Фотография на обложке предоставлена Фондом сохранения и развития литературного, научного и общественного наследия академика Ф. Г. Углова

В оформлении издания использованы фотоматериалы из архива Фонда сохранения и развития литературного, научного и общественного наследия академика Ф. Г. Углова

Дизайн обложки Александра Воробьева

Эта книга – рассказ о жизни и благородном труде знаменитого хирурга, академика, доброго, отзывчивого человека, посвятившего всю свою жизнь спасению от тяжелой болезни и смерти много тысяч людей – Федоре Григорьевиче Углове.

О своем многолетнем труде, о своих щадящих и эффективных методиках в хирургии Федор Григорьевич написал в собственных книгах, особенно в «Сердце хирурга», выдержавшем миллионы тиражей. В этой же книге написано о нем самом, о его характере, поведении, отношении к людям, о том, как он умел «прессовать» время, не теряя ни минуты для достижения поставленной цели – разработать тот или иной метод хирургического лечения больных. Его как человека очень хорошо знала я, его жена, прожившая с ним 44 года. Присутствовала при его счастливых ситуациях, не разлучалась с ним, старалась помогать ему, в чем только могла, сочувствовала, сопереживала, понимала его, восхищалась им, подстраивалась под его настроение. И в то же время как много у нас было общего, как много мы общались по разным темам, близким нам обоим. Мы обсуждали многое в медицине, политике, культуре, литературе, поэзии. Вместе во время прогулок учили наизусть стихи, придумывали тексты, названия его книг и многое другого.

Об этом никто другой не мог знать и не мог написать. Конечно, если бы у меня были литературные способности, я могла бы написать хорошую книгу, но что могла, то и написала. Хотя стиль у меня больше научный. Жаль, что он не может прочитать мои воспоминания. Он бы много подсказал, и, наверное, как всегда, похвалил бы меня. Он всегда старался ставить меня на «пьедестал», возвышать меня, и мне было с ним легко.

Кроме огромного труда в хирургии, он занимался алкогольной проблемой, создал общество трезвости. Написал несколько книг, объясняя научные точки зрения о том, что такое алкоголь, который действует на человека как протоплазматический яд. Федор Григорьевич, когда узнал о гибели людей от алкоголизма, сказал: «Я не могу спокойно спасать 2–3 человек в день во время операции, зная, что в этот день тысячи погибают от алкоголя». Его бескорыстная общественная деятельность многих спасла от алкогольной зависимости. Это подтверждают пачки писем от благодарных людей. О нем можно писать еще очень много. Я описала только небольшую часть его подвижнической жизни. Но все, что написано, характеризует его как прекрасного, доброго человека, талантливого хирурга, общественного деятеля, написавшего много научных трудов, литературно-художественных книг.

Бог подарил ему 103 года жизни, которые он отдал служению Отечеству, своему народу.

Выражаю благодарность тем, кто помогал мне в написании этой книги. Во-первых, Алене Викторовне Новгородовой, директору Фонда академика Ф. Г. Углова. С ее кипучей энергией, энтузиазмом, умелым руководством я могла заставлять себя работать над созданием этой книги. И с ее помощью, наконец, довела дело до конца. Благодарю Наринэ Марленовну Карапетян, которая редактировала текст и тактично осуществила литературную обработку текста. Она же редактировала и многие последние книги Федора Григорьевича.

Выражаю благодарность Юлии Дмитриевне Сеченовой, чуткой, внимательной моей помощнице, которая привела в электронный вид мои рукописные тетради и всегда оказывала мне поддержку в делах по работе Фонда имени Федора Григорьевича Углова. Благодарю старейшего военного журналиста, публициста и общественного деятеля Андрея Аркадьевича Бобылькова, который подсказал мне, в каком стиле нужно писать книгу. Сам он много статей написал о Федоре Григорьевиче. Хочу поблагодарить своего сына Григория, который записывал электронный текст, за техническую работу, советы в воспоминаниях о его отце. Благодарю своего сына Владимира, филолога по образованию, который вычитывал текст рукописи и давал советы по содержанию.

Благодарю внука Федора Григорьевича Михаила Владими-ровича Сильникова, который во всем помогал мне и давал возможность работать над книгой в хороших условиях на даче.

Закат светился ослепительно ярким светом, но уже можно было на него смотреть, глаза не слезились. Ярко-оранжевое пламя отбрасывало вокруг себя разноцветные блики от светло-желтого до темно-фиолетового, а дальше розовыми облаками опоясывало горизонт, цвет которого постепенно переходил в светло-синий оттенок. Вдали за белой скатертью заснеженного залива отчетливо виднелся купол Кронштадтского собора, а правее – и Петергофский дворец. Был конец марта, а зима медленно отступала. Таяние снега задерживалось ночными заморозками. В заливе кое-где потемнели участки появляющейся полыньи. Закат постепенно таял, сгущал вокруг себя краски неба.

Я любила стоять у залива и смотреть на закат, всегда спешила, чтобы успеть увидеть игру красок заходящего солнца, любовалась разноцветьем неба, будто бы разрисованного невидимым волшебником. Много лет мы приходили сюда с мужем и, как зачарованные, всматривались в причудливые очертания разноцветных облаков. Вот уже прошло больше десяти лет, как нет со мной мужа, но все так же ярко-оранжевое пламя втягивает в себя последние лучи и становится багрово-красным, и все так же розовые облака будут опоясывать горизонт через много-много лет, когда не будет ни меня, ни детей, ни внуков.

Когда погас последний яркий отблеск и со стороны ушедшего солнца полились темно-апельсиновые лучи, я, взглянув еще раз в сторону закатившегося за горизонт солнца, нехотя повернулась домой.

Между заливом и шоссе, по которому с огромной скоростью неслись автомобили, стоял деревянный двухэтажный дом с разбросанными вокруг столиками и грибами-навесами, летней эстрадной площадкой и вывеской «шашлыки у залива». На площадке перед ним теснились иномарки. А чуть в стороне росли сосны с толстыми стволами; их обнаженные корни витиевато срослись и переплелись над землей, образовав настоящие природные кресла. На этих креслах-корнях мы тоже часто сидели с мужем.

Я пересекла автотрассу и не спеша пошла по дороге через лес, ведущий прямо к даче. Воздух был напитан свежестью, которая бывает при наступлении весны, когда начинает таять снег. Слышны были птичьи голоса, и пели они как-то по-особенному, по-весеннему, и мне вдруг как никогда стало жаль, что не различаю птиц по голосам, что я далека от природы и ее красоты. Идти было трудно, дорога была заполнена талым снегом, приходилось выбирать участки замерзшего снежного сугроба, и перескакивать с одного на другой, чтобы не замочить ноги. В поселке уже засветились окна. На дороге изредка попадались люди. У калитки за день растаявшая лужа стягивалась кромкой льда. Опять ночью подмерзнет. Я вошла в дом, прошла в комнату и остановилась перед портретом мужа работы художника Ломакина. Сколько любви я всегда чувствовала в его глазах – даже сквозь краски портрета! Я всматривалась в его говорящие глаза, пытаясь прочитать в них что-то, получить какой-то совет. Взгляд проникал мне в душу, согревая ее, и вместе с тем как будто просил: «Помни! Не забывай!» Можно ли забыть то, что было лучшей частью моей жизни, составляло ее смысл?

Я зажгла камин. С треском вспыхнул оранжевый, похожий на закат, огонь. «Помнить мало, – подумала я, – пытаясь разгадать послание мужа. Важно рассказать другим. Не зря же еще при жизни он не раз пытался заставить меня написать воспоминания, описать историю нашей жизни. Столько событий она в себя вмещает! Но история мертва и пребывает в забвении, и оживить ее может только пишущий ее». Медленно мысли наплывали, и я не отгоняла их, а впускала в свою память, и события одно за другим начинали открываться, как страницы книги.

Неподалеку от шахты под названием «Комсомолец» стоял продолговатый одноэтажный дом, построенный еще до революции предпринимателем немцем, работавшим, как теперь говорят, прорабом на шахте. Дом этот хорошо сохранился и был разделен на четыре двухкомнатные квартиры с высокими – до пяти метров – потолками, с кухней и погребом. В каждой квартире был отдельный выход во двор с невысоким крыльцом, забором и палисадником. В одну из таких квартир въехала молодая женщина с двумя детьми и престарелой матерью. До этого они жили на руднике, который назывался «Жилкоп» (жилищный кооператив). Жили бедно, но без долгов.

Женщина – Тамара Федоровна (моя мама) – работала учительницей в школе и воспитывала свою маленькую дочку Эммочку. Помогала ей во всем старенькая седая мать Анна Алексеевна. Муж Тамары Федоровны был репрессирован по политической статье за чтение троцкистской литературы и отбывал ссылку на Колыме. Тамара Федоровна очень любила своего мужа Виктора и хотела иметь много детей, как у ее матери.

У Анны Алексеевны (1872 г.р.) было 12 детей, но до почтенного возраста дожили только четверо: Андрей, Клавдия, Леонид и Тамара. Остальных жизнь разбросала кого куда. Одни дети умерли в младенчестве от разных причин, в основном от инфекционных болезней. Тогда часто были эпидемии кори, скарлатины, дифтерии. Особенно косил всех брюшной и сыпной тиф.

Федор Андреевич Заварзин (1866 г.р.) – мой дед, отец мамы, имея трехклассное образование, работал разнорабочим на заводах и фабриках. Он был хорошим семьянином, беспокоился о своей многодетной семье, о малом заработке и постоянно искал работу, которая могла бы прокормить всех его детей и жену. В поисках большего дохода он в 30-х годах переехал на шахту Донбасса.

Жила семья в маленьких помещениях, которые они постоянно снимали и часто переезжали из одного в другое. Старший сын Георгий в 1907 году окончил рудничное училище и был премирован медалью и подарком за хорошее поведение и успеваемость – книгой Н. В. Гоголя. В наградном листе значилось следующее:

Сим награждается ученик III-его отделения Макеевского рудничного училища Русского Донецкого общества – Заварзин Георгий за благонравное поведение и отличные успехи при окончании училища мая 27-го дня 1907 года.

Этот наградной листок был приклеен к толстой книге с тонкими листками, толщиной с папиросную бумагу, и прекрасными иллюстрациями. На титульном листе книги было напечатано:

Собранiе сочиненiй Н. В. Гоголя,

съ его биографiей и примечанiями.

Подъ редакцiей А. И. Кирпичникова

Съ рисунками художниковъ

Афанасьева, Иванова, Пичугина, Ягужинского.

После окончания училища Георгий работал на конном заводе. Он очень любил лошадей, ухаживал за ними, учился ездить верхом. В свободное от работы время Георгий помогал матери, выполняя различную тяжелую работу по дому, занимался с младшими детьми – у него были педагогические способности. Особенно Георгий любил заниматься с младшим 6-летним Ванечкой. Георгий подарил ему букварь, и Ваня очень быстро научился читать и писать. Еще Георгий учил его петь, так как сам он хорошо пел.

Ваня рос смышленым, добрым и ласковым мальчиком. Часто вечером, сидя на сундуке и болтая ножками, напевая чаще те песни, которые слышал от Георгия, поздно не ложился спать. Мама ему говорит: «Ваня, ложись спать». А он: «Нет. Я буду ждать папу с работы». И так постоянно. Отец (дед мой Федор Андреевич Заварзин) мечтал, что вот вырастет Ванечка, выучится, может быть, и будет помогать семье. Ваня любил отца, всегда ему что-нибудь сохранял: кусочек сахара или пирога, а иногда какие-то красивые камушки, найденные во дворе. Двор не был огорожен, тогда люди жили открыто.

Ваня бродил вокруг дома в поисках каких-либо интересных предметов или полевых цветов. Он любил рисовать, а так как бумаги не было, то он рисовал углем на кусках фанеры домики, вагонетки, цветы и все, что видел вокруг.

Однажды Ванечка низко наклонился, рисуя что-то на земле, и не заметил, как сзади на него наехала лошадь. Цыган, сидевший на лошади, спешился, но не успел остановить ее, и она наступила на мальчика. Ваня оказался придавлен копытом к земле. Его внесли в дом с переломанной грудной клеткой, посиневшим, бездыханным. Через несколько часов он умер, не приходя в сознание.

Горе отца и матери трудно было передать. На всю жизнь осталась у них сердечная боль от гибели младшего сына. Старший сын Георгий еще находился в рудничном училище. Когда началась Первая мировая война, он ушел воевать кавалеристом.

Первая мировая грянула внезапно. Она охватила пространство почти всего земного шара. Война была кровавая и жестокая. В августе 1914 года неожиданно для народов открыто выступил Империализм, который попрал все законы морали и нравственности. Войну породила мировая буржуазия в своих корыстных целях. Разные группировки миллиардеров поссорились между собой. Благополучие народов для этой сверхнациональной силы не имело никакого значения, просто не существовало. Но ведь сражаться и умирать за интересы различных групп хищников все же должны люди, одетые в солдатские шинели, поэтому, кроме указа о мобилизации, нужна была пропаганда, демагогия о Родине, свободе, защите Отечества, о миролюбии и гуманности. Духовная пропаганда той эпохи заключалась в том, чтобы множество людей искренне поверили интригам взбесившихся мировых олигархов и пошли воевать как бы по своей воле.

Осенью 1914 года большинство немцев, русских, французов, англичан были твердо уверены в том, что на их родину напал враг, что их страна – невинная жертва агрессии. В России погибло 5 млн человек.

Одним из самых тяжелых испытаний, порожденных той бессмысленной войной, было духовное опустошение народа, особенно его образованного сословия. Это позволило фашизму увлечь многих на свою сторону, и Первая мировая война явилась непосредственным прологом ко Второй мировой войне со всеми ужасающими последствиями.

Олигархи в 1914 году пытались перекроить мир насильственными средствами. Из этого вышла кровавая бойня, уничтожившая огромную массу людей, а кроме того, обездолила еще многих и многих их родных и близких. Образовалась пустота, провал цивилизации, который быстро заполнялся всякого рода отщепенцами, грубыми, безыдейными элементами, всплывшими на гребне войны и жаждущими занять свое место в опустошенном пространстве.

В каждой семье кто-то погиб, особенно в семьях честных, благородных, стремящихся выполнить долг защитника Отечества. Когда началась мобилизация, в семье Заварзиных ушел на фронт старший сын Георгий, ушел кавалеристом и погиб. Погиб, не оставив после себя семью, детей, не успел даже жениться, даже невесты у него еще не было. Вслед за ним ушли еще двое сыновей Федора Андреевича Заварзина и тоже не вернулись с фронта.

Семья поредела. Ушла главная надежда на сыновей, которые могли быть помощниками и защитниками престарелых родителей и младших детей. Федор Андреевич изо всех сил старался обеспечивать свою многодетную семью. Он переживал, что так мало зарабатывает и не может прокормить всех своих детей и жену. Для этого не хватало образования. Часто он менял работу в поисках большей зарплаты. До 1917 года Федор Андреевич работал на заводе. Во время Гражданской войны становилось все труднее найти место.

В России нарастал голод, и Федор Андреевич с семьей переехал на Донбасс в шахтерский поселок, так как шахтеры зарабатывали больше. В семье оставалось семеро детей. Вначале Федор Андреевич работал на поверхности шахты чернорабочим, затем машинистом, горнорабочим, рукоятчиком на шахте, возчиком на лошадях по доставке разных материалов и под конец лебедчиком на шахте. Зарабатывал он немного – от 20 до 50 рублей в месяц, но все же смог купить в рассрочку небольшой домик с палисадником в Макеевском районе, в селе Ново-Чайкино.

Многодетная семья поселилась в этом домике, а Федор Андреевич, работая на шахте, мог постепенно гасить долг за дом.

Анна Алексеевна (моя бабушка) – волевая, мужественная женщина – воспитывала оставшихся семерых детей. Приучала их к чистоте, опрятности, порядку, честности. Она всегда говорила: «Нельзя даже нитки брать у чужих – это грех. Люди узнают и осудят, тогда как с этим жить? Выходя из дома нужно осмотреть себя, чтобы одежда была чистая, выглаженная, обувь вычищенная, а в квартире все убрано, все вещи в порядке». Детям запомнились пасхальные праздники у них в доме. Дом украшен ветками кустов и деревьев, которые росли поблизости. Вокруг степи почти голые, а в палисадниках росли фруктовые деревья: вишни, абрикосы, слива. На праздничном столе красовались высокие, украшенные цветным пшеном и кусочками мармелада куличи, крашеные яйца, горки с творожной кремовой пасхой. На тарелках – студень, домашняя колбаса.

Всю эту снедь покупали на сэкономленные и отложенные к празднику деньги. Родители всегда хотели порадовать детей. В церковь шли нарядно одетые. После церкви христосовались и садились всей семьей за большой праздничный стол разговляться. Праздновали воодушевленно, с большой любовью и вниманием друг к другу. Никогда не возникало ссор, скандалов. Бабушка делала вишневую наливку, от которой не хмелели, а дедушке она выдавала водку в пятидесятиграммовой стопке. Такие праздники отмечали все, ходили друг к другу в гости, и некоторые дни объявлялись нерабочими.

Но открыто пасхальный праздник отмечали до 1917 года. Потом праздновать Пасху запрещалось, церкви были закрыты, но некоторые маленькие церквушки работали постоянно, только далеко было до них добираться. И люди переставали туда ходить, а дома по возможности пекли куличи и красили яйца.

В 1933 году в семье случилась беда. У Федора Андреевича при спуске в шахту застряла нога в клети, и ее раздробило при движении механизма. Появилась гангрена – ногу пришлось ампутировать. Состояние больного быстро ухудшалось. Старшим детям – Андрею и Клавдии, которые жили далеко от семьи, отправили телеграмму: «Немедленно приезжайте, папе плохо». Вся семья собралась вокруг больного, но он уже впал в кому. Через несколько дней при нарастающих симптомах сепсиса отец скончался, не приходя в сознание.

Его жена – Анна Алексеевна – осталась без кормильца. Хорошо, что дети были уже взрослые, самостоятельные и могли сами себе зарабатывать на хлеб. Только трое еще учились, но они помогали матери по хозяйству. После гибели мужа Анна Алексеевна вскоре переехала жить к старшей дочери Клавдии в Артемовск. Клавдия уже окончила педагогический институт и работала учителем истории. Вышла замуж за военного инженера Степана Ивановича Шишко, красивого, крепко сложенного, похожего на потомственного казака. Жили они в просторной трехкомнатной квартире. Анна Алексеевна чувствовала себя у них уютно.

Еще в 1931 году к старшей сестре Клавдии приехала Тамара (моя мама). Она хотела учиться, но в селе не было училища, да и средств на учебу не было. Тамара приехала к сестре, чтобы подготовиться к поступлению в Артемовский педагогический институт.

У мамы были способности к литературе, она сочиняла стихи и хотела стать учителем русской словесности. Особенно она любила поэзию Есенина. На экзамене мама получила пятерку по литературе и написала сочинение на отлично. Счастливая, ушла домой с надеждой, что ее зачислят на литературный факультет. Через день ее вызвали на экзаменационную комиссию и сказали: «Вы комсомолка и должны выполнять все комсомольские поручения. На математический факультет у нас большой недобор. Мы набираем туда комсомольцев, упорных в учебе и ответственных за любые задания. Вы нам подходите и, если хотите учиться в институте, то должны поступать именно на математический факультет».

«Но я слабо знаю математику», – неуверенно возразила мама.

«Поможем, научим», – сказал властным голосом член приемной комиссии. Или кто-то другой, кого она не знала.

Она больше его никогда не видела. Запомнила только, что у него были холодные, бесстрастные глаза. Он был полным, с выпяченным животом, который упирался в край стола. Мама не решилась возразить и покорно вышла из зала. Так стала она студенткой физико-математического факультета Артемовского педагогического института 1-го сентября 1931 года.

Первый год оказался очень трудным. Кроме недостаточной подготовки по математике, она еще испытывала голод и холод. Ночами сидела, чтобы решать задачи, часто у нее решение не получалось, и она плакала. Помочь было некому. Тот член экзаменационной комиссии, который обещал помочь, забыл об этом и больше в институте не появлялся. А тут еще студентов их факультета, в том числе и мою маму, послали на конкурс по решению задач в город Харьков. Она совсем растерялась. Видя ее настроение, сестра Клавдия сказала: «Давай, Тамара, я тебя познакомлю с одним молодым инженером, который окончил факультет мелиорации Харьковского технологического института. Он работает здесь, в Артемовске, живет на окраине города, хорошо знает математику. Мой муж, Степан, с ним в дружеских отношениях. Я напишу ему письмо, чтобы он уделил тебе внимание, и ты к нему поедешь».

Вскоре мама получает письмо:

Незнакомка Тамара! Ваша сестра заочно познакомила Вас со мной, и я в честь нашего знакомства (надеюсь, Вы не будете против), посылаю Вам несколько алгебраических задач, которые, если Вам удастся решить, то можете вполне ехать, не волнуясь на конкурс. Эти задачи предлагали в харьковском технологическом; мне бы очень хотелось узнать, как они у Вас будут решаться: свободно или с затяжкой. Посему и предлагаю мой адрес: Екатеринославская 9, Виктору Стрельцову. Остаюсь с уверением в совершенном к Вам почтении.

Виктор Стрельцов.

К письму были приложены несколько алгебраических примеров с припиской: «Привести к логарифмическому виду».

Получив такое задание, мама почувствовала в лице Виктора делового помощника, в котором очень нуждалась, и охотно приняла предложение приехать к нему.

Был октябрь, но стояла летняя погода без ветра и дождей. Сухой и теплый воздух создавал благодатное настроение, и мама решила поехать к Виктору, показать ему проделанную работу над задачами. Кроме того, у нее накопилось еще много вопросов по решению заданий.

Он жил на окраине города, куда не доходил трамвай. Телефонов тогда не было, и мама запиской сообщила о своем приходе. Идти нужно было около 2,5 км. И мама шла пешком долго. Но она привыкла ходить пешком всюду, и теперь шла с удовольствием под лучами теплого ласкающего солнца. В руках у нее был адрес и рисунок нужного маршрута. Был полдень, солнце припекало, хотелось пить. Наконец появился перекресток, выводящий на Екатеринославскую улицу. Найдя нужный номер дома, мама взошла на невысокое крыльцо и постучала в дверь. В открытых дверях появился высокий молодой человек с черными вьющимися волосами, большими карими глазами и с наполовину намыленной щекой.

Первое письмо моего отца моей матери

– Извините, я не успел побриться, – сказал он, здороваясь и улыбаясь.

Подозвав свою маму и оставив ее с гостьей, он скрылся за дверью, ведущую в ванную.

«Здравствуйте. Надежда Ивановна», – представилась мама Виктора, приветливая, полноватая женщина лет 45. Она пригласила маму в просторную столовую и, усадив в широкое кресло, обшитое черной кожей, ушла на кухню. Мама оглянулась вокруг. Посреди комнаты стоял большой круглый стол красного дерева на массивной ножке, заканчивающейся к полу головой льва. Стол был покрыт кружевной белой скатертью. Над столом висел абажур из плетеной соломки. В углу перед окном на письменном столе стояла настольная лампа с зеленым абажуром, обтянутая белым кружевным чехлом. На черном кожаном диване лежали в ряд вышитые красивые подушечки. На стенах висели репродукции Айвазовского «Девятый вал» и Куинджи «Радуга». Над диваном висел портрет мужчины средних лет с темными волнистыми волосами, очень похожего на сына Надежды Ивановны – Виктора. Но главное, на что мама обратила особенное внимание, – это книги, много стеллажей с книгами стояли и в столовой, и в прихожей.

Надежда Ивановна работала директором исторического музея, а библиотека ей досталась от мужа, а точнее – от отца мужа, всю жизнь собиравшего книги.

Мама любила книги, читала много классической русской литературы и поэтому с жадностью смотрела на томики Л. Толстого, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. Некрасова, зарубежных классиков: Голсуорси, Дж. Лондона, Стендаля и других.

В столовую вошла Надежда Ивановна с блюдом свежеиспеченных булочек. Подошел Виктор Кузьмич, гладко выбритый, в белоснежной рубашке и в коричневом суконном жилете. Сели пить чай. Для знакомства расспросили маму о ее семье, об учебе. А потом Надежда Ивановна рассказала и о своей семье.

Муж Надежды Ивановны (она показала на портрет, висящий над диваном) – это отец Виктора, Кузьма Константинович. Он был начальником Южной железной дороги. Папа Виктора был из обедневших дворян, и все, что у него осталось ценного, – это большая библиотека из 5 тысяч книг русских и зарубежных классиков, философов: Спинозы, Гегеля, Канта. Часть книг они продали по необходимости, но большая часть осталась.

Кузьма Константинович гордился своей уникальной библиотекой, и, когда после 1917 года пришлось переехать из большой квартиры в Харькове в маленькую квартиру в Артемовске, он постарался перевезти и разместить все свои драгоценные книги. Полки, стеллажи с книгами были расставлены повсюду: в трех комнатах и в прихожей.

Вскоре, после Гражданской войны, когда уже стала устанавливаться мирная жизнь, к нему часто стали приезжать чиновники из Киева, предлагали перейти на другую работу, по их понятиям, более выгодную в материальном отношении, а свою должность уступить какому-то другому чиновнику. Кузьма Константинович не согласился. Много лет он отдал своей работе, был принципиальным и неподкупным. Его все уважали. Однажды он был приглашен высоким начальством своего ведомства отметить юбилей одного из чиновников. Во время застолья Кузьма Константинович почувствовал себя плохо, внезапно появилась жгучая боль в подложечной области, боль постепенно стала разливаться по всему животу, отражаясь выше вдоль грудины. Кузьма Константинович вынужден был уехать домой раньше. Дома едва дошел до дивана, его тошнило, появилась кровавая рвота. Скорая помощь не успела приехать. Больной впал в кому, появились судороги, а к утру, не приходя в сознание, скончался. Сослуживцы помогли Надежде Ивановне его похоронить, а вскоре стали распространяться слухи, что его отравили, что кому-то нужно было его место. Надежда Ивановна даже настаивала на эксгумации, но этого не допустили, и постепенно все связанное с этим трагическим событием затихло.

Так она и живет с сыновьями Виктором и Леонидом. Еще были дети Валерий и Галина. Валерий погиб в Гражданскую войну, а Галину угнали белогвардейцы в неизвестном направлении, и больше о ней никто ничего не слышал.

«Ну, я вас, может быть, утомила своим грустным рассказом. Вам еще нужно заниматься с Виктором, я вам не буду мешать, пойду по своим делам», – сказала Надежда Ивановна. Она встала и величавой походкой, без намека на сутулость ушла в свою комнату.

Мама была очарована ее приемом, непривычными манерами, в которых чувствовалось глубокое воспитание и культура поведения. Понравился ее наряд. Одета она была скромно, но изящно. Темное, удлиненное платье было отделано кружевным воротничком с манжетами, а концы воротника стягивала брошь с дымчатым топазом.

Закончив разбор и решение математических задач, Виктор пошел провожать маму. Стояла теплая погода. Солнце ярко светило, уходя на запад. Под влиянием южного волнующего ветра колыхались трава и тополя. Клонилось к вечеру. Вдоль болотных пролесков раздавалось кваканье лягушек. Расставаясь у невысокой калитки, Виктор пригласил маму на следующий день в кино. Мама охотно согласилась.

Ей понравился этот высокий, стройный красавец, да еще с такими благородными манерами. Беспокоило ее только то, что у нее на тыльных сторонах кистей рук появились красные пятна, немного припухшие, иногда появлялся зуд. Когда она пришла на прием к врачу, он ей сказал:

– Ну, это у вас «госпожа экзема»!

Как теперь показываться людям с такими руками? Придя на свидание, она старалась прятать руки за спину. Узнав о болезни мамы, Виктор отнесся к этому спокойно. Он сказал, что экзему надо лечить. Только он не знал, что нельзя нервничать, мочить руки (стирать, готовить еду, мыть полы). А кто все это будет делать? «Ну, хотя бы воздержаться от всего этого во время обострения, пока болезнь не успокоится», – утешал Виктор.

Мои родители

Врач предложил цинковую мазь, но она мало помогала. Знакомые, те, кто страдал экземой, предлагали лечение из своего опыта, из народной медицины – свинцом. Из газеты сшивался кулек без дырок, чтобы не было доступа воздуха. Основание кулька вырезалось до ровного дна и устанавливался кулек на блюдце или тарелку. Сверху кулек поджигали. Как только огонь доходил до дна – кулек сгорал, а на дне тарелки оставалась желтая тягучая мазь, которой и мазали пораженные участки кожи. Помогало часто, и обострение через день-два проходило. Но у мамы эти обострения были в течение всей жизни, потому что всю жизнь на нее приходилась тяжелая работа по дому. Тогда не было стиральных машин, пылесосов, газовых плит, даже хозяйственное мыло было ограничено в продаже.

