась… да никак, даже имени не дала. Ей напоминали, что надо покормить несчастного малыша, Домна приносила, нехотя Шурка совала ему грудь, но сидела с пустым взором. Домна Агаповна корила ее, забирала сына и уносила на кухню, там установили для него люльку, колыбель сколотил дед Горохов. Когда ребенок плакал, кухарка поила его подслащенной водичкой и качала колыбель, напевая песни. Заботилась о малыше и Арина Павловна, чаще забегала на кухню проведать малыша, уж больно он слаб был, оттого и смирный, что сил не хватало, все спал да спал, однако потихоньку рос.

— Прогоню я Шурку, — решила экономка.

— А с дитем как быть? Заберет же его, назло нам заберет, опосля оставит в приюте, вот попомнишь мои слова. Жалко мальца, пропадет он тама.

Да, проблема, ребенка было жаль, привыкли к нему.

— Слышь, Аринушка, уж какую ночь не слышно голосов, куда енто они подевались?

— Шутники разъехались, — ответила та, качая люльку.

— Вот и славно.

А на следующую ночь открылось такое, что перевернуло все представления экономки и нанесло ей незаживающую рану до конца дней.

Снова Арина Павловна днем выспалась, ночью ворочалась, думы не давали уснуть. Как-то надо жить дальше, об этом и думала. Захотела пить, потянулась к кувшину, а воды там и нет. Набросила халат, завязывая пояс, вышла из комнаты, хотела вернуться за лампой, но вдали коридора маячил свет.

— Кто это не спит?

Она поспешила на огонек, вскоре притаилась за шторой, ведь впереди шла Шурка, держа лампу, света от нее мало, зато стеклянная колба не дает огоньку погаснуть. Горничная прошла в подсобные помещения, открыла люк и стала спускаться по лестнице вниз.

Арина Павловна подобралась ближе и почти легла на пол, заглянула вниз, она не понимала, зачем туда спустилась Шурка. В следующий миг у экономки, что называется, глаза на лоб полезли, со скрежетом отодвинулась часть стены! Шурка немного наклонилась и исчезла в черной дыре.

— Там что, подземелье? — спускаясь вниз, гадала Арина Павловна. — Сколько лет живу, а не знала… Склад и склад, полки да лесенки, мешки, бочки… А она знает! Что же это все значит? Куда идет Шурка?

С замиранием сердца она тоже наклонилась и вошла в черную мглу, осмотрелась. Это было подземелье! Огромное. Глубоко под землей. Выложенное булыжниками, высокие своды поддерживали колонны из булыжников без всяких красот, которые кверху расширялись и книзу. Пол и потолок, стены — все выложено гладким булыжником. Но Шурка скрылась за аркой, и стало темно, лишь свет удалялся. Арина Павловна спустилась по ступенькам и пошла за ней…

Идти было неудобно, ноги подворачивались в тапочках, ведь пол в этом подземелье неровный, бугристый. Арина Павловна для удобства скомкала халат, захватив и ночную сорочку, чтобы не наступить да не упасть, не обнаружить себя. Она не боялась Шурку, нет, ее сжигало любопытство — зачем она здесь и что будет делать. Подземелье не улица, долго идти не пришлось, горничная свернула за угол, Арина Павловна подошла ближе и, прижавшись к каменной стене, заглянула, слыша ее голос:

— На! Жри, упрямая сволота!

Она принесла с собой миску и поставила ее на пол, ногой подвинула… Арина Павловна напрягла зрение, только теперь рассмотрела прямые прутья, которые длились вдоль каменной стены…

— Так это решетка, что ли? — произнесла она шепотом. — Боже, там кто-то есть… Кто же там?.. Плохо вижу…

Шурка поставила ближе к прутьям лампу, теперь Арина Павловна увидела, что это не просто длинная решетка, она разделена на отдельные клетки. Тем временем горничная позвала:

— Эй! Просыпайся… Еда пришла.

В клетке на соломе зашевелился человек, встать он не смог, стал на четвереньки и медленно пополз. Человек, мужчина, был страшен, лохматый, волосы спутанные, заросший бородой, худой и высокий. Кто же это такой? Арина Павловна присматривалась к нему, вдруг он попросил хриплым голосом:

— Пить…

— Скажи и получишь воду, — поставила условия Шурка.

Он упал. Голос незнаком. И вдруг она рассмотрела одежду! Сюртук, брюки, рубашка… все в ужасном состоянии, но одежда принадлежала… Арина Павловна хотела закричать, но голос пропал, одними губами она вымолвила неслышно:

— Сергей Дмитрич… не может быть…

— Послушайте, — вступилась за Асю Лена и выговаривала больничному охраннику. — Вы не имеете права не пускать ее к мужу. Тем более он вышел из комы, а рядом нет жены, она ему сейчас необходима.

Ноль эмоций! У охранника, разумеется. Глухой, немой и слепой. Девушки упрашивали его уже минут двадцать, но он деревянный, бездушный. Ася нервничала, Лена злилась и уговаривала уже она, а Михаил стоял поодаль, скрестив на груди руки, и наблюдал за действом «пустите — не пущу». И недоумевал: неужели девчонки не видят, что просить бесполезно, дурная трата времени? Да, уговоры иногда помогают, но данный случай нулевой. И мгновенно получил подтверждение.

Видимо, девочки достали охранника, потому лицо его и залила краска бордового цвета, он повернул к ним голову и в манере ротвейлера зарычал:

— Вы две! Глухие, да? Сколько раз повторять? Запрещено пускать жену Суворину к Суворину. Запрещено! Идите… уши промойте и не мешайте работать!

Схватив Асю за руку, Лена сделала несколько шагов к выходу, неожиданно развернулась и отчеканила:

— Не надо так нервничать, нам вы тоже попортили нервы. Но вы весь красный, однажды ваше хамство закончится инсультом. Это я вам как врач говорю.

— Иди отсюда! — гаркнул охранник.

— Полегче, — сказал Михаил. — А то не посмотрю, что ты на службе.

Охраннику наверняка приходилось сталкиваться с подобными парнями, уверенными в себе и крепкими на вид, не удостоив ответом, он просто отвернулся, а Михаил вышел из клиники и затормозил, приоткрыв рот.

Девушки нос к носу столкнулись с семейством Егора, у обеих групп шок от нежданной-негаданной встречи. Во главе группы сверкающая мама, ну, солнечным утром и в будний день бриллианты просто необходимы, без них никуда! Сестричка за мамулей стояла со злющей физиономией, третья в группе бабуля — папина мама, а папа… Михаил поискал его глазами, ага, идет от парковки царь и бог царской походкой, тем временем первой ротик открыла Кристина:

— Что ты (выделила слово «ты») здесь делаешь?

— Я хочу проведать мужа, — с достоинством ответила Ася. — Считаешь, мое желание ненормальным?

— Считаю! — с вызовом бросила ей в лицо Кристина. — Тебе запрещено проведывать моего брата. Не смей сюда приходить.

— Да кто ты такая, что запрещаешь? — вступила в схватку Лена.

— Я сестра, между прочим, родная. Это его мама, а это бабушка. Мы имеем право запретить подходить близко к Егору всем, кого посчитаем опасным. А из-за нее, — подбородком указала Кристина на Асю, — мой брат чуть не умер.

— Но это твоя версия, — возразила Лена. — У нас она другая, Егор вступился бы за любую девушку, если б на нее напали. По-твоему, он должен был дать убить свою жену?

— Нам нравится наша версия, — дерзко сказала Кристина.

— Довольно разговоров, — настала очередь мамы вступить в перепалку своим певучим голосом, она певица, поет в филармонии. — Ты, Ася, может, и хорошая девушка, но не подходишь нашему сыну, пойми это. У нас разный уровень.

— Оно и видно, диаметрально разный, — констатировала Лена.

— Что ты имеешь в виду? — обратилась к ней мама Егора.

— То же, что и вы, — на улыбке сказала Лена. — Уровень.

— Хватит базар разводить, здесь не рынок! — пошла тяжелая артиллерия, то есть бабушка, эта горлом берет. — Пока Егор лежит здесь, тебя к нему не пустят, заруби на своем курносом носу. А когда его выпишут, поедет долечиваться, далеко поедет. Тебе там точно места не будет.

— Да как вы смеете! — взвилась Лена, видя Асину немощь. — Вы Егора спросили? С какого перепугу вы за него решаете? Вы ему сейчас жизнь и здоровье портите. Егору нужна сейчас Ася, он очнулся, а ее нет…

— И хорошо, что нет, — огрызнулась Кристина. — Пусть привыкает. Мы убедим его, что жена ни разу не пришла его навестить. А ты кто такая? Отвали и дай пройти.

Лена отступила в сторону, давая дорогу, три гарпии прошествовали внутрь клиники, за ними захлопнулась дверь. Только тогда к входу не спеша двинулся Виктор Олегович, пикировку он слышал почти всю, стоя на некотором расстоянии от своих женщин. Когда он поравнялся с Леной, она, скосив на него глаза, спросила:

— Это ваша семья? (Он не ответил, это и так ясно.) Не сочувствую. Они заслуженная ваша кара.

Не удостоив ее ответом, он скрылся в клинике.

Шли к парковке, Ася молчала, зато Лена разошлась:

— Боже мой, я думала, такое только по телевизору в плохом кино показывают, а плохие артисты еще и играют плохо. Оказывается, жизнь полна сюрпризов. Вот это семейка, карикатура какая-то! Но, Ася, не вешай нос, прошу тебя. Извини за банальность, но все проходит, пройдет и это. Не плачь! Они не стоят твоих слез.

Действительно, Ася шла, а по ее щекам текли слезы, она не всхлипывала, в ответ ничего не сказала. Миша предложил сесть на свободную скамейку у фонтана, обе девушки покорно сели, надо же и в себя прийти, подумать, что дальше делать. Ася достала салфетки, какое-то время утирала нос и щеки от слез, успокоилась немного, Миша, видя, что она готова к диалогу, поинтересовался:

— Как ты?

— Нормально. Правда, все хорошо, Миша.

— Ну, хорошего мало, — возразил он, — если не сказать, вообще нет. Куда поедешь, в обитель зла или домой? Мой совет, одной не стоит оставаться.

— Приеду, позже. Надо купить хоть какие-то вещи, а то в нашу с Егором квартиру не могу зайти.

— Как не можешь? Почему? — изумилась Лена.

— Они поменяли замки в квартире. А там вещи, деньги…

— Да это… это… я… — заело Лену. — Это терроризм! Ты же прописана? Поехали, взломаем замок…

— Не буду ничего ломать.

— Так нельзя, надо бороться.

— Не хочу. Лена, я не борец по натуре, нет у меня стремления что-то доказывать, отвоевывать, если нет этих способностей, то и пытаться не надо. А после нападения на меня не хочу никакой борьбы… не хочу, и все. Пожалуйста, не уговаривайте меня. Да, мне плохо сейчас…

— Поэтому не стоит оставаться одной, — сказал Михаил.

— А я и не собираюсь, тем более ночевать мне негде, только в Элизиуме. Знаешь, Мишка, не нравится мне название «обитель зла», как ни странно, оно на самом деле тащит за собой зло. Мне кажется, и в шутку не надо так говорить, тем более я прочла историю замка, знаю, откуда взялись странные звуки.

— А мы можем почитать? — переключилась Лена на новую тему. — Очень интересно, что за тайны хранит Элизиум.

Ася открыла сумочку, достала флешку и протянула Лене:

— Держи. Здесь только один файл, читайте. Это нужно знать. Мне теперь кажется, всегда нужно знать, куда ты вкладываешь свой труд. А я в магазин, куплю хоть смену белья и одежду.

— Подожди. — Михаил полез во внутренний карман джинсовой куртки, достал деньги, половину протянул Асе. — Держи.

— Нет-нет, я не могу, не знаю, когда смогу отдать… — замотала она головой, он перебил ее:

— Через «не могу»! Бери, я сказал. Ты ведь тоже работала, ни разу зарплату не получала, это заработанные тобою деньги, отдавать не надо.

— Спасибо, Миша, большое спасибо. — Ася взяла деньги и улыбнулась, потом встала и забросила ремешок сумочки на плечо. — Пока, ребята, до вечера.

— Позвони, когда будешь ехать, я встречу, — сказал Михаил.

Ася кивнула и отправилась в торговый центр, там не только дорогие магазины, дешевые тоже есть, ей теперь предстояло экономить. Глядя ей вслед, Лена поделилась своими впечатлениями:

— Она очень изменилась, очень, какая-то другая. Только не могу определить, в лучшую сторону или сломалась.

— Пройдет, — садясь на мотоцикл, сказал Михаил. — Садись.

Оба надели шлемы и умчались в Элизиум.

В то же время Аристарх добился аудиенции в управлении культуры местного значения, он вошел в кабинет, представился, показывая удостоверение:

— Добрый день, я обозреватель интернет-портала «Инсайдер-101» и областной газеты «Наши дни».

— Присаживайтесь, — указала рукой на стул глава местной культуры, похожая на учительницу или на директора школы. — Что вас интересует?

— Элизиум. Недавно до нас дошел слух, что дворец Беликова восстанавливают. Информация верна?

— Да, верна, — не без гордости ответила глава культуры по имени Ирина Юрьевна. — Но восстановление начали ранней весной.

— Мы уже в курсе. Можно я буду записывать? А то пересказ чреват моими личными добавками.

Она согласилась, ведь информация не секретная, даже будет полезно разбудить в области интерес к Элизиуму, заодно к району, так сказать, на будущее. Аристарх положил диктофон и продолжил:

— А скажите, кому пришла идея восстановить дворец?

— Элизиум у нас называют замком, дворец другой музей.

— Да, да, я в курсе, директор дворца Пасхиной Зуйков… э…

— Юлиан Корнеевич, — подсказала она. — Идея восстановить и сделать музеем принадлежит главе нашей администрации.

— Правда? А у меня сложилось впечатление, что Зуйков настоял.

— Он так и сказал? — удивилась Ирина Юрьевна.

— Нет. Но он с таким восторгом рассказывал о замке, пересказал легенду так живо, с таким увлечением, что я подумал… Очень важное уточнение, спасибо, я мог написать и назвать его автором идеи… вот так и рождаются инфоляпы, фейки всякие.

— Да, да, — заулыбалась она, — он фанат Элизиума. Сначала Зуйков не приветствовал восстановление Элизиума…

— Почему? — поднял брови Аристарх.

— Понимаете, долго просился в наш музей, звонил, Зуйков работал на Дальнем Востоке, а родом отсюда. Вскоре освободилось место, директриса вышла на пенсию, работать больше не захотела, уехала к дочери. Мы решили его пригласить, он приезжает, а дворец Пасхиной не в самом лучшем состоянии. И, как всегда, денег на ремонт нет, тем более для дворца, работы же не такие, как в квартире, пространства большие. Вы же видите наш город, денег взять неоткуда, потому и против был Зуйков, мол, давайте отремонтируем, что проще, потом будем монстра Элизиум восстанавливать. Он сам бегал, как гончая, в поисках денег для дворца Пасхиной, но никакие спонсоры не способны поднять даже этот музей. Что-то он находил, подправляли точечно, тут нужны федеральные деньги. Зуйков, конечно, феномен, сейчас преданных делу людей днем с огнем не сыщешь.

— Это верно, — поддержал ее Аристарх. — Расскажите о главе администрации, как пришла ему эта идея? Ведь замок Беликова огромен, туда нужно столько денег вломить… простите, вложить.

— Поскольку он местный, а местные относятся к замку трепетно, желание воссоздать естественное, этого многие хотели. Даже тогда, когда его решил продать делец в нашей власти, горожане были против. Да кому он нужен, замок наш? Нет, приезжали, смотрели и уезжали. Ну а Зуйков, когда стал директором, поддержал идею. Вот и все. А дальше вы знаете, подали заявку на конкурс и выиграли.

— Говорят, Беликов спрятал сокровища в Элизиуме.

— Угу, — вытирая салфеткой вспотевшее лицо, ухмыльнулась она. — А еще говорят про разные ужасы, привидения, ведьм, чертей, которые обитают в Элизиуме. Это же не значит, что они существуют. Вот нашелся бы автор и написал сценарий фильма ужасов, фильм был бы отпадный.

Аристарх рассмеялся, задал еще несколько вопросов о городе и поехал в Элизиум. Там была одна Лена, готовила еду.

— А Мишка где?

— Асю поехал встречать, скоро привезет ее. Как прошло интервью? Накопал что-нибудь?

— Не-а. А где Дантес? Давно его не видел, он приезжает?

— Тебя самого давно не было, — упрекнула его Лена.

— Работы сейчас полно, у нас то густо, то пусто, а то бывает, что и не продохнуть. А вот и Мишка с моей сестрой. Ну, как, Ася, виделась с Егором?

Та ничего не ответила, ушла наверх, где устроили «спальни».

— Как это понимать? — растерялся Аристарх.

— Так и понимай, — сказал Михаил, — твоей сестре закрыт доступ к телу мужа. Лена пусть расскажет об исторической словесной битве у входа в клинику.

— Элен, что там было? — подошел Аристарх к ней.

Она довольно живо, эмоционально и в лицах пересказала стычку с родственниками Егора, тот побежал утешать сестру, ворвался в мансарду и с ходу:

— Ася, не кисни…

— Все в порядке, я уже в норме.

— Ты можешь жить у меня, в конце концов, у мамы.

— Не хочу ее расстраивать, у тебя тоже не буду жить, во всяком случае, пока. Я напросилась к Тормасову помочь с отцовской библиотекой, надеемся найти два важных исторических документа, можно сказать, артефакты — письмо экономки к его деду и тетрадь первого директора музея Кушелева. Кстати! У Лены возьми флешку, Роберт Вадимович дал прочесть роман отца, написанный по этим двум записям. Тебе нужно обязательно прочесть, ты же будешь писать об Элизиуме.

— М! Хорошо, прочту обязательно. — Он обнял сестру. — Не грусти, Егор поправится, и все наладится.

Она промолчала, глядя в сторону.

Поняли, как добыть слова, но не поняли, что они значат. Сначала выписали все буквы со всех страниц в одну строчку, таких строчек набралось почти вся страница, разложили буквы на слова. В этих словах чего-то не хватало, а бессмыслицы более чем достаточно.

Герман листал книжку Кушелева снова и снова, пока не заметил еще одну важную особенность — заглавные буквы и прописные. Начал заново записывать в слова, по заглавным буквам сообразил, где начало строки, а где конец. Стих, как говорила Арина Павловна, получился, а смысла так и не появилось.

А время шло, родился сын, назвали его Вадимом в честь отца матери и деда Германа. Работы было много, людей не хватало, Кате пришлось между кормлением ребенка бегать в Элизиум и проводить экскурсии, да она и не возражала, ей все нравилось — и с сыном возиться, и экскурсии проводить, и мужа кормить. Все успевала. Это было самое прекрасное время, впрочем, времени как раз не хватало. Эх, растянуть бы день хотя бы еще на часик…

Только вечером, если не сильно уставал, Герман брал лист, пытался разгадать, что написал на самом деле Кушелев. Брал и его книжку, в ней искал подсказку, перечитывал письмо Арины Павловны…

Его трудно было узнать, но это был Беликов, Сергей Дмитрич. Как он здесь оказался, почему? Арину Павловну мучили вопросы, как он сюда попал, откуда Шурка узнала про него в этой темнице, почему не позвала народ, чтобы вытащили барина на свет божий? И много других вопросов. Она намерена задать их, но не сейчас.

Шурка поставила кувшин. Сергей Дмитрич, подполз к решетке и стал тянуть руку к нему и не достал. Мерзавка расхохоталась, и на один вопрос Арина Павловна сама ответила — она поняла, кто виновник заточения барина в темницу.

— Дай! Воду дай…

— Скажи и дам. Не скажешь, сам доставай.

Сергей Дмитрич упал головой на свои руки и замер. А Шурка подхватила лампу и собралась уходить. Значит, пройдет мимо Арины Павловны? Пока горничная что-то подлое бросала хозяину, экономка неслышно перебежала к колонне, подпирающей потолок, спряталась за нее. Слыша шаги Шурки, Арина Павловна переходила вокруг колонны, чтобы дрянь-девка не заметила ее. Она слышала, как закрывался вход, и настала кромешная тьма.

— Боже мой… — прошептала экономка. — Как страшно быть слепыми.

Да делать нечего, Арина Павловна стала продвигаться в сторону клеток. Двигалась очень медленно, очень осторожно и, конечно, наугад.

— Сергей Дмитрич!.. Отзовитесь!.. Сергей Дмитрич!..

— Кто здесь? — отозвался он своим новым хриплым голосом.

— Я, Арина. Ваша экономка…

— Арина… Арина…

Он обрадовался, кажется, заплакал, но это так понятно, к нему пришла не экономка, а спасительница.

— Пожалуйста, говорите, Сергей Дмитрич… Я не знаю этого подземелья, здесь темень, ничего не видать… Вы говорите, а я буду идти на голос.

— Арина… Арина… Неужто это ты?

— Я, я, — двигаясь крайне осторожно, отзывалась Арина Павловна. — Дорогой вы наш! А мы думали, вы уехали, ничего нам не сказав… Говорите, барин!

— Арина… у меня мало сил…

— Ничего. Я теперь все знаю… Я помогу выйти на волю. Ой!

— Что?.. — забеспокоился он. — Что случилось, Арина?

— Нога подвернулась. Пол каменный, булыжники выпуклые, бугристые. Говорите, Сергей Дмитрич! Что это за подземелье?

— Крепостных… провинившихся… здесь наказывали…

— Отчего ж нам не сказали про него, мы бы сюда заглянули.

— Не думал, что однажды… и мне пригодится.

— Ну, вот… голос ваш совсем близко. Кажись, напротив я?

— Арина… Арина… Я так рад…

Что рад, по тону не скажешь, видно, барин совсем плох.

— Сейчас, барин, найду воду и подам тебе. Здесь ступенька должна быть вначале…

— Две ступеньки… Не пролей…

— Постараюсь, родненький наш… мы так тосковали по тебе, Сергей Дмитрич, так ждали… Ступенька!

Арина Павловна каждую ногу не ставила, а продвигала, скользя по булыжникам. Как только носок коснулся препятствия, она присела, дальше ее ладонь очень медленно скользила по ступеньке, но на ней было пусто. Экономка поставила колено на эту ступеньку, ладонь стала так же медленно скользить по второй ступеньке… пальцы коснулись кувшина.

— Арина!.. — испуганно промычал Сергей Дмитрич. — Ты где?

— Здесь я, здесь. Боялась слово молвить, чтоб рука не дрогнула, чтоб она не опрокинула кувшин. Сейчас налью воды в кружку… Вот. Ты, барин, не спеши, я коснусь кружкой решетки, будет стук, ты тихонечко ладонью проведи, нащупаешь кружку и возьмешь.

Он пил жадно, громко глотая и чмокая, потом некоторое время тяжело дышал, будто долго бегал, и попросил еще воды. Это снова был целый ритуал — взять кружку, налить, отдать. А потом Арина Павловна устроилась на полу, опираясь спиной о решетку, и слушала рассказ, как он попал в ловушку.

Шурка выследила жену Марию, прознала, что бежать надумала с племянником Пасхиной, и доложила Сергею Дмитричу. Больно ему стало, так больно, так гадко и обидно, что едва не взвыл, а следующая волна нахлынула злобы и ярости. И тогда решил он наказать обоих за измену, за подлость. Месть казалась единственным спасением от страшной ревности и обиды, от боли и злости. Шурка помогала ему, глупец доверился подлой девке…

— Лучше б ты мне доверился, — в сердцах воскликнула Арина Павловна. — Уж я бы тебя отговорила.

— Не мог, стыдно было… — признался он.

Что тут скажешь? Ничего. Арина Павловна и молчала.

Разумеется, любовники бежать решили ночью. Зная такое дело, в молоко, которое подавали жене перед сном, Сергей Дмитрич подлил сильного снотворного и велел Шурке заставить Марию выпить молоко, если капризничать будет, что она и сделала. А сам пошел на свидание к Богуславу, который услышал шаги и позвал:

— Маша, ты? Жду давно тебя, милая…

Но тут обманутый муж собственной персоной, Богуслав потерялся, не успел он опомниться, а Сергей Дмитрич кулаком его в лицо ударил, тот и упал без чувств. Молодой любовник не двигался, барин взвалил его на плечо и отнес в подземелье, кинул в клетку. Шурка светила ему, шла впереди и держала лампу. Потом перенес жену, кинул в ту же клетку. И ушел. Вернулся лишь ночью, принес еду, воду и вино.

— Боже мой, что они пережили, когда очнулись, — посочувствовала несчастным Арина Павловна. — Очнуться в подземелье и в клетке, ни воды, ни еды… А дальше?

Они сидели на полу клетки в обнимку, завидев свет, щурились и смотрели на Беликова с ужасом. Не поднялись, не стали оправдываться, просить прощения, они понимали, за что их кинули в темницу, что это наказание за обман. Маша лишь с укором смотрела на мужа, затем опустила голову, спрятав лицо на груди Богуслава, он же и начал умолять жестокого помещика:

— Сергей Дмитрич, я во всем виноват. Умоляю, простите Машу и заберите ее наверх. Она же больна… А я останусь.

— Благородно, — сказал Беликов. — Что ж, я исполню вашу просьбу. Мария, вставай, ты пойдешь со мной.

— А Богуслав? — подала она голос.

— Он останется, это его выбор.

— Я не пойду с вами, — отказалась она.

— Маша, Машенька… — приступил к уговорам Богуслав. — Ты должна идти с Сергеем Дмитричем. Пойми, так надо, я уговорил тебя бежать, мне и наказание принимать. А ты…

— Либо с тобой, либо не пойду, — поставила она условие.

— Но ты больна! — Отстранил от себя ее Богуслав, взяв за плечи. — Здесь ты скоро умрешь. Иди!

— Я в любом случае скоро умру.

Она снова прижалась к нему, остался один способ, Богуслав отстранил Марию, подошел ближе к решетке, взялся за прутья и обратился к Беликову:

— Сергей Дмитрич, мы с Машей любили друг друга, простите нас. Понимаю, как вам тяжело, и не держу на вас зла, но и вы не держите зла на Машу, я готов расплатиться за вашу боль. Заберите Машу, силой заберите, она погибнет здесь очень скоро. А я остаюсь.

Сергей Дмитрич не нашел в себе силы проявить такое же благородство и самопожертвование, его нутро снедала гордыня, одновременно торжество победителя и нежелание прощать. Однако те условия, которые выдвинул Богуслав, его устраивали в какой-то мере, он согласился, добавив свои условия:

— Я заберу ее, как ты просишь. Из башни она никогда не выйдет, там будет ее тюрьма.

Маша подскочила к решетке и наотрез отказалась, она знала, на что давить — на самолюбие:

— Нет! Утащишь насильно, отплачу все равно. Сброшусь с башни, этот позор все узнают, не смоешь его никогда. Либо отпускаешь нас обоих, либо убирайся.

— Ну и наслаждайтесь здесь друг другом, — проговорил Сергей Дмитрич и пошел к выходу, взяв лампу.

— Будь ты проклят, — выкрикнула Мария ему в спину. — Пусть твоя жизнь превратится в ад.

Он приносил им воду и еду раз в сутки…

Арина Павловна поежилась от страшного рассказа, но что сделано, то сделано, однако при всем волнении вспомнила:

— Сюда доносились крики, словно из ада?

— Они отсюда, сказал Сергей Дмитрич.

— Отсюда? А что это было?

— Кричал Богуслав, когда… когда Маша стала умирать.

— И вы… вы не вытащили ее.

— Она хотела умереть.

— Мария Романовна умерла? (Его молчание и было ответом.) А куда делось ее тело?

— Там… Если б ты пошла прямо, не сворачивая в сторону клеток, а потом повернула направо, там она… у стены… Я сам туда ее отнес.

— Где же Богуслав? — спросила Арина Павловна.

Она надеялась, что молодой племянник Пасхиной жив и теперь вызволит его из этой темницы, ответ Беликова разбил надежды.

— Умер он. Заболел и умер в агонии. Шурка оттащила его к Маше. Потом я стал звать на помощь, пока были… силы.

— Но почему ночами кричали?

Кричать ночами, звать на помощь придумал Богуслав. Кричать, чтобы услышали люди и пришли на помощь. Днем народ в работе, днем множество звуков витает в воздухе: шумят дети и громко говорят взрослые, дерутся, радуются, ссорятся, веселятся, птицы поют, петухи кричат, собаки лают. Днем никто не обратит внимания, что кто-то зовет на помощь. А ночью… ночью тихо, в тишине крик разносится далеко, ему ничего не мешает, люди услышат и придут, и вызволят.

— Очень страшные эти вопли, душа внутри сжималась от страха, — призналась Арина Павловна. — Слов никогда не было слышно.

— Слов не слышно? — встрепенулся Беликов. — Как же так…

— Не знаю. Один долгий звук, и будто эхо его укрепляло. Этих стонов боялась вся наша живность, собаки лаяли, лошади бесились в денниках. Неужто не слышали вы?

— Нет. Не понимаю, почему так? — растерянно произнес Сергей Дмитрич, притом был жалок и несчастен.

Арина Павловна от жалости к нему едва не заплакала, однако нашла в себе силы сказать правду, что сама думает:

— Господь не захотел вас выпустить отсюда, Сергей Дмитрич.

— Господь? Наверное…

— Вы-то как сюда попали?

— Шурка… — И он заплакал.

— Что — Шурка?

— Шурка ударила сзади по голове… очнулся уже в клетке. Это уже был день, сюда день доходит через окошко под потолком. Маленькое оно, оттого и день здесь маленький. Гляжу, сидит через клетку Богуслав, спокойный сидит. А я беситься начал… И говорит мне: «Вот и ты теперь на месте нашем. Не будет тебе прощения».

— Зачем она так поступила? Что просила сказать?

— Мое золото хочет.

Шурка видела однажды открытый сейф, когда Арина Павловна доставала рубиновое ожерелье для баронессы Пасхиной, а там полно золота на полках лежало. И задумала дрянь-девка получить сокровища рода Беликовых, цену назначила — жизнь барина своего, которого ублажала прямо на полу кабинета.

— Почему ж не отдали? — задала резонный вопрос Арина Павловна. — Ей и части хватило бы.

— Хотел отдать… Богуслав сказал, смысла нет обогащать девку, все рано убьет. И его не отпустила… я просил за него, выкуп предлагал за нас обоих. И тут я понял, что он прав, убьет. Я преступник, она сообщница, а Богуслав свидетель, у нее хватило ума это понять, потому требовала сначала сказать, где золото, а я требовал сначала выпустить нас. Потом Богуслав заболел и умер, я остался один… и стало совсем тоскливо, то хоть с ним говорил… А Шурка стала морить меня голодом, хотя и до того еды приносила мало, надежду питала, что сломлюсь я и отдам золото предков грязной девке. Умирая, Богуслав напомнил, что меня погубит, коль соглашусь выкупить себя. Теперь моя очередь умереть… здесь.

— Не говори так, барин, не говори…

Истинно, дрянь-девка, но которую сам привез в свой дом и тем самым разрушил его. Однако посветлело окошко на стене под потолком, стало быть, занялся рассвет. Арина Павловна смотрела на человека, который был образцом во всей губернии, уверенный в себе, веселый, за него мечтали выдать своих дочерей лучшие помещики и дворяне, к нему ездили за советом, с него брали пример. И вот финал неосмотрительности.

— Эх, барин, барин… — качала головой Арина Павловна, всплакнув. — Зачем же ты так? Отпустил бы Марию Романовну с миром, не пропадал бы столько времени в темнице. Сколько ей осталось на этом свете… с годик, а то и того меньше. Все одно без радости с ней жил ты. Сам-то не без греха, что ж ты на нее взъелся? А нынче сам полуживой.

— Справедливы твои упреки, теперь и я знаю, а вернуть назад… нет у меня возможности такой. Я забыл одну восточную истину… Если ты дружишь со змеей, то рано или поздно она укусит тебя. Я получил смертельный укус и не ропщу, потому что заслужил.

— Как нам выбраться?

— Не смогу идти, ноги распухли, боль причиняют.

— Я приведу мужиков, они вынесут тебя, барин.

— Сначала исполни мою просьбу.

— Какую?

— Наклонись…

Зачем наклоняться, когда в этой тюрьме никого нет? Даже крысы не бегали, видно, камни, скрепленные составом, не смогли прогрызть. Арина Павловна выполнила просьбу, наклонилась и выслушала желание Беликова.

— Это же грех! — отшатнулась она.

— Беру его на себя, мой грех, мне и отвечать. Арина, я тебя не обижал, ты много лет жила в моем доме, ни в чем не нуждаясь… выполни просьбу своего барина. Силы мои на исходе, помру скоро, а умирающему не отказывают. Ради своей просьбы я готов остаться здесь еще до ночи. Обещай, Арина.

— Хорошо, я сделаю, как ты просишь.

— Поклянись, — потребовал он.

— Клянусь, что исполню твою просьбу. Как выйти мне? Не могу с тобой остаться, заметят, что меня нет, панику поднимут, людей позовут.

— Подойдешь к входу. У самой стены первая полоса кирпичей, сверху отсчет, нажмешь с силой на пятый, он уйдет вглубь, а внизу выдвинется. Когда с воли будешь заходить, наоборот, нажимаешь на четвертый снизу, выдвинется сверху. А закрыть — все наоборот. Механизм простой.

— Не слыхала я про таковские механизмы.

— С древности известен, потому и простой. Напротив… там стол стоит, в нем спички и свечи. Возьми, чтобы отсюда дорогу видеть, от окошка света мало, а за поворотом вообще ничего не увидишь. Свечу зажги. Ступай. Я буду ждать.

Ее руке не хотели поддаваться механизмы, однако желание было велико выйти из подземелья, у нее получилось. Рассвет только набирал силу…

Ребята собрались вокруг ноутбука, пригласили следователя Светлова, его усадили на главное место — прямо перед ноутбуком. С ним приехал еще один парень, оперативник, когда звонили ему, намекнули, что появилась очень важная информация, улика. Светлов сразу примчался.

Что же произошло за несколько дней. Собственно, ничего, пока почти все не покинули Элизиум, остались только Лена с Асей. Сторож не приходил, когда ребята ночевали в замке, ему об этом сообщали. Ночевали девушки наверху в мансарде, дверь изнутри запиралась. Парадная дверь тоже закрывалась.