Оперный театр имени Т. Г. Шевченко был в городе Сталино (теперь Донецк), и мама ездила туда по возможности, так как очень любила оперную музыку. Ей нравилась опера «Демон», и она слушала ее несколько раз. Она вспоминала, как завораживающе пел волшебным басом Максим Дормидонтович Михайлов, приезжавший на гастроли. Мама его слышала и по радио. В опере он находился высоко, где-то над сценой, с огромной копной черных волос, со сверкающим взглядом и так проникновенно пел арию «Не плачь, дитя». Мама замирала под влиянием этого волшебного голоса. Ей казалось, что Тамара в «Демоне» – это она сама и сам Демон поет ей колыбельную!

Встречи с Виктором становились все чаще – и не только из-за неразрешенных алгебраических задач. Виктору понравилась эта красивая девушка с вьющимися каштановыми волосами и большими глазами цвета морской волны. Наконец-то он сделал маме предложение. Мама была счастлива.

– Но как же учеба? – недоумевала она.

– И учебу не бросишь, и со мной будешь. А я буду помогать тебе. Жить будешь у нас. Тебе нужно хорошо питаться, а ты часто ходишь голодная. Мама моя, Надежда Ивановна, хорошо готовит. Будем жить вместе.

Так и порешили. Надежда Ивановна оказалась очень доброй и умной свекровью, всегда помогала советом, сама вела домашнее хозяйство. А еще у них была библиотека, столько книг, о которых невестка даже не знала. Были и любимые ее писатели и поэты: Шекспир, Дюма, Флобер, Гюго, Диккенс, Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Никитин, Толстой, Гоголь, Гончаров и многие, многие другие.

В свободное от учебы и домашней работы время она читала, и читала допоздна. Чтение всегда было ее любимым занятием. Пробовала и сама писать прозу и стихи, только для себя, никому не показывала. В институте мама училась хорошо и в 1936 году окончила физико-математический факультет, защитив диплом на тему: «Скоростные вычисления в средней школе». И получила квалификацию преподавателя математики в средней школе.

И вовремя успела, потому что к тому времени уже ждала ребенка. После трудных экзаменов, в начале лета, мама уехала к своей матери Анне Алексеевне в село Ново-Чайкино Макеевского района, на свою родину. Там у нее в августе и родилась девочка.

«Как Вы ее назовете?» – спросила акушерка.

«Эммочкой», – ответила мама. Потом подумала и сказала: «Запишу ее Эмилией, как звали героиню “Отелло”».

В то время было принято давать детям иностранные имена: Анжела, Эмма, Неля и другие. Но Эмилия – имя православное. Так звали святую женщину христианку – мать святого Василия Великого. У нее было десять детей, из них четверо были святые. Празднуется день этой святой и святого Василия Великого 14 января – в день Нового года по старому стилю. Очень красивый праздник после Пасхи и Рождества. Но мама об этом не подозревала. Все эти знания были закрыты, запрещены, и люди были лишены празднования радостных и счастливых дней в году. И я только после того, как была ослаблена деятельность атеистической власти, узнала о празднике 14 января – дне своих именин. Сколько же я пропустила в своей жизни красивых праздничных дней!

По декрету тогда полагалось только 3 месяца освобождения от работы, и мама продолжала это время жить у своей матери. С ними жил и младший брат мамы Леонид. Жили трудно. Брат учился в ФЗУ (фабрично-заводское училище). Помогали старшие Андрей и Клавдия, которые тогда уже работали.

Клавдия учительствовала в младших классах, Андрей работал на машиностроительном заводе. Виктор (отец) также работал инженером и одновременно занимался наукой – писал диссертацию по своей профессии. Часто он приезжал в село Ново-Чайкино и помогал маме нянчить дочку.

Однажды, будучи еще на первом году жизни, я тяжело заболела. Заболевание протекало с приступами длительного кашля, и врач посоветовал вывезти ребенка к морю. «Это коклюш, – сказал врач. – Ребенку нужен морской воздух». Родители решили поехать к Азовскому морю, которое было ближе всех к Донбассу, в Мариуполь. Сняли на берегу моря домик с двумя маленькими комнатками, и началась борьба за жизнь дочери.

Отец, как предписывали врачи, выносил меня гулять к морю очень рано, до восхода солнца, и гулял подолгу, носил меня на руках вдоль берега по часу-два, пока не усну. Из-за частых и длительных приступов кашля я никак не могла спать.

Как-то раз, когда отец с матерью гуляли у моря, я закашлялась долгим приступом, вся посинела, вздохнула и вдруг замолчала. Родители испугались, подумали, что я умерла. Прислушавшись к моему дыханию, они поняли, что ребенок спит. Я впервые тогда крепко уснула. Вскоре я выздоровела, и мама с отцом вернулись в Артемовск.

Отец продолжал работать, мама тоже вышла на работу в среднюю школу города Артемовска, преподавала математику.

Так как все работали, и свекровь Надежда Ивановна тоже работала, занимала должность директора исторического музея, куда она перевезла большую часть своей библиотеки, восьмимесячную дочку мама отдала в ясли, которые находились неподалеку от школы, и два раза уходила с работы, чтобы кормить ребенка.

Отпуск после родов полагался только до трех месяцев, и продлить его стоило больших трудов. Работать и растить ребенка было трудно, но семья жила дружно, и помогали нянчить меня все родственники – кто как мог.

* * *

Время надвигалось с тревожным ощущением грозной бури. В газетах все чаще появлялись статьи с разоблачением «врагов народа». Называли фамилии, и знакомые этих клейменых удивлялись, как они могли пропустить людей, оказавшихся врагами. Стали входить в моду доносы. Доносили друзья, соседи, сотрудники, доносили на своих знакомых, близких. И по доносам, не разбираясь, арестовывали.

Отец часто собирал друзей у себя дома. Они закрывались в его комнате и вели беседы. Как всегда у русской интеллигенции, беседы касались вопросов о будущем России, велись разговоры на политические темы, читали запрещенную литературу. Конечно, без алкоголя не обходилось. Друзья приходили в выходные и праздничные дни. Закрывшись в комнате у отца, они о чем-то спорили, что-то обсуждали. Женщин туда не пускали.

Однажды мама случайно обнаружила на столе у отца книгу Л. Д. Троцкого «Моя жизнь, опыт, автобиография» (1929) и отдельные тетради с рукописным текстом из двухтомного руководства: «История русской революции» и «Портреты революционеров» (1931). Мама разволновалась, так как тогда Троцкий и его труды были запрещены. Она спросила у отца, зачем ему нужна эта литература, но отец, усмехаясь, отвечал: «Не волнуйся, все в порядке, Ворошилов на лошадке».

Отец был увлекающийся человек, счастливый, получил образование, прекрасная жена, дочка, что еще надо? Но кроме музыки и живописи, он интересовался политикой, устройством современной жизни. Приближался тяжелый 1937 год. Прокатилась волна арестов и ссылок после убийства С. М. Кирова в Ленинграде. Над страной нависла тягостная, мрачная атмосфера. Все чего-то ждали, о чем-то недоговаривали, боялись доверять друг другу.

Однажды ночью за отцом пришли. Перерыв все книги и бумаги, его забрали неизвестно куда. Мама несколько раз ходила в прокуратуру за разъяснениями. Наконец ей сказали: «Ваш муж был членом троцкистской группировки, центр которой находился в городе Харькове. Все члены этой группировки арестованы, их будут судить и отправят в ссылку».

Так мама больше не видела своего мужа, моего отца, в течение долгих лет. Свекровь, Надежда Ивановна, сказала ей: «Тамара, бери ребенка и уезжай куда-нибудь подальше отсюда, если хочешь спастись, так как после ареста мужей вскоре выселяют и их жен с детьми». Но куда могла уехать мама со мной, маленьким ребенком?..

В 50 км от Артемовска, в Горловском районе, на станции Никитовка, на руднике, располагались общежития жилищного кооператива. Родственники помогли нам найти комнату, где и поселилась мама со мной и своей престарелой матерью Анной Алексеевной, моей бабушкой. Работу нашла быстро, в школе на шахте «Комсомолец». Математиков тогда не хватало. Комната, в которой поселилась мама, находилась в длинном многоквартирном двухэтажном доме. Туда селили в основном семейных. Комната примыкала к небольшой кухоньке. Стену между комнатой и кухней соединяла кирпичная печка с металлической дверцей для вложения дров и угля, и железными круглыми подставками для нагревания и приготовления пищи. Через маленький коридорчик была входная дверь для другой семьи и выходная дверь на улицу. Топили в основном углем. Дрова использовали редко. Вокруг степи, лесов не было, только кое-где маленькие перелесья.

Вокруг дома росло несколько деревьев: два тополя, дуб и кусты акации, они быстро разрастались и образовывали живую изгородь перед входом в дом.

Обстановка была в квартире простая. Посреди комнаты стоял круглый стол. У окна – небольшой столик для работы и шкаф с книгами. Еще была железная кровать, кушетка и сундук. В сундуке помещали одежду. Я спала в детской кроватке, которую мамина сестра Клава отдала после своей выросшей дочери.

Был еще патефон, без которого нельзя было слушать грампластинки с записями опер, оперетт, классической музыки. Эти грампластинки остались от большой фонотеки Виктора Кузьмича, моего отца.

У входа в комнату над дверью висела круглая черная тарелка – радио; я с жадностью слушала музыку, и классическую, и народную. Правда, последняя становилась все больше не в моде.

Мама работала в школе № 11 шахты «Комсомолец», в большом двухэтажном здании. В школу шли дети из поселков и ближайших хуторов с 1-го по 10-й класс, иногда от дома до школы детям приходилось преодолевать расстояние в 2–3 километра. Но учились все, не учащихся не было.

Учителя были хорошие, профессионально подготовленные, а неуспевающие оставались дополнительно заниматься после уроков бесплатно. Кроме общих предметов, в школе занимались художественной самодеятельностью, по праздникам давали концерты: 1 Мая, 8 Марта, 7 Ноября и на Новый год. На праздники детям выдавали небольшие подарки – конфеты, печенье, пряники, яблоки и мандарины.

Два года мама жила в этом маленьком шахтерском поселке. Жила трудно, работала в две смены, чтобы прокормить ребенка и свою мать, которая присматривала за трехлетней внучкой.

После гибели мужа, Федора Андреевича, Анна Алексеевна переехала жить к старшей дочери Клавдии в Артемовск, но когда у мамы случилась беда и она вынуждена была уехать из Артемовска от свекрови, то Анна Алексеевна приехала к маме на шахту «Комсомолец» помогать ухаживать за ребенком. Она убирала комнату, готовила незатейливый обед, кормила внучку и ходила с ней гулять. Коляски не было, и бабушка приучала меня рано ходить пешком.

Мама, приходя с работы, часто приносила печенье, пряники, хлеб, крупы, подсолнечное масло. Подсолнухи росли хорошо, и маслобойни постоянно отжимали ароматное, аппетитное масло. Из отжимков скорлупы под прессом делали макуху, добавляя сахар или патоку. Молоко приносили с хутора – женщины ходили по домам.

В магазинах продуктов было мало, и выбор был небольшой. За мясом и овощами всегда возникали большие очереди. В воскресенье мама ходила на рынок, закупала продукты, сколько могла. Рынки к 1940 году начинали оживляться. Туда съезжались продавцы из окрестных хуторов. Привозили свою продукцию на повозках с лошадьми, на тачках: мясо свиней, кур, кроликов; помидоры, огурцы, баклажаны, перец, зелень, семечки, молоко, сметану, домашний сыр.

Мама получала зарплату 68 рублей, но на продукты хватало. За квартиру платила 3 рубля, за хлеб – 60 копеек, за булку – 1 р. 25 коп. Килограмм красной икры стоил 30 рублей, черной – 45.

Одежду себе, матери и дочке мама шила сама – у нее была старая ножная швейная машинка «Зингер». Машинка хорошо сохранилась, ее привезла с собой бабушка Анна Алексеевна. Варежки и носки мама также сама вязала.

На зимнюю одежду – пальто, обувь – понемногу откладывались деньги. Бабушка пенсию не получала, так как никогда не работала, была домохозяйкой, воспитывала 12 детей, которые потом постепенно умирали и погибали.

Вечерами слушали радио – большую черную тарелку. Кроме успехов на трудовом фронте и музыкальных передач часто сообщали об арестах разоблаченных «врагов народа», которые вели подпольную подрывную деятельность. Называли отдельных лиц, велись передачи с заводов и фабрик, откуда на собраниях люди активно выступали, клеймили арестованных, требовали наказания – высшей меры.

Слушая эти сообщения, мама всегда переживала за отца. Неужели он тоже враг народа и скрывал от нее свою деятельность? Вспоминала очень короткую жизнь с ним и часто втихомолку плакала.

Анна Алексеевна вздыхала и старалась не заводить разговоры об отце. От него ничего не было слышно. Жаль было девочку, росла без отца.

Иногда к маме заходили в гости сотрудники школы, учителя. Особенно она сдружилась с семьей учителя истории – Юрием Ивановичем и его женой Ксенией Михайловной. Это были веселые, жизнерадостные люди, всегда шутили, рассказывали какие-нибудь исторические анекдоты.

Жена Юрия Ивановича преподавала в школе русский язык и литературу. Когда они приходили, я радостно бежала им навстречу, как рассказывала мама. Мне тогда было 2 года. Они тоже привыкли ко мне, приносили конфеты или игрушки. А потом садились пить чай с вареньем и рассказывали какую-нибудь историю.

Ксения Михайловна любила поэзию и много знала стихов. Она выразительно, наизусть читала Пушкина, Некрасова, Никитина, Есенина. Мама тоже любила поэзию и пробовала сама сочинять. Она всегда тосковала о том, что не удалось ей поступить на факультет русского языка и литературы и окончить его.

Пели песни народные или песни Гражданской войны, но они всегда были грустные.

В августе мне исполнилось два года, и мама получила посылку от свекрови Надежды Ивановны. В посылке был красивый красный шерстяной костюмчик, как раз мне впору, и большая кукла выше меня ростом. Кукла была сделана из прессованного картона и раскрашена. Лицо, черные волосы тоже были раскрашены, но кукла была красивая. Руки и ноги у нее вращались на пружинах. На ней было шелковое светлое платье, под ним настоящие белые трусики, на ногах – нарисованные туфельки.

Эту куклу я хранила долгие годы и выбросила после окончания института, когда в конце 50-х годов появилась всеобщая тенденция выбрасывать все старинное: мебель, вещи и прочее. Тогда, уже взрослая, но не разумная, я выбросила куклу, патефон, антикварный комод, шкаф и стол, о чем до сих пор жалею.

Однажды на день моего рождения в три года пришли Юрий Иванович и Ксения Михайловна. Они принесли заводного зайца, от которого я была в восторге. Заяц прыгал, хлопал в ладоши, а на шее у него висела ленточка с морковкой. Через некоторое время заяц замолкал, не прыгал, и я боялась, думала, что он сломался. Потом мне объяснили, что зайца нужно заводить, на спине у него замочек, в который вставляется ключик, и этот ключ нельзя терять.

Заводные игрушки в то время только-только стали появляться, и они приносили удовольствие не только детям, но и взрослым. Бабушка испекла пирог с вишнями, принесла вишневое варенье, которое так любили в Донбассе. На хуторах и в любом саду, колхозном или домашнем, хорошо росли вишневые деревья, а также яблоневые и абрикосовые.

К июлю появлялись на деревьях мясистые, темно-красные вишни. Очень вкусные, кисло-сладкие! Тогда не было семьи, в которой не пекли бы пироги со свежей вишней и не варили бы вишневое варенье, делая заготовки на зиму. Я до сих пор люблю вишню и абрикосы, а теперь на севере добавилась еще любимая ягода – черника. Пили чай с пирогом и вареньем, беседовали на разные темы. Пели украинские песни, которые особенно любила мама за их мелодичность. У нее был красивый грудной голос, и она очень любила петь, много знала украинских песен, лирических и юмористических.

День прошел хорошо, солнце клонилось к закату. Вечерело. С юга дул сухой, теплый, ласковый ветер. День уходил на запад, вслед солнцу. На небе медленно проплывали облака.

Юрий Иванович с Ксенией Михайловной заторопились домой. Идти им нужно было пешком примерно три километра. Расставаясь, Юрий Иванович сказал, что настроение у него очень тяжелое. В школе запретили Есенина, в курсе истории сократили повествование о деятельности царей, руководивших российским государством в течение 300 лет. Все больше вводили в программу историю советского периода, историю революции и ее вождей, руководителей партии. Трудно стало преподавать, боишься сказать лишнее. В газетах все чаще разоблачали «врагов народа».

Обстановка на фоне глобальных арестов вокруг была удручающая. Подходил новый, 1939 год. В январе арестовали Юрия Ивановича. Пришли ночью и забрали его и жену. Обвиняли их в том, что они преподают советским детям историю с уклоном в буржуазную идеологию.

Мама, хорошо зная эту семью, начинала понимать, что здесь что-то не так, какие-то происходили ошибки. И с Виктором, наверное, тоже произошла ошибка. Как же так? Что происходит? Виктору тоже предъявили обвинение в чтении враждебной троцкистской литературы, объявили его «врагом народа».

Как ей хотелось увидеться с семьей Фатовых, расспросить их обо всем, что, как теперь она догадывалась, они ей недоговаривали!

И вдруг неожиданно получила письмо от отца:

Здравствуйте, дорогие Тамара и Эммочка!

Долго я вам не писал. Не знаю, как мне и оправдаться перед вами. Когда ты узнаешь, Тамара, что я не настолько виноват, то простишь меня. А Эммочка, она не успела привыкнуть к отцу, а когда вырастет, и если суждено будет увидеть ее, то она и подавно простит. Нужно ли писать, что я ужасно скучаю о вас. Как бы хотелось много, много написать, но мои мысли стали закорузлыми, да и отвык я от пера.

Тамара, я хотел бы, чтобы ты по-прежнему счастьем цвела. Я сказал счастьем и подразумеваю первые годы нашей совместной жизни. Что я еще могу написать. Стоит ли писать о суровой колымской природе? Нет, лучше не буду затрагивать ее, скажу только, что лето, если так можно выразиться для приличия, совсем жалкое. Как живет Эммочка? Как бы хотелось ее увидеть хоть одним глазком. Она уже, наверное, разговаривает. Поздравляю ее с днем рождения. Тамара, пришли фотокарточку твою и Эммочки. Может быть, при взгляде на вас мне придаст больше жизни, а то, признаться, я совсем начинаю падать духом. Как живет Леонид? Я слышал, что он женился. Передавай ему привет.

Как живет Клава и беленькая бабушка, твоя мама? Где ты, Тамара, сейчас находишься? В Горловке или уже покинула ее? И когда я только получу от тебя письмо?

Ну, о моей жизни ничего нельзя сказать утешительного. Одним словом, жив пока что. Часто ли бываешь в Артемовске? Заходишь ли к Надежде Ивановне? Передай, Тамара, ей, что телеграмму от нее я получил с оплаченным ответом. Но ответить не удалось. Так же передай, что и деньги я получил от нее. Увидеться нам, наверное, не суждено будет. Я так думаю, что останусь здесь навсегда. Ну, пока целую всех крепко, крепко.

Пишите по адресу: Хабаровский край, Колымский округ, город Магадан, поселок Атка.

Почтовый ящик 261/47

Виктор

Получив это письмо, мама расплакалась. Она любила отца. Как же теперь? Неужели она больше никогда его не увидит?

Брат Леонид советовал ей не отвечать на письмо. Что будет с дочкой, если вышлют с ней, как высылали многих после ареста мужа, отца? Но она ответила. Ответила коротко, спокойно, без эмоций. Написала о матерях, своей и его, Надежде Ивановне, своей трудной жизни.

Леонид женился на девушке Ниле, которая выросла без матери, умершей очень рано. Отец ее, Василий Петрович, женился на вдове Екатерине Николаевне, которая имела свой дом и большой участок земли вокруг дома с садом и огородом недалеко от шахты «Комсомолец». Екатерина Николаевна была очень хорошей хозяйкой, молодой, энергичной и очень строгой. Она родила мужу, Василию Петровичу, четверых детей: двух девочек и двух мальчиков. Нила была старшей, и вся домашняя работа приходилась на нее. Мачеха к ней хорошо относилась, но она не уделяла Ниле заботы и внимания. Ни от отца, ни от мачехи Нила не ощущала той любви, которой требовало ее одинокое сердце, и чувствовала себя лишней в семье. Она устроилась работать на завод, имея 7 классов образования, и переехала жить в общежитие при фабрично-заводском училище. Там она и встретилась с Леонидом, маминым братом, моим родным дядей.

Вскоре они поженились и уехали в город Сталино (ныне Донецк), куда направили работать дядю Леню. Дядя Леня учился заочно без отрыва от производства в педагогическом институте и, окончив его, поступил работать в школу, преподавал физику и математику. Жилье они снимали, жили в отдельном частном домике с двумя маленькими комнатками и небольшим двориком. Хозяйка жила рядом. Тетя Нила с детства была приучена ко всему, умела хорошо готовить, стирать, гладить, убирать, шить, вышивать.

Они очень любили детей, и тетя Нила часто нянчила племянников, хотя хотела иметь своих детей.

* * *

Не прошло и года совместной жизни, как тетя Нила забеременела, очень обрадовалась, мечтала родить сына или дочку.

Однажды ночью у нее появились сильные боли внизу живота, закружилась голова, возникла слабость. Вызвали скорую помощь и отвезли ее в больницу. Оказалась внематочная беременность.

Внематочная беременность, или несвоеместная эктопическая, – это когда оплодотворенная яйцеклетка имплантируется не в полости матки, а где-либо в другом месте, откуда нет естественного выхода для рождения плода. Внематочная беременность чаще развивается в маточной трубе. Причины ее бывают разные: результат воспалительного процесса, эндометриоз, туберкулез труб, опухоли яичников, труб, нарушение развития половой системы при сильных психических потрясениях.

Но чаще всего – это воспалительные заболевания придатков матки. Из-за отека слизистой оболочки образуется склеивание ее складок, в результате чего появляются механические препятствия движению яйцеклетки по трубе. Плод развивается не позже 5–6 недельного срока, а затем труба разрывается.

Плод у тети Нилы застрял в правой маточной трубе. Трубу иссекли и удалили. Обычно после этого осматривают вторую трубу и яичник, которые, как правило, при отсутствии патологических изменений оставляются. Но по непонятным причинам врач одновременно перевязала и левую трубу, чтобы не было беременности. Обычно удаление второй трубы показано лишь при наличии в ней второго плодного яйца.

Тетя Нила ничего об этом не знала, вначале ей не сказали, у нее не спросили. Так и осталась она на всю жизнь бездетной.

Как она потом рассказывала, причиной внематочной беременности был воспалительный процесс в правом придатке. Она всегда плохо одевалась и часто простуживалась. Но почему перевязали здоровую трубу, она недоумевала. В народе тогда ходил слух о каком-то якобы вредительстве среди некоторых медицинских работников, и тетя Нила в это поверила.

Несмотря на то что у нее не было детей, жили они с дядей Леней дружно, любили друг друга, никогда не ссорились. Всю свою заботу тетя Нила перенесла на мужа. Он уходил на работу всегда в свежей сорочке, отутюженных брюках, вычищенных ботинках. Он никогда не знал, где у него находятся носовые платки, носки. Все это она ему при надобности подавала. А когда тетя Нила болела и ей приходилось лечь в больницу, дядя Леня терялся, но заставлял себя выполнять домашнюю работу. Приносил дрова, топил печку, готовил еду, убирал за собой. Как-то, в одну из поездок в город Сталино, дядя Леня познакомился с Иваном Константиновичем Якубенко, который работал бухгалтером на заводе Боссэ и там же неподалеку жил в своем отдельном домике. Они подружились. Дядя Леня бывал у Ивана Константиновича дома, познакомился с его женой, Еленой Павловной. Это была властная женщина, она подавляла своим настойчивым характером тихого и смиренного мужа. Было у них двое сыновей – Николай и Владимир.

Узнав, что сестра дяди Лени работает на шахте «Комсомолец» учительницей, Елена Павловна всплеснула руками:

– Там же работает и наш сын Владимир, тоже учитель 11-й школы. Возможно, они и знакомы.

* * *

Да, мама и Владимир Якубенко работали в одной школе уже 2 года и были хорошо знакомы. Мало того, Владимир всячески старался ухаживать за мамой. То домой ее проводит, то прогуляется со мной, а иногда принесет ей цветы и конфеты. Мама отвергала его ухаживания, говорила, что у нее есть муж, и она его ждет.

– Но ведь он вряд ли вернется! – убеждал ее Владимир.

– Вернется, не вернется, а я его люблю и другого любить не смогу, – отвечала мама.

Владимир молчал. Какое-то время не появлялся, но потом подходил, снова и снова возобновлял разговор о том, чтобы им быть вместе.

– Выходи за меня замуж, Тамара. Я тебя люблю, – однажды выдохнул Владимир.

– Да как я могу выйти за тебя, я же не разведенная!

– Это можно устроить, у меня есть знакомые в ЗАГСе, только согласись!

– Но у меня еще и маленькая дочка, – сопротивлялась мама.

– Я буду любить дочку, как свою, – умолял Владимир.

– Нет, нет, нет!

Какое-то долгое время, может быть, с полгода, они не виделись. Работали в разные смены и на разных территориях. Кроме того, у Владимира был отпуск, и он уезжал к родителям в город Сталино.

Знакомые уговаривали маму выйти замуж за Владимира, объясняя это тем, что ей легче будет жить, да и у «органов» она не будет на виду, перейдет под другую фамилию. Мама об этом и слышать не хотела. Говорила: «Как можно выходить замуж без развода, при живом муже?» «Но тебя легко разведут, если захочешь, сейчас это просто делается», – настаивали сотрудники. Раньше всем, у кого мужья в заключении, даже предлагали развод.

Мама заколебалась. Любви к Владимиру она не испытывала, но как человек он ей нравился. Цельный, порядочный, трезвый. Вокруг него было много молодых, свободных женщин, а он выбрал ее, старше на 4 года, замужнюю, с ребенком. Но как же Виктор? Может быть, он вернется, а она с другим, как же тогда? Виктор написал, что, наверное, не вернется, что будет дальше, неизвестно, а жизнь идет – и очень трудная жизнь. У нее нет защитника, нет никакой опоры, да и посоветоваться не с кем. Фатовых теперь нет, да и не знает она, где они. Бывшие друзья остались там, откуда она переехала. Мама ее, Анна Алексеевна, говорила, что по этому очень судьбоносному вопросу совет дать не может: «Решай сама, как тебе сердце подсказывает и разум». В таких раздвоенных мыслях и сомнениях она пребывала долгое время.

Владимир приехал в разгар лета и сразу появился у мамы с большим букетом цветов.

– Все, больше я ждать не могу. Я люблю тебя, очень скучал и понял, что нам нужно быть вместе!

Мама молчала и была в смятении.

– Завтра я приду к тебе. А ты приготовь паспорт и свидетельство о браке, – сказал Владимир и ушел.

Мама понимала, что она может переступить порог дозволенного, некую неосознанно ощущаемую нравственную черту. Она это не только понимала, но и чувствовала, так как очень любила Виктора, моего отца. Вспоминала первое с ним знакомство, встречи, внимание и заботу к ней с его стороны, со стороны его доброй, умной матери. Как он носил к морю каждое утро больную дочку и благодаря ему девочка выздоровела и уже начинала говорить слово «папа». Он был счастлив, пел ей песни, играл на скрипке колыбельную Моцарта:

Спи, моя радость, усни,

Глазки скорее сомкни…

Дочка не хотела засыпать, вставала в кроватке и тянулась ручонками к отцу, а он пел и играл до тех пор, пока она не закрывала глазки.

И потом вдруг, неожиданно, в их квартиру вторглись страшные, мрачные люди в черных кожаных куртках. Они перерыли все книги, все рукописи его. Нашли эти троцкистские статьи и брошюры, что-то кричали оскорбительное. А потом увели его в темную, непроглядную осеннюю ночь.