— И вот глубокая ночь, — комментировал Михаил. — Смотрите.

На мониторе ничего не видно. Появился луч фонарика, затем второй фонарик, теперь более четко обозначились две фигуры примерно одного склада.

— Откуда они идут? — задал вопрос Светлов. — У вас же ночью двери заперты, как я понял.

— Правильно, заперты, — сказал Аристарх. — А эти двое идут из крыла, где размещалась прислуга, мы еще не искали брешь, где можно войти. А до начала работ проверяли и заделывали все возможные прорехи, у нас же инструменты здесь, материалы, все стоит денег.

— Стоп, — остановил его Светлов, подняв ладонь. — Они сняли капюшоны, кто вам знаком? (Пауза многозначительная, Светлов оглянулся.) Что, знакомые лица? Никто не решается назвать имя?

— Я решусь, — вызвался Аристарх. — Остальным, вы верно угадали, неловко сдавать это безмозглое существо. Пацана никто из нас не знает, очередной бойфренд Кристины, должен сказать, вкус у нее ниже некуда.

Кристина и женоподобный парень начали рисовать на закрашенной стене… череп с двумя перекрещенными костями, знак пиратов. Тем же путем парочка и удалилась, забрав остатки краски с собой.

— Нарисовать картинки совсем не значит, что покушение она организовала, — высказался Светлов. — То, что она делает со своим приятелем, называется хулиганством, максимум штраф.

— Папа ее мог заказать Асю, — сказала Лена.

— Вы его так хорошо знаете? — подхватил Светлов.

— Знаю неплохо. Он способен на любой поступок, на хороший и на очень плохой. Семья Егора против Аси была, есть и будет, они даже не пускают ее к мужу.

Светлов повернулся к Асе, стояла она рядом, сбоку, беглым взглядом осмотрел девушку с головы до ног, выпятил нижнюю губу и спросил:

— А что в ней не так? Вроде все на месте.

— Не пара, — снова ответила Лена. — Она из семьи нищебродов, а им нужен престиж, почет, достойная родня, вес в высших кругах.

— М, ну раз высшие круги… — понимающе закивал Светлов. — Ладно, всех возьмем на карандаш. Какие еще кандидатуры имеются?

— Я, конечно, ничего не утверждаю, — почесывая затылок, произнес Аристарх. — Но есть такой господин… директор музея Зуйков.

— Арик! — молчавшая до этого Ася подала голос. — Он тут при чем?

— Да вроде как и ни при чем, — согласился брат. — Но! Родом он отсюда, приехал с Дальнего Востока, кстати, долго просился на работу в музей, наконец ему позвонили и взяли на должность директора. Как вы думаете, кто пожелал реставрировать замок?

— Зуйков. Конечно, Зуйков. А кто ж еще? — загалдели друзья.

Аристарх снисходительно улыбался, пока они не замолчали, после этого он показал пальцами знак ОК, мол, одобряю, но высказал противоположную мысль:

— А вот и нет. Я тоже думал так же, как вы, когда Зуйков знакомил нас с этим замком, мне показалось, идея восстановления Элизиума ему принадлежит. Но думал так только до интервью со здешним начальником культуры. Зуйковым были довольны, он проявил деятельность, заняв кресло директора во дворце Пасхиной. Но когда стал вопрос о восстановлении Элизиума, выступил категорически против. Идея тоже принадлежит не ему, а здешнему главе администрации. Кстати, у меня с ним тоже будет интервью.

— Покушение на меня явно не его рук дело, — заявила Ася.

— А я разве сказал, что подозреваю его? — поднял плечи Аристарх. — Я просто знаю, что такие совпадения, какие я перечислил, не бывают случайными. А там как знать… у нас есть следователь, ему решать, кого подозревать. Правильно?

И, держа руки в карманах джинсов, Аристарх наклонился, заглядывая Светлову в лицо, тот кивнул, хотя мыслями был далеко. Брат Аси выпрямился, с торжеством глядя на сестру, она обратилась к следователю:

— А вы у этого… который меня душил… спрашивали, почему он это делал, спросите еще. Но уже с теми предположениями, которые знаете.

— Спрошу, спрошу, — пообещал, но, кажется, для проформы.

— Что будете делать с Кристиной? — поинтересовалась Ася.

— Пока ничего, — помрачнев, проворчал Светлов. — Когда столько людей в курсе факта, он становится бесполезным.

— Почему? — вытаращила глаза Лена.

— Есть угроза, что кто-то проговорится.

— У нас никто не проговорится, — заверил Михаил. — Мы все заинтересованные лица, чтобы вредителей выявили.

— Посмотрим.

Переписав компромат на Кристину, Светлов и опер попрощались, согласившись подвезти Асю к Роберту Вадимовичу, Миша отправился командовать рабочими, Лена ушла на «кухню», Аристарх поехал на работу. Файл, который дала сестра, он загнал в программу, которую прозвали в народе «говорилка», по дороге слушал.

Суета под Новый год укоренилась, праздник чувствовался повсюду, начиная от запаха хвои и кончая лицами людей, падал мокрый снег. В этот раз мама Германа не приехала, но обещала в следующем году переехать к ним. Катина бабушка умерла, поэтому маму затянули к себе, женщины накрывали на стол, малыш спал, Герман бездельничал. Впрочем, нет, он стоял у стола, на котором разложил неподдающиеся листы, и читал бессмысленные строчки. От нечего делать, он мысленно переставлял строчки, смысла не получалось.

— Все готово, — сообщила жена. — Я включаю радио, скоро куранты будут бить, ждем тебя.

Герман взял листики, он забрасывал их надолго, чтобы однажды взглянуть свежим взглядом, как сегодня, например. Положив их недалеко от себя, он открыл бутылку вина, разлил по бокалам и приготовился сверить часы. Раздался бой курантов по радио, Герман был рад:

— Прекрасный бой. Мама писала, что прошли ремонтные работы кремлевских часов. Но мои спешат на две минуты!

— С Новым годом, дорогие, — поздравила мама Кати.

— С Новым годом! — подхватила Катя. — Хочу, чтобы новый, 1941 год был таким же счастливым, как сороковой.

— Лучше, — возразила мама. — Лучше пусть будет.

— Меня устраивает такой, как был, — сказала Катя, накладывая на тарелку мужа кусочки мяса. — А ты чего хочешь, Герман?

— У меня все есть, — ответил он, отпив вина. — Ну, пожалуй, чтобы загадку разгадать.

— Какую загадку? — поинтересовалась мама Кати.

— У Германа, мамочка, много загадок, например, куда деть хлам из крыла в Элизиуме, — выручила Катя, она-то знала, что за загадка его мучает.

— И не только! — воскликнул он, поднимая бокал. — Еще раз чокнемся за Новый год! С праздником.

А утром после завтрака и чая с тортом прогулка с Вадиком, заодно маму проводили домой, ночевала она в их доме. А потом Германа осенило подыскать из беспорядочных строчек рифмы, вдруг все же стихами указан путь. Прошло много дней, работа не такая уж и простая.

— Катя! — позвал жену.

— Что?

— Посмотри, что у меня получилось.

Она взяла лист, на котором почерком Германа написаны новые строчки, сложившиеся в небольшой стишок.

— Как это получилось? — спросила она.

— Попробовал подобрать рифмы к первой строчке, ну, все, что подойдет, выписывал. И так со всеми строчками, потом увидел закономерность, первая часть строк просто перемешана, как карты. После этого легко сложился стишок… но это не стишок, обманка, это ключ.

— Так просто, а мы никак не могли понять.

— Это обозначение места, но не понять какое. А это как понять? — И процитировал: — «Ты заполни дальше столбик. По нему найдешь тот путь. Там рычаг простой. Запомни… Трижды просто повернуть». Катя, где это? Ты же все знаешь в имении Беликова.

Она пожала плечами.

1915 год. И навсегда молчание…

Экономка провела день в думах, это заметила и Домна:

— Смурная ты ныне. Не захворала? А то баньку затопим, похолодало-то как. А то все тепло да тепло, никакой зимы тебе. Вот раньше… Так затопить?

— Не надобно, — ответила Арина Павловна. — Завтра.

Едва появилась Шурка, экономка встала из-за стола и ушла, услышав за спиной вопрос девки непотребной:

— Чего это она? Как с креста снятая.

— Отстань, — огрызнулась Домна.

Арина Павловна поднялась на второй этаж и прошла в библиотеку мимо рыцаря, дверь тщательно за собой закрыла. Подставив лесенку-треногу, поднялась и поискала книгу наверху, о которой ей сказал Сергей Дмитрич. Она лежала с двумя книгами на отдельной полке. Пролистнув, в середине нашла лист бумаги, не простой, более плотной и гладкой, развернула. Мелким почерком написаны строчки, как записывают стихи. Но это не стихи…

— Бессмыслица.

Она положила лист в книгу, а книгу на полку.

В подземелье пошла намного раньше Шурки, с собой взяла воды, молока, еды — легкой, чтоб не нагрузить истощившийся желудок, все сложила в корзину.

Сергей Дмитрич радовался ей, но был очень плох, выпил только молоко, да и то не все. Каждое движение, даже такое простое, как выпить молока, давалось ему тяжело, дыхание становилось шумным и частым. Арина Павловна проводила ладонью по спутанным его волосам, говорила ласковые слова о том, что он выйдет наверх и быстро поправится, уж они с кухаркой постараются, пригласят доктора Берга, ведуний и знахарей, чтобы поставить барина на ноги. Так и ждали Шурку.

— Ты готова? — спросил он.

— Готова, барин.

— Это хоть и злое дело, но доброе. Подумай, сколько народу сохранится, она уже не успокоится, демоны в ней сидят.

— Я дала клятву тебе и все сделаю.

Как отодвигаются камни, слышно — гул от трения разносится далеко, так и услышали, что идет девка бесстыжая, она приходила почти каждую ночь. Арина Павловна со своей лампой отбежала к стене с окошком, спряталась за последнюю клетку, там было пространство между стеной и клетью, а также загораживал щит. Лампу погасила.

— Никак подыхаешь… — послышался голос Шурки. — Вот, еда пришла. Эй! Просыпайся! Так и не сказал мне, где золото спрятал… Ух! Ненавижу.

— Э-эй! — позвала ее Арина Павловна, идя к ней.

— Ты?! — вскрикнула Шурка, выпрямляясь. — Ты как здесь?..

— Да вот так, зашла на огонек.

И жменю сухого песка в глаза девке бросила. Та не ожидала, ойкнула, склонилась, протирая глаза и ругаясь:

— Гадина подлая! Ну, погоди… Ай! Пусти…

Арина Павловна, схватив сзади Шурку за волосы, чтобы не вырвалась, потащила к клетке, которую приготовила, открыв дверцу заранее. Оставив дрянь-девку внутри, вышла и заперла дверцу, после этого кинулась к Беликову, который лежал на спине, распластав в стороны руки:

— Барин! Очнись! Сергей Дмитрич… Я сделала, как ты просил.

Он открыл глаза, повернул голову на вопли Шурки, улыбнулся:

— Да… хорошо… Аринушка, родней тебя у меня и нет никого… Мое золото раздай людям… чтобы польза была… Остальное забери, все забери… И живи.

— Я сейчас сбегаю, мужиков разбужу, мы тебя вытащим.

— Оставь… Не уходи… Дай умереть в покое…

— Зачем же умирать, когда так близко спасение?

— Все кончено, Аринушка… не жилец я… Оставь меня здесь, когда умру, не хорони. И после смерти стыдно мне будет… за себя… за слабости свои… не позорь меня, оставь здесь, и хорошую обо мне память оставишь.

— Как скажешь.

Последнее, что он сказал, как прочесть записку из книги, да не слушала Арина Павловна, плакала над горемычным.

— Мой грех, не твой, не мучайся, — сказал Сергей Дмитрич и затих.

Она закрыла ему глаза, читала беззвучно молитвы, шевеля губами, Шурка и здесь ее прервала:

— Ты заперла меня… Выпусти.

Арина Павловна поднялась на ноги, медленно повернулась к ней и всматривалась в подлые черты.

— Чего смотришь? Открой клетку! Открой!

— Я обещала Сергей Дмитричу, что ты проведешь здесь остаток дней своих. До самой твоей смерти. Это наказание тебе. Справедливое наказание.

— Нет! — завизжала Шурка, сотрясая клетку, да железо-то крепкое. — Ты не можешь… так сделать!

— Почему не могу? Могу. И сделаю.

— Ты… ты же добрая! Ты за моим сыном смотришь… Ты не оставишь меня здесь? Открой клетку…

— Клятва, данная умирающему, священна, — холодно лишила ее надежды Арина Павловна. — Я обещала и клятве не изменю.

— Не хочу! Выпусти меня! Выпусти-и…

Арина Павловна поставила корзину с едой рядом с ее клеткой, чтобы Шурка могла достать еду, там же поставила кувшин с водой и бутылку с молоком.

— Это тебе еда до завтрашней ночи. Здесь достаточно всего, голодной не будешь.

— Уходишь? А этот… А покойник? Я боюсь… Не оставляй меня здесь! Как же мой сын будет без меня? А ты знаешь, что мой сын от барина? Не знаешь?

Арина Павловна выслушала ее уже спиной, так как успела отойти, она не повернулась к новой узнице, только головой повела, усмехнулась и с горечью напомнила:

— Вспомнила про сына… Ему уж сколь месяцев, а ты не дала имени сыну, не крестила, не подходишь к нему, пока тебе насильно не вручат младенца. Да и барина ли он? От тебя утром ранним и Степка выходил, и Иван… Всем дорога открыта была.

— Не уходи! — завизжала Шурка, словно под ножом поросенок. — Я боюсь! Покойника забери!.. Прошу тебя, выпусти! Мне страшно!.. А!.. Гадина!..

— А как ты не гадина, ты не оставила здесь людей? — резко воскликнула разгневанная Арина Павловна. — Им не было страшно? Им не было горько? Они не хотели на волю? Зачем рассказала про жену Беликову? Тебе какое дело было до ее побега? И так ей назначен недолгий век, а из-за тебя она и месяца не протянула. Но ты нашептывала барину слова, задевавшие его гордость, честь. Это ты убила двух молодых и красивых людей — Марию Романовну и племянника Пасхиной Богуслава, благородного человека, несмотря ни на что. Он хотел продлить ей жизнь своей любовью, а ты сократила. И барина засадила сюда, обманула его доверие, голодом морила и заморила до смерти из-за алчности своей. Золото ей отдай! Золото в таких подлых руках, как у тебя, это горе для всех, кто вокруг живет.

— Кажный заботится об себе! — выкрикнула Шурка. — Моя жисть учила меня про свою выгоду думать. Я с двенадцати лет в людях, всяк хозяин со мной обращался как с последней тряпкой и делал, чего хотел.

Арина Павловна подошла к покойнику, взялась за решетку и стояла с минуту, глядя на него, погибшего так нелепо, с сожалением.

— Кажный, говоришь? В твоем представлении. Так и была бы добра к людям, помня, как самой тяжко пришлось.

— За все свои обиды я хотела получить плату…

— С тех, кто тебя не обижал, — прервала Арина Павловна. — Ну, вот, гляди, барин наш, у него всего было много, он был щедр, благодушен, люди ценили его. Женился неудачно, а тут ты вся готовая лечь под него. Теперь он лежит мертвый, а мог бы жить, долго жить. Ты убила его, ты. Все трое, что попали в подземелье по твоей милости, звали на помощь. Да только никто не понял. А ты знала, где они, но никому не сказала. А… — протянула экономка, вдруг догадавшись. — Вон почему одну тебя не пугали голоса из подземелья… А в поместье боялись этих голосов, людям чудились вопли бесов, и наши крестьяне покидали свои дома, а ведь до тебя жили в добре и достатке, благодаря нашему барину. А ты им жизнь испоганила, согнала с насиженных мест. Никого не пожалела, и тебе нет прощения. Ты заслуженно получаешь плату за три невинных жизни — темницу.

Арина Павловна, забрав лампу, решительно уходила к выходу, а вслед ей неслась яростная брань:

— Гадина! Будь ты проклята! Чтоб ты сдохла, змея подколодная! Чтоб тебя черти в аду грызли!

А та шла и слышала другой голос, наказ Беликова: «Пусть живет долго. Как только сможешь, продержи ее живой, это будет страшная кара для нее. Обещай…»

Арина Павловна приходила каждую ночь, приносил ей еду. Покойника она перетянула туда, где лежали Мария и Богуслав, принесла крепкое покрывало, с трудом перекатила тело на него и тащила, отдыхала, когда шла за лампой, которую оставляла на полу подземелья, и переносила дальше покойного, потом снова его тащила. Воздух здесь был сухой, покойники ссыхались.

Она готовилась покинуть Элизиум. Какие-то вещи, живность продавала, чтобы купить небольшой дом, и купила, туда переносила все, что может пригодиться, туда же кур перевезла в тачке, куры — это мясо и яйца, главное, место для них нашлось. Домне не давала покоя горничная:

— Куда ж это Шурка пропала? Ношу мальца ей, ношу, а в комнате ее нету. Кормлю сама молоком да кашей. Куда делась-то?

— Сбежала.

— Да как же так? — схватилась за грудь кухарка и в такт словам раскачивалась, переживая за ребенка. — Бросила?

— Ребенка? Да, бросила. Уехала навсегда.

— Ай-яй… Вот же ж гадюка! Дите бросить, кровиночку свою… Вот мое сердце сразу почуяло: дрянь-девка. А куда ж мальца-то теперь денем?

— Воспитаем. Дом я купила, со мной будешь жить. Идти-то тебе некуда, теперь вдвоем коротать будем… втроем.

— Вот спасибочки, благодетельница, — рассыпалась в благодарностях Домна Агаповна и прослезилась. — А то гляжу, ты собираешься, а куда — не сказываешь. Дом пустой, стало быть, и мне надобно сбираться, а куда идти? На улицу милостыню просить… А тут ты… По хозяйству буду помогать… Вот спасибо…

— Не благодари, — прервала ее экономка. — Ты мне уж как родня стала, а родню на улице не бросают.

И однажды Арина Павловна закрыла дом, мальца уложили на тачку с оставшимися вещами и пеши перешли в новое жилье, которым осталась довольна Домна Агаповна. Мальчика крестили, имя дали Корней, так звали деда экономки, хороший был человек. И каждый день, она посещала пустой Элизиум, относила еду и воду Шурке, потом поднималась наверх и в кабинете Беликова, до самой ночи стояла на коленях и молилась, отмаливая себя, несчастных влюбленных и барина Сергея Дмитрича.

В 1916 году зашел в замок Степан, полюбовник Шурки, вернулся с каторги, видать, хотел поживиться в Элизиуме, напугал ее сильно. Она стала приходить только днем и не оставалась допоздна. Иногда звала бывших слуг и просила прибраться, а зачем… не знала сама. Платила им якобы от барина, что лишний раз дало повод думать всем, будто хозяин в отъезде. Замок не грабили, видно, боялись и голосов страшных, и самого Беликова.

Шурка провела много месяцев в темнице, придумывала уловки, чтобы обмануть экономку и выйти на волю, к примеру, однажды притворилась мертвой, надеялась, экономка войдет и… А та всего лишь сказала:

— Отмучилась. Покойся с миром здесь.

И пошла к выходу, да услышала крик и плач:

— Куда! Оставь еду! Гадина… Потаскуха…

В конце концов, тронулась Шурка умом, она часами выла днем и ночью, но вокруг замка уже никто не жил, а потому слухи о бесах в Элизиуме угасли. Там и скончалась Шурка, распутная горничная, сумевшая разрушить большое имение. Арина Павловна оставила ее в клетке.

Припасы, что хранились в подвале, экономка отвезла в церкви губернии, скорбные дома, воспитательные приюты, скудельницы и ночлежки. Леса вынули мужики, разобрали на дрова. Она заказала плиту вместо деревянного щита, чтобы закрыть ход в подвал, а через него в подземелье.

— Это какая глубина! — ахнули работники, нанятые ею.

— Там припасы хранились, ведь у барина было много слуг, — объясняла Арина Павловна мужикам. — Леса настроили в несколько слоев, да все вынули. Барин с женой своей за границей собирается долго прожить, хворая она, лечить ее поехал. А здесь я сторожу, не сама, сторожей наняла (тут соврала, но так-то лучше, нечего людей на воровскую дорогу толкать). Приедет, заново все устроит, как ему удобно.

Когда плиту, закрывающую вход в подпол, установили, Арина Павловна закрыла подступы к подземелью всяческим хламом, чтобы ни у кого не возникло желания все это разобрать и случайно обнаружить подземелье. Могила надежная получилась, как хотел Сергей Дмитрич. Больше в Элизиум она не приходила.

Однажды привела сына Шурки, который называл мамой ее, в музей Пасхиной, поглядеть хотелось, каков дворец этой дамы, там и познакомилась с Петром Ильичом, потом много раз беседовала с ним. Он как глоток свежего воздуха был, многое открыл и душу лечил, ему и отдала Арина Павловна путь к сокровищам Беликова со словами:

— Не считаю себя вправе распорядиться сокровищем, как велел господин Беликов. Раздать людям… и не уточнил — каким, каждому или всем вместе. Но сказал — чтобы польза была, это меняет его просьбу. Распорядитель должен быть человеком бескорыстным, с честью, совестливый.

— А вы разве не такая? — спросил Петр Ильич.

— Не такая, господин Кушелев, не такая, оттого и не искала богатство нашего барина. Да и ума моего не хватит, чтобы распределить с пользой, потому как не ведаю, что есть польза.

Когда мальчик подрос, она отвезла его в город, чтобы получил образование, вдруг это и правда сын Беликова, дом оставила кухарке, навещала ее. Но мальчик вырос и стал похожим на Степана, так и повадки воровские унаследовал от него, вот уж ирония высших сил. Да делать нечего, привыкла к нему, а он выучился и укатил бесследно. Арина Павловна не роптала, нет, она все, что не нравилось, все нехорошее, принимала как плату за грехи. Такова ее грустная история.

Обозреватель обязан уцепиться за мизерный повод и уметь выяснять все обстоятельства с нюансами вокруг этого повода. Аристарх нырнул в архив. Да, дело это не простое, а суперсложное, абы кого в архив не пустят, но он, получая профессию в университете, завел знакомства со всеми, кто так или иначе может пригодиться. За курсовые брался сложные, чтобы как раз и нырнуть туда, где есть настоящая инфа, делал запросы в столице, связанные с историей, ему присылали ответы. А у себя дома, если хочешь быть настоящим журналюгой, обязан пролезть в игольное ушко.

— Ба, какие лица… — развела ручки в стороны Людмила.

— Людочка! — упал он ладонями на ее стол. — Мне срочно нужно узнать все про фамилию Зуйков. Вот данные, мне нужны все эти замечательные люди.

И положил на стол листок, на котором был год рождения — 1915-й, имя — Корней, мать — Арина Павловна, фамилия неизвестна, работала экономкой в имении Элизиум. И второй положил: директор музея Зуйков Юлиан Корнеевич, работал на Дальнем Востоке тоже в музее.

— О, аж пятнадцатый год… — состроила кислую мину Людмила-краса с лукавыми глазами. — Может, тебе в ФСБ нужно обратиться? Я про Зуйкова, только там найдут даже по одним инициалам, без года и места рождения.

— Может быть, всему свое время, — шутливо заявил он. — Но люди, о которых я хочу узнать совсем немного, из одного города, так что место рождения есть, и это наша областная провинция.

— Друг мой, а ты хоть знаешь, что в пятнадцатом году прошлого века свидетельств о рождении не было?

— Нет. Но что-то же было?

— Ясно, университетский мальчик. Церковно-приходские книги или метрические книги были, но если ребенка крестили. В них вносилась дата рождения и дата крещения, имя ребенка, данные о родителях, если ребенок был рожден вне брака, делалась пометка — незаконнорожденный. А также данные о крестных.

— Кла-асс… — протянул от восторга Аристарх. — То, что нужно. А что, у вас таких книг нету?

— Они не оцифрованы, — ласково сказала Людочка, в этой ласке некий подвох слышался. — Искать вручную целое дело. Это толстенные книги, записи не по алфавиту, а перемешаны по датам.

— Мне запрос сделать? — приуныл Аристарх. — Это долго.

— Возможно, тебе, нашему любимчику, позволят, чтобы ты сам искал. Садишься за стол и листаешь, листаешь, листаешь…

А вот и подвох: эдак пролистать можно день-два-три и месяц, нет, вариант не подходит. Аристарх склонился ниже, упираясь локтями о стол, перешел на интимную тональность:

— Людочка, прелесть моя, меня с работы попрут, если просижу у вас целую вечность.

— Убери свою красивую морду от меня, начальница мне голову снесет за шашни с тобой.

— А за коробку конфет? — не убрал он «красивую морду».

— Я тебе две отдам, листай сам.

— Люда! Вопрос жизни и смерти.

— Отстань.

— Ну, хочешь, я на тебе женюсь?

— Все равно обманешь, ты неблагодарный.

— Люда, — выпрямился он и серьезно: — Я сейчас стану на колени.

— А вот этого не надо, не хватало скандала из-за тебя. (Но он стал опускаться на колени.) Ладно, я иду к начальнице, разрешит — поищу.

Начальница разрешила, но баш на баш, ему надо статью написать про архив к какому-то очередному дню-празднику, конечно, задаром. Чего не сделаешь ради истины! Через два дня Люда позвонила, чтобы он приехал за результатом, он примчался тотчас, Ася машину не отбирала, на ней и приехал.

— Значит, так, болтун-хлопотун, — начала Людмила. — Про современного Зуйкова, я говорила — в ФСБ топай. Теперь 1915 год. Ничего нет. Но в 1916 году есть Зуйковы…

— Так-так-так… — оседлал он стул, готовясь слушать.

— Итак. Рождение… да, в 1915 году, крещен дата точная: 17 мая 1916 года. Имя ему дано Корней, отчество Сергеевич, записан как незаконнорожденный. И теперь мать: Арина Павловна Зуйкова…

— Стоп! Как-как?

— Арина Павловна Зуйкова, — повторила Людочка.

— В шестнадцатом году крестила сына?

— Именно.

— Людочка, справочку мне надо, это для… ФСБ! Коробку конфет лучших завезу на днях.

— Забудешь.

— Никогда! Я даже помню, что обещал жениться.

— Для начала надо спросить меня, хочу ли, чтобы ты на мне женился.

— Хочешь, хочешь. Людочка, справочку… от тебя зависит наше расследование.

Она сделала ему справку с печатями, он чмокнул ее в щеку.

— Арик, я тебя убью. Ты компрометируешь меня.

— Я повышаю тебе самооценку, цени.

— Нахал.

— Пока, я побежал. Жди!

— Щас! Бегу к окну. Ждать.

И Людмила занялась насущными делами, Аристарх поехал к следователю Светлову.

Ася приходила почти каждый день, помогала Роберту Вадимовичу разобрать библиотеку, составить каталог, когда его не было дома, она одна поднималась наверх. Если внука не успевали до ее прихода отвести в садик, то, увидев Асю, Славка наотрез отказывался туда идти и приводил массу причин, почему ему необходимо остаться. Естественно, время проводил на чердаке, что, в сущности, устраивало Инну Федоровну, лишь бы ей не мешали. Остался он и на этот раз дома.

Домашнюю каторгу Роберт Вадимович не любил, а потому быстро уставал или прикидывался, что устал, он упал в кресло, запустил патефон и просматривал допотопные журналы, между прочим, жутко интересные, с картинками, разумеется, нарисованными. Славка с Асей носились по чердаку, мальчик убегал и хохотал, Ася его догоняла, а Роберт Вадимович прочел вслух:

— Реклама в царской России: «Единственное средство для рощoния волос…» Как вам это — рощoние? Но есть предупреждение: «При покупке надо непременно следить, чтобы у горлышка флакона была привешена парижская золотая медаль и приложен аттестат изобретателя». Надо же, уже тогда расплодились мошенники! И в царской России терпеть не могли рекламу. Ничего не меняется в жизни.

Он отложил рекламный журнал, расслабился, ему не мешала беготня, смех и визг внука, когда его ловила Ася. В самый миг расслабления, находясь в блаженной власти дремы… раздался грохот, следом — короткая пауза, затем громкий рев. Роберт Вадимович подскочил, как ошпаренный…

Славка сидел на полу и ревел во весь голос, рядом валялась деревянная жардиньерка, на которой вместо горшка с цветами стоял глобус, валявшийся тут же и треснувший по экватору. Ася стояла на коленях и утешала ребенка.

Роберт Вадимович кинулся к внуку, не ушибся ли он, однако тот оказался цел и невредим, просто сильно испугался. Он бежал, спрятаться хотел, нечаянно задел жардиньерку, та повалилась на него, а потом и глобус обрушился на кудрявую головку. Славка увидел треснувший глобус и заревел. В процессе утешения с обеих сторон выяснилось, не столько испугался мальчик, сколько жалко шарик, на котором все люди живут.

Успокоив и заверив, что глобус не так уж и пострадал, Роберт Вадимович пообещал починить его. Подобрав глобус, он сел на пол рядом с внуком, нижнюю половину с подставкой установил тоже на пол, объясняя внуку:

— Ну, треснул, и что? Склеить пара пустяков.

Ася принесла вторую половину, наклонилась и:

— А здесь… что-то есть. Внутри… какой-то предмет…

Роберт Вадимович заглянул в нижнюю половину, действительно, коробка, она была намертво приделана к основанию глобуса.

— Ася, принеси инструменты, они в ящике возле выхода. Думаю, Славка, мы сможем открутить эту конструкцию.

— Внутри? Не знаю, коробка не открывается.

Он провозился долго, отвинчивая шурупы и болты, хотя подставка сделана из качественной стали и не проржавела. На подставку была нанизана и закреплена изнутри шкатулка из яшмы, невысокая, размером с толстую книгу.

— Смотрите, — указала Ася пальцем, — отверстие для ключа.

— Вижу, вижу… Славка, ты сохранил ключик на цепочке?

Едва обнаружилась внутри шарика находка, внук благополучно забыл в мгновение ока про свой испуг, про слезы, про то, что шарик разбился и дед мог за это отругать. А тут еще и ключик понадобился!

— Да, — воскликнул Славка. — Он в моей комнате на лампе висит. Дед, это та самая дверца, которую мы искали?

— Неси ключик, посмотрим, та или не та. Ася, проводи его, а то если свалится с лестницы, нас с тобой бабушка на луну закинет без ракетоносителя.

Скоро они принесли маленький ключик на цепочке, Роберт Вадимович вставил его в замок шкатулки, повернул… замок щелкнул.

— Подошел! Подошел! — закричал Славка.

Роберт Вадимович поднял крышку, там лежала тетрадь Кушелева и письмо Арины Павловны в обложке, прошитой вручную.

Герман и Катя стояли в башне, он указал вверх:

— Да понятно, что это где-то здесь, давно понятно. Этих ангелов почти не видно на куполе, пока не попалась картина Бугро, я и не замечал их. Бегу сюда, смотрю — есть ангелы. Мы обыскали здесь все, включая мансарду, никаких признаков тайника.

— Здесь не может быть тайника, — сказала Катя. — Там же дальше есть строчки. «Кружат ангелы меня… Там, где солнце, ночь, луна… Упираюсь в небосвод…»

— «А над ними пустота… А над ними россыпь звезд…» И где это? Допустим, я взлетел к куполу, ангелы, ночь солнце и луна. Как может быть над ними пустота и еще одна россыпь звезд? Леха, ты почему молчишь?

Леха, молодой белобрысый парень двадцати пяти лет, один из двух ребят, приехавших из области в помощь Герману. Он отделился от стены, подошел к супругам и запрокинул голову, через паузу пожал плечами:

— Я с детства не умел загадки разгадывать. Ну так, если первое, что в голову пришло…

— Валяй, что пришло, — настоял Герман.

— За куполом крыша должна быть…

— А над крышей… Ну, да, пустое пространство и россыпь звезд. Мне такая простая и, надеюсь, правильная мысль не пришла.

— Потому что ты думал о чем-то сверхсекретном, а тут все просто, — сказала Катя. — Надеюсь, что просто. Теперь надо попасть на крышу.

— Леха, за мной! — Герман ринулся вниз, вышел на балкон, к нему присоединились Леха и жена. — Вот она, смотровая башня, а у Беликова она была жилая. Теперь надо подумать, как туда забраться.

— Высоченная, скажу я вам, — произнес Леха. — Для чего эту башню выстроили, чтобы спальню между небом и землей устроить? Глупо, по-моему. Эх, кошку с веревкой туда не добросишь…

Где-то далеко раздались раскаты грома, которого не бывает при ясной погоде, все трое непроизвольно посмотрели в сторону областного центра — его не видно, но гремело в той стороне.

— Думаем, как туда добраться, — прервал паузу Герман. — Лезть по веревке опасно, только альпинист справится, у нас альпинистов нет.

Тут Катя вспомнила:

— А ведь на башне была лестница!

— Да? — вяло спросил Герман. — Какая?

— Железная. В какой-то момент она исчезла, но не помню, когда это произошло. Просто ее однажды не стало, и все, по ней, наверное, и взбирались.

Герман подумал, вероятно, представил, как это происходило в варианте жены, и отрицательно покачал головой:

— Вряд ли помещик Беликов взбирался по внешней лестнице, это рискованно, от такой высоты возникнет головокружение — и человек внизу. По идее, наверх должен быть ход внутри башни, тем более в комнату жены Беликова лестница в очень ограниченном коридоре. Бойницы есть, а доступа к ним нет… За стеной наверняка есть другая лестница.

— А пробить? — поступило предложение от Лехи.

— Пожалуй, другого выхода нет, потому что у нас нет времени разгадывать загадки, вызывай рабочих. Продумайте, где делать проход, главное, небольшой, лишь бы пролезть. И очень аккуратно, без разрухи.

— Есть, — бросил Леха и убежал.

Снова похожие на грозу звуки, Герман обнял Катю за плечи:

— Это далеко, очень далеко.

— Уже близко, — сказала жена. — Они так быстро наступают…

Словно в подтверждение из-за крон деревьев появились два самолета, Герман схватил за руку жену и потащил к башне:

— Быстрей! В башню!

Забежав в закуток, где по описаниям ждала горничная Шурка приказов хозяйки, Катя испуганно прильнула к груди мужа, так как раздался взрыв.

— Не бойся, даже если попадут в башню, с ней ничего не будет.