Мать, Надежда Ивановна, стояла на пороге дома в наброшенном на плечи халате, расстроенная, и плакала. Мама даже плакать не могла, она ничего не понимала. Что это все значит? Надолго ли ушел муж? Ночь. Безмолвие. Слышен только шум колес отъезжающего черного ЗИМа. Туманная и луговая сырость. На западе у горизонта вставала темно-лиловая опара туч. Посредине над землей ярко высвечивался Млечный Путь. Сорвалась и стремительно скатилась к горизонту падучая звезда.

Растерянная мама вошла в дом. В кроватке плакала разбуженная шумом дочка. Мама взяла ее на руки, подошла к свекрови, но слов утешения не смогла найти. Потом ходила в прокуратуру к следователю. В школе ее не трогали: такие случаи, как у нее, уже часто повторялись, да и как преподаватель она была на хорошем счету.

Теперь, вспомнив все это, она достала портрет мужа, моего отца, поставила его перед собой и расплакалась:

«Прости, дорогой мой, я не предаю тебя, мне просто очень трудно жить, я могу не выжить. Если мы с тобой встретимся, я тебе все-все расскажу, и ты поймешь меня, поймешь, что я иначе не могла поступить, и простишь меня».

Утром пришел Владимир, взял ее свидетельство о браке с Виктором и быстро ушел. «Что теперь будет со мной? – думала мама. – Простится ли мне этот грех?»

Мама была комсомолка и в Бога не верила. В школе и в институте ее учили, что религия – это дурман для народа. Но где-то в глубине своей беспокойной души, она каким-то шестым чувством ощущала, что все это не так и что человек может быть наказан за несправедливые поступки Высшим судом.

Любовь к музыке я унаследовала от отца. Эту фотографию с шутливой подписью он подарил моему дяде Леониду Федоровичу Заварзину

Анна Алексеевна, моя бабушка, ничего не могла ей посоветовать, у нее все в жизни было иначе, в семье все было стабильно. Стабильна была и суровая жизнь в бедности и в болезнях, из-за которых умерло у нее много детей. Но теперь ей было многое непонятно в этот безнравственный, безбожный век. Вокруг поступали все, как кому угодно. Может быть, Тамара будет счастлива, и бог простит ее?

На следующее утро Владимир пришел с большим букетом алых роз и большой коробкой.

– Открой коробку и быстро переодевайся, – сказал он, загадочно улыбаясь.

Мама открыла коробку и вытащила оттуда платье из жоржета небесно-голубого цвета с разбросанными по нему стеблями белых ландышей. Мама засмотрелась на такую красоту. Впервые у нее такое красивое платье. Она надела его, взяла из букета семь красных роз и пошла с Владимиром в неведомое будущее.

Владимир был счастлив. После двух лет беспокойства и тревог наконец любимая женщина была с ним. Его мало беспокоило то, что он разорвал ее брачное свидетельство с Виктором. Главное, что он получил новое, свое свидетельство, о том, что она – Тамара Заварзина – стала теперь Тамарой Якубенко. Его только смущало, что Тамара не говорила ему о любви, и вспоминал, как однажды она даже сказала ему, что не любит его, а любит своего Виктора. От этих воспоминаний он мрачнел и какое-то время ходил грустный. Но Владимир был оптимистом и не давал себе подолгу тосковать, отгонял тревожные мысли и утешал себя тем, что он постарается сделать все от него зависящее, чтобы Тамара его полюбила и была счастлива с ним. Он помогал ей во всем, ходил на рынок, покупал продукты, много гулял с дочкой. А однажды он взял девочку, уехал с ней в город Горловку и провел там весь день: катался с ней на качелях, водил ее в цирк и покупал ей фруктовое мороженое, чем вызвал у нее восторг. Когда они вернулись вечером домой, она, счастливая, бросилась к матери и стала ей рассказывать о своем путешествии скороговоркой, перебегая с одного впечатления на другое. Она стала называть его папой.

Лето стояло жаркое, сухое, вокруг сплошные степные равнины, на которых высоко поднимались пирамиды угольных терриконов.

Правительство раздавало населению земельные участки под огороды. Учителям тоже выделяли такие участки, и мама получила небольшой кусок земли. Владимир помог вскопать огород, и они засадили его кукурузой, картофелем и подсолнухами. Немного посадили свеклы и моркови.

Мама постепенно успокаивалась. У нее прошло очередное обострение экземы, которое всегда возникало при нервном перенапряжении. Она себя чувствовала увереннее с Владимиром, прошел страх и растерянность. Только Виктора, моего отца, она не могла забыть, часто вспоминала его, когда оставалась одна, и все думала, думала о его такой тяжелой, жуткой судьбе. За что судьба так несправедлива к нему, доброму, ласковому, очень талантливому человеку. Он был инженер-мелиоратор, написал половину диссертации об осушении заболоченных земель с помощью березовых и эвкалиптовых насаждений. Это было актуально, так как в тех землях развивалась масса малярийных комаров. Он прекрасно играл на скрипке, любил произведения Баха, Моцарта, Вивальди, Паганини, Чайковского. У него, кроме большой библиотеки русских и иностранных классиков, была еще и большая фонотека. Были пластинки с записями великих исполнителей, таких как Александр Пирогов, Евгения Смоленская, Надежда Обухова, Ирина Масленникова, Леонид Собинов, Федор Шаляпин, Елизавета Шумская, Иван Козловский, Сергей Лемешев, Алексей Иванов.

Они исполняли главные партии в операх «Евгений Онегин», «Борис Годунов», «Пиковая дама», «Русалка», «Риголетто», «Травиата», «Фиалка Монмарта». Пластинки мама сохранила вместе с патефоном, и они дали толчок моему музыкальному развитию. Отец был талантливым художником, умел подбирать нужные качественные краски, которые сохраняли картины надолго. У мамы остались три его копии в уменьшенном варианте: «Море» Айвазовского, «Ночь над Днепром» и «Мельницы на берегу реки. Украина» Куинджи, списанные с почтовых открыток. И теперь так резко оборвалась его творческая многогранная деятельность.

Было безмолвное, настороженное, задумчивое июньское небо. Была самая короткая, тихая и теплая ночь 22 июня. Теплом и ароматом цветения дышали кусты, деревья. На востоке небо начало светлеть, медленно гасли звезды. Еще до восхода запели первые птицы, перекликались проснувшиеся петухи. Стояло полное безветрие. Солнце еще не посылало свои первые лучи. Перед самым восходом все замерло в напряженном, таинственном ожидании первых лучей. Деревья и трава стройнели, готовые встретить солнце. На мгновение все затихло. И вдруг в безмолвном синем небе пророкотали зловещие моторы воздушных бомбардировщиков. Самолеты летели с запада на восток, пересекая государственную границу СССР.

Люди не понимали, не смогли быстро опомниться от надвигающейся беды. Еще на днях они слышали по радио, как пел Марк Бернес «Любимый город может спать спокойно», и верили, что в любом случае нас защитят и не дадут пройти врагу через нашу границу.

В страшном мареве – знойном, едком, необычном для людей как военных, так и мирных – вставал первый день войны – 22 июня 1941 года.

Над нашей местностью еще бомбы не падали, а лишь летали самолеты-разведчики, нагоняя тревогу и страх на людей. Сообщений никаких не было, слухи о нападении Германии на СССР с быстротой ветра доносились от одного человека к другому и сеяли панику.

В 12 часов дня на базарной площади зашипела черная тарелка-радио, а потом раздался мерный четкий голос: «Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза! Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление». Говорил по радио В. Л. Молотов. Все жители поселка собрались у столба с громкоговорителем. Все слушали внимательно и напряженно.

«Сегодня, в 4 часа утра, без объявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и другие, причем убито и ранено уже более 200 человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также со стороны Румынии и Финляндии. Это неслыханное нападение на нашу страну, несмотря на наличие договора о ненападении между СССР и Германией, является беспримерным в истории цивилизованных народов. Вся ответственность за это нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германское фашистское правительство».

Стоящие у громкоговорителя жители замерли. Женщины плакали, мужчины стояли, понурив головы.

Молотов объявил о войне в 12 часов дня, но война уже шла на Украине 8 часов. Огонь войны проносился через поля спеющих хлебов и людских огородов, через леса и степи, насквозь пересекая города и села. Под ярко-желтым солнцем оставались изуродованные трупы людей, сожженные скелеты машин, столбы с оборванными проводами и руины зданий.

Вражеская лавина двигалась, сметая на своем пути все живое. Танки, орудия, автомашины, мотоциклисты с крестами свастики, цистерны с бензином двигались на восток, на Москву, туда, где вставал новый день. Фашисты уже много часов утюжили бомбами Киев, Харьков, а до Горловки весть об этом не сразу дошла. На улицах заговорили большие черные тарелки-радио. Люди собирались вокруг столбов с репродукторами, слушали, ужасались, а потом внутренне собирались и обсуждали, что делать. Многие тут же решали идти в военкомат записываться на фронт.

Все сразу изменилось. Женщины ежедневно провожали на фронт своих мужей и сыновей.

Сталин выступил по радио на двадцатый день войны. Впервые в советское время в официальном обращении прозвучала фраза «братья и сетры»…

Елена Павловна Якубенко засуетилась поскорее уехать домой в город Сталино.

«Коля, наверное, уйдет на фронт, – говорила она, прощаясь с мамой. – Да и Володя может приехать проститься перед уходом на фронт, ведь Харьков недалеко. Возможно, он уже приехал, а меня нет. Да и Иван как бы с горя не запил», – говорила Елена Павловна, прощаясь с мамой.

Елена Павловна была волевой и мужественной женщиной и никогда не поддавалась панике. Даже когда услышала объявление о войне, она сразу же осмыслила обстановку и тут же составила план действий.

– Я думаю, Леонид приедет скоро, чтобы тебе помочь, Тамара.

Мама растерялась. Произошла тяжелая перемена в жизни. И так трудно было. Виктор в ссылке с неизвестным будущим. Владимир ушел на фронт, и она опять осталась одна. У нее старенькая мать и двое детей: одной скоро пять лет будет, а малышу полтора месяца. Как жить, на что? Она ответственная за жизнь матери и двоих детей.

И здоровая, породистая женщина постепенно стала собирать всю свою внутреннюю энергию, понимая, что надеяться ей теперь не на кого. Разве что Леонид? Если приедет он, то, конечно, будет временная помощь, но теперь она должна все делать и решать сама.

Бабушка моя, Анна Алексеевна, делала все, что могла: следила за детьми, готовила еду, прибирала в комнате, помогала купать внука.

Мама получила письмо от отчима, в котором он писал:

Пока нет возможности приехать повидать тебя и сына. Сильные мира сего, генералы и весь высший офицерский состав, в срочном порядке бегут из города. Уезжают неизвестно куда, а нас беспомощных заставляют защищать город. А как мы будем его защищать? Город бомбят, связь нарушена. И это письмо я отправляю тебе с оказией, один мой знакомый едет в Горловку по поручению его командира. Мы большей частью сидим в бомбоубежище, изредка выходим, чтобы хоть как-то связаться с другими товарищами, такими, как мы. Когда немцы войдут в город, мы уйдем в глубокое подполье, покидать город нам не разрешено ни при каких обстоятельствах. Вот такая обстановка. Если удастся выжить, сразу приеду к тебе, повидать тебя и сына. Очень соскучился. Передай матери и отцу, чтобы держались мужественно, они у меня сильные. Целую. Твой Владимир.

В июне война еще не подошла так близко к шахтам Донбасса. По радио постоянно звучали призывы: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Мы победим». Сообщалось, что наши войска ведут ожесточенные бои, и все верили пропагандистским заявлениям, что дальше старой границы мы фашистов не пустим.

Но враги продвигались быстро вглубь страны. А земля точно не замечала разразившейся страшной грозы. Она жадно, ненасытно наслаждалась теплом щедрого солнца, золотом его лучей, долгими днями, сверкала красками несметных радуг, наливалась, полнилась и зрела садами, лугами, полями. Урожай как никогда удался. Росла и толстела кукуруза, картофель выдавал спелые, крупные клубни, свекла наливалась соком. Маме помогли убрать урожай с огорода дядя Леня с тетей Нилой. На тачке они перевезли созревшую кукурузу и овощи, а оставшееся дозревать они решили перевезти позже. Вместе с мамой они разложили кукурузу на полу для просушивания, для заготовки на зиму, овощи сложили в холодной земляной кладовке.

Фронт приближался. Была объявлена эвакуация населения. Когда немцы перешли Днепр и стали подходить к Донбассу, военную и авиационную технику с летчиками эвакуировали дальше на восток.

Эвакуировали и совхозное имущество, угнали скот, увезли сельхозтехнику. Закрывались все учреждения. Но в эвакуацию уехали немногие, в основном руководители хозяйств и их семьи. В поселке появилось много беженцев из занятых немцами областей.

В Артемовске оставалась с двумя детьми моя тетя Клава, родная сестра мамы. Старшей ее дочери, моей двоюродной сестре Майе, было 9 лет, а младшему Володе – 4,5 года, как и мне, мы с ним одного года рождения, только он старше меня на 3 месяца. Их отец, Шишко Степан Иванович, находился в это время в городе Сталино. Он работал инструктором Сталинского обкома партии. Недавно его перевели на эту работу из Артемовского горкома партии. Накануне он получил двухкомнатную квартиру в доме для работников обкома партии и собирался перевезти туда свою семью. Но началась война, и Степан Иванович записался добровольцем на фронт.

Обеспокоенный тем, что семья его оставалась на территории надвигающейся немецкой оккупации, он оформил документы на эвакуацию семьи и ордер на получение денежного пособия на них.

По просьбе тети Клавы Степан Иванович оформил эвакуационные документы и на нашу семью. Он принес маме удостоверение и сказал, чтобы она быстро нас всех собирала в дорогу. Удостоверение было от 10.11.1941 года. В нем значилось:

Предъявитель сего тов. Шишко, жена инструктора Сталинского Обкома партии, при ней семья:

Дочь Майя Степановна 1932 г.р.

Сын Владимир Степанович 1936 г.р.

Мать Заварзина Анна Алексеевна

Сестра Заварзина Тамара Федоровна 1908 г.р.

Дочь Заварзина Эмилия Викторовна 1936 г.р.

Сын Якубенко Валерий Владимирович 1941 г.р.

Следуют по линии фронта по эвакуации.

Мама в эвакуацию уезжать отказалась. Сказала: «Что будет, то и будет, останемся все здесь дома. Куда я поеду с полугодовалым ребенком, 5-летней дочерью и престарелой матерью? В дороге нас могут разбомбить». Так мы и остались встречать свою судьбу дома.

Степан Иванович приехал в Артемовск, чтобы проводить семью до железнодорожного вокзала. На вокзале он посадил тетю Клаву и детей в эшелонный вагон – теплушку. Там находилось много других семей, эвакуировавшихся из города. Тетя Клава взяла с собой самое необходимое в дорогу: продукты, теплую одежду и обувь. Степан Иванович переночевал с семьей в ожидании отправления поезда. При расставании плакали. Но Степан Иванович был оптимист, успокаивал жену и говорил, что скоро мы разобьем фашистов и он заберет семью обратно. Еще дома он достал карту и, начертив крест, где была обозначена Германия, сказал: «Скоро Германии будет конец. Победа будет за советским народом».

Семья ехала в Узбекистан около трех месяцев с остановками. Когда эшелон проезжал через город Сталинград, в два задних вагона попали фугасные бомбы и эшелон остановился. Были погибшие и раненые. Создалась паника. Через два часа отсоединили разбитые вагоны, и эшелон двинулся дальше. Так ехали 2,5 месяца с остановками до Узбекской Республики. Наманган, поселок Тюрокурган. Там беженцев распределили по баракам, где жили узбеки. Жизнь была очень трудной. Первое время питались продуктами, купленными на деньги, которые дал семье отец. Майя не училась. По норме все эвакуационные получали по 1 лепешке в день, овощные супы, крупы джугара (белое зерно), маш (меленькая зеленая фасоль). Взрослым дали работу при совхозе – сбор хлопка и созревшего мака.

Тетя Клава устроилась работать учительницей в школе, в специальных классах для эвакуированных детей. Учились не по классам, а все вместе. Затем для эвакуированных открыли столовую и выдавали паек. Люди приходили с котелками и получали порцию супа и лепешку. Кормили один раз – в обед. Люди покупали у узбеков фрукты, курагу, крупы.

Климат был тропический, многие не переносили его и заболевали тропической малярией, переносчиком которой был комар Anophelis (самка), плазмодий. Спорозоиды комаров проникают через кровь в печень. Много людей умерло, особенно школьников. Семья тети Клавы тоже заболела тропической малярией. У детей были тяжелые приступы малярии. Температура доходила до 40 градусов, трясла лихорадка, были явления психоза (бред до потери сознания). В медпункте, куда обращались эвакуированные, назначали акрихин и хинидин (препарат из коры хинного дерева).

Водилось много разных и других болезнетворных насекомых, например, пауки тарантулы и скорпионы, от укуса которых многие быстро погибали. Погибших закапывали в землю без гробов, и собаки растаскивали трупы. Это было ужасное зрелище.

Бомбежка дошла и до Горловки. Репродуктор то и дело вещал: «Воздушная тревога! Воздушная тревога! Всем проходить в бомбоубежище!» А ближайшее бомбоубежище было одно на большую площадь. Мама не знала, сколько человек оно вмещает, и, когда объявляли воздушную тревогу, она забирала бабушку, меня с Валеркой и бежала в поле прятаться в кукурузу. Кукуруза к тому времени выросла очень высокая и могла укрывать людей. Кроме того, кукурузное поле было недалеко, можно было успеть до него добежать. Немцы бомбили в основном фабрики, заводы, шахты. Шахту «Комсомолец» взорвали наши при отступлении. Взорвали мельницу, элеватор, железную дорогу.

Элеватор горел несколько дней, он находился в соседнем поселке Кутейниково. Это было очень большое здание, специально построенное под зерно последнего небывалого урожая. Когда стены рухнули, люди бросились собирать уцелевшее зерно. Многим это спасло жизнь. Люди мастерили ручные мельницы, чтобы молоть зерно. К этому поселку тянулись людские потоки. Голодные люди меняли вещи на горелую пшеницу и кукурузу.

В школу попала бомба, и она сгорела. Дядя Леня и тетя Нила смогли приехать только в конце сентября. Поезда шли загруженные различным инвентарем, оборудованием для военной техники, различной продукцией для фронта.

Люди забирались на крыши вагонов и так ехали до нужной станции или спрыгивали на ходу поезда. Поезда, перегруженные, шли медленно. После приезда дядя Леня и тетя Нила сразу же занялись поисками какой-либо квартиры, чтобы переселить семью из коммунального жилищного кооператива. Ходили по всему руднику. Много было брошенных домов, в один дом хотели уже совсем было вселиться, но почему-то дядя Леня заколебался, там не было погреба. И хорошо, что не вселились, через несколько дней в этот дом упала бомба, и он сгорел.

Через несколько дней поисков обнаружили одноэтажный дом из четырех- и двухкомнатных квартир с кухней и погребом. Каждая квартира через крыльцо выходила во двор с палисадником, отгороженным низеньким забором. Дом стоял через дорогу напротив шахты. Шахта не работала, была взорвана нашими отступающими войсками.

Вокруг шахты была разбросана куча угля, а позади высился огромный террикон из угольной породы. В доме был погреб. Это главное, что хотел иметь дядя Леня для нашей семьи.

После переезда в новый дом дядя Леня занялся перевозом овощей с огорода. Вдвоем с тетей Нилой они собрали кукурузу, подсолнухи, выкопали картошку и на тачке по нескольку раз перевозили в дом собранный урожай. Особенно хорошо удалась кукуруза. Все продукты уложили в вычищенный и побеленный гашеной известью погреб. Силос от кукурузы и подсолнуха высушивали и складывали на чердаке сарая. Дядя Леня хотел купить или выменять на хуторе двух коз, чтобы поить нас молоком.

В 25 км от нашего рудника находился химический завод «Фенольный». Что там производилось, никто не знал, но вокруг было много хуторов, и люди ездили туда за продуктами даже под бомбежками. Немцы завод бомбить не хотели, а бомбы сыпали на большой поток людей с тачками и колясками, которые двигались в двух противоположных направлениях. Мама с тетей Нилой ездила туда менять все, что осталось от довоенной жизни: ложки, вилки, ножи, посуду, отрезы на платья и пальто, что дарил ей мой отец.

Дядя Леня периодически нанимался на поденные работы для получения продовольственных карточек. С нами, детьми, оставалась бабушка, Анна Алексеевна. Валерий рос крепким, упитанным, с налитыми щеками. Ел все подряд, ползал по комнатам очень быстро и тащил в рот все, что попадалось. Бабушка следила в основном за Валерием, чтобы он куда-нибудь не влез. Ей было 70 лет, она недоедала и была слабой, но прирожденная жажда деятельности помогал ей быть всегда чистоплотной, и эту привычку она воспитывала в нас. Водопровода не было, мама натаскивала воду из ближайшего хутора, к которому нужно было идти 1 км от дома. Там протекала из трубы ключевая вода, мама набирала воду и несла домой на коромысле, хватало почти на два дня.

Однажды во время поездки за продуктами немцы усиленно бомбили, и бомба разорвалась совсем близко. Мама с тетей Нилой погибли бы в эту поездку, но Господь сохранил их и небольшую поклажу, которую они везли.

* * *

Несколько дней в поселке было безвластие. Советские войска уже отступили, а немцы еще не пришли. В октябре 1941 года немецкие войска вошли в город Сталино, а затем и в Горловку. После этого бомбежки прекратились, и жизнь замерла в ожидании неизвестных событий.

В поселке появилось много беженцев из занятых фашистами областей. По полям и огородам на руднике бродил бесхозный скот: коровы, овцы, козы, свиньи. Хозяева их либо погибли под бомбежками, либо они потерялись. Люди вылавливали себе скотину, чтобы как-то прокормиться. Дядя Леня тоже пригнал к дому двух коз.

Благодаря тому, что у нас была кукуруза и две козы, мы не очень голодали. Бабушка варила кукурузу, промалывала ее на мясорубке, доила коз, и на завтрак у нас был стакан кукурузы с молоком. Мама часто ездила на хутора, меняла, что могла, на продукты. Бабушка меня далеко от двора не отпускала, и я не помню немцев, не видела их до отступления. Помню только, соседи говорили, что на базарной площади повесили партизана. На хутора немцы набегали, отнимая у людей кур, свиней, хлеб и другие продукты. У нас в поселке всего этого почти не было у людей.

Однажды у нас пропала коза, соседка водила ее пасти вместе со своей, и так случилось, что она не уследила и наша коза исчезла. Для нас это была катастрофа: брат подрастал, и ему надо было все больше молока, но найти козу нам не удалось, а приобрести другую у нас не было возможности.

Некоторые из местного населения приветствовали захватчиков и старались всячески им угождать. Среди них были полицаи, назначенные немцами. Кроме немцев, по улицам Сталино и Горловки маршировали строем румыны и итальянцы. Поскольку шахты и многие заводы не работали, немцев наша территория мало интересовала, и они в этих краях реже бывали.

Немецкая комендатура располагалась в одном из административных зданий в городе Сталино в 45 км от нашей шахты «Комсомолец». Возле входа стояли часовые, а над входом свисали два огромных знамени со свастикой. Немцы начали наводить свой «новый порядок». Расклеивали на русском и немецком языках на стенах домов объявления, в которых сообщалось, что за каждое нарушение приказа полагался расстрел. Жители с наступлением темноты оставались дома. Окна маскировали. Все взрослое население выходило на работу туда, куда укажут фашисты. Женщины работали в садах и на огородах. Зимой молодежь гоняли на очистку дороги вдоль железнодорожного полотна бесплатно, но зимой немцы давали паек – булку хлеба и немного сахара. Оборудовали бойни и колбасные цеха. Скот на мясо и колбасу отбирали у жителей.

Летом 1942 года жителям раздали участки земли и заставили ее вручную обрабатывать. Почти весь полученный урожай нужно было сдавать в комендатуру. На оккупированных территориях деньги не имели большого значения, преобладал натуральный обмен. Дорогой бостоновый костюм стоил полмешка картошки. Особенно ценились продукты, на втором месте были одежда и обувь.

Немцы утверждали в своих лозунгах: «Кто не работает, тот не ест». Работа заключалась в обслуживании немцев: уборка, стирка и т. д.

Вместо сгоревшей школы немцы оборудовали длинное здание, бывшее общежитие, чтобы учить детей и молодежь немецкому языку.

Мама попробовала пойти туда, надеялась получить работу учителя по математике. При входе она увидела большой портрет Гитлера. Мама сразу попятилась назад, вышла и уже больше никогда туда не заходила. Жителей поселков немцы выгоняли из домов и квартир. Люди переселялись в подвалы, сараи, кухни. Маму с детьми и матерью выселили в сарай. Хорошо, что стоял конец мая 1942 года с теплой погодой. Немцы бросали нам в сарай пустые консервные банки, и мы облизывали остатки консервов.

Рядом, в соседнем сарае, люди прятали учительницу, еврейку, рискуя своей жизнью. Потом ночью ее увезли партизаны. Население жило впроголодь. Если удавалось обменять вещи на продукты, то в доме появлялся хлеб, вареный буряк (свекла), морковь, картофель, иногда подсолнечное масло. Чай варили из сушеной моркови. В пищу часто употребляли очистки картофеля, которые оставались у немцев, часто прогнившие. Из этих очистков люди делали оладьи или просто варили.

* * *

Под Артемовском шли активные боевые действия, в них участвовали отряды партизан и подпольных групп. Накануне отступления Красной армии в Сталинской области была создана большая, разветвленная сеть подполья, которая затем осталась на занятых врагом территориях. Его задача состояла в том, чтобы создавать невыносимые условия для оккупантов, уничтожать фашистов.

Условия для партизан были очень трудные. Отсутствовали крупные лесные массивы, вокруг голая степь, приходилось менять фамилии, имена, отчества. При проверке новых документов людей часто арестовывали, а при малейшем подозрении – расстреливали.

Но несмотря на все трудности условий ведения партизанской войны, партизаны совершили пеший путь в 700 км и достигли Брянских лесов. Для Надежды Ивановны Стрельцовой (моей бабушки), матери Виктора Кузьмича Стрельцова, с началом войны не было вопроса, что ей делать и куда идти. Она сразу решила связаться с партизанами и вести подпольную подрывную деятельность против немцев. Это была волевая, несгибаемая женщина.

Пережив гибель мужа, исчезновение двух сыновей, арест и ссылку младшего Виктора, она ни минуты не сомневалась, что должна сражаться с врагами своей страны. Она хорошо знала историю, была политически грамотна и понимала, что в судьбе Виктора сыграли роль вражеские элементы, окопавшиеся внутри страны, ненавидящие Россию и русских, возможно, имевшие связь с иностранными разведками. Она считала, что эти люди, вкравшиеся в наши органы власти, имели влияние на начало и ход войны, были связаны и с немецкой и английской разведкой. И мужа они убили, и войны они развязывают, чтобы убивать как можно больше простых неугодных им людей. Они устраивают заговоры, стоят у руководства всех государств, жиреют и уничтожают всех, кто их понимает и может поставить преграду их зловредной деятельности. Англичане и американцы всегда стремились установить свой мировой порядок, свое мировое правительство. И первую мировую войну они развязали, и вторую тоже. А немцы – марионетки в руках этих воротил, тем более что по природе своей – это грубые националисты, жаждущие захвата чужих территорий, чтобы урвать для себя как можно больше благ за счет чужих, ненужных им жизней.

Скажут, а как же Бетховен, Гёте, Вагнер? Ну, во-первых, гении всегда выходят за пределы национальностей, неизвестно, сколько веков и народов работало над созданием каждого из них. А во-вторых, никто не рассматривал структуру и генетику каждого гениального человека. Вообще, это вопрос сложный, но в отношении немецкой нации хорошо бы хоть когда-нибудь разобрать их природу, понять, отчего все века они всегда воевали и стремились к завоеванию чужих земель.

В Артемовске была сформирована подпольная группа, и Надежда Ивановна стала руководителем подпольщиков. Подпольщики передавали сведения в центр в город Сталино о расположение фашистских группировок, об аэродроме, где дислоцировались фашистские самолеты, которые поднимались в воздух и бомбили наши части.

На территории области было создано 180 партизанских отрядов и групп, в состав которых входило более 4 тысяч человек. Партизанское и подпольно-патриотическое движение помогало боевым действиям на фронте, но больше всего партизаны гибли от рук карателей.