— Я думаю, как там мама и Вадик.

— У нас надежный подвал. Кажется, улетели…

Квадратную небольшую дыру пробили за день, нашли место, где обнаружились пустоты, и пробили, рабочих отпустили, у них другой работы было полно. Первым Герман заглянул внутрь, посветив фонарем, затем он залез на лестничный пролет, лестница каменная и вплотную к стене присоединена, вела как вверх, так и вниз. Не торопясь, смахивая гроздья пыльной паутины, он стал подниматься вверх, за ним шел Леха, следом Катя, она, разумеется, дома не осталась, за ней — второй помощник чернявый Савва, немногим старше Лехи. Лестница уходила вверх не вкруговую, в средневековых романских замках она именно так выстраивалась, а зигзагом, как стальная лестница, ведущая в шестигранную комнату.

На площадке почти пусто, только каменный и глухой прямоугольник высотой примерно сантиметров восемьдесят, строение непонятного предназначения, и три каменных скамьи с подлокотниками в античном стиле, только выполнено грубо. Герман поставил фонарь сверху каменного прямоугольника, осмотрелся.

— Кладом не пахнет, — констатировал Савва. — А тут красота, жаль, темно и не видно округи с такой высоты. Не беда, будем довольствоваться звездами. Когда еще у нас появится эта возможность?

Герман молча достал страницы с записями, листал, нашел:

— Ага, вот… Строчка про шепот звезд нам не нужна… Слушайте! «Ты заполни дальше столбик… По нему найдешь ты путь…» Хм, путь мы нашли, а столбик не заполняли, выходит, мы молодцы. Ладно, читаем дальше… «Там рычаг простой, запомни… Трижды надо повернуть…» Осталось найти рычаг. Я ничего подходящего не вижу…

— Подожди, Герман, — подняла ладонь Катя. — Я все время думала… Место мы определили путем рифм, взятых из строчек. Но это всего лишь половина строк. Значит, остальное нужно подобрать из второй половины, но не через поиск рифм, мы пробовали. Оттолкнись от слова «столбик».

Он развернул лист, положил его на каменное строение, склонился, опираясь ладонями о поверхность и повторяя:

— Столбик, столбик… «Ты заполни дальше столбик»

— Попробуйте прочесть по вертикали первые буквы, — посоветовал Савва, он согнулся и опирался локтями о поверхность, заглядывая в лист сбоку.

В данном случае любой совет следует пробовать, Герман прочел:

— Башня… Постамент… Надо полагать, эта штука, — хлопнул он ладонью по поверхности. — Скамья слева… Под ней… Савва, ты ближе всех стоишь, ныряй под скамью. Фонарь возьми.

Тот для верности лег, ближе придвинул фонарь, сообщил:

— Есть! Круглый регулятор… с насечкой. Под самым сиденьем, сроду не догадался бы заглянуть сюда без подсказки.

— Поворачивай ты! — дал команду Леха. — А не болтай.

— Не поддается… — из-под скамьи доложил Савва. — Вот же… Идет, идет, но туго… Повернул! Но только на сорок пять градусов. Остановился. Сам стал.

— Еще раз поворачивай, — подсказал Герман.

— Есть! — раздалось из-под скамьи. — Третий раз теперь, да?

— Да, еще раз.

После третьего раза что-то щелкнуло, поверхность каменного строения слегка подпрыгнула, оказалось, это крышка.

— Стоп, — поднял ладони Герман, упреждая любопытных ребят, которые намеревались поднять плиту. — Это не простая крышка, ее не поднимешь, как в сундуке. Надо подвигать, куда она пойдет.

Осторожничая, Савва с Лехой двигали плиту, она подалась, когда ее просто сдвинули с одного края к центру площадки и отвели на другой конец, край плиты лег на подлокотник скамьи. Под плитой лежал слой тонко выделанной кожи, Герман его снял и…

— Боже мой! — произнесла шепотом Катя. — Это невозможно… Невероятно… Неужели это все настоящее?

— Сколько здесь танков, пушек… — выговорил Леха, раскачиваясь.

— Да уж, — закивал Савва, — хватит и на самолет… или два.

— Ты до сих пор не понял, зачем выстроена эта башня? — улыбаясь и глядя на Савву, спросил Герман. — Она не соответствует стилю самого замка, из-за этой башни и прозвали особняк замком. Ну как, догадываешься?

— Нет, — признался тот.

— Клады где прячут?

— В подполе, — перечислял Савва, — в стенках дома, на чердаках, но надежней в земле закопать.

— Вот именно, — подтвердил Герман. — И все искали золото Беликова в земле, а оно между небом и землей, на высоте спрятано. Для этого каменного сундука выстроили предки Беликова башню. Закрываем.

Сначала Герман слоем кожи накрыл сокровища, как и было. Затем ребята вернули на место плиту, Леха придавил ее, а Савва только собрался лезть назад и повернуть рычаг, закрывая сокровища, вдруг опять что-то щелкнуло, но уже четыре раза. Савва сообразил и заглянул под скамью, потом доложил:

— Регулятор сам поворачивается назад. Крышка стала на место соединения, когда мы придавили, а потом сработал механизм. Как же это устроено? Я такого механизма не встречал. Фантастика.

— В древности подобные устройства изобретали, — сказал Герман. — Потом наступили Средние века и все было забыто, варвары разрушили технологии. Как видите, кое-что дожило до наших дней. И главное, работает.

— Вниз пойдем? — спросил Савва. — Я немного спускался, там ход в подземелье.

— Позже, потом. Сейчас вам отдых, а я звоню в центр, сообщу о находке. Настрой на завтрашний день, надеюсь, будем грузить и переправлять.

Дома Катя побежала к малышу, Герман к телефону:

— Девушка, соедините меня с… Алло! Девушка… Алло!

Пришлось понервничать, связь прерывалась, но соединили.

— Это Герман. Мы нашли! Нашли. Не верится, но нашли.

— Насколько то, что вы видели, серьезно?

— Очень серьезно, очень, — особенно выделил Герман последнее «очень». Никакого воображения не хватит. Пришлите машину и охрану, завтра планируем перевезти…

— Поздно. Не вздумайте к нам ехать, тем более с грузом. У нас на окраине бои, мы срочно эвакуируемся.

— Неужели город возьмут?

— К сожалению.

— Что же нам делать? Хотя бы часть перевезти… Как?

— Не получится, до утра вы будете отрезаны… Все так быстро, так ужасно, силы неравны. Подождите, на карте посмотрю… (Пауза была небольшая, Герман сжимал и разжимал кулак, ведь в любой миг связь могла оборваться.) Вы слышите?

— Слышу, говорите.

— Только водным путем, через протоки на ту сторону, там наши. Я предупрежу, чтобы ждали вас.

— А люди? У нас столько лодок не наберется.

— Плоты вяжите, переправляйте людей ночью, без фонарей, а то заметят и начнут бомбить по вам. Дня три у вас есть, времени хватит. А вы останетесь.

— Я понял. Все сделаю.

Он положил трубку, задумался, потом вдохнул воздуха, поднял глаза, в дверях стоял Василий, который поставил свой портфель на стул, поинтересовался:

— Герман Леонтьевич, что с вами? Вы на себя не похожи.

— Устал. Чертовски устал. Ты к Кате?

— Да, она обещала мне помочь с переводом глиняного состава, хочу попробовать итальянскую керамику сделать, а статья в немецкой книжке.

— Она наверху. — Василий взбежал по лестнице, а Герман с сожалением произнес: — Да, керамика, конечно, важное дело, но вряд ли получится. Во всяком случае, не сейчас.

Он сделал еще один звонок местному главе, сообщил:

— Наш город дня через три возьмут немцы.

— Как! — послышался панический голос в трубке.

— Вот так, мы отступаем, я только что звонил в центр, на окраине идут бои. Завтра в пять утра нужно быть у замка, будем деревья рубить и вязать плоты, чтобы эвакуировать людей.

— В пять еще темно.

— Разберемся. У вас есть возможность оповестить рабочих?

— Не волнуйтесь, найдем. До завтра.

После ужина он лег в постель и наблюдал, как Катя, в сущности, еще девчонка, готовится ко сну. Как всегда, даже волосы расчесала зачем-то. Будто нет войны, которая уверенно ползет к ним, не было сегодняшних самолетов и взрывов, не было каменного сундука с сокровищами Беликова. Но вот жена обернулась, улыбнулась и запрыгнула на кровать, потому что девчонка.

— Герман, мы так долго пытались расшифровать путь…

— Но так бывает. Интересно, за какое время Кушелев справился с задачей? Он был один, мне ты помогала, на последнем этапе ребята подсказали.

Она легла рядом, прижалась к нему и сказала с привычным сожалением, когда вспоминала Петра Ильича:

— Много лет, много. Только страницы пронумеровать, шифруя в рисунках строки подсказки, нужно очень много времени.

— Катюша, милая, через пару дней ты с сыном и твоя мама поплывете со всеми на ту сторону. Собери все необходимое.

— А ты?

— Я остаюсь, у меня приказ остаться.

— Но ты же гражданский…

— Сейчас нет гражданских, это касается в первую очередь мужчин. Катя, ты же умная. Не задавай лишних вопросов, на которые сама знаешь ответы.

Она прильнула к нему еще больше, обняла и, конечно, сказала то, с чем он никогда не согласится, она и это знала:

— Я останусь с тобой, а мама…

— Ты поплывешь, — прервал он тоном, которому не возражают. — И больше это мы не обсуждаем.

— Но почему?

— Потому что так надо.

Чтобы смягчить жесткий тон, он обнял ее крепко-крепко…

Аристарх зачастил к следователю. Прошлый раз он привез документ из архива, сейчас приехал выяснить, что думает провинциальный следователь.

— А тайна следствия? — ухмыльнулся Светлов, намекая дурацкой ухмылкой, что брат пострадавшей не туда свой нос сует.

Чтобы смутить Аристарха, надо быть по меньшей мере президентом России, и то во время вручения какой-нибудь награды. Он придвинул стул, на котором сидел, ближе к столу следака, опираясь рукой, подался корпусом к Светлову и на обаятельной улыбке, сводившей с ума девушек, сказал:

— Да ладно, я же вам наводку привез. Знаете, чего мне стоило добыть сведения? Жениться обещал, да. Не выполню обещание — в архив меня не пустят.

— Мы приняли к сведению и взяли личность Зуйкова на карандаш.

М-да, на следователя улыбка не действует, чай, не девушка, Аристарх решил с другого бока зайти, перешел на серьезный тон:

— Послушайте, гражданин Светлов, мою сестру убивала мордастая тварь в три раза больше Аси. Я жажду просто, чтобы эта тварь села надолго, а вместе с ней села другая тварь, которая его на мою сестру направила.

— А есть подозрение, кто направил? — подхватил Светлов.

— Нет… — Аристарх подумал и поменял ответ: — Или есть.

— Так нет или есть?

— Я же не могу на основе личных ощущений, но без доказательств указывать вам, кого подозреваю.

— Можешь. Я разрешаю.

Аристарх откинулся на спинку стула, упираясь ладонями о ребро столешницы, и нашел хитрый ход:

— Не могу, боюсь ошибиться. Но могу рассказать, почему я думаю, что убийцу направили на мою сестру.

— Давай.

— Вы и сами говорили, что он пропустил всех в Элизиум — Лену, Михаила, а сестру нет. Он ждал ее, знал, что она часто приезжает на машине, и бросил ветку. То есть он готовился заранее.

— Это мы и сами знаем. Ближе к делу.

— Хотел предложить вам помощь, Ася моя сестра, мне, знаете ли, не все равно, что с ней будет, а вы — тайна следствия и все такое.

— Что за помощь?

Светлов особо не рассчитывал на пользу от брата потерпевшей, но с другой стороны — а вдруг.

— У Суворина-старшего скоро будет интервью, личность он медийная, любит вокруг себя суету, восхищение, поклонение и хвалебные оды. Я могу пойти с оператором, задать все вопросы, какие вы нарисуете, скандал выйдет знатный, но посмо'трите, как он будет реагировать.

— А что это мне даст? У меня должны лежать на столе факты, улики, написанные и заверенные подписью показания, а не реакция.

— В подобных публичных ситуациях люди выдают себя.

— Ладно, иди и задавай вопросы.

И тут Аристарх встречные условия не выдвинул, нет, он тактично, красиво намекнул на них:

— А что там наш престарелый обаяшка Зуйков?

— Циники вы, журналисты, — вздохнул Светлов, отвернув от парня лицо в сторону, мол, глаза б на тебя мои не смотрели.

О, кто бы говорил про цинизм, но Аристарх, что называется, не полез в бутылку, применил все тот же метод убеждения:

— Таких совпадений не бывает. Первое — фамилия. Не Иванов-Сидоров-Петров, а очень нераспространенная — Зуйков. В метрической книге при крещении записан Корней Сергеевич, у нашего Зуйкова отчество — Корнеевич. Мамой записана Арина Павловна Зуйкова, это ее родовая фамилия. И все фигуранты проживали в этом славном, но маленьком городе, в те времена он был еще меньше. Но почему-то я уверен, что Зуйковых здесь было не больше, чем одна, то есть Арина Павловна. Кстати, у папы нашего директора музея отчество Сергеевич, неужели его отец сам… Беликов? Тогда Зуйков Юлиан… прямой потомок Беликова, он его внук.

— Ух ты, блин! Классно. И что? Зуйков не мог вернуться на родину своих предков? В пожилом возрасте тянет к корням.

— Мог, — не возражал Аристарх. — А мне кажется, он вернулся, чтобы что-то получить. И это что-то находится в Элизиуме. А он вначале был против восстановления замка.

— Ладно, действуй, — сдался Светлов. — Ну, чего смотришь? Мы установили за ним наблюдение, с ним в квартире живет еще один Зуйков, моложе лет на тридцать, и это сын.

— И он его не афиширует, — догадался Аристарх.

— Да. И были у этого сына проблемы с законом, мелкие, но частые. То смошенничал, то украл мелочь…

— М… так это кровь.

— Какая кровь?

— В жилах течет кровь папы-вора.

— Не понимаю, — подозрительно прищурился Светлов.

— Я дам вам почитать, у меня на флешке файл, она со мной.

Едва обозначил содержание романа, заинтересовал следователя, да вдруг за дверью раздались голоса, словно кого-то не пускали, а он рвался в кабинет. Аристарх узнал голос сестры:

— Ася там.

Светлов встал из-за стола, подошел к двери, открыл и пригласил:

— Заходите.

Вошла не только Ася, но и Роберт Вадимович Тормасов. Светлов вернулся за стол, предложил присесть новым лицам, Ася спросила брата:

— Ты что здесь делаешь?

— Да так, мимо проходил, решил зайти, — солгал тот.

Ася одарила братца недоверчивым взглядом, тогда как Роберт Вадимович достал из сумки рукописи, судя по промелькнувшим страницам, написанным от руки, положил на стол перед собой и сказал:

— Мы с Асей знаем, что искал вор на моем чердаке.

— Что же он искал?

— Эту записную книжку Кушелева Петра Ильича, до войны он был директором музея баронессы Пасхиной. Но без этой тетради книжка Кушелева будет неполной. А это письмо моему деду перед смертью прислала Арина Павловна, экономка помещика Беликова. Мы нашли эти документы в тайнике моего отца, о котором я раньше не подозревал.

— Хорошо, оставьте, я просмотрю…

— Нет, не оставлю, — заявил Роберт Вадимович. — Это не просто записи, это историческая ценность, во всяком случае, для меня. Поэтому отсканирую…

— Погодите, — перебил его Аристарх. — Зачем сканировать? Есть книга вашего отца, там все эти артефакты описаны, рассказано, как с ними работали. Флешка со мной, вот она.

И Аристарх положил ее перед Светловым на стол.

Работа шла полным ходом, все, кто мог, рубил, пилил, строгал деревья, этим занимались мужчины, женщины убирали ветки и складывали их на телегу. Кто-то выискивал тонкие, крепкие и высокие деревья, из них готовили шесты. В самом городе молодые девушки оповещали об эвакуации, чтобы народ подготовился. Герман с Катей, Лехой и Саввой набивали два вещмешка.

— Нет-нет, — остановил он Леху, который хотел засунуть золотой стакан в вещмешок. — Набей туда мелкие изделия, камешки, только потом клади.

Катя протянула мешочек из ткани:

— И сюда положи, чтобы не рассыпались. Мы с мамой шили эти мешочки все утро, как только Герман ушел. А вот шпагат — им завязывать.

Управились, уложили мешки в каменный ящик, закрыли его.

— Это все, что мы можем переправить.

— Герман Леонтьевич, а давайте в подземелье спустимся? — предложил Леха. — Охота посмотреть, чего там есть.

— После того, как отпустим рабочих, спустимся в подземелье, — пообещал Герман. — Сейчас там нужны руки.

До темноты трудились ударно, пока Герман не объявил пятичасовой отдых, да, да — мало, но и времени у них мало, линия фронта приближается. Никто не роптал, сложили инструменты в замке и, кто ближе живет, поплелись уставшие по домам, на другой конец города людей отвозили грузовые машины.

Группа Германа вновь воспользовалась дырой и спустилась вниз. Здесь тоже был проход, отделявший лестницу от подземелья. Четверка ступила на площадку и остановилась, подняв два фонаря повыше, чтобы лучше видеть пространство. Савва присвистнул и потрясенно выговорил:

— Вот это да… Это ж зачем такое выстроили?