Изменив свою фамилию и имя, Надежда Ивановна собирала своих товарищей в отдалении от города, в заброшенной местности, в перелеске, в одном из полусгнивших домов. Собирались, обсуждали план действий, который получали от связных с центром, и расходились для выполнения специальных заданий. Распространяли среди населения листовки и воззвания. Десятки вражеских эшелонов с боевой техникой, боеприпасами, снаряжением и гитлеровскими солдатами, отправляющимися на восточный фронт, были пущены под откос.

30–31 октября 1941 года немцы вошли в Артемовск и установили там жестокий террор, как и во всем Донбассе. Партизаны вынуждены были тайком пробираться в сторону Брянских лесов. Пробирались малыми группами или поодиночке, чтобы не вызвать подозрение немцев, часто теряли связь между собой. Надежда Ивановна не сумела уйти со всеми, не смогла связаться с подпольщиками и осталась одна в городе. Ей помогали несколько человек из местного населения.

Наступала глубокая осень. Холодела земля, темнели, удлинялись осенние ночи. По утрам стелился холодный густой туман, часто сыпался на землю моросящий дождь. В эту ночь над городом раздались залпы орудий. К полуночи пронесся ветер, за ним потянулась густая прохлада, небо нахмурилось, и из нависшей черной тучи полил дождь, шумом нарушая возникшую на мгновение тишину.

Надежда Ивановна, переполненная ненавистью к захватчикам и их бесчинствам, ходила по знакомым улицам своего города, находила дома, где квартировали немцы, и бросала в окна бутылки с зажигательной смесью. Еще было далеко до утра. Бросив последнюю бутылку в дом, где размещалась комендатура, Надежда Ивановна быстрыми шагами ушла, свернув с главной дороги, и пошла к переулку, где раньше было здание исторического музея. Неожиданно она наткнулась на патрулировавшего немца. Он остановил ее. Увидев, что над зданием комендатуры пылает огонь, фашист отвел Надежду Ивановну к своему начальнику, после чего ее поместили в подвал. Бабушку мою пытали, требовали выдать сообщников – партизан, но она отвечала, что действовала сама, по собственной инициативе, мстила за то, что они пришли в ее родной город, разрушили мирный порядок. Разграбили город, уничтожили жителей.

Не добившись от нее ничего и поверив в то, что она действительно была одинока в своих действиях, немцы бросили ее в алебастровую шахту на заводе шампанских вин. Туда по распоряжению немецкого генерала фон Уобеля завели еще 11 тысяч человек, в основном славян, и пустили газ. Шахту замуровали.

Это произошло 11 января 1942 года. Когда в 1943 году советские войска вошли в Артемовск и вскрыли шахту, то увидели страшную картину. Люди, заживо замурованные в шахте, стояли, тесно прижавшись друг к другу. В 1997 году я ездила в Артемовск, просматривала архивы, в которых были списки погибших, но бабушку свою я в них не нашла, она была под другой фамилией. Весь рассказ о ней я услышала от женщины, которая ее хорошо знала, жила по соседству с ней. До войны бабушка была директором исторического музея, куда перевезла свою великолепную библиотеку. У этой женщины, Галины, муж-инвалид тоже был в партизанах, и она передала мне маленькую фотографию, на которой была бабушка вместе с партизанами в лесу. Других ее фотографий у меня не было.

Отец мой в это время отбывал ссылку на далекой Колыме, арестованный советскими властями, – даже воевать за Родину его не пустили. А когда вернулся из ссылки в 1949 году, узнал о трагедии с его матерью, с трудом перенес это известие. А тут еще у мамы был второй муж и ребенок (Валерию было уже 8 лет). В общем, отец стал пить – заливать свое горе водкой. Какой он талантливый был человек, и как погубили его свои же власти, исковеркали ему всю жизнь. Недолго он был на свободе. Вскоре пришло указание, что всех по той же статье необходимо сослать на вечное поселение, и отца снова отправили на Колыму. Только спустя несколько лет, когда вышел указ об амнистии, отец смог приехать на свою родину со справкой о реабилитации.

Отец приехал в Артемовск, но квартира его была уже занята. Приехал к нам на шахту «Комсомолец». Хотя мама и была одна с двумя детьми и старенькой мамой, отношения у них не сложились. Он уехал в Донецк. Вначале он жил у дяди Лени, а потом устроился на работу на окраине Донецка на химзаводе. Туда он уехал, чтобы больше его не трогали. Психика его была надломлена, он боялся стука в дверь, думал, что за ним снова пришли. На заводе он сделал несколько рационализаторских предложений. Он был на хорошем счету, о нем писали в газете.

…Спустя много лет, в 1972 году, он тяжело заболел, появился неизлечимый рак желудка, и он мне впервые письмо, просил о помощи. А я? Мне до сих пор стыдно вспоминать о своем поступке. Не зная причин, которые препятствовали встрече со мной все эти годы, я, побуждаемая обидой и еще не знаю чем, не пригласила его к себе в Ленинград. Ведь муж мой, великий хирург, смог бы сделать такую операцию, которая продлила бы ему жизнь. Я ответила ему, что в Донецке в Мединституте работает профессор Подоненко Анна Павловна, заведующая кафедрой госпитальной хирургии, специалист по заболеваниям желудочно-кишечного тракта, ученица моего мужа. Я написала ему адрес Анны Павловны, позвонила ей, попросила прооперировать отца. Анна Павловна прооперировала его, но, как она мне потом рассказала, было поздно, болезнь осложнилась метастазами. А я была наказана тем, что не встретилась с отцом, не услышала от него рассказ о его тяжелой жизни в ссылке и об этом так ничего и не узнала.

Умирал он тяжело, когда мама его навещала, он просил ее только об одном – принести ему воды из родника.

Когда было объявлено, что дети репрессированных родителей могут получить удостоверение как пострадавшие от репрессий, я со своей сестрой Майей поехала в Донецк на тот химзавод, на котором работал отец. Мы шли через большую территорию завода, закутав нос и рот от режущего газа, желтого от серной кислоты. Я думала тогда, как же бедный отец ежедневно ходил по этой территории, да еще и работал смену.

В отделе кадров мне выдали справку о том, что в 1972 году он уволился в связи с тяжелым заболеванием. Потом мы еще раз приезжали с сыном Гришей, искали квартиру, где последние годы жил отец. Он жил вместе с женщиной, у которой был репрессирован и погиб в ссылке муж. У них было общее горе. Женщина эта, Надежда Федоровна Кубэ, к тому времени тоже умерла. Хозяева, у которых они снимали комнату, сказали, что место на кладбище они не могут показать из-за болезни ног. Мы с Гришей справились в кладбищенской конторе, но нам ответили, что списки умерших в те годы сгорели и нет возможности найти место захоронения. Мы обошли почти все кладбище, но могилу отца так и не нашли. Многие надписи над могилами были закрашены белой краской. Наверное, так закрашивали надписи на тех могилах, за которыми никто не ухаживал. Мы взяли горсть земли с самого кладбища, чтобы принести ее к могиле мамы, вышли за ограду, разложили привезенные с собой продукты и помянули отца. Воспоминания были короткие, так как я о нем мало знала, лишь кое-что из рассказов мамы.

Так и закончилась жизнь моего отца. И только то немногое, что я о нем помню, написала здесь. Говорят, за грехи Господь накажет, а если будешь просить о прощении – простит. Господь, может быть, и простит, но сама себя я простить могу? Ведь ничего нельзя изменить, и вот в этом, несмотря на покаяние, заключается наказание. Все это уже поздно. Отец, прости меня за все.

…В 1941 году в последнем письме к маме отчим писал, что остается в подполье в Харькове. Но вскоре родители его, Елена Павловна и Иван Константинович, получили от него письмо, в котором он извещал, что завтра (был где-то конец июля) он эшелоном отправится в Киев, чтобы пройти ускоренную военную подготовку и вместе с партизанами будет учиться стрелять, передвигаться по-пластунски, минировать мосты и дороги, бросать гранаты и т. д. Владимир писал, что пока обстановка очень тяжелая и увидеться еще долго не придется.

Известно, что первая схватка частей Красной армии вместе с партизанами состоялась под Киевом в районе села Казанцы. Они разгромили немецкий десант. Затем отряд переправился через реку Тетерев Житомирской области у села Макалевичи и оказался в тылу врага.

В конце августа немцы в боях с партизанами потеряли штаб крупного воинского соединения – 50 солдат и офицеров, но затем от беженцев партизаны узнали, что в середине сентября наши войска оставили Киев. Отряд оказался в глубоком тылу врага, и связь с большой землей была прервана. Писем от Владимира больше не приходило. Под влиянием общего большого горя чувство собственной беды немного притупилось.

Один муж мамы, мой отец Виктор, отбывал ссылку на далекой Колыме, второй муж, Владимир, – на войне, развязанной Гитлером, неизвестно, что с ним и где он. Какие-то странные стечения обстоятельств. Мама старалась не думать о своих бедах: у нее двое маленьких детей и старенькая мать, нужно спрятать все свои чувства, личные переживания и думать о том, как спасти детей и мать. «Дети должны выжить – должны. И я для них сделаю все, что в силах и даже больше. Надо их уберечь, они еще не жили. Нужно сделать все, чтобы дожить до Победы, а потом будет лучше» – так думала мама, такие мысли постоянно носились в ее голове, и она собирала всю свою волю, чтобы мысли могли бодрить ее, помогали бы ей нести трудную ношу, доставшуюся в жизни. Бабушка моя мечтала о том, чтобы свободно, не по карточкам можно было достать хлеба и сахара – поесть вволю, а потом и умирать можно.

Хлеб и сахар выдавался по немецким карточкам тем, кто работал, а мама не работала. Мама не могла работать в школе, где висел портрет Гитлера. Из бывшего состава учителей там работала одна Зинаида Яковлевна – преподаватель немецкого языка. Коллеги осуждали ее. Сами они не хотели работать на немцев и тоже бездействовали. После войны Зинаида Яковлевна куда-то исчезла, и никто о ней ничего больше не слышал.

Февраль 1942 года был очень лютый. Морозы доходили до 40 градусов. По оледенелым степям ветер кружил снежную метель, завывая и запорашивая огороды, дворы и дороги, которые не очищались, и по ним можно было с трудом передвигаться. Ночь наступала рано. В 4 часа дня уже было темно, и в окнах появлялись слабые, бледно-желтые отсветы от зажженных масляных фитилей, которые люди применяли вечером перед сном. Вокруг становилось пустынно, и люди старались не выходить из своих домов, оставаясь в полутемных жилищах. Окна маскировались, иногда слышался лай собак, но и они прятались от холода, где потеплее. Холод сковал улицы, дома, людей. Люди подбирали уголь, который высыпался из вагонеток, медленно проезжавших на толстых канатах в сторону обогатительной фабрики. Подбирать уголь запрещалось, это грозило расстрелом, но топить как-то надо было, и люди выходили каждый день с ведерками.

В один из морозных дней, как только наступил бледный рассвет, мама вышла со мной из дома. Нас пригласили на обед родители одной из маминых бывших учениц. Мы шли через промерзшую степь в сторону хутора. Мама покрывала мое лицо шерстяным платком, чтобы защитить от ветра. Мама сказала, что мы идем в гости, и там нас накормят. Мне было 5 лет, и я молча шла, сдуваемая порывистым ветром, держась за руку мамы и терпеливо перенося морозный ветер, сбивавший меня с ног. Шли около 5 километров, медленно, передвигаясь с трудом…

День был пасмурный, без солнца, рано начинало темнеть, поэтому мама вышла пораньше, чтобы успеть дотемна вернуться назад. Вдали показались слабые огоньки от зажженных свечей. Шли часа три. Наконец показался большой кирпичный дом с высоким забором. Залаяла собака. Навстречу выбежала девочка, укутанная в меховое пальто, ученица 6-го класса, которая продолжала учиться в школе. «Проходите, пожалуйста», – сказала девочка, открывая ворота и придерживая собаку. Замерзшие, мы с мамой вошли в дом и сразу почувствовали тепло и аромат готовившейся пищи. На печке стояла сковорода, а в ней потрескивали шкварки, залитые яичницей, еще пахло свежеиспеченным хлебом и молоком. Постепенно отогревшись и насытившись вкусной едой, я уснула в кресле. Мама не знала, как ей быть. Она понимала, что я устала, ведь мы проделали длинный путь, и как теперь меня будить, чтобы снова идти так долго.

– Да вы оставайтесь, переночуйте, а завтра утром пойдете домой, – сказала гостеприимная хозяйка.

– Спасибо. Мы все же уйдем сегодня, пусть только дочка поспит часок, – отвечала мама.

Мама привыкла всегда спать у себя дома и никогда не оставалась у чужих, чувствуя себя неловко, не могла уснуть.

– А где же хозяин? – спросила она.

– На фронте, – грустно ответила женщина. – Давно не получали от него весточки. Слава богу, пока не голодаем. Сохранилось хозяйство, есть корова, куры, поросенка недавно зарезали к Рождеству.

Затем хозяйка отрезала полбуханки хлеба, кусок сала, взяла несколько яиц и дала маме. «Это для вашей мамы и сыночка, – сказала ласково хозяйка. – Спасибо вам за Лидочку!» Мама запомнила эту встречу на всю жизнь.

После войны ученица ее продолжала учиться, но уже в другой школе и на другой шахте. Девочка училась хорошо, была скромная и добрая. Дедушку ее раскулачили, забрали корову, бычка, лошадь, кур. Но все же оставалось небольшое хозяйство. Была швейная машинка, и хозяйка брала заказы на шитье. Люди они были добрые, делились с другими, чем могли. А немцы их не трогали, потому что девочка ходила в немецкую школу. Отец ее вернулся с фронта домой инвалидом, без ноги.

Зима 1941–1942 года кроме лютой была еще и голодной. Тем, кто работал на немцев, давали карточки, по которым можно было достать хлеб, сахар, подсолнечное масло, полусгнивший картофель, кукурузную муку. У тех, кто устроился работать в столовой, кормление было лучше. Те, кто не работал, голодали. Мама выменяла на продукты все, что у нее было: ложки, ножи, вилки, стулья, табуретки, отрезы на платья и пальто.

До зимы 1943 года выручало козье молоко. Оставшуюся одну козу кормили заготовленными стеблями кукурузы и подсолнуха. Нам бабушка варила зерна кукурузы, затем перекручивала их на мясорубке, насыпала в стакан и заливала козьим молоком. Завтрак у нас был царский. Нам с Валерием доставалось по целому стакану еды, а мама с бабушкой ели то, что оставалось.

Мама и бабушка экономили, берегли еду в основном для нас, детей. Иногда доставали макуху. Это прессованные скорлупки от подсолнуха с добавлением свекольного сахара.

Донбасс под оккупантами был почти два года: с 21 октября 1941 года по 7 сентября 1943 года. В эти годы население Донбасса было подвергнуто жестокому насилию и эксплуатации солдатами гитлеровского вермахта и их союзниками: румынами, итальянцами и другими представителями европейской когорты.

Летом 1943 года, предчувствуя свое отступление, фашисты стали звереть особенно. Жителей хуторов и поселков они угоняли на Запад – в Германию.

Был теплый день. Грело солнце. Небо было по-летнему высокое и синее, плыли на юг барашковые облака, подгоняемые легким ветром. В полдень мама собирала кукурузу в сарае, как вдруг она почувствовала надвигающуюся тень сзади. Она оглянулась, к ней приближался полицейский. Он резко заявил: «Собирайся сама и собирай свою семью. Через два часа приедет автофургон, и вы поедете в Германию». Мама остолбенела. Потом засуетилась, стала одевать нас, собрала остатки какой-то еды. Время шло, а она все думала и думала. Снова появился полицейский: «Ты еще не собралась? Я скоро вернусь, и, если не будешь готова, расстреляю. Так мне приказано».

Как только он ушел, мама, не раздумывая, взяла нас с Валеркой, бабушку, и мы все вместе залезли на чердак сарая, и сидели там очень тихо. Полицейский снова появился, при нем была винтовка, он огляделся, зашел в дом. Увидев впереди отъезжавшие грузовые машины, он ушел. Вдали слышался гром канонады. Мы с мамой просидели на чердаке больше суток, боялись высунуться оттуда. Лишь много времени спустя, когда все стихло и больше не слышно было стрельбы, мама вышла на разведку. Навстречу ей бежала взволнованная соседка. Она кричала: «Наши наступают. Наши уже совсем близко». Мама помогла сойти бабушке и нам с чердака. Мы вышли вместе со всеми высыпавшими неизвестно откуда людьми встречать своих освободителей. Все шли к базарной площади, где еще совсем недавно немцы вешали партизан.

Стоял жаркий июльский день. Дорога дымилась зноем. Под солнцем лежала золотисто-бурая степь. Отряд красноармейцев входил в рудник шахты «Комсомолец». Солдаты шли по раскаленной солнцем дороге, шли уставшие, запыленные, молчаливые. Впереди себя они везли небольшую пушку на колесах. Кто-то из жителей поселка подошел к командиру отряда и указал на полицейского, прятавшегося за углом дома.

Два солдата отделились от отряда, поймали полицая и привели к командиру. Полицай еще был в немецкой форме, не успел переодеться, а немцы, уезжая, бросили его, не взяли с собой. Командир отряда тут же, без суда и следствия, без допроса, на глазах у собравшейся толпы людей расстрелял предателя.

Советские воины видели много горя за время походов, много разрушенных деревень и городов, убитых и расстрелянных мирных жителей. Накопившаяся ненависть к врагу переполняла их истерзанные горем души. К тому же война еще не закончилась. Прошло всего лишь два года войны. Конечно, бывали и такие случаи, когда полицаи, находясь на службе у врага, были партизанами.

Отряд красноармейцев подошел к базарной площади. На небольшое возвышение из каменных плит поднялся командир отряда. Уставшим голосом он сказал: «Граждане! Мы вас освободили от фашистов. Начинайте устраивать мирную жизнь! Открывайте школы и больницы, колхозы и совхозы, фабрики и шахты. Враг больше не придет сюда к вам. А мы пойдем освобождать дальше наши земли». Люди плакали и радовались, подходили к бойцам, приглашали их в дома, чтобы накормить, но освободители спешили выполнять боевые задания и уходили дальше. Тогда многие жители, разбежавшись по домам, принесли хлеб, соль, сало, кукурузу, припрятанные для своих семей, и на ходу отдавали воинам.

Мама, взволнованная от всего увиденного, пошла с нами домой. Дома заговорила радиотарелка (сосед наладил), и теперь можно было слышать сообщения Информбюро о наступлении наших войск на многих участках, захваченных немцами. Повсюду шли жаркие бои и гибли наши солдаты и мирные жители. К сентябрю подготовили здание общежития ФЗО, в котором 2 года размещалась школа и велись занятия детей под контролем немцев. Здание вымыли, вычистили, сожгли портрет Гитлера, у входа повесили красный флаг и надпись: «Школа № 11. Добро пожаловать!»

Мама и еще некоторые учителя, не уехавшие в эвакуацию и оставшиеся жить в поселке, приступили к работе. Директором школы назначили фронтовика, прибывшего из госпиталя после тяжелого ранения.

1 сентября мама привела меня в школу в первый класс. Мне исполнилось 7 лет в августе, и я не потеряла ни одного года учебы.

В школе было много трудностей. Не было тетрадей, писали вначале на газетах. И когда сейчас выбрасывают листы, напечатанные с одной стороны, а с другой чистые, я говорю: «Вы не писали на газетах». Чернила делали из сажи, а затем из каких-то химических веществ. Не было учебников. Их сожгли немцы. Но кое у кого оставались спрятанные учебники и книги. 1–2 учебника приходилось на весь класс. Дети учились упорно, с интересом, им помогали учителя и матери. Отцы у многих были на фронте или погибли. От моего отчима, Владимира Якубенко, уже два года не было никаких вестей.

Наступала холодная осень, пожелтела трава, с деревьев осыпались листья. Часто шли затяжные дожди. Птицы жались к стволам деревьев, ветки были уже голые, и птицы на них не могли долго удержаться, листьев на них уже не было, и тонкие ветви раскачивались от ветра. Над полями властвовали ветры. Приближалась зима. По утрам легкий морозец покрывал лужицы тонкой пленкой льда.

Положение на фронте было очень сложное. Сообщали о том, что повсюду идут кровопролитные бои, о том, что нашим воинам не хватает теплой одежды для наступающей холодной зимы, призывали население по мере возможности помогать фронту. По вечерам, справившись с домашней работой и подготовкой к урокам в школе, мама вязала теплые носки и варежки, вышивала кисеты, подшивала носовые платки. Потом, когда она заканчивала всю работу, собирала вещи в бумажный пакет, укладывала в большой, склеенный из бумаги конверт, надписывала его «на фронт» и относила на сборный пункт. Со сборного пункта такие конверты рассылались туда, где шли бои, и где солдаты в таких вещах очень нуждались. В стране широко развернулось всенародное движение по сбору личных средств на строительство танков, самолетов, подводных лодок. По инициативе трудящихся по всей стране собирали денежные средства на оборону.

В тылу боролись воины-патриоты: они производили оружие, боевую технику, снабжали фронт продовольствием и снаряжением. За годы войны доноры дали фронту 1 млн 700 тыс. литров крови. Это помогло спасти жизни сотням тысяч раненых.

В августе 1943 года шли тяжелые бои за Харьков. Наступление советских войск в районе Харькова все более усиливалось, город был освобожден, противник отступал. Москва салютовала доблестным воинам, освободившим крупнейший город Украины.

Затем начались бои за освобождение города Киев. После ожесточенного сражения под Полтавой в сентябре началось освобождение Донбасса.

Несмотря на поражение под Сталинградом, фашистская армия летом 1943 года была все еще мощной силой, способной к длительной вооруженной борьбе. Немцы сосредоточили огромные силы на Курском выступе, стремясь взять реванш за поражение под Сталинградом. 50 дней продолжалась величайшая битва наших войск с немецко-фашистскими. Красная армия разбила 30 отборных немецких дивизий, в том числе 7 танковых. Действие фронта контролировали Маршалы Советского Союза – Г. К. Жуков, А. М. Василевский. В июле разгорелось беспримерное в истории танковое сражение под Курском.

Враг проиграл это сражение. Победа под Курском сыграла огромную роль для всего хода войны и имела международное значение. Еще выше поднялся авторитет СССР. В газетах цитировали И. В. Сталина: «Если битва под Сталинградом предвещала закат немецко-фашистской армии, то битва под Курском поставила ее перед катастрофой». 6 августа президент Рузвельт писал Сталину: «Советский Союз может справедливо гордиться своими героическими победами». Черчилль в поздравлении назвал поражение нацистов под Курском «вехами на пути к окончательной победе». А. Варт, английский публицист, выразился более определенно: «Выиграв Курскую битву, СССР фактически выиграл войну».

К началу 1944 года обстановка на советско-германском фронте коренным образом изменилась. Боевая мощь Красной армии значительно возросла. Произошли гигантские сражения на Правобережной Украине, в результате вся эта территория и часть Молдавии были очищены от захватчиков.

В январе войска Ленинградского и Волховского фронтов начали победоносное наступление под Ленинградом и отбросили врага на сотни километров. Успехи Красной армии свидетельствовали о том, что она могла разгромить фашистскую Германию без помощи союзников. Понимая, что Красная армия может войти в Берлин самостоятельно, без их помощи, союзники наконец-то открыли второй фронт в Европе 6 июня 1944 года, и американские войска высадились на севере Франции.

Постепенно шло освобождение территории нашей страны от врагов. Освобождена была Белоруссия, Литва, Латвия, Выборг, Петрозаводск. Опасность для Ленинграда была ликвидирована.

В сентябре Финляндия разорвала отношения с Германией и вышла из войны. Вслед за Белоруссией освободили Львов, все западные области Украины и юго-восточные районы Польши. К концу 1944 года от вражеской оккупации была полностью освобождена территория СССР, восстановлена государственная граница СССР от Баренцева до Черного моря. Гитлеровская Германия лишилась почти всех своих союзников и оказалась в полной изоляции.

В газетах и по радио постоянно сообщалось о героических победах нашей Красной армии, об освобождении городов и сел от оккупации врага. Эти сообщения поднимали дух населения, укрепляли уверенность в приближающейся победе и скором окончании войны.

Постепенно восстанавливалась мирная жизнь, населению раздавалась земля для огородов, раздавались и семена овощных культур, чтобы хоть как-то люди могли подкармливать себя и свои семьи. Теплело. С юго-востока вливалась весна. Талая вода с каждым днем понемногу убывала. Оголялась земля, выставляя разбросанные повсюду прошлогодние листья. На тополях уже кое-где разворачивались почки. Все чаще слышался гомон прилетающих птиц.

В конце марта 1945 года приехал с фронта Николай (дядя Коля) – брат отчима Владимира. Он вернулся к себе домой еще в декабре из госпиталя, весь израненный. Воевал танкистом. Под Курском танки попали в огненный смерч. Из танка Николая бойцы вытащили в бессознательном состоянии, еле довезли до госпиталя. Ранение было в грудь (задело правое легкое), в глаз и левую ногу. Левый глаз потерял он сразу. Во время операции натянули его верхним веком и зашили. Нога была ранена пулей навылет, раздроблена до осколков средняя часть левой большеберцовой кости. Еще были ожоги плечевого пояса. Отлежавшись несколько месяцев в госпитале, он приехал домой к матери, которая совсем поседела от горя, не получая вестей от обоих сыновей. Дома он постепенно восстанавливался, только психика была сильно повреждена, ночами он часто кричал от кошмарных снов.

Дядя Коля приехал к нам истощенный, без одного глаза, с рубцами после ожогов, с остеомиелитом левой ноги, опираясь на палочку, он был мало похож на бывшего бойца. Постаревший, с наполовину седыми волосами, молодой еще мужчина был инвалидом. Война, если кого не убила, то покалечила, сделала глубоким инвалидом. Но, несмотря на множественные ранения, дядя Коля был бодр, шутил, рассказывал военные анекдоты и разные истории из своей трехлетней военной биографии.

Он сразу полюбил племянника, дал ему игрушечную винтовку и стал показывать, как надо стрелять и убивать фашистов. Валерий бегал за дядей Колей, не расставаясь с ним ни на минуту, спрашивал его обо всем, смеялся, будто чувствовал в нем свою родню.

Дядя Коля прожил у нас весь апрель, решив остаться до 5 мая, дня рождения Валерия. Ему исполнялось 4 года. В начале мая дни стояли солнечные и теплые.

Травы зеленели густо и темно, вершины их просвечивали на солнце, пырей жадно стремился вверх, вытягивая свою метелку. В один из солнечных дней решили обедать во дворе. Вынесли стол под дерево, разложили еду и, конечно, поставили бутылку водки. Дядя Коля пил одну стопку за другой и быстро хмелел.

Радио у нас молчало. И вдруг мы услышали радостный крик соседей, которые выбегали из домов и кричали: «Победа! Победа! Победа!» Мы вскочили и включили радио. Голос Левитана звучал торжественно: «Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена… Вечная слава погибшим героям…»

Дядя Коля, неуемный, подвижный, возбужденный, хмельной, влез на стол и, несмотря на увеченную ногу, стал отплясывать, опираясь на костыль, и тоже кричал: «Победа! Победа!» Валерий тоже лез на стол и топал на нем ногами. Вниз со стола полетели тарелки, сковородка, кастрюли. Мама и бабушка смотрели на них и смеялись и плакали.

– Теперь, наверное, вволю будет хлеба и сахара, – сказала бабушка.

Чай все еще пили с сахарином. Дядя Коля засобирался домой.

– Может быть, вернется Володя, или что-нибудь о нем узнаю, – сказал он, прощаясь с мамой.

В один из августовских дней мама решила собирать урожай на огороде, который был в пяти километрах от дома. Стояли теплые, безветренные дни. Лишь изредка в ясном небе проплывали белые пушистые облака. Жарко пригревало солнце.

Неожиданно приехал брат мамы – дядя Леня и нашел нас на огороде. Он привез буханку белого хлеба, сливочное масло и мед. Навсегда я запомнила, как мы резали куски пушистого белого хлеба, намазывали их маслом, а сверху поливали ароматным медом. На солнце мед переливался янтарем и волнистыми изгибами ложился на хлеб. Все мы зачарованно смотрели на эту красивую процедуру и, смакуя, откусывали по кусочку деликатесные бутерброды. Дядя Леня рассказал, что он приехал из дома, из города Сталино, что тетя Нила заболела и лежит в больнице, у нее обострилась бронхиальная астма, часто стали возникать приступы удушья, особенно ночью.

По совету профессора Болотова она курит сигареты, состоящие из двух трав в равных частях: багульник и мелкая жгучая крапива. Приступы надолго снимаются, но болезнь полностью не проходит.

– Это у нее на нервной почве, – говорил дядя Леня. – Она нервничает по всякому пустяку, и до сих пор не может успокоиться, что у нас нет детей. Но еще до того она часто простуживалась, часто у нее были бронхиты и воспаления легких. Мы подумываем о том, чтобы взять на воспитание племянника, кого-нибудь из детей ее сестер и братьев, или моих племянников. Жаль, что это будет на время. Но навсегда никто не отдаст.

Мама подумала о том, что, может быть, отдать им меня на год в третий класс: ей бы легче было хоть немного оставаться с матерью и маленьким сыном. Подумала, но ничего не сказала, постеснялась.

– Что слышно о Владимире? – спросил Леонид.

– Пока ничего. Не знаю, что и делать, сердце подсказывает недоброе, вестей от него нет с августа 1941 года. Сын растет, а отца еще не видел, мне так больно на него смотреть.

– Может, надо сделать запрос? – спросил Леонид.

– Но куда и кому, я не знаю.

– Ну хорошо. Я постараюсь узнать об этом, когда вернусь домой. Зайду к родителям Якубенко, повидаю Николая. Может, он что-нибудь знает? – сказал дядя Леня и заторопился уводить нас домой, так как надвигалась большая темная туча. В густо-синем небе поплыли раскиданные ветром облака. Небо заволокло тучами. Накрапывал мелкий, как сквозь сито, дождь.

* * *

Леонид Федорович Заварзин – родной брат мамы – был статный, красивый молодой мужчина (моложе мамы на 4 года), с темными вьющимися волосами, всегда подтянутый, гладко выбритый, аккуратный, всегда одет в чисто выглаженную рубашку и отутюженные со стрелками брюки.

Нила Васильевна (тетя Нила), несмотря на свою болезнь, очень внимательно ухаживала за мужем. У нее заранее были наглажены стопки сорочек, платков; вычищенные, выутюженные пиджаки и брюки. Когда дядя Леня выходил из дома, соседи смотрели ему вслед и любовались им. Единственное, что мешало чувствовать ему себя комфортно, это то, что с детства он был близорукий и зрение у него годами слабело. Очки он не всегда мог сменить и часто обходился без них, как только мог.

Для службы в армии до 1941 года он был признан негодным, но, когда началась война, призывали всех, невзирая на болезни. Добровольцем на фронт он не пошел из-за плохого зрения, да и помогать нужно было матери и сестре с двумя детьми.

Теперь, когда немцев прогнали, он уже больше боялся своих властей, они могли бы его арестовать за уклон от службы в рядах Красной армии. Фронту постоянно требовалось пополнение, поэтому дядя Леня временно скрывался где мог: ездил в поисках каких-нибудь продуктов. А теперь, когда тетя Нила была в больнице, он решил ненадолго съездить к матери и сестре (давно их не видел), привезти им что-нибудь из продуктов и уехать домой.

Мать, Анна Алексеевна, встретила дядю Леню со слезами, она очень беспокоилась о нем, когда он долго не приезжал. На потрепанном кожаном диване сидел четырехлетний Валерий и грыз кочан кукурузы. При входе дяди Лени Валерий с любопытством уставился на него, но уже через несколько минут они стали играть в прятки. Валерий показал ему оружие – подарок дяди Коли – и стал учить дядю стрелять в фашистов.

Дядя Леня видел бедную обстановку сестры, скромный обед: свекольный суп, пшенная каша и компот из слив, Валерию – молоко. Мяса не было. Мама, смущаясь, сказала брату:

– Я не ожидала, что ты приедешь, а то бы приготовила что-нибудь повкуснее: у нас есть лук, подсолнечное масло, яблоки.

– Да ладно, Тамара, я ко всему привык, и даже к голоду.

Подумав немного, дядя Леня начал издалека:

– Тамара, тебе, наверное, трудно с детьми и мамой. Где ты работаешь?

– Работаю в школе, получаю не много, 400 рублей, но нам часто дают продуктами: хлеб, крупы, иногда молоко. На рынке все дорого, но это временно. Война кончилась, и жизнь теперь улучшится.

– А как мама, как ее здоровье, наверное, трудно следить за детьми?

– Мама, конечно, ослабела из-за недостаточного питания. Все лучшие куски отдает Валерию. Эмма учится, ей тоже нужно лучше питаться, но я стараюсь, как могу, да и в школе каждый день дают бесплатные обеды: гороховый суп, картофельное пюре с подсолнечным маслом и компот из сухофруктов. Так что ничего, живем потихонечку.

– Тамара, а не могла бы ты отдать нам Эмму на год пожить, чтобы она у нас в третий класс пошла?

Мама оживилась, она уже об этом думала:

– Хорошо, я согласна на год. Думаю, что за этот год и у нас улучшится материальное положение.

Так и порешили. Мама отдала меня дяде Лене в город Сталино на жизнь и учебу в третьем классе.

Когда мы с дядей Леней приехали к нему домой, тетя Нила была уже дома, выписалась из больницы. Она нам очень обрадовалась, повела меня в маленькую комнатку, где стояли столик и кровать: «Здесь ты будешь жить».

На кровати с металлическими спинками и серебристыми шариками сидел плюшевый медвежонок в ожидании, что его возьмут на руки. Но я хотела куклу. Мою куклу Майю мама не дала мне с собой, чтобы я не отвлекалась от уроков. Но я сразу же смастерила сама себе куклу из ваты и лоскутков, сделав ей платье, укутав ее в цветной кусок ткани и укрепив нитками (шить я еще не могла).

Потом тетя Нила покормила нас вкусным обедом: щи зеленые из щавеля и крапивы со сметаной и яйцом, жаренная на кроличьем жире картошка, компот их свежих фруктов с очень вкусными коржиками.

Дядя Леня и тетя Нила жили на шахте «Провиданка», на окраине города Сталино. Своей квартиры они не имели и снимали небольшой флигель из двух комнат у хозяйки, которая жила одна в большом высоком деревянном доме. Дети ее со своими семьями жили в другом городе. Престарелая хозяйка собиралась умирать, часто об этом заговаривала с квартирантами. У нее болели ноги, и поэтому она редко выходила из дома. Она даже заказала себе гроб, большой, на ножках, выкрашенный черной краской и отлакированный, оббила его, как полагается, и держала на чердаке.

Двор был большой, с садом, в котором росло много вишневых, яблоневых и сливовых деревьев. Недалеко от флигеля стояли две клетки, в которых находились кролики. Мне нравилось их кормить капустными листьями и морковкой.

Училась я не очень хорошо, на тройки и четверки. Больше всего мне нравилась история. Учительница рассказывала о жизни первобытных людей, и мне это было очень интересно.

Я очень любила кино. Помню, нас повели на новый, только что вышедший в прокат кинофильм «Кащей Бессмертный» режиссера Александра Роу. Я была потрясена увиденным сказочным сюжетом на экране и несколько дней сидела на уроках, только и думая об этом фильме, вспоминала отдельные эпизоды и рисовала их на обложках тетрадей.

В третьем классе я была еще очень маленькой, играла в куклы, прежде чем готовить уроки. Я сделала себе куклу и мастерила ей платья, сидя у стола за уроками, а с куклой играла на коленях.

Однажды тетя Нила увидела, чем я занимаюсь, подошла, отобрала у меня куклу и сделала движение, как будто выбросила ее в печку (а на самом деле забросила ее на шкаф, я потом там нашла игрушку). Для меня этот эпизод был настоящей трагедией, я долго плакала и не хотела учить уроки.

После этого со мной был еще случай. Я отрезала у тети Нилы кусок ткани – замшевые заготовки для туфель, которые она хотела заказать себе в мастерской. Я хотела из этого куска замши сшить платье своей любимой кукле. Помню, я была строго наказана, меня долго не пускали в кино и на прогулки к подругам. В общем, для меня жизнь в этом году казалась не лучше заключения под стражу.

Тетя Нила была всегда раздражительная, неспокойная, и мне доставалось от ее окриков и наставлений. Видимо, болезнь с частыми осложнениями сказывалась на ее нервозности. При обострении бронхиальной астмы она курила травяные смеси или попадала в больницу.

Спокойный дядя Леня не вмешивался в мое воспитание. Он жалел меня, спокойным тихим голосом поучал меня, помогал учить уроки и говорил, что тетя Нила всегда права, что она добрая.

К началу четвертого учебного года я приехала домой. В это время мама получила извещение об отчиме, что он без вести пропал. Маме назначили за отчима материальную помощь – 11 тысяч рублей, и она написала его матери, Елене Павловне, чтобы разделить с ней полученные деньги.

Это было временным подспорьем, но все же у нас тогда появились продукты: кроме кукурузы, еще и сахар, сало, яйца. Бабушка, освободившись от домашних забот, садилась на крыльце на стул с высокой спинкой и читала повести Гоголя, напечатанные крупным шрифтом, с картинками.

Книга была уникальна по своим размерам и крупному шрифту. Бабушка читала без очков. Она сидела стройная, с копной белых однотонных седых волос, и все мимо проходящие смотрели и любовались ею.

В четвертом классе я училась хорошо, без троек, и моя учительница, Вера Кондратьевна, всегда меня хвалила.

В конце июня 1946 года к нам приехала из эвакуации (Узбекистана) тетя Клава с Майей и Володей. После похорон мужа, Степана Ивановича, тете Клаве было очень трудно с детьми, и она решила воспользоваться предложением мамы приехать к нам и жить вместе. На вокзале их встречал дядя Леня, помог добраться к нам на шахту «Комсомолец». Стоял жаркий, солнечный июльский день. Ветер лениво шевелил листья деревьев, обрывал белый пух с тополей. Легкие, почти невесомые хлопья медленно кружились в жарком воздухе и опускались на горячую землю. Под солнцем лежала золотистая бурая степь; под зноем от палящего солнца шли, возвращаясь домой, беженцы, шли медленно, поднимая песок и пыль.

Дядя Леня нес на руках моего двоюродного брата Володю. Исхудавший, желтолицый, страдающий от припадка малярии, Володя почти не мог идти сам. X-образные рахитичные ноги с трудом несли даже легкое исхудавшее тело. Майя была постарше и посильнее, молча несла свой рюкзак. У тети Клавы были отекшие ноги. Она шла медленно, с одышкой, часто останавливаясь. Мама знала по письму, что они придут утром (поезд ходил один раз в неделю), поэтому она ждала их к обеду. Уставшие, запыленные, разомлевшие гости сразу попросили воды попить и умыться.

Мама заранее нагрела бачок воды и стала по очереди их в корыте обливать водой, меняя каждый раз воду. Затем был обед, мама приготовила его из всего, что у нас было: мясной украинский борщ, котлеты с картофельным пюре и томатной подливкой, компот из свежих фруктов. По тому, как наши гости ели, было видно, что они долго голодали.

Мама с учениками

Для проживания мама предоставила тете Клаве с детьми большую комнату – зал, а мы устроились во второй комнате, поменьше, вчетвером: мама, бабушка, я и Валера. В нашей комнате была печка, которую мы топили, и она соединялась железными кольцами – покрытиями – со второй комнатой, откуда можно было готовить. Она же и отапливала обе комнаты через разделяющую их большую стену. Стену вокруг печки я часто белила мелом, смешанным с гашеной известью и кизяком (лошадиным или коровьим навозом).

Не прошло и двух недель, как у наших родственников начались приступы малярии. Их по очереди трясла лихорадка, температура тела поднималась до 40 градусов, но она сопровождалась резким ощущением холода, не хватало одеял, одежды, чтобы укрыть и согреть больных. Лихорадка часто сопровождалась явлениями психоза – следствие как самой малярийной лихорадки, так и от хинина, которым лечили больных. Очень долго, в течении нескольких лет, мучили больных рецидивы малярийной лихорадки и малярийного психоза.

В пятом классе я решила, что буду врачом. Недалеко от дома была поликлиника, мне нравилось смотреть на врачей в белых халатах.

Неожиданно из ссылки вернулся отец. Он был надломлен свалившимися на него бедами: жуткая трагедия с его матерью, разбитая семейная жизнь, сломившая его болезнь. Отец стал понемногу выпивать. Однажды он пошел провожать меня в школу, и по дороге рассказал много интересного, например, как по срезанному стволу дерева можно узнать, сколько ему лет. Предмет, который мне трудно давался, ботаника, стал для меня интересным и необходимым.

Во время учебы в девятом классе я встретилась со своим будущим первым мужем – Владимиром. Он тоже учился в этой школе и в моем 9-м классе, но только в вечернее время. У меня заканчивались уроки, и, когда я выходила из класса, Владимир первый стоял у двери со своими одноклассниками, ожидая, когда можно войти в класс (в вечернюю смену после нас).

Математику у него преподавала моя мама. Часто он пропускал первый урок и шел меня провожать (я жила недалеко от школы).

6 марта 1953 года сообщили о смерти Сталина. Для нас это был удар. Отовсюду на улицах из громкоговорителей звучали симфонии Бородина, Калинникова.

Помню, нас вывели во двор школы на линейку, построили в шеренгу. Перед нами выступала завуч школы – Гущас Бронислава Станиславовна. Вся в слезах, рыдая, она зачитала нам обращение правительства к народу. Мы все плакали. Вечером (я училась во вторую смену) я шла домой и думала: «Что же теперь будет с нами, со страной? Как мы будем защищаться теперь от врагов?» Небо стемнело, усыпалось миллионами звезд, а я все шла и думала о нависшей над нами беде.

Весна вступала в свои права, погода становилась теплее, дни длиннее. Как-то я решила вымыть окна на первом этаже, где мы жили. Мимо проходил Владимир, остановился, позвал на свидание. Я возмутилась: «Как можно сейчас ходить на свидания, если в стране траур». Он ушел обиженный. Настроение у меня было грустное. В поселке, недалеко от стадиона, стояла небольшая деревянная церковь, и мне вдруг захотелось пойти в нее.

За неделю до Пасхи, в Вербное воскресенье, я впервые вошла в церковь. В воздухе чувствовалась свежесть и запах зелени; народ уже теснился, к середине пройти было трудно. Я протиснулась в боковой придел. Было очень душно, хотя были открыты все форточки. Служба шла долго, с хором, с завораживающими песнопениями.

Я чувствовала сквознячок, но выйти обратно не было возможности. Я простудилась. Вечером появилась температура, и я слегла надолго, на месяц. Болезнь затягивалась, на рентгеноскопии была выявлена пневмония. В больницу меня приходил навещать Владимир. Через месяц на рентгене нашли нерассасывающееся затемнение. Я готовилась поступать в институт, нужно было собирать документы, и я рыдала не из-за затянувшейся болезни, а из-за того, что у меня могут не принять документы в институт по состоянию здоровья.

Мама сделала для меня такую смесь: поровну мед, орехи, сок алоэ, яйца – все настаивалось на портвейне 8 дней, а затем я пила этот коктейль по одной столовой ложке 3 раза в день целый месяц. В общем, я выздоровела.

Владимир не переставал за мной ухаживать. Весна согревала землю, покрывала ее зеленым ковром, щебетали птицы, и у меня что-то пробуждалось внутри, растапливалось, оживали замерзшие струнки моего сердца, появилось желание любить. Мне было 17 лет.

Однажды вечером Владимир вызвал меня на свидание. В пустынной тишине недалеко от дома он встал передо мной на колени и сказал: «Не отталкивай меня, я весь твой навсегда». На меня это подействовало, как в рыцарском романе, и я согласилась с ним дружить. Тогда дружили, встречались, а о замужестве сразу не думали. Считали, что, по крайней мере, должно пройти не меньше года встреч. Мне до сих пор странно смотреть, как сейчас молодые люди, едва познакомившись, начинают совместную жизнь на правах мужа и жены, или, не разведясь в первом браке, живут в так называемом «гражданском» браке, не оформляя свои отношения ни юридически, ни церковно. Жаль, что святость супружеских отношений у нас не почитается.

Я понимала, что свидания могут отвлекать от подготовки к экзаменам, и у меня хватило ума не поддаваться своим чувствам, поэтому я уехала в Кишинев готовиться к поступлению в институт. В Кишиневе жили родственники тети Нилы. Я набрала с собой книг и поехала туда с дядей Леней и тетей Нилой. У дяди Лени летом был отпуск, и он каждое лето ездил в Кишинев и отдыхал у родственников тети Нилы в Ниспоренском районе, в селе Кристешты.

Кишинев – красивый зеленый город, летом весь утопает в зелени, климат теплый, мягкий, весна наступает рано, в марте температура сразу поднимается до 18–20 градусов, летом – до 28–30, а зимой – от –3 до –10 градусов; сильные морозы бывают редко.

Мне дядя Леня снял комнату неподалеку от медицинского института, на улице Ленина, от которой перпендикулярно спуску вниз находилась улица под смешным названием – Скулянская Рогатка. Комнату я снимала у пожилых супругов-молдаван – Михаила Георгиевича и Степаниды Григорьевны. Очень симпатичные люди. Степанида Григорьевна была деловая, активная женщина: занималась разведением кур и винограда (у нее был огород на окраине города). Михаил Георгиевич работал кузнецом на заводе и один раз в месяц напивался пьяным, когда получал заработную плату. Домой он приходил не сразу после работы, а через несколько часов, подгуляв с товарищами в заводском буфете. Придя домой, он сразу же набрасывался на жену и начинал ее бить, вспоминал все накопившиеся на нее обиды. Он очень ревновал ее, до смешного. А так, в остальные дни, он был очень смирный, тихо сидел на крыльце и покуривал. Очень он был похож на цыгана: темнокожий, с черными глазами, в черной широкополой шляпе. В эти будничные дни Степанида Григорьевна верховодила, бранила его, говорила, что он ленивый, не помогает ей по хозяйству, и вспоминала побои, которые он наносил ей в пьяном виде. У нее каждый раз от тех побоев были рассечены лоб или щека, и потом долго эти раны заживали.

Сын их, Петр, служил в рядах Советской армии, где-то на Урале. Они ждали его, и мне говорили, что сосватают меня за него, когда он приедет. Я им очень нравилась, как будущий врач, наверное. Но Петр приехал домой с русской женой, которая уже ждала от него ребенка. Михаил Георгиевич плакал после выпивки и всегда говорил одну и ту же фразу: «Ема, пропустил я тебя, как сквозь ушко иголки».

Прожила я у них год, а потом, после зимней сессии, когда я сдала экзамены и получила студенческий билет, мне пообещали общежитие, и к весне я получила место в комнате и переехала туда. При поступлении в институт я сдавала экзамены по физике, химии, русскому языку и литературе. Нужно было набрать 20 баллов. По физике и химии я получила четверки, а по остальным – пятерки. Сочинение я писала на вольную тему о Маяковском. Я любила Маяковского и много стихов его знала наизусть – цитировала и даже точно расставляла знаки препинания: тире, многоточие – стихи расставляла лесенкой, как было у него. Я, конечно, получила пятерку, и у меня вышло 18 баллов. Баллы проходные, но учитывая, что принимали в первую очередь молдаван из сел и деревень с 14–16 баллами, то нам, остальным, нужно было набирать 20 баллов.

Я была зачислена кандидатом в студенты на полгода, до следующей сессии. На первом занятии по анатомии нам внесли в анатомическую комнату труп мужчины. От него исходил резкий запах формалина, разъедавший глаза до слезотечения. Труп положили на длинный анатомический стол для работы над препарированием. От одного вида трупа и слезотечения от формалина многие попадали в обморок. Я приказывала себе: «Держись, это все необходимо выдержать для учебы, для знания анатомии». Оставшиеся учиться в институте (трое ушли из нашей группы) быстро привыкли, и иногда в этой анатомичке приходилось есть завернутые в бумагу бутерброды – так изменилось наше психическое состояние.

На первом курсе мы изучали латинский язык, который я очень любила. Преподаватели – Виктор Петрович Еремеев и Евгений Васильевич Смирнов – в перерыве разговаривали между собой на латинском языке, и я с завистью прислушивалась к их красивому произношению.

У меня по латыни были всегда пятерки, и я не понимала других, получавших часто двойки. Перед лекциями Виктор Петрович зачитывал длинный список должников (двоечников), и этот список каждый раз доходил до 200 и более человек. Я любила записывать мудрые латинские поговорки, как, например, sapienti sat (умному достаточно), sic transit gloria mundi (так проходит слава мира), mea a mecum porte (все мое при мне), tempora mutantur et nos mutanur in illis (времена меняются, и мы меняемся с ними).

После сдачи экзаменов в зимнюю сессию я была зачислена в студенты медицинского института и получила студенческий билет.

С Владимиром я продолжала встречаться. После экзаменов я приехала домой на каникулы, и мы с ним расписались в ЗАГСе города Енакиево. Это небольшой шахтерский городок, всегда окутанный дымом и пылью с терриконов так, что издали его не видать.

На втором курсе института мне предложили тему научной работы на кафедре нормальной анатомии. Название было такое: «Внутриорганная архитектоника артерий сердца». Суть работы заключалась в том, что нужно было на материале плода человека (аборты, выкидыши), найти анастомозы сосудов сердца, соединяющие левую половину с правой через левую и правую венечные артерии. Для этого вынималось сердце плода, помещалось в чашку Петри и протравливалось определенной консистенцией кислоты (не помню какой). В аорту перед этим вводился шприцем застывающий окрашенный раствор, который быстро распределялся по всем сосудам сердца. Затем раствор затвердевал, и когда мышечное покрытие под влиянием кислоты растворялось, то в чашке оставался застывший сосудистый остов, на котором видно было, где имеются анастомозы между правой и левой венечными артериями сердца.

Я ездила по многим анатомическим отделениям больниц и доставала материал по предварительной согласованности. На студенческой конференции я сделала научный доклад, соответствующий серьезному разделу науки. В выводах получилось, что анастомозы сосудов сердца появляются на трех с половиной месячном развитии плода человека. Я получила денежную премию, на которую купила себе платье из натурального шелка, черное в белый горох.

Заведующая кафедрой, Валентина Ивановна, предложила мне продолжать работать у них на кафедре в студенческом кружке, чтобы после окончания института поступить в аспирантуру. Я отказалась.

Анатомия человека мне нравилась лишь для того, чтобы получить необходимые знания, но работать с мертвым материалом всю жизнь я не хотела. Я мечтала работать с живыми людьми, чтобы лечить их. К тому же вскоре, к третьему курсу, я родила сына Володю в 2 часа ночи 1 мая. Муж приехал помочь мне сдать экзамены в летнюю сессию. Он снял домик на окраине города Кишинева, ухаживал за сыном, гулял с ним, ходил за продуктами (его пропускали без очереди). Стояла теплая погода, солнце светило ежедневно, воздух был наполнен запахами цветущих вишен, яблок, каштанов, а я сидела и готовилась к экзаменам. Сессию я сдала на хорошо и отлично. Думала взять на год академический отпуск, но, когда приехала домой, свекровь согласилась взять к себе ребенка, чтобы я продолжала учиться. Мама моя работала в школе, ей еще далеко было до пенсии. Оставив четырехмесячного ребенка на свекровь, я уехала к сентябрю в Кишинев продолжать учебу. В 19 лет я была, конечно, очень легкомысленная. Позже, когда я стала постарше, то поняла, что оставлять ребенка в таком возрасте было рискованно.

Начиная с третьего курса я изучала клинические дисциплины. Нас тренировали ставить диагноз у постели больного. Молдаване учились слабо, но им предоставлялись все условия участвовать в научных кружках, многие из них оставались потом работать на кафедрах, учиться в аспирантуре.

Я училась в Кишиневе 6 лет. Два раза в год ездила домой в Горловку. К 1 сентября я садилась в поезд в Ясиноватой (узловая станция) и ехала сутки до Одессы, там я делала пересадку на вечерний поезд в Кишинев. В Одессе находилась весь день, с утра до вечера; чемодан сдавала в камеру хранения и потом бродила по городу, летом – к морю. Даже нередко бывала в оперном театре, слушала «Свадьбу Фигаро», «Кармен», «Севильского цирюльника» и другие оперы, после чего я успевала на вечерний поезд в Кишинев. Одесса покоряла своей кипучей жизнью.

К сожалению, я тогда была озабочена пересадкой, компостированием билетов, сдачей и получением вещей в камере хранения, и не могла посещать все музеи и театры, ездить по всему городу, старалась пребывать в близости от вокзала. Но в оперный театр, восхитительной полукруглой архитектуры, я попадала каждый приезд (за 3 рубля на балкон).

В начале сентября, когда собирались все к занятиям, в студенческом общежитии стоял аромат от свежих перца, баклажанов, огурцов, помидоров, зелени и других овощей. К зимней сессии готовились в аудитории допоздна, к летней – у озера или в широком зеленом дворе института, сидя на траве на подстилках. Преподаватели – высокопрофессиональные, из Ленинграда, приехавшие в Кишинев перед войной.

Прекрасно и артистично читал лекции по патологической анатомии профессор Головин. К нему на лекции стекались студенты других курсов. Первую лекцию он начинал так: «Все, кто рождаются, – умирают». Читал образно, интересно, запоминаемо.

По терапии читал лекции профессор Старостенко. По акушерству и гинекологии я прослушала цикл лекций у профессора А. А. Бацак, который потом переехал в Санкт-Петербург и заведовал кафедрой во Втором медицинском институте имени Мечникова.

После третьего курса мы ездили работать в село на сбор кукурузы. Там мы прикоснулись к работе колхозников, к их режиму дня. Вставали в 5 часов, завтракали, как в обед (борщ с мясом, картофель с мясом), обед нам привозили в поле (сухомятка), а после захода солнца нас доставляли на ужин, тоже, как обед.

На 6-м курсе нас распределили на практические работы, и я со студентами из других групп уехала в молдавский городок Калараш. Практическая работа в больнице у нас была запланирована на 6 месяцев, и после работы в детском отделении, в последнюю очередь, я перешла на практику в инфекционное отделение. Там я одновременно устроилась работать в качестве медицинской сестры. В инфекционном отделении больницы находились в основном больные с инфекционным гепатитом или болезнью Боткина.

Заведующий отделением, молодая, красивая врач, Белла Семеновна Будницкая, шефствовала над моей практикой. Поскольку 6-й курс – это уже почти врачебная практика, то заведующая отделением передала мне почти все функции по ведению больных и записи наблюдений (дневники) в истории болезни. Там работала еще одна врач, но поскольку отделение было на 40 коек, то, конечно, они с трудом справлялись и поэтому рады были, что я поступила к ним в помощницы. Мне очень хотелось заработать себе на пальто, так как мое было уже сильно поношенное. Я понимала, что работа в инфекционном отделении опасная, в любой момент можно заразиться тем или иным заболеванием – я тщательно соблюдала все правила гигиены, которые мне часто подсказывала старшая медсестра.

Приходила доктор Будницкая к 12 часам дня и проверяла, как я веду записи в истории болезни. Кроме того, на мне лежали функции выполнения всех процедур, назначенных врачом. Нужно было брать кровь из вены, ставить внутривенные капельницы и делать переливания крови. Ежедневные процедуры с капельницами и переливаниями крови помогли мне получить какой-то опыт работы медсестрой.

Работая 2 месяца в инфекционном отделении, имея дело с кровью больных инфекционным гепатитом, я заразилась и заболела болезнью Боткина. Это случилось, когда мы уже приехали в институт и стали готовиться к государственным экзаменам. Как-то накануне экзаменов я зашла в наш студенческий буфет, посмотрела на витрину и вдруг почувствовала, что меня мутит, тошнит от вида лежащих там мясных продуктов. Я ушла, не взяв себе ничего из еды, так как есть мне совсем расхотелось. Подошедшая ко мне сокурсница посмотрела на меня и сказала: «Слушай, Эмилия, да ты пожелтела, у тебя, наверное, гепатит! Скорее иди к врачу!»