Да, зрелище впечатляющее, трудно вообразимое. Высокие сферы потолков, поддерживающие их колонны с расширением внизу и вверху, разделительные стены, делившие пространство подземелья на секции.

— Здесь наказывали крепостных, — поделился Герман знаниями, выуженными из письма экономки. — А в неспокойные времена прятались от врагов. Спускаемся.

— Где столько булыжников нашли? — недоумевал Савва.

— Специально завозили, наверное, — предположил Леха. — Я пойду посмотрю по всем закоулкам.

— Давай, — дал добро Герман. — А мы поищем темницу.

С Лехой отправился и Савва, но, спустившись по ступенькам, их всего семь, и осмотревшись, Савва спросил:

— Что это за круглый цилиндр?

К ним спустились Герман с Катей, она сказала:

— Так это колодец. Он пополнялся водой с крыши по желобкам, надеялись на грунтовые воды, но до них не докопали, а с неба воды недостаточно было, ее привозили в здоровенных бочках. Сейчас никто не завозит, Герман Леонтьевич хотел возобновить эту традицию, ведь вода в музее всегда нужна.

— Ничего, закончится война, водопровод проведем, а колодец останется как экспонат, — пообещал Савва.

— Пошли, — позвал Леха, идя к секциям.

Просчитав по описаниям Арины Павловны, в каком месте должен быть вход, а ближе к входу темница рядом, он отправился туда, держа за руку Катю, чтобы не оступилась. Идти долго не пришлось, подземелье не бульвар, даже такое большое, Катя указала мужу на темную впадину, уходящую в сторону. Чем ближе подходили, тем очевидней становились прутья и клетки.

— Герман, там кто-то лежит! — воскликнула Катя.

— Стой здесь, я посмотрю…

— Нет! Я с тобой.

— Тогда идем, трусиха. Не бойся, мертвые ничего нам не сделают.

В клетке лежала женщина, точнее то, что от нее осталось, это была высохшая мумия.

— Шурка, — определил Герман. — Ты же читала письмо экономки, она оставила ее в клетке.

— Как ужасно выглядит эта… Шурка…

— Воздух здесь сухой, она и усохла.

— Герман Леонтьевич! — позвали их ребята.

— Мы здесь! — отозвал тот. — Идем, Катюша, пусть лежит.

Ребята обнаружили еще три трупа в самом дальнем углу, хотя угла там как такового не было. Герман подошел ближе и поднял фонарь, чтобы света стало больше. Возникло желание побыстрей отсюда убраться, но Герман вернулся к ребятам, нашел выход через подвал, где хранились припасы, после скомандовал:

— Возвращаемся из этой могилы. Только сначала один эксперимент проведем. Идите наверх, на балкон. А я покричу здесь, потом расскажете о своих впечатлениях.

Катя и парни поднялись по лестнице, Герман выдержал некоторое время, чтобы они точно вышли из подземелья, потом закричал:

— Помогите-е-е! А-а-а! Катюша-а-а!

Выкрикивая слова, он поворачивался вокруг оси, ведь звук разный для уха в зависимости от того, куда летит.

— Ну, как? — спросил, выйдя на свет божий. — Слышали?

— Герман, это было так страшно… бросилась к нему Катя. — Мороз по спине пробегал. Неужели ты кричал? Не верится.

— Да, Герман Леонтьевич, эти звуки… пугают, — согласился Леха. — Будто из потустороннего мира, честно.

— А слова слышны были? — спросил экспериментатор.

— Нет. Слова непонятны. Просто звук непривычный, неясный, — загалдели разом все трое. — Как это получается?

— Акустика, деформирующая голос, — предположил Герман. — Мне кажется, случайно так получилось, архитектор подземелья вряд ли задумывался над подобным эффектом. Вот и вся легенда, Катюша, о звуках из преисподней, впрочем… Они действительно доносились из ада, четыре человека умирали там страшной смертью.

— Звуковой обман удался, — сказал Леха.

— Теперь слушайте меня, — вернулся Герман к проблемам на земле. — Завтра ночью переправляем людей, вы поплывете вместе с ними. До этого поможете мне.

— Я собирался в партизанский отряд… — начал было Савва, Герман его прервал:

— Ты и Леха повезете золото, оно необходимо, пойми. Осознай свою миссию. Я не могу никого другого отправить, доверяю только вам, потому что знаю вас. Что бы ни случилось, спасать только груз и себя. Повторяю, только груз спасать и себя. Это мой приказ. Не слышу слова «есть».

— Есть… Есть… — нестройно ответили парни.

На следующий день народ вязал плоты, а четыре человека наверху башни распределяли золото из каменного ящика по вещмешкам.

— А это золото куда пойдет? — спросила Катя.

— Перепрячу, — ответил муж, — но сначала вас отправлю.

— Взрывчатку я установил, — вспомнил Леха.

— Хватит, чтобы взорвать? — уточнил Герман.

— Обижаете, — надулся Леха, как дуется иногда жена на него.

К вечеру погода испортилась, налетели тучи, накрапывал дождь, холодный осенний дождь. Подтягивались люди, их распределили в замке.

Герман и Катя стояли обнявшись, ее мама с внуком на руках ждала дочь в сторонке, давая зятю проститься с женой. Мимо шли сосредоточенные люди, запрыгивали на плоты, это были в основном женщины с детьми и старики, которые переходили на плоты по крепким доскам. Далеко не все изъявили желание поплыть на ту сторону и бросить свои дома.

— Береги себя, — сказала Катя, всхлипывая.

— И ты береги себя, сына и свою маму. За старшую теперь ты. Не плачь, Катюша, войны всегда были, тут уж ничего не поделаешь, но… «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“», правильно?

Она кивнула, пряча лицо на его груди, запоминая запах мужа. А дождь припустил, Герман заботливо накинул на голову жены капюшон плаща. К ним подошел усатый координатор, весело крякнул, видимо, для поднятия духа:

— Эх, Герман Леонтьевич! Погодка как разгулялась в помощь нам. Немец небось в укрытии сидит, а мы спокойненько поплывем.

— Свет нежелателен, не надо думать, что немец в тепле спит, — предупредил Герман. — Вдруг у него бессонница? Накрывайте лампы тщательно, открывайте не полностью, только чтобы рассмотреть, куда плыть.

— Будет сделано, не извольте беспокоиться.

Координатора сменили ребята с вещмешками за плечами, Савва тихо застонал, конечно, в шутку:

— Тяжелы мешки! Мы ими плот потопим и сами утонем.

— Не плачься, — бросил в его сторону Леха. — Герман Леонтьевич, когда подожжете бикфордов шнур, бегите что есть мочи, у вас в запасе будет 30 секунд, может, меньше. Иначе на голову посыплются камни.

— Ну, прощайте, — пожимал руки ребятам Герман, — вы настоящие парни.

— До свидания, — поправил Савва. — Так будет правильней.

На прощанье обнялись, и ребята побежали на посадку. Некоторые плоты уже отчалили и даже скрылись в завесе дождя, мужчины на воду спускали следующую партию, куда потом помогали сесть людям.

— Пора, Катенька… — Герман взял ее лицо в ладони и целовал.

— Знаешь, я была счастлива каждую секунду с тобой, хочу, чтобы ты это знал… Каждый день был для меня праздником. Я тебя очень-очень люблю.

— Я тебя тоже люблю. Не плачь.

— Это дождь по лицу течет, — всхлипнула Катя.

— Иди, тебя ждут. (Он вручил ей папку.) — Здесь книжка Кушелева и письмо экономки, сохрани их во что бы то ни стало, не отдавай никому, это история и…

— Путь? Сохраню. Ты себя сохрани.

Последний поцелуй, и она побежала к плоту, на котором находилась мама с сыном, в широченном и длиннющем плаще нелепо смотрелась, Герман окликнул ее, она обернулась.

— Катя, тебе идет мой плащ.

Она раскинула руки и посмотрела на себя с двух сторон, невесело рассмеялась, помахала ему и запрыгнула на плот. Жена распахнула плащ и взяла сына, села на старый фибровый чемодан, с которым приехал Герман, надежно укрывая малыша от дождя.

Координатор снял веревку с колышка, удерживающего плот, запрыгнул сам и оттолкнул шестом. Плот закачался на воде, мужчина снова погрузил шест в воду и, отталкиваясь от дна, медленно уплывал. Герман шел к протоке, таким образом дольше оставался перед глазами и в памяти плот, увозивший семью.

На этом его работа не закончилась, он поднялся в башню и переносил золото в более надежное место. Затем наверху, находясь под полом башни, поджег шнур и ринулся вниз. Успел выпрыгнуть из башни, как прыгают в бассейн, упав на пол, застонал от боли в ноге. Наверху башни раздался взрыв.

Под дождем носил щебенку, ее подвезла машина по его настоянию к Элизиуму, Герман сыпал ее в колодец. Устал и отправился домой, сняв мокрую одежду рухнул на диван и провалился в бездну без снов. Несколько дней он забрасывал в помещения перед подвалом хлам — старую и ненужную мебель, а то и остатки бревен, из которых делали плоты. Собственноручно заложил дыру в башню, притащил шкаф и закрыл им дыру, перенес книги и заполнил ими шкаф. И сыпал, сыпал в колодец оставшуюся щебенку, землю и камни. Все делал сам, без посторонней помощи и тогда, когда никого не было в замке, в оккупации помощь способна обернуться проблемами.

Зачем он закрывал все ходы в подземелье? Замок Беликова отличный, крепкий форпост, к тому же на высоте, имеющий бомбоубежище, у немцев не должно возникнуть желания создать в Элизиуме военный арьергард.

Конференция под названием «Проекты, инновационные решения, исследования, опыт и ошибки бизнес-среды». Скукота, Аристарх считал данную среду вне сферы своих интересов, но если надо… да будет так.

Длинные речи, в которых ни черта не понимаешь, пережидать — нудное занятие, он отвлекался тем, что в уме проворачивал события, связанные с сестрой и Элизиумом. Прямого отношения к замку зла Ася не имеет, а Зуйков наверняка имеет как раз к замку, ну и? Выходит, ему не нужна смерть сестры, значит, в качестве заказчика отпадает.

А ее муж Егор? Он может мешать, разворошит своим ремонтом все в этом эдеме и найдет сокровища Беликова. Зуйков ведь пытался задержать восстановление Элизиума, ошибки нет, этот музейный экспонат здесь из-за золота. Почему бы не выбить мужа путем нападения на жену? Это время, за которое можно найти золото Беликова. Но арестовали не сына, хотя надежней было бы его послать на Асю, а не какого-то Грека, который не дает никаких показаний.

Роберт Вадимович… сам пострадавший, но слегка. Отпадает.

Кристина. Стритрейсерша, адреналин ее наркотик, блогер-дура, мнит себя звездой. У нее мозгов нет, чтобы на убийство пойти, тоже отпадает.

Самый убедительный кандидат — папа Егорки, к тому же бизнес-элита ничем не гнушается, как показывает практика, эти кадры способны на все. Подходит. Осталось дело за доказательствами, то есть за уликами.

И усмехнулся про себя: кто сказал, что расследовать преступление сложное дело? Но вдруг все дружно встали и потопали к выходу.

— Куда? Куда это все? — засуетился Аристарх.

— В конференц-зал, — подсказала ему девушка.

В зал Аристарх вбежал, как гончая, так как два этажа пришлось преодолеть, перепрыгивая через три ступеньки, тут впору вывалить язык на сторону, поискал глазами… Оператор уже на месте и махал ему рукой. Место — yes! Лучше не бывает. Господа чинно прошли и сели на стулья, папочка Егора тоже. Начались вопросы, Аристарх выжидал, чтобы вклиниться, руку тянул… Ну, тут принцип: наглость — второе счастье, он влез впереди девчонки, которая на пару секунд замешкалась, не надо ворон ловить:

— Скажите, господин Суворин, как чувствует себя ваш сын? Он спас жену от насильника (утка, не насильник был, а убийца, но без уток журналист как курица без перьев) и сам сильно пострадал, долго был в коме. Вряд ли в темноте ваш сын думал, что спасает жену, он спасал женщину, человека, в нашем представлении Егор герой.

С лести полезно начинать, Аристарх по опыту знал и вновь не ошибся, даже по залу прошел одобрительный шумок. Лицо Виктора Олеговича из серого приобрело розоватый оттенок, он подобрел, плечи распрямил — любит сына, гордится им. А ведь поначалу, увидев брата своей невестки, наполнялся гневом, между прочим, гнев раскрашивает кожу в разные цвета, как правило, в тусклые.

— С ним все хорошо, идет на поправку, — сказала Суворин.

— Ваша семья не пускала жену к вашему сыну, что вы скажете по этому поводу? (Еще принцип: никогда не начинай вопрос со слова «почему».)

— Ему противопоказаны волнения, — ответил побагровевший от злости Виктор Олегович, однако держался достойно и быстро находил ответ.

— Считаете, жена лишняя? Вы же молча наблюдали за сварой, которую устроили ваши жена, дочь и мать…

С места подскочила ведущая, наехала на него:

— Вы задаете третий вопрос, а положен один и по теме!

А он все же закончил вопрос:

— …вам не пришло в голову, что нужно вступиться за невестку?

Теперь охранник с рожей садиста подошел и вежливо попросил:

— Вы нарушаете протокол, пожалуйста, выйдите из зала.

Аристарх и оператор вышли, спускаясь по лестнице, партнер не одобрил его поведение:

— Чего ты прибодался к мужику?

— Я спасаю свою сестру от стервятников Сувориных, мне фиолетово, кто и что обо мне подумает.

— Ну, знаешь, сводить счеты прилюдно не дело.

Зато на канале восторг от скандальчика, тема для домохозяек супер, языком можно нарисовать мелодраматичную картину: бедная невестка и богачи-хищники, любовь и сословное неравенство, новые болезни на старый лад. Ну, как-то так.

Город взяли, собственно, его некому было защищать. На улицах, площадках, в парке везде воцарилась атмосфера тревожности, уныния, опасности. По домам ходили с проверками в сопровождении тех, кто согласился сотрудничать с оккупантами, таких нашлось немного, в полицаи подался и брат жены Назар, это задание Германа. Пришли и к нему в замок, сам градоначальник почтил его своим присутствием по фамилии Кенинг, что означает король, с узким лицом, обтянутым холеной кожей, впалыми щеками, большими светлыми глазами и узкой полоской рта. Он ходил в штатской одежде, и непременно в черной.

Герман провел экскурсию на немецком языке, слушал Кенинг внимательно, ни слова не произнес, а на балконе заинтересовался башней и как туда попасть, но спросил… на русском.

— Вы знаете русский? — удивился Герман. Хорошо, что не посылал его по-русски между немецкими фразами.

— Но вы же знаете немецкий, — сказал Кенинг. — Я бы хотел посетить донжон. Проводите меня.

— Прошу вас.

Герман повел его в комнату жены Беликова, рассказывая уже по-русски историю помещика, мистическую тоже.

Кенинг осмотрел практически пустой шестигранник, эмоций никаких не выразил, только, глядя в одно из окон, произнес:

— Отличный вид. А как попасть на самый верх башни?

— Это невозможно.

— Почему? — И Кенинг повернулся к Герману.

— Туда нет хода, я тоже не был там ни разу.

— Но как-то туда забирались? Для чего-то построена эта башня.

— Говорят, будто существовала лестница из железа, из современников мало кто ее помнит. Куда она делась… не могу сказать.

— Жаль. Но мы увидим, что там наверху. Из чего выстроен особняк… м… замок зла?

— Из песчаника, — ответил кратко Герман.

— Что это?

— Местная порода. Состоит из миллиардов песчинок, склеенных между собой каким-нибудь минеральным веществом. Недалеко отсюда карьер, где добывают песчаник, поэтому купцы и строили свои дома из этого материала.

Герман понадеялся, что немецкая голова усвоит только слово «песчинки», а из песка ничего не может быть надежным, в результате не станет претендовать на замок. Кенинг ничего больше не спросил, спустился вниз и вышел на площадку.

— Особняк великолепен, — оценил. — Вы женаты?

— Да.

— Где ваша семья?

— В эвакуации.

— Вы так боитесь нас, поэтому увезли семью подальше?

— Я увез семью, потому что бомбы падали, от войны увез.

— Что ж… Вы директор, хорошо знаете немецкий, историю края и этого дома. Предлагаю вам остаться здесь на этой же должности, будете рассказывать нашим солдатам все, что рассказали мне. Согласны?

— Разумеется.

Кенинг ушел из замка не попрощавшись, что красноречиво говорило о «великой» немецкой культуре, ушел в сопровождении двух солдат. Герман проводил его до машины, считая, что первый раунд выиграл.

Работало подполье двойками и тройками, друг с другом не связывались, Герман действовал очень осторожно.

Так и потянулись дни. Иногда забегал Василий, предлагал помощь, Герман отказывался, не желая подставлять парнишку, если вдруг что-то пойдет не так.

Новый год встречал в одиночестве. Назар приглашал, его семья тоже уехала с Катей на плоту, один и он, хотя к нему обещал прийти Василий. А Герману не хотелось ни с кем праздновать. Да и какие праздники, когда так тоскливо, так неуютно, выпил рюмку водки и лег спать.