В медпункте наш студенческий врач Мария Васильевна осмотрела меня и сразу же вызвала машину скорой помощи, отправила меня в больницу, в инфекционное отделение. Я даже в общежитие не смогла зайти и взять с собой необходимые вещи. Вот так мне обошлась работа в инфекционном отделении. Инкубационный период длился около двух месяцев. Первый симптом – отвращение к мясной пище, а потом пожелтение кожи лица и тела. В больнице я пролежала месяц и там сдала 2 государственных экзамена: марксизм-ленинизм и инфекционные болезни. Учебники мне передавали наши студенты, а обратно передавать не разрешали, их нужно было протирать раствором хлорной извести. Палата была очень большая, с высоким потолком, на 13 человек. Так как отдельной палаты для реабилитации не было, то в каждой обычной палате делали перегородку для тяжелых больных. Помню, у нас в углу за перегородкой, обвешанной простынями, умирал пожилой мужчина после рецидива хронического инфекционного гепатита. У него были сильные боли в области печени, он очень стонал, и было тяжело слышать и осознавать его такое медленное и трудное угасание.

Вскоре меня выписали из больницы, и к остальным экзаменам я готовилась у себя в общежитии. В больнице мне рекомендовали есть мед с лимонами. 2 раза мне передавали эти продукты мои однокурсницы. Лечили меня введением гаммаглобулина несколько раз и сделали несколько капельниц на глюкозе и каких-то лекарствах. В общежитии невозможно было соблюдать диетическое питание. Это мне уже устраивала моя мамочка, когда я приехала домой. Выпускной вечер мне не запомнился, есть мне много нельзя было, я не танцевала, у меня даже не было выпускного платья.

Несмотря на болезнь, я сдала экзамены на хорошо и отлично (было две четверки: по марксизму-ленинизму и детским болезням). Окончивших институт студентов распределяли в основном по областным больницам Молдавии и соседней Украины. Я попросила свободное распределение и уехала к себе домой, на шахту № 19–20 Горловского района.

По приезде домой я сразу же отправилась в Горловку, в горздравотдел за направлением на работу. Я очень волновалась, боялась, что мне не дадут работу поблизости от дома. В кабинете большого длинного серого здания сидела властная дама с маскообразным белым лицом и высокой, зачесанной назад прической – заведующая райздравотделом – Подмогильная Полина Мефодиевна. Меня заранее предупредили, что у нее жесткий характер, что она не терпит возражений и всяких просьб. Ее все боялись. Осмотрев меня строгим, холодным взглядом с ног до головы, она спросила, где и кем я хочу работать. Я почувствовала себя кроликом перед удавом. Боясь, по наивности, что она меня не направит работать на шахту, где я жила, я в волнении ответила: «На шахту № 19–20, терапевтом». Заведующая удовлетворительно кивнула, выписала мне направление и сказала громким и властным голосом: «Будете работать цеховым врачом, а терапевтом после того, как пройдете усовершенствование по терапии». Не знала я, что врачей в поликлиниках не хватает, и работают там врачи, которые живут в этой местности, да и то на две ставки.

Вначале я принимала больных на здравпункте поселка шахты «Глубокая», еще ближе к дому. Там же находилась и школа, в которой работала моя мама. Помню, как долго длился первый день приема больных, их было около 40 человек. Очередь в коридоре, и я принимала чуть ли не до вечера. Когда приходилось выписывать рецепты, я подглядывала в рецептурный справочник. Но постепенно я освоилась, и мне даже начали симпатизировать рабочие шахты, а также начальство.

В течение полугода, как было мне предписано после ухода из больницы, я соблюдала строгую диету. Мама готовила мне паровые котлеты, овощные супы и другие малосоленые и не очень вкусные блюда. Но самочувствие мое было хорошее, и я тоже, как и все другие врачи, стала работать на две ставки: вела прием на здравпункте и посещала больных на дому. Еще мне было положено два суточных дежурства в месяц. Работала я с 9 утра до 9 вечера.

Через месяц, когда на мое место вернулся из отпуска врач, меня перевели на постоянную работу, в здравпункт шахты № 19–20, в трех километрах от дома по степи.

Сыну Володе было уже 4 года, и я отдала его в детский сад. С мужем Владимиром у меня стали складываться сложные отношения. Он хотел, чтобы я не работала, а помогала его матери по хозяйству. Он долго не отдавал сынишку, который уже привык за это время к бабушке, его матери. Мы постоянно ссорились, и, в конце концов, развелись.

Развод сказался на ребенке. У Володи на почве психотравмы возникло заикание. Я решила свозить его к морю. В июне 1961 года я приехала с Володей в Сочи. Там я нашла врача-логопеда, показала ему сына, и стала строго выполнять все назначения: по утрам, с 7 до 12 часов ходила с ним к морю, купались, немного загорали, разговаривала с ним протяжно, нараспев. Он принимал глюконат кальция, витамины, раствор брома с йодом. К приезду домой Володя перестал заикаться.

На работе у меня сложились хорошие отношения с начальством шахты. Ко мне относились с уважением, всегда отпускали медицинский материал по просьбе в достаточном количестве. Рабочие шахты тоже уважали меня, увидев издали, кричали: «Викторовна, когда можно прийти на прием насчет путевки в санаторий?» Дело в том, что распределение путевок для хронических, часто болеющих рабочих я взяла в свои руки. До меня на здравпункте врача не было. Всем заведовала медсестра, Зоя Ивановна, с 5-летним стажем работы, а все путевки в санаторий распределяла администрация в профкоме. Выделяли путевки рабочим в качестве премирования, за хорошую работу – повышенную добычу угля, а больным путевки не доставались. По моему предложению меня ввели в комиссию по распределению путевок на шахте. Я выступила на профсоюзном собрании и объяснила, что за хорошую работу нужно премировать другим способом, а лечебные путевки выдавать хроническим больным, длительно и часто болеющим (ДЧБ). Я составила список больных, поставила их на учет для оздоровления. У кого были очаговые инфекции – просанировала: кого-то отправила лечиться к стоматологу, с хроническим тонзиллитом – к отоларингологу для решения вопросов об удалении миндалин.

Один раз в месяц, на профсоюзном собрании, вместе с начальством, отбирали и устанавливали очередность получения путевок. Теперь от рабочих отбоя не было. Каждый хотел прийти и проверить свое здоровье, выяснить, нуждается ли он в санаторном лечении.

Работа на шахте очень тяжелая, но я об этом не имела представления. Чтобы понять и узнать работу шахтеров, я попросила начальника шахты, Виктора Степановича Воробьева, разрешить мне спуститься в шахту с его помощником, чтобы воочию увидеть, что делает тот или иной шахтер по своей профессии. Но Воробьев решил сам все показать мне. В назначенный день я спустилась в шахту в начале смены. Как положено, в бане мне выдали чистое нательное белье, спецовку, резиновые сапоги, каску, прикрепили лампочку спереди каски, повесили за плечи сумку с необходимым медицинским материалом, и я в клети спустилась в ствол шахты. Ствол – это вентиляционный шурф, по которому идет клеть. По ней когда-то спускался в шахту мой дед…

Какая странная и незнакомая обстановка мне там открылась. В темных коридорах, проложенных для движения вагонеток с углем или породой, только небольшой участок пути освещал передо мной мой фонарь. По ходу освещаешь себе путь сам, своей лампочкой. От слабо освещенной площадки, где остановилась клеть, расходились дороги, как улицы, шириною немногим больше, чем ширина самих вагонеток. Я шла очень долго за начальником шахты, километра три. Сапоги хлюпали по лужам, вода капала на каску, плечи резал рюкзак. Впереди что-то засветилось. Это был подземный здравпункт – маленькая комнатка, оббитая деревянными досками. Дежурная молодая медсестра вышла к нам навстречу и отчиталась перед В. С. Воробьевым за обстановку на ее участке, ответила на его вопросы. Повсюду сверху слышался стук отбойных молотков, было очень шумно. Меня интересовала работа забойщиков, самых главных шахтеров, рубивших вручную уголь. Я попросила попробовать работу отбойным молотком. Штрек находился под небольшим углом, наклоном, идущим вверх от потолка. Шахтер шел по сходням, которые проделал крепильщик, укрепляя ход для забойщика, чтобы не сыпались уголь и порода. Проходчики первые проходили по штрекам, крепильщики с помощью леса крепили ходы, подготавливали работу забойщикам в лаве. Забойщики рубят уголь отбойным молотком при крутом падении.

Проходчик – это шахтер, обязанный проводить прохождение горных выработок и освобождать их буровзрывным методом. Крепильщик проводит ремонт, крепление горных выработок деревянными досками, подготавливая работу забойщика. Мне разрешили пролезть по лаве, чтобы почувствовать, как работают забойщики. На коленках, изгибаясь по узким линиям вверх и чуть наискосок, ползла я долго, минут 20. С помощью лампочки я увидела измазанные углем лица шахтеров, они смеялись и подшучивали, что доктор пришел к ним на помощь, работать. Штрек походил под извитой линией, и, попав в лаву, я прошла не более двадцати минут. Отбойный молоток тяжелый, и его нужно нажимать с силой. От тяжести и вибрации у меня долго дрожало все тело и болела спина. Это здоровая спина! Поднялась я из шахты в огромном потрясении от всего увиденного.

После такой экскурсии в шахту я поняла, что если здоровый человек не может разогнать спину три дня, то каково заболевшему работать, даже если нет температуры, а просто ОРЗ, когда от простуды ломит все тело.

Я стала выдавать больничные листы при жалобах на любые простудные заболевания (ОРЗ, острый радикулит или хронические обострения) даже без температуры, хотя это не разрешалось. Но я все равно выдавала больничные листы, хоть на три дня (отдохнуть). Всех часто болеющих я взяла на учет, отправляла на лечение к отоларингологу с хроническими тонзиллитами для консервативного или оперативного лечения, добивалась получения путевок на санаторно-курортное лечение. Вначале у меня был зарегистрирован всплеск освобожденных от работы (по больничному листу). Заболеваемость у меня по району оказалась самая высокая. Меня вызвала к себе завгорздравотделом Подмогильная. Было какое-то районное совещание. Весь кабинет был забит врачами из разных поликлиник и здравпунктов. Многие стояли в коридоре. Когда я кончила отчитываться за год, Подмогильная стала меня прорабатывать, громко выговаривать мне, называть мою работу самыми нелестными эпитетами. Она говорила: «Ведь эта молодая врач, хороший врач, но она применила неприемлемую методику – освобождать от работы по всякому пустяку». Опытные доктора смотрели на меня и сочувственно улыбались. В следующем году заболеваемость по моему участку снизилась и стала самой низкой среди цеховых врачей Горловского района.

Однажды в Горловке я была на концерте. Филармонии там не было, а приезжие музыканты выступали в музыкальной школе, в большом концертном зале. Исполнялись скрипичные сонаты Грига. Молодой скрипач так вдохновенно извлекал из струн волшебные звуки, что я, зачарованная, слушала его и даже почему-то завидовала. Долго я была под впечатлением музыки Грига. Григ был моим любимым композитором, я слушала его по радио и в филармонии Кишинева, куда часто ходила студенткой на концерты. И вот вдруг у меня где-то в глубине души проснулось что-то знакомое, близкое, связанное с игрой на скрипке. Что это? Может быть, это заложено в генах от моего отца? Он прекрасно играл на скрипке всю жизнь.

В музыкальной школе Горловки было вечернее отделение для взрослых, и я записалась посещать занятия у опытного педагога, скрипача – Василия Федоровича Фетисова. Пальцы у меня были не детские, и ему пришлось много помучиться, чтобы поставить мою руку, как надо.

После гамм и этюдов я постепенно научилась играть «Колыбельную» Моцарта, «Хор охотников» из оперы «Волшебный стрелок» Вебера.

Часто я ездила на попутных грузовиках, не дожидаясь автобуса. Шофер брал в кабину, если там было место. Трудности еще были в том, что у меня не было фортепьяно, и я оставалась заниматься в музыкальной школе допоздна. Обратно тоже ехала на попутках. За все время поездок никаких ЧП не было.

Вскоре я заработала себе на фортепьяно. Купила очень хорошей инструмент черниговской фабрики за 450 рублей, и фортепьянные задания смогла уже выполнять дома.

После того, как обо мне был написан очерк, в котором говорилось, что после работы я спешу в музыкальную школу учиться игре на скрипке, на мой адрес посыпались письма (газета «Известия» была центральная). Люди писали, что это прекрасно: врач учится играть на скрипке, писали, чтобы я не бросала учебу и играла всю жизнь. Но разве можно было сочетать работу врача и учебу в музыкальной школе! Медицина и музыка – это две великие области науки и искусства и не могут соревноваться. Надо научиться играть в детстве, а у меня в детстве – война! Каждая область поглощает все время, не уступая другой, будто ревнуя друг к другу.

Когда меня послали на усовершенствование по терапии в г. Запорожье, там была музыкальная школа, и я получила справку о том, что учусь в третьем классе вечерней школы. Я захватила с собой скрипку и там продолжила заниматься, готовилась к экзаменам третьего класса. Но лекции и практика поглощали все мое время. Я не успевала готовиться к занятиям по скрипке и, конечно, провалилась на экзамене.

Мне нужно было сыграть отрывок из оперы Вебера «Волшебный стрелок», я где-то споткнулась, дальше забыла и не могла закончить игру. Мне было очень стыдно перед комиссией. На этом и закончилась моя учеба. Но все равно я с благодарностью вспоминаю то время, и всегда слушаю скрипичную музыку с волнением. А когда мне придется уходить в мир иной, то больше всего мне будет жаль оставлять здесь музыку великих композиторов, которую больше никогда не услышу.

Мои занятия на скрипке

В июле 1962 года я вернулась к себе на работу с удостоверением по квалификации врача-терапевта. Я продолжала работать заведующей здравпунктом на шахте № 19–20, вела больных в стационаре больницы, 2 раза в месяц дежурила ночью.

Я помню своих двух медсестер, с которыми дежурила ночью по больнице. Это были уже немолодые женщины, побывавшие на войне. Они умели делать все и за сестру, и за врача. Вызывали меня редко, сами справлялись.

Когда позже я дежурила в ленинградской клинике, молодые медсестры вызывали меня по каждому пустяку, например, надо ли дать больному аспирин или нет, хотя в истории болезни были четкие назначения врача. Разница в работе шахтерских медсестер и медсестер ведущих клиник была большая еще долгое время.

Работа на шахте была трудная. Еще несколько раз я спускалась в шахту для оказания помощи травмированным на месте. Помню, однажды был взрыв метана в шахте и как раз в мое дежурство привезли 11 шахтеров, пострадавших от взрыва газа. Четверо там погибли сразу, у двоих было отравление, у них развился психоз, семь человек выписали с разной степенью интоксикации под наблюдение невролога, один из них скончался от перенасыщения метаном, спасти не удалось. Сошелся весь персонал больницы, многих больных выписали из стационара домой, а на их места помещали пострадавших шахтеров, оказывали им помощь до приезда горноспасателей из г. Донецка, которые прибыли через 30 минут после взрыва, снабдили всеми необходимыми медикаментами и аппаратами для искусственного дыхания.

Бывали и курьезные случаи. Однажды молодой рабочий, работавший на поверхности шахты, пришел на прием и стал сразу требовать освобождения от работы, ссылаясь на боли в позвоночнике и невозможность разогнуть спину. «Радикулит обострился!» – сказал он. Я уложила его на кушетку на живот и проверила симптомы натяжения, температуру тела. Признаков болезни не нашла. Поскольку пациент разговаривал грубо и требовал больничный лист, я не выдала ему освобождения от работы, а назначила физиотерапию и витаминотерапию внутримышечно. Но пациент не ушел, стал угрожать, разбил мне стеклянный шкаф для медикаментов, перерезал телефонный шнур, чтобы я не могла позвонить, и стал караулить меня, ожидая конца приема. Мне с трудом удалось найти момент, чтобы выйти и перейти через дорогу в шахтный комитет. К счастью, там все начальство было в сборе. Я объяснила начальнику ситуацию, и он заставил меня написать заявление на хулигана. Потом дал машину, и меня увезли домой. Через две недели я случайно увидела своего обидчика, он крикнул: «Терапевт! Что же ты меня посадила на 2 недели?» А спустя еще некоторое время он пришел ко мне с большим кульком шоколадных конфет, дождался конца приема, вошел и сказал: «Ну, доктор, давай мириться». Таких случаев больше не было. Но однажды вечером я шла на дежурство через степь (около 3 километров), вдруг навстречу идет группа (несколько человек), курят, подошли, обступили меня. Я сразу им говорю: «Ребята, вы меня не задерживайте, я врач, иду на ночное дежурство». «А, доктор, ну ладно, иди, может быть, и мы в эту ночь к тебе попадем», – сказали они и разошлись, уступив мне дорогу. А ведь там жили и работали многие рецидивисты, которым запрещалась прописка в больших городах. Но о каких-либо нападениях или терактах я тогда не слышала, ходить ночью не боялась.

После 6 часов работы на приеме я ходила по вызовам на дом, ходила пешком на большие расстояния по поселку или через степь на хутор. Как-то в дороге почувствовала одышку и боль в сердце. В вечерней музыкальной школе учился со мной игре на скрипке главный терапевт города. Я попросила его дать мне направление на стационарное обследование в городскую больницу. Во второй городской больнице мне поставили диагноз: инфекционный миокардит, хронический анацидный гастрит.

Лечила меня молодая врач, приехавшая из Владивостока. Она с восторгом рассказывала о своем крае, говорила, что туда едут работать люди необыкновенные, романтики. Ее назначение: кордиамин внутримышечно, внутрь желудочный сок, ферменты, витамины – мне помогли, и я почувствовала себя очень хорошо. При выписке она посоветовала мне санаторно-курортное лечение. Легко сказать, полечиться в санатории, а как достать путевку?

Медработникам путевки не полагались, даже врачу, работающему на шахте, выдать путевку ни от горздравотдела, ни от шахткома на курорт не могли. Я не помню случая, чтобы кто-нибудь из медиков вообще получил путевку, даже не покупали за свой счет. Такой практики в Донбассе не было. Но отдыхали на юге все – от врача до санитарки. Приезжали, снимали комнату неподалеку от моря за 1 рубль в сутки и отдыхали. Питались в общественной столовой – про пищевые отравления я не слышала. За этим строго следили; купались, загорали, кто сколько хотел. Но это отдых, а мне нужно было лечиться!

Вот тут я и обратилась к начальнику шахты помочь мне получить путевку на курорт от шахты, хотя бы полностью за мой счет. Начальник шахты Иван Степанович Воробьев был вроде местного князя, влияние его распространялось и на соседние шахты. Небольшого роста, коренастый, властный, с негромким голосом, он умел сразу подчинять себе людей.

В дни повышенной добычи перед днем шахтера (28 августа) он завел такой порядок, что, если хоть один шахтер в бригаде перед работой будет освидетельствован в приеме алкоголя, отвечает вся бригада, и премии лишаются все. Иван Степанович ко мне относился очень хорошо. Мой здравпункт был оснащен лучше, чем наша больница. И перевязочный материал всегда у меня был в достатке, и медикаменты, дезинфицирующие средства, растворы. На мою просьбу о путевке он ответил: «Подождите немного, до лета, когда начнутся отпуска у рабочих, что-нибудь придумаем». Я поблагодарила и стала ждать. 12 июня 1964 года меня вызвал Иван Степанович и говорит: «Мы тут посовещались на заседании шахткома и решили выделить путевку в санаторий одному нашему передовику, он здоров, в лечении не нуждается, да и раньше выделенные ему путевки он отдавал другим. Он всегда в отпуск ездит в деревню к матери. Путевка эта выписана на конец июля на фамилию этого рабочего, иначе нам не разрешили бы ее заверить. В общем, зайдите в профком, возьмите путевку, заплатите 30 % ее стоимости и делайте с ней, что хотите». Я так и сделала. Путевка была у меня на руках, но выписана на чужую фамилию. Как же мне ее переписать на себя? Я попробовала извести написанную чернилами фамилию раствором хлорной извести. Осторожно, намочив ватку в растворе хлорной извести, я провела по чернилам. Надпись побледнела. Я подождала, когда раствор высохнет, и еще повторила действие, и так 3 раза. Чернила исчезли, но осталось светлое пятно. Я написала на этом пятне свою фамилию, имя и отчество, и подумала, что на это неотчетливое пятно под моей фамилией не обратят внимания. И еще я подумала, во имя чего я так борюсь за эту путевку?

Путевка была в Ессентуки с 28 июля, и я стала собираться в дорогу. Взяла самое необходимое из одежды и обуви и поехала поездом на Кавказские Минеральные Воды, чтобы оттуда добраться в Ессентуки. У мамы был летний отпуск, и она осталась дома с моим сыном.

Путевка у меня была в санаторий «Шахтер». Это было красивое двухэтажное полукруглое здание с белыми колоннами, построенное при Сталине. Внутреннее убранство создавало уют и располагало к отдыху. Большие узорчатые лестницы украшены коврами, на стенах картины с натюрмортами и пейзажами.

По углам широких коридоров стояли высокие керамические вазы с крупными, яркими цветами. Вдоль окон на полу было много комнатных цветов. После оформления моего прибытия и осмотра врачом я пошла в выделенную мне двухместную комнату. Меня поселили с молодой женщиной из Львова.

Был обеденный час, и я прошла в столовую, которая находилась в другом здании во дворе санатория. Здание столовой тоже полукруглое, очень больших размеров. Стены расписаны иллюстрациями, разными пейзажами и натюрмортами; столики круглые, покрытые белоснежными скатертями, на 4 человека. Я села рядом со своей соседкой по комнате. Слева от меня сидел высокой мужчина лет пятидесяти, очень приятной наружности. Он улыбнулся, вежливо с нами поздоровался, представился: «Потапов Николай Иванович». Затем он подозвал официантку и сказал: «Я хочу забронировать место рядом со мной до завтра». Потом он еще что-то тихо говорил ей, и, получив удовлетворительный ответ, приступил к обеду. Я решила, что приедет его жена, и порадовалась, что с нами будет семейная пара. Не будет никаких незапланированных знакомств, все внимание сосредоточу на лечении и отдыхе. После длительной дороги и проведенного в беспокойствах дня я сразу уснула, довольная, что так все хорошо складывается и с соседями, и с процедурами, которые мне уже были назначены врачом.

На следующий день я начала принимать лечение и ходила к источнику пить воду. Источник – Ессентуки № 17 – находился далеко, в самом конце парка, до которого мне тоже нужно было идти минут 15.

Парк был большой, старинный, с широкими красивыми аллеями, с многолетними лиственными деревьями, с резными беседками и большой танцевальной площадкой в середине парка.

Прогулявшись по парку и проголодавшись после источника, я сразу же пошла в столовую и села за свой стол. Вдруг вместо жены моего соседа, которую я предполагала увидеть, быстро подошел к нашему столу невысокий мужчина и, поздоровавшись, сел напротив меня за стол. На вид ему было лет около 40. Худощавый, невысокого роста, атлетического телосложения, он вначале не произвел особого впечатления. Лицо монголоидного типа с немного суженным разрезом глаз, волосы темные, с редкой проседью, с косым пробором, зачесанные вправо.

Но как только он улыбнулся – будто осветил своей улыбкой все вокруг, сразу засияли глаза, и приоткрылся красиво очерченный рот с полными губами и блестящими белыми зубами. Движения у него были быстрые, и в разговор он вступил сразу, не затягивая время.

– Меня зовут Федор Григорьевич, – сказал он мягким баритоном. – А как вас зовут?

– Эмилия Викторовна.

– Кто вы по профессии?

– Я врач.

– Так мы коллеги! – воскликнул радостно он. – Я тоже врач. Вы замужем?

Я смутилась и почему-то ответила:

– Сейчас нет.

Я никогда не отвечала на вопросы незнакомых мужчин о себе и сама себе удивлялась, почему, как школьница, отвечала ему, что бы он ни спросил. Возможно, потому, что в его вопросах и движениях чувствовалась какая-то энергия, которая притягивала и привлекала.

– Откуда вы?

– Из Донбасса.

– Где работаете?

Он засыпал меня вопросами из моей биографии, притом не обращал никакого внимания на мою соседку Стеллу из Львова. А напарник его молчал и загадочно улыбался.

– А это мой блокадный друг, Николай Иванович Потапов, – сказал он, быстро повернувшись в сторону Николая Ивановича. – Коля, ты еще не представился?

В ожидании обеда прошло немного времени. Но за тот короткий срок, минут за десять, мой новый сосед успел ознакомиться с моей биографией, успел представить своего друга и заказать меню на завтра.

– Мы оба с Николаем Ивановичем из Ленинграда, и много лет приезжаем сюда оздоравливать наши блокадные желудки.

Когда принесли обед, Федор Григорьевич ел быстро и, покончив с едой, спросил, какие планы у меня на вечер. Я сказала, что мы со Стеллой идем в городской кинотеатр, посмотреть новый фильм. Он встал, пожелал нам приятного аппетита и ушел.

В кинотеатре к кассе была большая очередь, и мы с моей соседкой встали в самом длинном хвосте очереди. Вдруг мы увидели обоих наших соседей по столу почти у самой кассы. «Интересно, – подумала я, – когда они успели так быстро подойти к кассе». Увидев нас в очереди, наши знакомые подошли и протянули билеты. «Мы на вас тоже взяли», – сказал Федор Григорьевич. Я поблагодарила, посмотрела стоимость, напечатанную на билете, и стала отдавать деньги. Федор Григорьевич только улыбнулся в ответ:

– Ну, мы как-нибудь переживем эту потерю.

В кинозал уже стали впускать, и мы сели где-то на возвышении, в конце партера. Было удобно сидеть и хорошо видно. Новый польский фильм был о войне, поставлен скучно, монотонно. Помню, там польский артист Цибульский играл очень неприглядную роль дезертира, который прятался от военных действий у своей возлюбленной.

После окончания фильма мы вышли в темную южную ночь. Федор Григорьевич спросил разрешения взять меня под руку, беспокоясь о том, что в темноте можно споткнуться по дороге.

С утра я поехала на экскурсию в Пятигорск осмотреть лермонтовские места. Экскурсовод с вдохновением читала стихи Лермонтова и в конце с болью рассказала о его трагической гибели.

Когда я вернулась в свой санаторий «Шахтер», то увидела, что на теннисной площадке Федор Григорьевич играл с молодой отдыхающей, симпатичной армянкой. Когда он меня увидел, искренне обрадовался, расспросил, как я провела время, и сказал, что постарается организовать отдельную экскурсию куда-нибудь в горы.

На следующий день Федор Григорьевич сообщил, что он договорился с главным врачом санатория о машине и мы завтра утром поедем к Эльбрусу, и чтобы я была готова к 7 утра и подошла к выходу из санатория.

Утром в 7 Федор Григорьевич был уже в назначенном месте и ходил взад-вперед, ожидая заказанную машину. Он любил точность. Наконец подъехала черная «Волга», и мы сели в машину.

– Мы едем на целый день, поэтому я заказал на кухне кулебяку (пирог с капустой) и еще там, в свертке, какие-то бутерброды, – сказал Федор Григорьевич. – На первой стоянке мы позавтракаем.

Мы ехали одни, с шофером. Опытный шофер хорошо вел машину по извилистой дороге. Я ни о чем не расспрашивала моего спутника, не знала о нем ничего. Я была воспитана так, что неприлично было расспрашивать подробности личной жизни малознакомого человека. По дороге он сам рассказал о себе.

– Мне 60 лет. Это вас не шокирует?

– Нет, я об этом не думала. К тому же вам столько не дашь.

– Да, это так. В Ленинграде я заведую кафедрой госпитальной хирургии. Я хирург. Моя фамилия – Углов.

Да, я где-то слышала об этой фамилии, читала в газетах о профессоре Углове, о том, что он получил Ленинскую премию за разработку операций при различных заболеваниях легких. Но больше я знала по литературе московских терапевтов и хирургов, по их книгам училась.

– Да, я слышала, читала о вас в газетах.

Он удовлетворенно улыбнулся. Какое-то время он молчал. Дорога тянулась извилистой полосой, гладкой, накатанной. Через час пути мы съехали с дороги и остановились, чтобы позавтракать. В машине были свертки и бумажные скатерти. Мы расположились на шелковой, мягкой траве с пестреющими на ней полевыми цветами. Было тепло, уютно и так спокойно на душе, что хотелось, чтобы это состояние продолжалось долго. Кулебяка с капустой была изумительно вкусной. Из большого термоса я разливала в кружки горячий ароматный чай. Было около 9 утра, солнце еще недавно взошло и показалось из-за гор. Я вспомнила строчки Лермонтова:

Еще ленивое светило

Росы холмов не осушило.

Я посылала телеграммы о том, как идет сбор документов, а Федор Григорьевич отвечал телеграммами, подбадривая меня. Собирала я документы с космической скоростью. Медсанчасть шахты «Комсомолец» выписала ходатайство для предоставления мне места учебы в ординатуре Ленинграда с тем, чтобы потом вернуться мне на свое рабочее место. К учебе нужно было приступить 1 октября. Конечно, на работу, на свое рабочее место я уже не вернулась. Федор Григорьевич просил, чтобы я пораньше приехала в Москву, где он меня встретит, и потом мы вместе поедем в Ленинград.

Встречу нашу Федор Григорьевич обставил по-царски. Устроил меня в прекрасном номере гостиницы «Москва» в центре столицы, напротив Манежной площади. У него был такой же отдельный номер. Питались мы в роскошном ресторане. Кроме того, он взял билеты в Большой театр на всю неделю и я, любительница оперы и балета, смогла насладиться балетами «Жизель» с Галиной Улановой, «Ромео и Джульетта» с Майей Плисецкой, оперой «Чио-Чио-сан» с Галиной Вишневской.

Ночным поездом «Красная стрела» в двухместном купе отправились мы в Ленинград. Город встретил нас мрачным, серым небом, обложенным сплошь тучами и моросившим дождем.

После солнечного и сухого климата на моей родине Ленинград показался мне чужим, неуютным, серым, и я долго к нему не могла приспособиться, много лет он оставался мне чужим.

Вначале я жила в гостинице «Астория», куда меня устроил Федор Григорьевич на несколько дней, пока не появилась возможность получить общежитие. «Астория» – красивая, аристократичная гостиница с изящной изогнутой лестницей. Я утонула в большом номере с красивой, почти антикварной мебелью.

В номере я только спала, а днем оформлялась на учебу, бродила по городу, старалась полюбить его, но это произошло намного позже. Федор Григорьевич сразу приступил к работе: читал лекции, консультировал больных, оперировал. А вскоре он пригласил меня на кафедру, где его поздравили с шестидесятилетним юбилеем. Отмечал он эту свою дату очень скромно. Выслушав хвалебные слова от администрации института о его достижениях и заслугах, он покинул кафедру и уехал на дачу, где собирались сотрудники кафедры и друзья. Вечером Федор Григорьевич заехал за мной в гостиницу и повез на своей машине «Волга» осматривать вечерний Ленинград, начиная с Невского проспекта.

Вечерний Ленинград был намного радостнее, чем днем. Горели уличные фонари, светились окна домов и дворцов. Впервые я увидела не на экране, а наяву огромную бронзовую скульптуру памятника Петру I «на вздыбленном коне». Глядя на поднятые передние копыта лошади, невозможно было не вспомнить поэму Пушкина.

Осмотрели прекрасный ансамбль коней Клодта на мосту через Фонтанку. Лучи прожекторов освещали коней, и это была картина изумительной красоты. Федор Григорьевич улыбался, довольный моим впечатлением от увиденного. Он сидел за рулем, на нем было темно-серое демисезонное пальто из мягкого, ворсистого драпа, и в тон пальто темно-серая фетровая шляпа с полями.

Вел он машину уверенно, с удовольствием. Он очень любил водить сам и никогда не имел шофера. Не торопясь, плавно, машина огибала повороты, грациозно ползя вдоль отмеченных полос. Вождению учил его блокадный друг Николай Иванович Потапов. Он шутил: «Это тебе не операции делать, тут думать надо». Будучи первоклассным водителем, он учил водить красиво, артистично, никогда не превышать скорость, чтобы никому не навредить, и не забывать о правиле «трех Д» – дай дорогу дураку.

Катались мы по Ленинграду около двух часов. Осмотрели подсвеченный Мариинский театр оперы и балета (тогда он назывался Кировским). Я подумала, что обязательно в ближайшее время схожу в этот театр.

Федор Григорьевич расспрашивал меня, как я устроилась в институте и как мне понравились речи администрации института по поводу его юбилея. Я рассказала, что меня определили на работу и учебу в ординатуре на кафедру госпитальной терапии в бывшую клинику Г. Ф. Ланга, к занятиям уже приступила. На кафедре госпитальной хирургии я узнала много интересного о хирургической деятельности Федора Григорьевича, о том, какие у него заслуги и награды. Федор Григорьевич дополнял мой рассказ, объясняя, за какие операции его наградили, какие методики он разработал.

У гостиницы «Астория» мы расстались, и Федор Григорьевич пообещал, что через несколько дней я из гостиницы перееду в общежитие для студентов и аспирантов, и мне будет спокойнее.

Через неделю я устроилась в студенческом общежитии на 12 человек в комнате. Общежитие было недалеко от института, удобно ходить на занятия и на работу. Питалась я в студенческой столовой, обеды были недорогие, до двух рублей. Стипендия, или так называемая зарплата, выдавалась в отделении аспирантуры и ординатуры – 85 руб. в месяц; общежитие стоило 3 руб. В общем, хватало. Только на обувь и одежду не оставалось, зато можно было недорого купить книги и пособия.

Кафедра госпитальной терапии им Г. Ф. Ланга находилась на втором этаже большого дореволюционного здания больницы им. Эрисмана, с высокими потолками и широкими коридорами. Я ходила по коридору почти неслышно, с уважением, представляя, какие знаменитые здесь ходили профессора.

На стенах портреты Ланга, Тареева, Черноруцкого, Тушинского и других великих ученых. Я была удивлена и смущена тем, что по этим коридорам пробегали молодые врачи и медсестры, постукивая каблуками по плиткам пола и громко разговаривая между собой. «Как можно? – возмущалась я. – Это же кощунство!»

Заведующая кафедрой, опытный профессор, Истоманова Татьяна Сергеевна, проводила один раз в неделю, по четвергам, интересные разборы больных, после которых уже выверялся и уточнялся диагноз.

Мне нравилось ее умение из всех запутанных симптомов приходить к правильному диагнозу. Разборы были очень подробные, с детальным объяснением каждого клинического симптома и показателя в исследовании лабораторных, рентгенологических, электрокардиологических данных.

Такие подробные разборы велись еще в ВМА (Военно-медицинской морской академии), где я проходила усовершенствование по терапии у профессора Александра Николаевича Сененко. Ассистенты у него были высшего класса, особенно отличалась врач по электрокардиографической диагностике Соловьева Валентина Сергеевна. Она по электрокардиограммам, как по картам, могла сказать, что у больного было раньше в сердце, что сейчас и что может быть в будущем.

Выступала с докладами на конференциях Валентина Сергеевна очень эрудированно, ее можно было слушать с интересом. Она в заключение предполагала, какая может быть патология у больного, а А. Н. Сененко подытоживал все высказывания и уточнял диагноз.

С ординаторами занимались доценты С. И. Рябов и В. А. Алма-зов. Я была в группе, которую вел Владимир Андреевич Алмазов. Он разбирал с нами по очереди все темы по терапии. Помню, что в течение двух часов занятий с нами Владимир Андреевич не прекращал курить. Одну папиросу гасит, тут же зажигает новую, и так постоянно.

Такое злосчастное курение, конечно, сказалось на продолжительности жизни. Точно, как предсказал Федор Григорьевич в своей монографии «Рак легкого», Владимир Андреевич умер от рака легкого в 60 лет с тяжелыми, мучительными болями.

Владимир Андреевич был очень эрудированным ученым, помнил множество названий по авторам, массу названий лекарственных средств. А еще меня удивляло, как он легко запоминал имена, отчества ординаторов и аспирантов. Он был отличным оратором, его блестящие выступления на защите докторских диссертаций породили всеобщий каламбур, которым стала строчка из Песни индийского гостя: «Не счесть алмазов в каменных пещерах».

Я вела больных в палате с заболеванием крови под руководством Владимира Андреевича. В палате 6 человек, очень тяжело больные женщины с лейкозом. Я под его контролем проверяла назначения, лечение новыми препаратами, механизм действия которых был еще не до конца изучен.

По графику я должна была здесь отработать около двух месяцев, и я помню, как чуть ли не каждую неделю умирали больные, один за другим, несмотря на новые лекарственные средства, которые доставлял для них Владимир Андреевич. Но самый ужас был, когда я присутствовала при вскрытии тех, кто еще вчера был нашим пациентом…

По практической работе у постели больного (у каждого из нас было по 10 больных) нас курировала Тушинская, дочь известного профессора – терапевта М. В. Тушинского. Мария Михайловна – доцент, кандидат медицинских наук, занималась также научной работой по заболеваниям крови. У нее был тяжелый, грубый характер, и, если кого возненавидит, тому плохо приходилось.

Меня она возненавидела не знаю за что; я у нее часто была на посылках: то она меня отправляла в архив искать чьи-то старые истории болезни, то заставляла выполнять сестринскую работу, делать перевязки гниющих ран и прочее. Вместо положенных двух месяцев она меня продержала в подвальном помещении 6 месяцев. Там лежали смертники: онкологические больные IV стадии с тяжелыми осложнениями. Например, больные, оперированные по поводу рака брюшной полости с выведением на брюшную стенку anus preternaturalis (кишка кишечника выводится на живот, так как опухоль перекрывает естественный ход в кишечнике).

После акта дефекации через брюшную стенку отверстие кишечника нужно было промыть, очистить и наложить чистую повязку. Сама Мария Михайловна не брезговала этой работой и учила, как надо обрабатывать послеоперационных онкологических больных, но указания давала в грубой, бестактной форме.

Меня она изматывала своими придирками. Доктора говорили, что у нее такой жесткий характер из-за того, что она не была замужем, и у нее не было детей. Но я ей признательна за то, что научилась уходу за тяжелыми больными, и за эти полгода работы у нее никогда уже не брезговала в обработке гнойных ран, свищей – выходных послеоперационных отверстий. Это мне пригодилось, когда я ухаживала за мамой и родственниками. Хуже этой работы уже не было, а я ее и не боялась.

Работа и учеба в ординатуре проходила очень интересно, на высоком уровне. Кроме этого, у меня было еще два дежурства в месяц, во время которых ночью отдыхать не приходилось: медсестры вызывали по каждому поводу, там, где надо и не надо, боялись брать на себя ответственность.

Федор Григорьевич предложил мне начать заниматься научной работой. Он подобрал тему, которая нужна была хирургам для дооперационной диагностики пороков сердца. Для хирурга недостаточно было установить только характер порока. Чтобы определить показания к операции и выбрать способ оперативного вмешательства, необходимо было определить степень стеноза и недостаточности митрального клапана, степень нарушения кровообращения, оценить функции створок митрального клапана и их компенсаторную возможность – градиент давления по обе стороны клапана.

Точный дооперационный диагноз дает возможность избежать ненужной операции и предупредить послеоперационные осложнения. Заняться такой работой мне и поручил Федор Григорьевич.

В то время для уточнения диагноза пороков сердца нужно было проводить катетеризацию полостей сердца, то есть прямой метод исследования, когда катетер вставляется в бедренную вену и под контролем рентгена вводится через верхнюю полую вену в левое предсердие. С помощью манометра, находящегося на конце катетера, измерялось давление в предсердии, а затем катетер проводился дальше, в левый желудочек, и измерялся градиент давления (разница между левым предсердием и левым желудочком сердца).

Такие манипуляции были небезопасны и иногда, изредка, заканчивались летальным исходом. Но знать точный диагноз порока сердца для операции было необходимо. Поэтому Федор Григорьевич и поручил мне тему научной работы – проанализировать все существующие не кровавые методы исследований сердца и найти тот необходимый критерий, по которому можно было бы обойтись без катетеризации и уточнить диагноз до операции.

Работать я должна была в хирургической клинике в рентгеновском кабинете в свободное от своей работы время, и, кроме того, должна была освоить такие методы диагностики, как электрокардиография, фонокардиография, баллистокардиография – у всех больных. К сожалению, тогда метод эхокардиографии (УЗИ) не был распространен.

Научная работа должна была перейти в кандидатскую диссертацию. Все свободное время я должна была подчинить работе в публичной библиотеке, изучать русскую и иностранную литературу по митральным порокам сердца.

Осень все больше вступала в свои права. Часто моросили дожди, и такая осенняя погода больше всего располагала к работе. На кафедре терапии работа шла своим чередом. Между основным зданием клиники и лабораторией на 3-м этаже проходила крытая застекленная галерея. Из нее было видно здание кафедры госпитальной хирургии, где работал Федор Григорьевич, и свою машину «Волгу» с номером 25–75 цвета белых ночей он ставил на углу здания своей кафедры, а я ее отчетливо видела сверху.

У нас была условленность: когда Федор Григорьевич был свободен, он заранее на заднее стекло машины прикладывал белый лист бумаги, это означало, что мы можем встретиться в условленном месте у Ботанического сада в 7 вечера.

Однажды Федор Григорьевич предложил мне поехать к нему на дачу. Был субботний день. Ночью подмораживало, но к утру солнце растопило иней на зеленой траве, и, когда мы выехали за город, природа предстала во всем великолепии.

После обширных голых степей я вдруг увидела лес высоких сосен и елей. Мы ехали по приморскому шоссе вдоль залива. Светило яркое солнце, голубой залив разливался вдоль всего побережья. Небо поднималось высоко, белые ватные хлопья облаков расползались по сторонам и таяли, разорванные солнцем в белые крупинки. Когда исчезли последние следы облаков и от них ничего не осталось, небо засветилось ярким светло-голубым светом, и купол его поднялся еще выше.

Дача в Комарово зимой

Вдоль залива у берега разбросаны огромные камни-валуны, на них отдыхали чайки. Неподалеку плавали стайками утки, вдали чернели одинокие лодки с рыбаками, а по правую сторону темнел густой сосновый лес. Чудесен, красив был этот край природы!

С приморского шоссе перед указателем «Комарово» мы въехали в самый лес. Дорога поднималась сквозь аллею из берез и сосен. Они нависали с обеих сторон, чуть прикрывая небо густотой своих крон, и мне казалось, что мы едем в сказку, к жилищу спящей красавицы. Эта дорога через лес называлась Лесной проспект.

Поднявшись через него в гору, мы свернули на Большой проспект, где были строения дач и детских выездных учреждений. На углу Большого проспекта и улицы Отдыха стояла зеленая деревянная двухэтажная дача с двумя острыми куполами. К ней мы подъехали и остановились.

Со всех четырех сторон дачи внизу и наверху открывались застекленные веранды. Снизу спускались два широких крыльца с двумя белыми изящными балюстрадами, а вверху, с центральной стороны, под окнами половинки таких балюстрад были встроены в стену дачи, и создавалось впечатление балкона. Дача выглядела необычно красивой – сказочный теремок. Она была построена по проекту Федора Григорьевича и отличалась от всех окружающих дач, оставшихся после войны от финнов.

Федор Григорьевич сам следил за строительством дачи, у него был свой прораб Еремеев Емельян Петрович – учитель на пенсии, который помогал ему и следил за работой в отсутствие хозяина.

Емельян Петрович рассказывал, что к нему обращались строители и предлагали часть денег на стройматериалы присвоить себе, поделить на всех, но он возмущенно отказывался: «Как же я смотреть хозяину в глаза буду». Он считал каждую копейку и обо всем докладывал Федору Григорьевичу.

Когда Федор Григорьевич приезжал на дачу, то вникал во все детали, проверял провод и развод труб, укрепление фундамента, размер погреба и прочее. Он хорошо в этом разбирался, особенно в распределении труб от колодца. Это походило на кровообращение человека. Прохождение крови по артериям и венам сходно с прохождением воды по водопроводным трубам, где в кровообращении мотор – сердце, а в водопроводных коммуникациях – водонапорная башня.

Прежде чем строить дом на выделенном лесном участке, Федор Григорьевич с родственниками корчевал деревья и пни, освобождал площадку под строительство. Места было немного, так как старались экономно вырубать деревья и по возможности оставлять сосны. До сих пор осталось на участке 11 сосен и две березы, а за воротами по обе стороны были посажены два клена, которые разрослись и окаймили забор с двух сторон – живая изгородь из молодых кленов.

Березка, которая доходила до колен Федору Григорьевичу, выросла в высокое кудрявое дерево. Дача была построена за четыре года. В 1953 году она уже была готова к заселению.

Дом был красивый, двухэтажный, уютный, с прихожей, выходившей к воротам и во двор, с четырьмя застекленными верандами и просторным двухкомнатным удобным погребом.

Итак, Федор Григорьевич построил дом, посадил сад в Киренске, где он работал.

Вначале верхние веранды не были застеклены, не хватало средств (средства поступали по издании монографий). Но поскольку климат сырой и на веранды всегда падал дождь и снег, то постепенно эти веранды застеклили: заказали рамы односторонние со стеклами. Позже добавили еще вторую сторону рам для утепления, покрыли крышу. Потом, уже при мне, из левой верхней веранды мы сделали кабинет Федору Григорьевичу, установив батареи. Кабинет почти доставал до верхушек сосен, и Федор Григорьевич радовался, что ему так уютно работать.

На даче нас встретил, прежде всего, Акбар, любимый пес – овчарка Федора Григорьевича. Акбар без лая бросился к хозяину, подпрыгнул и, положив свои лапы на его плечи, облизал все лицо, так что Федору Григорьевичу пришлось сказать: «Все, хватит, Акбарушка, у нас гости!» Акбар посмотрел на меня и сразу встал межу мной и хозяином.

Затем на крыльце появилась сестра – Васса Григорьевна, приветливо и радостно улыбалась. Акбар прыгал вокруг хозяина, вилял хвостом, но, видя, что хозяин идет к дому, наконец залаял, стал преграждать ему дорогу, настойчиво предлагал пойти с ним погулять. «Акбарушка, ну подожди, надо нам сначала позавтракать, а потом пойдем гулять», – ласково сказал Федор Григорьевич, поглаживая его спину, и бережно отстраняя от себя. Акбар заскулил и недовольно отошел в сторону. Наконец он обратил на меня внимание, подошел, обнюхал со всех сторон и снова кинулся к хозяину.

Федор Григорьевич представил меня как сотрудницу своей кафедры, и Васса Григорьевна, приветливо улыбаясь, пригласила меня войти в дом. Длинная прихожая открывалась от главного входа с крыльца и уходила к выходу во двор. При входе сразу же поднималась лестница на второй этаж, а при выходе во двор сбоку открывалась дверь в погреб.

На первом этаже большая столовая, очень просторная. Посередине стоял старинный раздвижной стол на четырех толстых ножках. У стены слева – посудный шкаф, а у теплой стены – раскладной диван.

Гостиная выходила с одной стороны, справа, на западную веранду, а с другой – во вторую половину жилища из двух комнат: маленькую и побольше, где часто собирались гости. Из гостевой тоже был выход на юго-восточную веранду.

В кухне была печка, которая отапливалась дровами и обогревала столовую. На железных кольцах плиты можно было готовить еду. Осенью дом отапливался газовым котлом, соединенным с водяными батареями. Котел мог работать до заморозков, после чего газ замерзал и котел не обогревал помещение; вода из системы сливалась, продувались трубы, и до весны дача замораживалась.

Васса Григорьевна угостила нас вкусными блинчиками со сметаной и чаем из обычного самовара, потом сразу перешла к делу: разложила счета и стала отчитываться за коммунальные и бытовые расходы.

Федор Григорьевич не любил вникать досконально в расходы и, не дослушав, тут же спросил: «Ася, тебе сколько еще нужно денег?» Васса Григорьевна, смущенно улыбаясь, сказала: «Федя, подбрось мне еще рублей 100, и мне вполне этого надолго хватит».

Федор Григорьевич вынул из большого кожаного портмоне деньги и дал ей 200 рублей. Я старалась не просить денег, сама работала, и на мелкие бытовые расходы мне всегда хватало, но он периодически спрашивал: «Тебе нужны деньги? Сколько?» И всегда давал в два раза больше того, что у него просили.

После беседы с Вассой Григорьевной он заторопился на прогулку и сказал громко для Акбара: «Сейчас мы поедем в лес за грибами». Акбар, лежавший все это время у ног хозяина, вскочил и громко залаял. Затем он выскочил во двор и стал таскать из сарая корзинки. Притащил штук 5 разных размеров.

Федор Григорьевич сказал, ласково поглаживая собаку: «Акбарушка, нужно еще поводок!» Акбар тут же помчался и вытащил поводок из-под лестницы прихожей, где он обычно спал. Затем, пока мы переодевались и собирались, Акбар много раз прибегал к нам и торопил нас, лаял, досадовал, что мы не можем так быстро собраться, как он.

Наконец мы собрались, уселись в машину, а Акбар вскочил и разлегся на заднем сиденье, покрытом специально для него брезентом.

По дороге Акбар все время тянулся к своему любимому хозяину и мусолил его спину. Мы ехали по приморскому шоссе к тому месту, где Федор Григорьевич всегда собирал грибы. Там было много красных грибов – подосиновиков. Федор Григорьевич хорошо знал грибы и объяснял мне, какие грибы хорошие, а какие поганки. Сам он грибы не ел из-за больного блокадного желудка, а любил собирать.

У нас на Донбассе грибы не растут, там нет лесов, и я плохо разбиралась в грибах. Федор Григорьевич всегда объяснял: «Если ты не уверена, что гриб хороший, то лучше сразу выбрасывай, не рискуй». Он был сибиряк, и в грибах разбирался отлично, радовался, когда попадался ему белый или красный, не срезал его сразу, а звал меня, чтобы вначале полюбоваться, как он растет. Мне понравился лес, сбор грибов, и я до сих пор испытываю желание ездить в лес по грибы. У нас были определенные грибные места, но далеко Федор Григорьевич не любил ездить: «Не оправданно, – говорил, – больше сжигаешь бензина».

Акбар постоянно шел между нами, и, когда мы целовались, гневно лаял. Видимо, ревновал…

* * *

Васса Григорьевна была единственная из сестер, которая приняла меня безоговорочно. Она всегда рада была меня видеть, когда мы приезжали с Федором Григорьевичем на дачу, беседовала со мной, ни о чем не расспрашивала, но много рассказывала о себе. Она рассказала мне о своей жизни в Сибири, как после окончания педагогического института она, молоденькая девушка, добровольно уехала в дальнее село работать учительницей в школе, недавно выстроенной, новой, но пустовавшей, так как из-за отсутствия учителя дети не учились.

Жила она при школе, которая только наполовину отапливалась, а вторая половина была холодной. Однажды, после окончания уроков, когда ушли все ученики, Васса Григорьевна открыла ключом дверь в неотапливаемую половину, ей послышались какие-то шаги. И вдруг увидела бородатого мужчину, который бросился к ней со словами: «А я тебя пымаю!» Взгляд у мужика был озверевший. Испугавшись, Васса Григорьевна захлопнула дверь и закрыла на ключ. Стояла зима под минус 40. Утром мужчину нашли мертвым. Это был беглый каторжник. Васса Григорьевна очень потом переживала, что явилась причиной его смерти. Но, если бы она не замкнула дверь, погибла бы сама, так как в школе никого не было до утра. Она и так всю ночь не спала, дрожала от страха.

Вассе Григорьевне было 70 лет, когда я ее впервые увидела. Всегда подтянутая, с короткой стрижкой волос серебристо-белого цвета, приветливая, улыбающаяся. А когда она читала стихи, то с таким выражением, с такой восторженностью, будто артистка выступает. Помню, она читала небольшую поэму в стихах о разводе мужа с женой и разделе их имущества.

Она и пела хорошо. Вместе с ней пели в два голоса ее младшие сестры: Людмила Григорьевна и Татьяна Григорьевна. Их природные голоса в народных песнях не уступали народным артистам, выступавшим по радио.

Васса Григорьевна преподавала русский язык и литературу, а затем много лет работала директором в одной из иркутских школ. Рассказывала она часто о том, как ей удалось сплотить и сдружить коллектив учителей школы. Вначале, когда она только что пришла в школу работать, к ней стали приходить учителя и жаловаться друг на друга.

У Вассы Григорьевны была такая методика: подойдет Мария Ивановна и говорит, что, мол, с Галиной Петровной невозможно работать, она скандалит, сплетничает и т. д. Васса Григорьевна выслушает ее и отвечает: «А вот Галина Петровна только что была у меня, и с таким уважением говорила о вас, хвалила как эрудированного педагога». Удивленная Мария Ивановна затихала, задумывалась. Когда же, в свою очередь, к ней приходила Галина Петровна, Васса Григорьевна то же самое говорила ей о Марии Ивановне. И так работала с каждым педагогом, примиряла несговорчивых, ко всем находила добрые, ласковые слова, учила быть терпеливее и добрее.

* * *

Помню свое первое посещение Кировского театра. Давали оперу «Демон» на музыку А. Г. Рубинштейна к 150-летию со дня рождения М. Ю. Лермонтова. Опера мне была известна, я слушала ее в грамзаписи с выдающимися певцами Г. Отсом и С. Я. Лемешевым, но здесь все было вживую, в прекрасном знаменитом театре. Знакомый настрой оркестра мне всегда так нравился, и я вспомнила, как настраивали скрипки, когда я посещала симфонические концерты в Кишиневе и в Донецке. Мы были втроем: Федор Григорьевич, Васса Григорьевна и я. Мы с Вассой Григорьевной сидели в ложе бельэтажа, справа, а Федор Григорьевич сидел в партере один, чтобы не привлекать внимание.

Васса Григорьевна рассказывала мне о своем любимом брате, о том, что он самый талантливый из всех в семье и непревзойденный хирург. Рассказывала, как он прооперировал их маму, когда ей диагностировали опухоль желудка, и эта операция продлила ей жизнь на 10 лет. Васса Григорьевна говорила восторженно, улыбаясь, светилась изнутри. Я смотрела на нее, не отрываясь, она притягивала к себе.

Началась опера. Зазвучала музыка пролога, открылся занавес. На одной из скал в плывущих облаках вырисовывается фигура Демона, изгнанника рая, проклятого Богом и людьми, нигде не находящего себе покоя.

Проклятый мир! Презренный мир!

Несчастный, ненавистный мне мир!

Передо мной веков бесплодных ряд унылый проходит.

Властвовать землей наскучило.

Без наслажденья я сею зло: нигде ему не нахожу сопротивленья, и все покорно моему желанью иль повеленью.

Проклятый мир! Презренный мир!

Несчастный, ненавистный мне мир!

Чем он хорош? Как люди, так же он ничтожен, повсюду все одно и то же, он всюду слаб и ненадежен.

Я захочу – и разнесу леса и рощи ураганом, водой равнины наводню и небо затяну туманом, огнем подземным растоплю я горы, скалы – и долины бесхладной лавой затоплю!

Все, что пред собой я вижу, – все проклинаю, ненавижу!

Демона пел знаменитый бас Борис Штоколов. Я пыталась сравнить образ Демона из поэмы с оперным персонажем, невольно вспоминая строчки Лермонтова:

Печальный Демон, дух изгнанья,

Летал над грешною землей…

Давно отверженный блуждал

В пустыне мира без приюта:

Вослед за веком век бежал,

Как за минутою минута,

Однообразной чередой.

Ничтожной властвуя землей,

Он сеял зло без наслажденья.

Нигде искусству своему

Он не встречал сопротивленья —

И зло наскучило ему…

И над вершинами Кавказа

Изгнанник рая пролетал:

Под ним Казбек, как грань алмаза,

Снегами вечными сиял…

И дик и чуден был вокруг

Весь божий мир; но гордый дух

Презрительным окинул оком

Творенье Бога своего,

И на челе его высоком

Не отразилось ничего.

…И все, что пред собой он видел,

Он презирал иль ненавидел.

В прологе оперы Ангел убеждает Демона покаяться, но тот отвергает мысль о примирении с небом. Ему не нужен покой райской обители, он жаждет борьбы и страстей. Но вдруг, пролетая над вершинами Кавказа, он видит в долине Арагвы княжну Тамару. Пораженный ее красотой, Демон испытывает волнение. Он поет о своей тоске, о жажде любви.

Идет пир в ожидании свадьбы, звучат грузинские мотивы в мелодии музыки. Демон посылает свою злую волю на караван жениха Тамары, и в схватке с врагами тот погибает.

Перед забывшейся сном несчастной Тамарой возникает Демон, и она слышит над собой его волшебный голос, который так нежно звучит у Демона – Штоколова:

Не плачь, дитя! не плачь напрасно!

Твоя слеза на труп безгласный

Живой росой не упадет…

Демон стремится в любви к Тамаре обновиться, его голос звучит искренне. Голос Демона – Штоколова – такой нежный, зазывающий. Тамара, взволнованная, слышит волшебные звуки пения. Я раньше слушала в грамзаписи божественный голос Д. Михайлова, он пел по-своему, тоже проникновенно, взволнованно. Музыка переворачивает, волнует душу.