Будни скрашивало иногда радио, если волну поймать в приемнике, но это было трудно сделать, немцы глушили радиоволны, однако информация просачивалась. Герман поднимался на второй этаж, там как будто лучше ловились советские передачи. Побед не было. Шла битва за Москву, мама осталась там, о ней ничего не известно.

Связь с семьей только устная, от них передавали ему слова Кати, а ей посланник передавал весточки от мужа, никаких писем или записок — подвергать людей опасности ни к чему. Иногда Герман ходил к протоке, покрывшейся льдом, зима в тот год выдалась суровая, смотрел вдаль, там наши, там жена и сын.

В конце января снова пожаловал Кенинг, пожелал побеседовать с ним. Герман решил беседовать в одном из залов, а не в кабинете, этих щепетильных «хозяев» задевает любой чих, нельзя же сидеть за столом в кресле директора, а Кенинг на простом стуле. А в креслах как будто на равных, Герман тоже не в униженном положении. За креслом гостя, чтоб он пропал, стали два немца в военной форме и с автоматами.

— Мне интересны некоторые особенности вашей страны, — начал Кенинг.

— Я к вашим услугам, — сказал Герман, конечно, без подобострастия.

— Скажите, господин Тормасов, почему русские так отчаянно и глупо сопротивляются?

— Раз сопротивляются, то не считают это глупым.

— Но почему?

— Потому что знают, что защищают.

— Что же именно? — усмехнулся градоначальник.

— Вы что хотите услышать, правду или что приятно вашим ушам?

— Разумеется, правду.

Кенинг подался корпусом назад, опираясь спиной о кресло, соединил кончики длинных пальцев друг с другом и держал их у лица, а Герман говорил:

— Раньше как было: родился крестьянином и до самой смерти оставался крестьянином, рабочим родился — туда и дорога, не имели возможностей что-то изменить в себе и в своей жизни. Теперь люди, простые люди, те самые крестьяне и рабочие, которых большинство, получили возможность учиться, заниматься наукой, искусством, осваивать новые профессии, новые земли, творить и создавать. Эти простые люди шагнули в разных сферах далеко, им нравятся возможности. Все на этой земле принадлежит им, поэтому защищают и будут защищать до последнего вздоха.

— Вы хотите сказать, что мы не победим?

— Это вы сказали, господин Кенинг.

— Мы уже победили, положение красных безнадежно. Мы под Москвой, Красная армия терпит поражение. Скоро мы войдем в Москву.

«Ага, войдешь и выйдешь вперед ногами, как выходили до тебя», — мелькнула мысль в голове Германа. Может, следовало бы промолчать, но он напомнил, правда, без интонационной окраски:

— Наполеон тоже вошел в Москву. И поляки входили.

Пожалуй, впервые на лице Кенинга появилось нечто наподобие эмоции, он чуть заметно усмехнулся:

— Намекаете, что русские прогнали их, прогонят нас? Уверяю, господин Тормасов, у нас будет другая история, мы здесь навсегда.

Видя, что Герман Тормасов не реагирует на самонадеянные обещания, холоден, Кенинг сменил тему:

— Мне кое-что непонятно… Вы слишком отличаетесь от здешних жителей, вы похожи на скандинава, в вас угадывается голубая кровь и белая кость, я угадал?

— Угадали. Мой род ведет начало от боярина Тормасова, жившего в шестнадцатом веке. Именным высочайшим указом от августа 1816 года генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов возведен, с нисходящим его потомством, в графское Российской империи достоинство.

— Великолепно, — сказал вяло Кенинг. — Примерно так я и думал, глядя на вас. Тогда ответьте, почему вы не на нашей стороне?

Ого! С чего это Кенинг затронул тему противоборствующих сторон?

— Не понимаю вашего вопроса, — сказал Герман.

— Вы руководили эвакуацией.

О, значит, кто-то сдал. Герман ответил как ни в чем не бывало:

— Кто-то же должен был взять на себя ответственность, наш род всегда помогал своему народу. А вы, как вы поступили бы?

— Речь не обо мне, а о вас. Впрочем, вы можете загладить свою нелояльность к нам… Где золото помещика этого дома?

— М… — протянул Герман. — Золото Беликова искали многие, я тоже искал, к тому же не один. Но мы не нашли.

— А у меня точные сведения, что вы нашли. У вас была шифровка, по ней вы нашли золото. И отчитывались перед своим начальством, которое не здесь, думаю, оно заседает в Москве.

— Если вы не верите, можете искать, хоть весь замок переверните, но не найдете, потому что нет его здесь.

— И даже отправили часть золота на ту сторону, к красным, — продолжил Кенинг уличать Германа, тот молчал. — Уверен, вы связаны с подпольем.

— Это ваши фантазии, господин Кенинг.

— Итак, вы не желаете продемонстрировать свою лояльность к нам и сдать золото на хранение в Германии…

Он рассоединил пальцы и расслабленную руку с выпрямленным указательным пальцем слегка отвел назад, оба солдата за его спиной выпрямились, щелкнув каблуками. Кенинг немного опустил руку, указывая на Германа, и произнес одно слово по-немецки:

— Уведите.

Первым примчался Аристарх, сунул голову в кабинет Светлова, который сидел за столом и писал (просто напасть, как ни зайдешь, он все пишет и пишет от руки), сообщил ему:

— Здасьте, я весь ваш.

Светлов поднял на него глаза, промямлил:

— Заходи.

Аристарх вошел в кабинет, оглядел его и недоуменно произнес:

— А где все?

— Садись. И не суетись.

— Мой репортаж пригодился? — идя к стулу, спросил Аристарх.

— Сначала нет, потом да.

Молодой человек плюхнулся на стул, от следака не отстал:

— Я понимаю, что краткость сестра таланта, но не до такой же степени!

— Чо те надо?

— Похвалы. Я молодец, всех обскакал, Суворина старшего достал, а вы своим зорким глазом заметили что-то такое, чего даже я не заметил.

Светлов вздохнул, глядя на этот фонтан энергии, кивнул:

— Ты молодец. Вот сейчас я и намерен наблюдать, что будет изменяться в фигурантах, когда они входят в мой кабинет.

Чтобы не терять зря время, Аристарх достал наушники и уткнулся в телефон. Однако не прошло и минуты вошли Лена с Михаилом, неразлучными друзьями стали, отметил про себя Аристарх. Пришла сестра, села рядом с ним. Роберт Вадимович Тормасов вошел, громко поздоровался, Ася ему показала, что место рядом с ней свободно. Появился Виктор Олегович и Кристина, отец поздоровался, дочь проигнорировала такую простую процедуру при общении, как сказать «здравствуйте».

— А ваш сын? — спросил Светлов.

— Он на реабилитации далеко отсюда, — сказал Виктор Олегович, метнув недобрый взгляд в сторону невестки и ее брата.

Немного подождали и дождались Зуйкова. Однако следом неожиданно вошел Егор, реакция у большинства была бурной, его приветствовали радостно, правда с мест не вскочили. Место ему предоставили рядом с Михаилом. Светлов повеселел, прошелся глазами, одного фигуранта не досчитался:

— Нет одного персонажа по кличке Дантес…

— Пушкина ищет, чтобы наповал свалить, — сострил Михаил, Лена прыснула, Ася рассмеялась, оценил остроту и Роберт Вадимович улыбкой.

Настало время ввести фигуранта, главного из ключевых фигур в данной компании. Светлов позвонил по телефону и одно слово произнес.

— Введите.

Во время паузы Виктор Олегович строго спросил:

— Егор, зачем приехал в такую даль? Ты не прошел курс лечения.

— Я должен здесь быть, — ответил сын.

Несколько минут спустя ввели Грека в наручниках. Тут-то и заскользил глазами следователь по лицам в своем кабинете, да и Греков увидел того, кто единственный способен продать его с потрохами. И да, продал к большому удовольствию Светлова. За стол сел еще и оперативник, придвинул к себе листы, он готовился писать, а Светлов положил рядом включенный диктофон:

— Итак, господа хорошие, думаю, не задержу вас долго. На Асю было совершено покушение… Задержанный Греков, как насчет чистосердечного? (Тот отвернулся от него.) Ну и ладно. Ася возвращалась в замок поздно вечером, но не на машине, на своих двоих. Предстояло пройти довольно большой отрезок в безлюдном месте, безопасном, ведь там никого не бывает. Заметьте, на дорогу преступник бросил ветку размером с дерево. До Аси возвращалась в замок той же дорогой Лена, обошла ветку. Затем проехал Михаил на мотоцикле, ветку убрал с дороги. Следом идет Ася, и на нее совершается нападение.

— А зачем повторять? — недовольно вставил Виктор Олегович. — Все мы знаем эту историю. Подоспел мой сын и едва ли не ценой своей жизни спас ее. Давайте не будем устраивать киношные приспособления, чтобы даже до идиотов у экрана дошло что к чему.

— Значит, вам понятно, что покушение на вашу невестку готовилось заранее? Молчите? Пусть так. Далее буду краток по просьбе трудящихся, — подколол Суворина-отца. — Когда начались работы в доме, участники добровольного отряда обнаружили на стенах жуткие рисунки, намеки на смерть. Кому интересно, может посмотреть, Аристарх фотографировал их и предоставил следствию. Кристина, где и когда вы познакомились с Грековым по кличке Грек?

— Я его не знаю.

— Вы лжете. Когда он вошел, у вас на лице было написано, что хорошо знаете. Как и у него. Он вошел, увидел вас, реакция была идентичная. Вы продали друг друга. Кристина, зачем вы наняли Грека в качестве киллера, чтобы он убил Асю?

— Я готов дать показания, — вдруг одумался Грек.

— Раньше надо было думать, — бросил в его сторону Светлов. — Теперь сиди смирно и не мешай.

— Не нанимала я его! — зашипела она. — Где пруфы?

Светлов наклонился к оперативнику, спросил громко:

— Я забыл, что такое пруфы?

— Доказательства, — ответил парень.

— Конечно, есть, — довольно улыбнулся Светлов Кристине. — Но сначала вопрос: вы, Кристина, рисовали на стенах символы смерти и несчастий. Зачем? Неужели думали, что напугаете такую большую и образованную команду брата?

— Где пруфы? — прорычала она.

— Дочка, это правда? — едва вымолвил потрясенный отец.

— Нет, папа! — закричала она. — Кого ты слушаешь!

— Минуточку! — перекрыл голосом шумиху в кабинете следователь, развернул к ним планшет. — Предлагаю посмотреть видеозапись.

Началось кино без звука. Кристина и молодой тщедушный паренек рисуют на стене череп с костями.

— Столько краски потратила, — посетовал Михаил. — А надо было тебе, Кристинка, ремня дать. Хорошо дать, чтоб запомнила: такой дурой нельзя быть.

— Я расскажу, как она меня наняла… — снова вызвался Грек.

— Потом расскажешь, — отмахнулся от него Светлов, — сейчас это неважно.

— Детка… Ты зачем это сделала? — выдавил из себя папа, не глядя на дочь, опустив голову. — У тебя же все есть…

— Что все? — огрызнулась дочь со слезами на глазах. — Твой Егорка не захотел твоим бизнесом заниматься, ты меня доставал. А я не могу, не могу, ты понимаешь? Не хочу. Мне это не нравится, я ничего не умею, мне неинтересно, я ничего не понимаю! Егору можно дурью заниматься, а мне нет! Я хотела… хотела… заставить его вернуться домой к нам, чтобы как раньше… все дома… чтобы ты своего Егора заставлял… а меня отпустил…

Она ревела, никто ее не жалел, но Михаил заметил вслух:

— Слышали? Папа виноват, а Кристиночка жертва. Она только деньги умеет тратить, а зарабатывать не-не, это обязан братец, папа.

— Зови конвой, — попросил Светлов оперативника.

И надели на горько плачущую девочку наручники, увели и Грека, папа не удержался, пообещал дочери:

— Я постараюсь вытащить тебя.

— Зря будете стараться, — охладил родительский пыл Светлов.

— Мы еще нужны? — спросила Лена.

— Нет, ребята, можете идти, вы нужны были для антуража. Кому интересно, могут остаться. (Кабинет покинули только Лена с Михаилом.) Теперь Роберт Вадимович…

— Я здесь.

— Вижу. Юлиан Корнеевич, а где ваш сын? Который живет в вашей квартире вместе с вами. Не смотрите на меня, будто вы врач, а я пациент дурдома. Вы не просто из любви к краеведению и истории просились сюда, в дыру, вас интересовал Элизиум, точнее, то, что он прячет. И вы знали, что это не сказания о богатстве Беликова, что он его никуда не увез, а где-то в недрах хранятся несметные сокровища. Директор музея Катерина Тормасова умерла, вот тогда вы вернулись сюда на ее место. Вы шли к цели всю жизнь, считая себя наследником Беликова, а Арина Павловна считала, что ваш отец похож на вора Степана, отсюда и у вашего отца, и у вашего сына тяга ко всему, что можно взять. Вы не первый раз делаете налет на дом Тормасовых, который когда-то принадлежал Кушелеву и назывался дачей. Еще при жизни отца Роберта Вадимовича вы или ваш сын проникали на чердак и искали «путь к сокровищам Беликова», записанный на листе бумаги. О нем вы слышали от своего отца, приемного сына Арины Павловны., а она отдала «путь» Кушелеву.

— Вы что-то путаете…

— Ничего я не путаю. В метрической книге нашлись записи о крещении, Зуйковой была Арина Павловна, вашего отца окрестила Корнеем. Все ясно? Думаю, тогда и сейчас ваш сын лазил на чердак Тормасовых. У меня не было подобных дел, даже не знаю, как с вами быть, залезть залезли, но ничего не взяли. Наверняка штрафом отделаетесь. Звоните сыну, пусть придет сюда, буду брать подписку о невыезде. Ну-с, господа, всё. Остальное в рабочем порядке.

Когда все ушли, включая оперативника, к столу Светлова подошел Виктор Олегович и царственной интонацией одно слово произнес:

— Сколько?

— М! Взятку за дочь предлагаете? Из принципа не возьму. То, что вырастили вы, отразится на моих детях и внуках, если отпустим ее. До свидания.

Егор догнал Асю, она шла, не останавливаясь.

— Я могу приехать к тебе и забрать свои вещи? — спросила Ася.

— Почему ты ко мне ни разу не пришла? — задал Егор встречный вопрос, Ася остановилась, ответила:

— Потому что меня не пускали к тебе по требованию твоей семьи. Так когда я могу забрать свои вещи?

— Ты меня бросаешь?

— Понимаешь, мышонок… я не хочу больше рисковать ни тобой, ни собой, не хочу жить под страхом, что все может повториться…

— Не повторится, обещаю…

— Ты не можешь этого знать, не можешь гарантировать. Ты потерял сознание сразу после удара, а я от него убегала. Было так страшно… за спиной слышишь его топот, дыхание… а потом он душил… Ты не представляешь, какой ужас нахлынул… и непонимание — за что, почему он хочет меня убить. Не знаешь, как разрывает грудь, когда не можешь ни вдохнуть, ни выдохнуть… И понимание, что умираешь… но пытаешься освободиться от рук, сжимающих горло… Эти секунды казались такими длинными, такими мучительными, страшными… я никогда их не забуду. Не хочу пережить эти секунды еще раз, пережить унижение от твоих родных, оскорбления… Я не могла зайти в квартиру, поменяли замки, и все, я осталась на улице без вещей и денег. Это ненормально! Меня это пугает. Нет-нет, ничего не говори, они тебя любят, у них свое представление о нас, о том, какая у тебя должна быть жена…

— А я? Тебя не интересует, какое у меня представление?

— Прости, Егор, я не героиня, я не хочу бороться, доказывать что бы то ни было. У меня не тот характер, я отступаю. Прости.

Она уходила, а он смотрел ей вслед, не зная, что делать. Наверное, не надо отступать. Но должно пройти время…

Михаил предложил Лене зайти в кафе, выпить чаю с пирожным, можно и поесть, но она решила на скамейке посидеть.

— Я полна впечатлений, — делилась с ним Лена. — Вот это семейка… Неужели никто не замечал, что Кристина неадекватна.

— Замечали, — пожал плечами Михаил. — Что с того? Мы способны что-то изменить там, где не хотят ничего менять?

— Да, ты прав. Но Егор-то другой.

— Лен, если я тебе предложение сделаю, ты выйдешь за меня?

Не поднимая на него глаз, Лена сказала:

— Не спеши. Ты же меня не знаешь.

— Того, что знаю, хватит.

— Я так не считаю.

Она помолчала, собираясь с духом, о себе давать нелицеприятную инфу неприятно, она никогда так не сделала бы, но обстоятельства вынуждают.

— Чего стоишь? Садись. — Она и отодвинулась, хотя на скамейке места по обеим сторонам Лены хватало. Он сел, рядом уложил свой шлем. — Я участвовала в конкурсе красоты…

— И победила, — уверенно сказал Михаил.

— Нет. Побеждают всегда деньги. Да и не было у меня стремления победить, просто попросили поучаствовать, на этот раз мало нашлось желающих принимать участие в заведомо проигрышном конкурсе. Я только поступила в институт, была без конкурсов счастлива. А на банкете подошел папа Егора и дал свою визитку, сказал, что, если будет нужна помощь и так далее. Я сунула ее в сумку, кстати, потом долго искала. Не думала, что придется к нему обратиться. Но у меня больная мама, сердце. И понадобилась операция. Я обратилась к нему, чтобы помог деньгами, студентке кредит ни один банк не дал. Он выставил условие: спать с ним, иногда сопровождать его в поездке. Вот и весь мой эскорт. Ты бы не согласился?

— Думаю, согласился бы.

— Шло время. Однажды Виктор Олегович сказал, что я понравилась одному нужному человеку из какого-то там клана, и попросил меня вступить с ним в интимные отношения. Это был повод наконец-то разорвать с ним связь. Я сказала, что расплатилась с ним давно, подстилкой не стану, на этом точка. И ушла. Чуть позже принесла в его офис мешок подарков, все были запакованы, будто только из магазина, попросила передать боссу. Знала, что однажды возникнет ситуация, когда лучше вернуть все, что он дарил.

— Я за ним не замечал щедрости.

— Он не щедрый, но это способ затянуть в сеть, ты принял от него что-то и уже обязан ему чем-то платить. Я думала, что на мешке поставлена точка навсегда. Но нет. Уже и забыла про него, работать начала, как вдруг является. И просит вежливо, чтобы я помогла ему вернуть сына.

— Не понимаю, а как ты могла это сделать?

— Когда Егор пригласил друзей помочь в восстановлении замка, у Виктора Олеговича созрел план подсунуть меня сыну, короче, мне предстояло соблазнить Егорку, он влюбляется, бросает Асю. Что там дальше надумал злой гений, я не знаю. А чтобы выглядело естественно мое появление, прилепил меня к Дантесу… Кстати, Дантес все время стучал ему после ваших встреч.

— Ну, гаденыш… — процедил Михаил. — Мало я ему в морду дал.

— Не стоит он твоих кулаков.

— Как же ты на этот раз согласилась?

— У него есть отличный козырь — моя мама. Виктор Олегович пообещал все ей рассказать про меня. И мне опять пришлось согласиться. Я не собиралась выполнять ни одно его задание, а замыслила план. Надо было куда-то деть маму, но так, чтобы она ничего не заподозрила. И тут акция: мне предложили путевку по дешевке в санаторий для меня или членов семьи. Я отправила маму в санаторий, теперь хотела в деревне снять домик или дачу. Это место подходит, но! Недалеко отсюда есть деревня, я туда ездила еще с института к одной одинокой бабушке, помогала ей, привозила продукты. Она написала на меня завещание, я об этом не знала, только после смерти… Потихоньку за лето перевезла маму туда. Никогда он не найдет, где она живет, и не расскажет плохое про меня, что может убить ее.

Пауза возникла естественная, она нужна была Лене, чтобы, сбросив груз, научиться жить без него. Михаил дал ей возможность выдохнуть и задал вопрос, который давно засел в голове, а сам он не смог на него ответить:

— Слушай, как думаешь, что за маниакальная у него идея разбить союз Аси и сына?

— Но сейчас это в тренде — богатый должен жениться на богатой, примитивная гордыня, характерная для тупой грязи, которая прыгнула в князи. Но… Виктор Олегович не примитивное существо, как его женщины, он умный, расчетливый и… кажется, глубоко несчастный. Это не оправдывает его, тем не менее, я думаю, им не тренд руководит.

— А что?

— Не знаю. Что-то в нем есть скрытое ото всех, он вообще закрытый, даже эмоции свои давит. Это вся моя история.

— Ну и что? Оставь за плечами эту историю. Так как насчет моего предложения?

— Если тебя не смущает мое прошлое…

— Будем считать, ты была замужем и развелась.

— Тогда поехали, познакомлю тебя с мамой.

— Я хотел познакомить тебя с родителями…

— Ты завтра. Это по дороге к Элизиуму. Поехали?

Несколько дней прошло, внука увезли родители, на них иногда находит приступ родительской любви, Роберт Вадимович вдруг ощутил, что заняться ему ничем не хотелось. И отправился он в парк, осень прекрасное время. Пришел он к знаменитому дубу, огромному, как у Толстого в книге. Сел под ним на скамейку, раскинул руки по спинке, посмотрел вверх.

Назар прошел на ту сторону через заросли камышей, по свободному пространству скользил, пользовался длинной палкой. Лед крепкий был, но опасность всегда поджидает. Через протоки шел, потому что это единственный путь, который не контролировали немцы — какой дурак полезет на лед? Один нашелся. И добрался.

Катя встретила брата с радостью, пригласила к печке погреться, пока чай закипит, но, увидев пасмурное лицо, догадалась:

— У тебя плохая весть… С Германом? (Назар кивнул несколько раз.) Что? Что с ним? Ну, говори, я не кисейная барышня, выдержу.

— Германа завтра повесят.

Катя вздрогнула, задохнулась и еле выдавила:

— Как, почему? Не может быть…

— Из-за золота Беликова. Ну и… кто-то сдал, что он руководил…

— Его нельзя освободить?

— У нас не хватит сил, пойми. Мы и так, и сяк кумекали… только пацанов всех положим на радость этой гниде… градоначальнику. Катя, ничего не выйдет, придется принять… Его повесят в парке, туда сгонят людей… Показательная казнь как бы… чтобы запугать…

Катя заходила по комнате, разминая руки, ходила из угла в угол быстро, нервно, Назар стоял и мял шапку.

— Идем назад.

И стала собираться, какие-то вещи бросая на стул, какие-то вешая назад. Назар естественно начал уговаривать обезумевшую сестру:

— Катюша, не надо, это опасно… По льду идти…

— Моего мужа завтра убьют. Прилюдно. А рядом с ним никого не будет? Он должен видеть, что я рядом, что я с ним.

— А если тебя узнает кто-нибудь?

— Все, не спорь.

Она попрощалась с мамой и сыном, ничьи уговоры не помогли, жена Назара попросту отшатнулась от Катерины.

Брат помогал Кате идти по льду, удивляясь ее одержимости. Иногда она падала, а то и оба, к счастью, лед надежный, только скользкий.

Катю он оставил в Элизиуме, не рискнул вести домой, комендантский час, сам рисковал. Дома подобрал вещи, подходящие для старух, принес сестре: валенки, пуховый платок (старый), шубу — тоже выкинуть пора, да жаль. Лицо она закрыла пуховым платком, так старухи делают, чтобы нос в тепле был.

В назначенный час они двинулись к парку. Проходившая мимо них пожилая женщина, громко плюнула им в спину.

— Ничего, брат, не обижайся, — сказала Катя. — Она-то права, но… не права, просто не знает этого.

— Я не обижаюсь.

— Ты ведь знаешь, кто предал Германа. (Он молчал.) Скажи… Я знаю, что ты знаешь, скажи имя…

— Потом.

Собирался народ тихо, мрачные, сосредоточенные. Мороз, холод, люди били ступни друг от друга, женщины были все замотаны платками, как Катя, не отличишь. Она пробиралась сквозь толпу поближе, за ней шел Назар, оглядываясь по сторонам, переживая за сестру, она способна выкинуть… Он отгонял от себя эти мысли, встал за спиной сестры, которая остановилась перед площадкой, на которой казнили «партизанен».

Приехала машина, из нее выскочили немцы, вытащили Германа. Он хромал на ту ногу, которая у него иногда болела. Лицо было избито, губы сухие. Поднялся на площадку, смотрел на людей. Рядом всхлипнула добрая женщина, когда начали зачитывать приговор.

Катя не слушала приговор, она сделала шаг к мужу и убрала платок с лица. Герман отреагировал на движение, посмотрел вниз… его не заплывший глаз расширился, она в ответ покачала головой, мол, не бойся за меня. Германа заставили встать на скамейку, надели петлю…

И тогда Катя сняла варежку с правой руки, показала мужу знак клятвы из двух выпрямленных пальцев, потом приложила ладонь к сердцу и сжала ее в кулак. Она повторила клятву верности на всю жизнь. По ее щекам ручьями текли слезы, а Герман улыбался…

Но когда выбивали скамейку, она зажмурилась сильно-сильно, до боли сжала кулаки, чтобы не закричать.

— Катюша, все расходятся, идем… — шепнул брат.

В Элизиуме она рыдала долго, потом была дорога назад.

После освобождения города она с сыном и мамой вернулась домой, в их дом, только тогда узнала имя предателя и попросила брата, чтобы поздно вечером он привел Ваську, Васю, Василия. Ничего не подозревая, Назар привел его и по просьбе сестры отошел. Никого не было в парке.

— Катюша, здравствуй, рад, что ты жива.

— Идем, я покажу тебе одно место, — сказала она.

Он что-то лепетал по дороге, она кивала, мол, слышу и поддерживаю, наконец остановились у дуба.

— Здесь повесили моего мужа.

— Знаю, Катя, знаю.

— Знаешь, немцы очень педантичны, они все записывают, Назар нашел в записях, что ты предал Германа, рассказал о золоте, хотя тебе о нем никто не говорил. Но ты узнал как-то. Подслушал, видимо. У тебя дурная привычка подслушивать.

— Катя я не… Ты прости, но это не я… Это ошибка.

— Немцы не делают таких ошибок. Прощай. Навсегда прощай.

Она выстрелила в него. Василий покачнулся, его глаза вылезали из орбит от боли и непонимания, что произошло, он шагнул к ней, пытаясь что-то сказать. Катя выстрелила второй раз. Потом третий.

Прибежал Назар, вырвал пистолет, когда она выстрелила четвертый раз, закричал:

— Ты что сделала? Сумасшедшая! Бежим!

— Я хочу видеть, как он умрет.

Василий корчился недолго, хватал пальцами землю, елозил, но четыре пули не давали никакого шанса. Он затих. Только после этого Назару удалось заставить ее бежать с ним через лазейки, известные только местным. А по улицам они шли спокойно, он спросил:

— Где ты взяла пистолет?

— Герман дал, когда мы уплывали.

Она поехала в Москву и забрала мать Германа, та прожила еще долго.

Роберт Вадимович не знал, на какой ветке повесили его деда. Дуб сохранился, стал больше и мощнее, он, как и люди, прошел через войны, революцию, жаль, не расскажет о тех днях.

— Ну, здравствуй, дед, — сказал Роберт Вадимович. — Ты ведь здесь, я знаю… чувствую… Нашел я твой тайник, мой отец не нашел, то есть твой сын, а я вычислил. Постоял, посмотрел, потрогал. И оставил все как есть. Я мог воспользоваться находкой, признаюсь, искушение было велико — присвоить, обладать, ощутить на вкус богатую жизнь, пройти все этапы. По большому счету, эти сокровища твои, значит, мое наследство. Но там внутри Элизиума, стоя у колодца, я вдруг ощутил, что ты рядом и тебе не нравятся мои мысли. Перед моими глазами возникло видение: ты, виселица, бабушка смотрит на твою смерть и молчит, только слезы катятся по ее щекам… Она ведь так и не вышла замуж, мне говорила, что до твоей планки никто не мог дотянуться. Да просто она тебя любила всю жизнь, я только сейчас это понял… Но ты наверняка все знаешь сам.

Роберт Вадимович немного посидел молча, о чем-то думая, через пару минут опустил голову и продолжил:

— Я увидел твою смерть и… мне стало нехорошо. Стыдно. Будто я уже украл… чужое. Ты выбрал смерть, но у тебя и мысли не было себе оставить золотишка. Думаю, я бы так не смог… Нет, не смог бы. А ты смог. Вы какие-то другие были! Ты хотел, чтобы сокровище Элизиума досталось всем, а не одному, чтобы пошло оно на дело, большое дело, нужное. Именно так и выглядит твоя смерть, это и есть твое завещание. И стал передо мной выбор: что же мне делать? От золота отказалась Арина Павловна, но не хотел отказаться Зуйков, считая себя наследником Беликова. Право на него есть только у тебя, дед, но ты не хочешь отдавать его мне, я правильно понял? Твоя смерть перевесила, я тоже должен отдать всем, значит, сдать клад государству. И вот тут меня одолели большие сомнения. Сейчас отдавать неразумно, потому что… стервятники растащат по карманам и будут смеяться над нами. Это часть проблемы и не самая большая, есть похуже. Если прознают, что сокровище Элизиума существует, тут такое начнется… Никто не поверит, что я сдал весь клад, вот тогда охота на него будет жаркой, а моя семья окажется в опасности. Ради добычи пытают и калечат, чтобы забрать, крадут родственников, убивают их… Нет. Я этого не хочу. Пусть лежит до лучших времен… или до худших, как получится. Я напишу письмо внуку, надеюсь, когда он вырастет, люди вспомнят, что есть нечто более сильное и важное, чем рот, живот и унитаз. Тогда они распорядятся правильно. Как думаешь, дед?

Глупо, может быть, но он услышал ответ в листве, которая зашуршала над головой от ветра (не исключено, что это дед Герман вместе с бабушкой Катей потревожили ветки), и усмехнулся, закивав, мол, я понял, ты согласен: сейчас не время.

— Здравствуйте, — услышал знакомую ласковую интонацию.

Роберт Вадимович повернул голову, это была Ася, она подошла, села рядом и поинтересовалась:

— Я помешала, вы молитесь?

— Нет, я разговаривал.

— С кем? Здесь же никого нет.

— С дедом. Его на этом дереве повесили.

— Считаете, его душа здесь? — осторожно спросила Ася, вероятно, заподозрив, что Роберт Вадимович слегка шизует.

— А почему бы не представить, что душа моего деда здесь? Мы не знаем, где его закопали, во время оккупации казненных сбрасывали в общую яму, а казнили немало. Обычно это делали ночью, чтобы не оставить родным надежды захоронить тело. Значит, его душа где-то рядом, еще в Элизиуме.

— Почему у людей столько злобы, столько ненависти? Меня вон тоже ни за что хотели убить.

— Милая Ася, это вечные вопросы, на которые так и не нашли ответов люди покруче нас.

— Вы нашли сокровище Беликова?

Он взглянул на девушку с умными глазами, улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Вы нашли, — догадалась Ася.

— Не захотело сокровище отдаться мне в руки, Асенька, значит, не пришло время. Но история идет по спирали — так говорят ученые мужи, следовательно, такое время настанет, и сокровище Беликова найдет человека, который им правильно распорядится, как завещал сам хозяин.

— Наверное.

— Ася, я переговорил с нашим главой, посоветовал, чтобы на должность директора музея назначили тебя.

— А я справлюсь? У меня характер…

— Моя бабушка Катя была похожа на тебя, милая, нежная и с ласковым голосом. Но руководила крепкой рукой.

— Как вам удалось узнать меня?.. В музее есть другие, которые хотят…

— Есть способы, Ася, убедить, а у меня есть право советовать кандидатуру. Вам всегда поможет моя жена с бухгалтерией, с организацией, обращайтесь. Тем более ваше образование позволяет вам руководить музеем.

— Спасибо. Я так счастлива…

Егор присел на край кровати, на которой лежал отец в отдельной палате. В офисе Виктор Олегович упал, вызвали скорую, привезли в клинику — инфаркт.

— Папа, ты как себя чувствуешь? Ты меня звал, я пришел.

— Да, вижу. Сын, позаботься о матери, сестре и бабушке. Я хотел, чтобы ты женился на…

— Помню, не будем об этом.

— Будем. Надеялся, что, когда умру, отец твоей жены поможет тебе во всем, он не бросил бы тебя. Наши женщины не приспособлены ни к чему, но их надо содержать, тебе придется…

— Папа, не волнуйся, я все сделаю, не брошу их, это исключено. Ты, главное, выздоравливай.

— Ты успокоил меня, иди.

Егор прошел к главному врачу, сел напротив с вопросом:

— Что с моим отцом?

— Честно? Неважно. Помимо инфаркта у него кровь… ну, очень плохие анализы, очень.

— Онкология? (Доктор утвердительно кивнул, да не один раз.) А операция? Я готов донором стать…

— Не поможет. Он еще будет жить какое-то время, окружите его заботой, этого будет достаточно, а мучить не стоит, поверьте.

Егор вышел из клиники, не знал, куда ему деться. В Элизиум?

В замке рабочие собирались домой, Лена стояла у плиты, кажется, ей по душе роль кухарки. Мишка что-то строгал, сообщил, что они с Леной, хорошая новость. Расстраивать друзей своими новостями не стал, ни к чему это. Появился Аристарх шумно, сообщив, что без этого замка жизнь не та, приехал с подругой по имени Людмила, очень симпатичная, надо сказать, смелая, Егор предупредил:

— Смотри, Людмила, он у нас бесшабашный, диковатый.

— Справлюсь, я закончила курсы дрессировщиков, — не испугалась та.

За столом обсудили дальнейшую работу, Егор занимается проблемами семьи, но будет курировать работу здесь, а Миша главный. Заодно обещал научить делать итальянскую плитку, которой выложен пол и в некоторых комнатах стены.

— Будем восстанавливать, — сказал в конце. — Это стоит того.

— Мне нравится ваша идея, я тоже буду приезжать и помогать, — пообещала Людмила. — Как-то необычно здесь…

— У меня тоже идея, — подняла руку Лена. — Надо достать тела тех, кто здесь лежит, и похоронить их. И тогда, я уверена, наступит в Элизиуме мир и покой.

— А как же золото? — спросил Аристарх. — Будем искать?

— Да нет здесь никакого золота, — категорично заявил Михаил, беря гитару. — Хватит дурью маяться. Арик, спой, светик, не стыдись.

Все захлопали, Аристарх взял вступительные аккорды…