Демон будто хочет верить добру, хочет любить, хочет молиться, и была минута, когда он готов был оставить умысел ужасный, не нарушать святыню мирного приюта. Но он не в силах побороть в себе гордыню, не в силах погасить злобу на людей. Овладеть чистой душой Тамары он хочет для того, чтобы насытить свою гордыню, свое «я». Он знает, что погубит ее, но это его не останавливает…

И вот звучит трагическая музыка финала оперы.

И проклял Демон побежденный

Мечты безумные свои,

И вновь остался он, надменный,

Один, как прежде, во вселенной

Без упованья и любви!..

Закончилась опера, Федор Григорьевич подошел к нам и спросил: «Ну как, понравилось?» Я не знала, что ответить. Я была потрясена постановкой оперы, мистической декорацией, музыкой, голосами артистов, особенно голосом Штоколова. Рубинштейн сумел воплотить в музыке, в ариях и монологах философскую поэму Лермонтова, написать гениальную музыку на гениальные стихи.

А Федор Григорьевич продолжал: «Я слушаю эту оперу второй раз, и она меня каждый раз волнует. Я люблю Лермонтова и знаю наизусть многие главы из этой поэмы. Когда я впервые приехал в Ленинград, то не знал, кто такой Верди. Это имя я услышал впервые от одного из профессоров. Чтобы не быть профаном и не стыдиться своей необразованности, я решил переслушать все оперы, вернее, весь репертуар Кировского театра и Малого оперного, а еще, когда бывал в Москве, то старался попасть и в Большой театр. Таким образом, я пополнил свое музыкальное образование. А в Ленинграде я хожу по нескольку раз на оперы и балеты, так как часто приходится водить сюда приезжих гостей и иностранцев. Так что теперь я должен показать тебе весь репертуар театра. Я не пропускаю также весь репертуар основных драматических театров и концерты в филармонии».

Я была поражена этим открытием, а Васса Григорьевна загадочно улыбалась. Она хорошо знала классику, обожала Лермонтова, любила театр и музыку.

* * *

Весной 1966 года Федор Григорьевич подал заявление на развод с женой. При встрече он мне рассказал, что на днях было партийное собрание, и его прорабатывали по этому поводу:

– Представляешь, придрались ко мне за то, что я подал объявление о разводе в газету «Труд». (А тогда члены партии должны были оповещать о разводе в центральной газете «Ленинградская правда»). Выступал секретарь парткома, заведующий кафедрой нормальной физиологии, Кротов: «Почему это, – говорил он, – Углов подал объявление в газету “Труд”, а не в центральную “Ленинградскую правду”? Он боится оглашения, что у него не первый брак?» Говорил Кротов возбужденно, крикливо, почему-то нервничая, выискивал всякие негативные поступки у меня и требовал объяснений. А я, по своей обычной привычке, старался не обращать внимания и прибегал к самозащите: сидел, смотрел в окно и читал стихи Пушкина. Я в это время учил первую главу «Евгения Онегина» по выписанному в блокнот отрывку. Этим я отвлекался, отсиживался от неприятного эпизода и своим невниманием очень злил выступающего.

Федор Григорьевич потом показал мне этого Кротова: низкого роста, лет сорока, такой живчик с характерной привычкой в поведении: частым поворотом головы в разные стороны, будто постоянно кого-то высматривал. Я его часто встречала на территории института, а потом он вдруг исчез. Через 6 месяцев выяснилось, что он отчего-то умер.

* * *

До конца этого года мы оба были поглощены работой. Я изучала терапевтические заболевания, много читала, посещала лекции, врачебные разборы больных, дежурила по ночам, а Федор Григорьевич много оперировал на легких, на сердце, готовился к лекциям, ездил в командировки.

От многочисленной работы Федор Григорьевич, конечно, уставал, но никогда не жаловался. Спрошу:

– Ты устал?

– Ничуть, ну, может быть, немного

– А как самочувствие?

– Хорошо. А почему ты спрашиваешь?

– Да вижу, как ты много работаешь в клинике, потом часто ездишь читать лекции, а вечером пишешь статьи или книги. Я поражаюсь, как ты можешь так работать, это же утомительно. Мы с тобой никуда не ходим, ни в музей, ни в театр.

– Ну давай сходим в театр. Куда ты хочешь?

Федор Григорьевич звонил в кассу Кировского театра знакомому кассиру и узнавал репертуар. Так, однажды, 26 июня 1966 года, мы попали на балет «Лауренсия» композитора А. Крейна. Дату я написала неслучайно, она историческая. В этот день на спектакле присутствовали именитые гости: президент Франции Шарль де Голль и Председатель Совета министров СССР Алексей Николаевич Косыгин. С большим трудом мы достали два билета, и вот мы в театре. Настроение у всех праздничное, люди прекрасно одеты, улыбаются, возбуждены. Зазвучал настрой музыкальных инструментов в оркестре. Я люблю, когда перед началом спектакля звучит разноголосица – настройка музыкальных инструментов, особенно скрипок. Перед спектаклем были исполнены гимны Советского Союза и Франции. Ведущую партию в балете танцевал Александр Панов. Помню, как виртуозно он парил на сцене, невообразимо взлетая, завораживая нас. Этот балет я видела первый и последний раз. После этого он почему-то много лет уже не шел. Этот спектакль запомнился мне на всю жизнь. В антракте на сцену была принесена большая корзина прекрасных роз от президента Франции.

В театры Федор Григорьевич очень любил ходить. Чаще всего мы ездили в Александринский театр (в то время Пушкинский). Каких великих артистов нам удалось тогда увидеть! Николай Константинович Симонов – это такой самородок! Ему под силу была любая роль. Он создал в кино незабываемый образ Петра Первого и множество других. Но видеть его на сцене было невыразимым счастьем. Мы несколько раз ходили на спектакль «Перед заходом солнца» с его участием. Каждый раз, когда подходил конец спектакля, казалось, что он не уйдет со сцены, останется там навсегда.

Пушкинский театр был у нас самый любимый как домашний. В нем работал заместителем директора блокадный друг Федора Григорьевича – Николай Иванович Потапов. Он всегда информировал нас о премьерах, приглашал в театр. У него было много друзей среди артистов театра.

Однажды мы пришли на день рождения к Николаю Ивановичу. Среди гостей был Игорь Олегович Горбачев. Он много шутил, разыгрывал сцены из различных спектаклей. Мы так увлеклись, что не заметили, как настала ночь. Мосты были уже разведены, и нам пришлось остаться на ночь у Николая Ивановича.

Игорь Олегович с женой однажды встречали с нами Новый год. Было очень весело. Он умел острить, рассказывать истории из своей жизни. В театре на своем шестидесятилетии он сыграл роль Сирано де Бержерака. Как всегда, остроумно, точно.

Часто мы посещали не только Пушкинский, но и Большой театр. Чуть ли не еженедельно Федор Григорьевич ездил в Москву по делам Академии, и я с ним ездила. И каждую поездку мы один-два раза бывали в Большом театре.

Там мы слышали Александра Огнивцева в опере «Игрок» Прокофьева в образе Генерала, в «Хованщине» в образе Досифея. Его голос похож на голос Шаляпина. С Александром Павловичем мы несколько раз встречались у общих друзей в высотном здании на Котельнической набережной на Масленицу. И у нас на даче дважды он бывал. А когда в Москве он пригласил зайти к себе (жил он в доме на Котельнической набережной), мы прослушали у него запись на магнитофоне речь Солженицына, в которой он критиковал действия наших властей. Интересные были времена.

В этом же доме мы часто встречались у наших добрых знакомых, родственников каких-то потомков декабристов – Ольги Владимировны, ее сестры Софьи Владимировны и Ольги Леопольдовны. Эти хлебосольные, талантливые женщины всегда охотно принимали нас у себя дома. Старшая сестра – Софья Владимировна (в прошлом балерина Большого театра) – прекрасно пекла пироги и блины на Масленицу. Я однажды не выдержала и попросила у нее рецепт таких вкусных пирогов. Она с удовольствием рассказала метод выпечки. Это целое священнодействие. Там не только точно нужно соблюдать все ингредиенты состава, но еще необходимо создавать парилку в ванной для поднятия пышного теста.

В один из приездов в Москву мы посмотрели в Большом театре балет Гаврилина «Анюта». В тот же день я купила видеокассету этого балета.

Однажды в Москве мы посетили необычный концерт: оркестр под управлением Константина Иванова исполнял «Прометея» Скрябина со световой партитурой. Это было ново, непривычно и грандиозно.

* * *

Новый год прошел в тихой обстановке, на даче среди сосен. Выпавший накануне снег сразу же растаял, туман окутывал залив и поселок Комарово. Насыщенный влагой воздух затруднял дыхание. Елку купили в городе и везли ее на крыше машины. Вокруг дачи был лес с множеством сосен и елей, но Федор Григорьевич не любил рубить елочку в лесу, их ему было жалко, поэтому мы всегда покупали елки, привезенные в наш Петроградский район, и оттуда везли в Комарово. Игрушек елочных не было, телевизора не было. Елку устанавливали в столовой, закрывали все двери и топили печку в кухне, которая отапливала столовую через теплую стену.

На второй день уехали в город, так как на лыжах кататься было нельзя из-за отсутствия снега.

Я из общежития перебралась в частную квартиру на Скобелевском проспекте, где снимала комнату.

Летом, в июле, мы с Федором Григорьевичем ездили отдыхать и лечиться в Ессентуки. Там все напоминало о нашей первой встрече. Снова мы объездили много мест по Кавказским Минеральным Водам.

Помню, однажды за нами приехала машина из Грузии. Наши знакомые попросили приехать Федора Григорьевича в Тбилиси, где собралась группа больных у одного врача, который хотел проконсультировать их по различным заболеваниям.

Федор Григорьевич согласился. Выехали мы рано утром, до наступления жары. Солнца еще не было видно, но верхушки южных снеговых гор начинали окрашиваться в бледно-розовые облака.

Подножие горы окутывалось густым туманом. Едва яркое солнце выплыло из-за горы, туман рассеялся, и стала ощущаться жара. Дорога витиевато тянулась до конца нашего путешествия. Приехали мы к 12 часам дня и, разместившись в гостинице «Иверия», сразу приступили к работе.

Как только больные узнали о приезде профессора Углова, покоя нам не стало ни на один час. Федор Григорьевич осматривал больных, специально отобранных врачами, и направлял к себе в клинику для операции по поводу пороков сердца. Многие были с запущенными болезнями: хронический тонзиллит, ревматизм; чуть ли ни у каждого осмотренного осложнения приводили к пороку сердца.

Обедали мы в семье родственника больного, которого Федор Григорьевич направил на операцию в свою клинику. Хотели было отказаться от приглашения, так как мы должны были обедать у наших друзей – Веры Лоладзе и ее мужа Мамии, но Вера сказала, что отказываться нельзя, будет большая обида, и они не будут уверены, что операция у родственника пройдет успешно. Мы вошли в комнату – столовую. На большом, длинном столе, покрытом белоснежней скатертью, наставлено множество всяких национальных блюд. Здесь были разложены тарелки с отварной курицей, обсыпанной кинзой, экала, тарелки с хачапури, лобио (тушеная фасоль с приправами), чурчхела, сыр сулугуни, приправы из разных трав, соусы: сациви, ткемали – и, конечно, вина: киндзмараули, хванчкара и другие.

За столом по обычаю назначался тамада, который по очереди представлял всех сидящих, рассказывал о достоинствах каждого. Обязательно выделялись положительные черты его характера и таланты в той или иной деятельности.

Федор Григорьевич относился к этому обычаю с большим уважением и даже перенял это застолье для себя. Мы тоже потом старались представлять всех гостей за столом и рассказывать о каждом из них.

После обеда, отдохнув около часа, мы поехали обратно в Ессентуки по Военно-Грузинской дороге. Дорога вилась все время вдоль обрыва, то поднималась вверх, то опускалась вниз. Особенно страшно было, когда приходилось разъезжаться по узкой полосе дороги со встречными машинами. Шоферы ездили быстро, по привычке, а мне было страшновато.

Когда мы вернулись в Ессентуки, был уже поздний вечер. Усталости никакой я не чувствовала, наоборот, было желание что-то делать. Впервые оказалось нормальное артериальное давление 120/70, раньше всегда было низкое. Сказывалось благоприятное влияние высоты горной местности.

Ессентуки – это лучший мировой курорт для лечения болезней желудка, кишечника, печени, поджелудочной железы, почек, урологических заболеваний. Здесь все благоприятствует выздоровлению, восстановлению разлаженного здоровья: теплый климат, красота ландшафта с низменными зелеными долинами, окруженными величественными горами, покрытыми снежными вершинами, сияющими на солнце. Но самое главное – это лечебные источники – Ессентуки № 17, повышающие кислотность желудочного сока при гастритах с нулевой и пониженной кислотностью, и Ессентуки № 4, употребляемой при высокой кислотности, при язвенных болезнях желудка и двенадцатиперстной кишки.

Во всех санаториях лечебный персонал высококвалифицированный. Врачи приветливые, назначают процедуры в полном соответствии с индивидуальными особенностями пациента. Медсестры носятся с раннего утра и до позднего вечера, как пчелки трудятся на своих постах. Везде порядок, чистота, нет никаких конфликтов. Пациенты удовлетворены лечением и отдыхом.

Источники целебные находятся в основном в большом старинном парке. В центе парка имеется летняя танцевальная площадка, где днем обучают танцам, а вечером приходят танцевать.

Такое неизгладимое впечатление осталось у меня от пребывания в Ессентуках с 1964 по 2004 год (с перерывами в 3–4 года). Мы чаще всего лечились в санатории «Шахтер», но потом останавливались в санаториях «Москва», «Министерство обороны», «Металлург» и в последний раз – в «Долине Нарзанов». Путевки мы покупали за свой счет, всегда по 170 рублей, дорога до Кавказских Минеральных Вод стоила самолетом в оба конца 80 рублей. Все вместе обходилось в 500 рублей – одна месячная зарплата Федора Григорьевича.

Отдыхали мы и в Железноводске, и в Пятигорске, но уютнее всего было все же в Ессентуках. Сравнивая Ессентуки с другими курортами: Трускавец, Карловы Вары, «Империал» (Чехословакия), – все же предпочтение надо отдать Ессентукам.

Трускавец на западе Украины хуже был благоустроен, персонал там грубый, процедуры ограничены, минеральная вода «Нафтуся» сильно минерализованная, ее надо пить осторожно, в противном случае она может вызвать обострения.

Санаторий «Империал» в Карловых Варах расположен на высокой горе. Это здание подарило Советскому Союзу чехословацкое правительство в благодарность за освобождение от немецко-фашистских захватчиков. Каждый день, вернее, 3 раза в день нужно было спускаться к источнику и подниматься на гору, отчего у меня болела голова, стучало в висках. Медперсонал грубый, равнодушный к больным. Питание в основном из консервированных продуктов. Были мы в мае, процедуры ограничены. В общем, отдых оказался весьма посредственным. Но сам городок уютный, живописный. Он бы очень подошел для работы художников. Дома лепятся друг к другу на пригорках, не хватает им земли. Посетили филармонию, был какой-то концерт немецких классиков. Люди разодеты изысканно, как на большой праздник, прекрасно звучал орган. Обратный путь оставил яркое и не самое приятное воспоминание: на территории Польши наш поезд сошел с рельсов. Два последних вагона воткнулись в землю, было сильное трясение, но никто не пострадал. Почти все наши туристы везли чехословацкие хрустальные люстры. Ни у кого ни одна люстра не разбилась. В Польше мы простояли несколько часов. По вагонам носились красивые, но холодные полячки, следили за пассажирами, помощь никому не предлагали.

Однажды, когда мы отдыхали в Пицунде, за нами приехала машина. Нас пригласили в село Отобая от имени бывшего пациента, которого когда-то лечил Ф. Г. За нашей машиной ехало еще 9 машин, сопровождая нас. Я подумала, сопровождало ли такое количество машин Н. С. Хрущева, который тоже в это время был в Пицунде. Ехали мы долго, по извилистой дороге вдоль моря. Подъехали к селу и вскоре оказались у ворот большого деревянного дома. Погода была жаркая, и хозяева приготовили обед на несколько сдвинутых столов во дворе. Чего там только не было: цыплята табака с ароматным соусом ткемали, чахохбили из кур, поросенок жареный и т. д. Хозяин дома встал из-за стола и произнес речь. Он говорил о том, что, будучи ребенком, заболел дизентерией в очень тяжелой форме. Истощенный, ослабленный, он умирал. И его спас врач Углов, который после окончания института работал в этих краях. Федор Григорьевич лечил его водой, т. е. основное лекарство было – постоянное питье воды по глоткам. Через 2 недели больной встал на ноги. Конечно, говорили много благодарных слов. Гости с восхищением смотрели на Федора Григорьевича. Хозяева приносили блюда, часто наслаивая одни на другие. Уже было наставлено три этажа тарелок с различной едой. Федор Григорьевич спрашивает: «Куда вы столько несете еды? Все уже сыты». А хозяева отвечали: «У нас такой обычай – гости уходят, а стол заставлен полностью едой, чтобы никто не подумал, что хозяевам больше нечем угощать».

По приезде в Ленинград мы окунулись с головой в работу. Федор Григорьевич много оперировал на сердце и легких. Я оканчивала ординатуру и сдавала экзамены на кандидатский минимум для поступления в аспирантуру. Нужно было сдать три экзамена: по немецкому языку, по терапии и по основам марксизма-ленинизма. Все три экзамена я сдала на отлично и получила об этом удостоверение.

В декабре 1966 года Федор Григорьевич получил развод и сразу же приехал ко мне на Скобелевский проспект, где я снимала комнату за 30 руб. В это время у меня гостила мама. Федор Григорьевич приехал за нами, погрузил наш небольшой багаж в машину, в основном книги, посадил меня и маму и повез на новое место жительства, на улицу Ординарную Петроградского района.

Когда мы вошли в квартиру, то очень удивились: комнаты были пустые, без мебели и вещей. Не было ни кроватей, ни дивана, ни даже нитки с иголкой, но было 6 книжных шкафов. Федор Григорьевич привез их по заказу из Ужгорода, массивные, удобные, с выдвижными застекленными дверцами.

Переехала я в декабре, квартира хорошо отапливалась, так как внизу, под нами, располагался детский сад. В квартире еще остался небольшой стол на тонких ножках и 8 стульев. Из стульев мы устроили с мамой кровать, одеял не было, укрывались пальто. Постепенно мы стали обрастать вещами, купили мебель, а книги, его рукописи и мои конспекты заполнили все комнаты. Интерьера, как у многих наших знакомых и как мне бы хотелось, не получилось – все было приспособлено для удобства жизни и работы.

Федор Григорьевич на вопросы друзей «как жизнь?» часто отвечал в шутку:

– Жизни нет, одна работа.

Новый 1967 год все же мы встретили в хорошем настроении. В старом холодильнике ЗИЛ внезапно появились разные деликатесы: красная и черная икра, разные сорта рыб (сиг, палтус, осетр, угорь), полукопченая натуральная колбаса, буженина, баночки с крабами, паштетом, с селедкой иваси, которая таяла во рту, балык кеты и много еще всякой вкуснятины. Федору Григорьевичу всегда оставляли на праздники так называемые заказы, они тогда были стандартные – из всех деликатесов, которые поступали в продажу. Получал он эти заказы даже не как житель блокадного Ленинграда, а как известный хирург.

Когда я приехала в Ленинград в 1964 году, помню, все эти продукты свободно продавались в Елисеевском магазине, и я покупала красную и черную икру, которая стоила от 3 до 5 рублей за 1 кг. Да еще и на Донбассе, когда я работала, в магазинах многие из этих продуктов продавались свободно, и мы на праздники могли себе покупать хоть и не все, но многое. Но постепенно эти деликатесные продукты стали исчезать с прилавков магазинов, и тогда стали появляться заказы, то есть наборы из того, что в ограниченном количестве поступало в продажу города.

Федор Григорьевич обращался постоянно в один и тот же магазин Петроградского района и в поселке Солнечный по пути на дачу.

Дача была в это время закрыта. Васса Григорьевна еще в ноябре уехала к себе в Иркутск. До нового года оставалось несколько часов. Я все деликатесы разложила на небольшом столике на кухне. Там же появились маленькие, любимые Федором Григорьевичем, пирожки слоеные из «Метрополя» (ресторана на Малой Садовой), и большой яблочный пирог со сливками, которые он привез накануне.

Была и елочка, купленная в городе, неподалеку от дома. Елочных игрушек не было, но аромат от свежей хвои распространялся по всей квартире и создавал праздничное настроение. Мама была довольна, она пела украинские песни, а я ей подпевала…

Весной 1967 года мы с Федором Григорьевичем зарегистрировались в ЗАГСе, длинном красивом старинном здании на Кировском проспекте (теперь Каменноостровский). По этому случаю Федор Григорьевич заказал обед в ресторане «Астория», куда пригласил Николая Ивановича Потапова с женой, Смоленского Юрия Григорьевича и еще нескольких своих друзей. У меня друзей здесь еще не было.

Однажды, будучи на приеме у первого секретаря Ленинградского обкома партии Ивана Васильевича Спиридонова, Федор Григорьевич пригласил его приехать в клинику и посмотреть операцию.

Через 2–3 дня в клинику позвонили и сообщили: «Иван Васильевич придет посмотреть операционную». Федора Григорьевича не смутило, что на операции будет присутствовать секретарь обкома. Он привык оперировать в присутствии студентов, аспирантов, врачей из других клиник, городов, стран. Во время операции он забывал о том, что происходит вокруг. Он говорил, что ему помогает чувство ответственности перед человеком, который доверил тебе свою жизнь. Операция проводилась по поводу митрального стеноза. В тот период обезболивание еще не было безупречным, и все могло кончиться трагически даже на операционном столе.

Спиридонову рассказали об этой пациентке, показали рентгеновские снимки, объяснили сущность операции на наглядных таблицах. На гостя надели халат, белые матерчатые сапоги, и посадили на скамью амфитеатра. Больной вскрыли грудную клетку, обнажили сердце. Иван Васильевич наблюдал молча, не отрывая глаз. Когда же операция закончилась, он так же молча направился в кабинет мужа. Они пили чай, разговаривали о тяжелом труде хирурга. Он был потрясен, что такие сложные операции проводятся в недопустимых бытовых условиях. После операции многие больные лежали в коридоре, так как палаты не могли вместить всех нуждающихся.

И. В. Спиридонов – человек деловой, решительный. На другой день после разговора с Москвой он поручил председателю горисполкома, А. Сизову, спроектировать новое здание для института кардиологии со всем необходимым оборудованием.

В исполкоме ежедневно на летучках стали обсуждать строительство нового здания. Сам Сизов внимательно следил за стройкой, выяснял, что нужно для быстрого ее окончания, какие нужны материалы для оборудования лабораторий, операционных, кабинетов, палат. Федор Григорьевич, со своей стороны, организовал субботники, на которые выходили сотрудники. С самого начала на площадке, расположенной для строительства здания, медики помогали корчевать деревья, расчищать от мусора территорию.

Федор Григорьевич часто посылал сотрудников в Москву выбивать оборудование, бестеневые лампы, различные хирургические приборы и инструменты. Чаще всех ездила в Москву ассистент З. Дегтярева, она любила заниматься хозяйственными делами. Федор Григорьевич оплачивал ей командировки и дополнительно всегда давал определенные суммы для мелких подарков чиновникам. Строительство шло 4 года.

Наконец, в 1967 году было выстроено большое длинное четырехэтажное здание. Федор Григорьевич планировал в этом здании разместить Институт сердечно-сосудистой хирургии и стал хлопотать об этом в Министерстве здравоохранения, неоднократно сам туда ездил. Такого института в Ленинграде не было, и многие нуждались в нем, надеялись, что вновь возведенная клиника станет центром сердечно-сосудистой хирургии в Северо-Западном регионе СССР. С этим согласны были местные власти и Академия медицинских наук. Но министр здравоохранения Б. В. Петровский имел уже у себя в Москве такой институт и был его директором, и не хотел иметь конкурента в лице профессора Углова.

Министр постановил: в Ленинграде будет Институт пульмонологии. Таким образом на базе новой клиники был открыт научно-исследовательский институт, и Федор Григорьевич стал его директором на общественных началах.

Пришлось перестраиваться. Институт пульмонологии был первым в стране. Нужно было ездить по городам, выявлять и направлять больных для лечения в Ленинград. Для этого был создан в институте организационный отдел, сотрудники которого выезжали в командировки по разным уголкам нашей страны.

Федор Григорьевич предполагал, что для такого института необходимо обследование и лечение, то есть 80 % терапевтической работы и только 20 % для работы хирурга. Хотя он и был родоначальником отечественной пульмонологии и получил в 1967 году Ленинскую премию за разработку операций на легких, все же он многого не знал: организационную работу, терапевтическую службу, какие нужны научные изыскания. На все вопросы мог ответить научный медицинский отдел в публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина.

Муж засел за работу в библиотеке. После операционной работы в институте, пообедав, он устремлялся в библиотеку и занимался там 3–4 часа. Я тоже всегда сидела рядом с ним, прорабатывала статьи отечественных и зарубежных авторов по теме своей диссертации. Работа в публичной библиотеке была организована четко и быстро. Заказанные научные труды отыскивались и выдавались часто в тот же день.

Сотрудники библиотеки с большим уважением относились к Федору Григорьевичу. Во-первых, все знали его или слышали о нем как о талантливом хирурге, многие обращались к нему за помощью. Во-вторых, недавно он получил Ленинскую премию за оригинальные разработки операций на легких. Об этом сообщалось во всех журналах и газетах Ленинграда и Москвы.

О том, как вручили награду, Федор Григорьевич потом вспоминал:

– Я был в это время в Америке, читал лекции в одном университете. Однажды меня вызывают в советское посольство. Я думал, что это по поводу полета Гагарина в космос. В большой комнате, в углу, стоял небольшой столик, сервированный всякими деликатесами. Посол приветствует меня, подводит к этому столику, открывает бутылку шампанского и говорит: «Поздравляю вас, Федор Григорьевич с высокой правительственной наградой! Вам присвоили звание лауреата Ленинской премии». Я был удивлен и обрадован, поблагодарил посла и сотрудников, которые собрались здесь по поводу моей награды. Было приятно видеть радостные русские лица. А золотую медаль с изображением Ленина мне дали уже в Москве, когда я вернулся туда. Как оказалось, звание лауреата мне присвоили под давлением со стороны членов академии. Петровский меня не подал в список правительственной комиссии, не любил он меня почему-то.

Назревала культурная революция в Китае. Еще в 1959 году Мао Цзэдун разрывает отношения с Советским Союзом. Мао отрицательно относится к либеральной политике Хрущева и в особенности к его тезисам о мирном сосуществовании двух систем. Антиревизионный лозунг времен культурной революции звучал так: «Люди всего мира, объединяйтесь для свержения американского империализма! Долой советский ревизионизм! Долой реакционеров всех стран!»

Новый министр обороны Китая Линь Бяо занимается активным насаждением культа личности Мао.

Началом культурной революции служили нападки на руководство Пекинского университета, студентов и учеников средних школ, воодушевление революционным настроем и культом «Великого кормчего» – председателя Мао.

Начинают организовываться отряды хунвейбинов – красных охранников (или красногвардейцев). Мао Цзэдун опубликовал свою дацзыбао под названием «Огонь по штабам», в которой обвинял некоторых руководящих товарищей в центре и на местах в том, что они «осуществляли диктатуру буржуазии и пытались подавить бурное движение великой пролетарской культурной революции».

При поддержке народной армии движение хунвейбинов приобрело глобальный характер. По всей стране проводятся массовые судилища руководящих работников, профессоров, во время которых они подвергаются унижениям, часто избиваются. Мао поддерживает и одобряет действия хунвейбинов, из которых создается армия революционного террора. Террор захватывает все области жизни по всей стране. Хунвейбины уничтожают произведения искусства, сжигают миллионы книг, рушат монастыри, храмы, библиотеки. Кроме хунвейбинов организовываются отряды революционной рабочей молодежи цзаофани (бунтари), которые часто ведут кровопролитную борьбу между собой. В Китае назревала угроза гражданской войны.

Мао решает прекратить революционный террор. Он высылает хунвейбинов и цзаофани, наряду с партийными работниками, в деревни. На этом в основном культурная революция закончилась.

По окончании культурной революции на фоне крайне напряженных отношений с СССР (особенно после вооруженного конфликта на острове Даманский) Мао внезапно решается на сближение с США. В это же время назревал крупнейший военный конфликт между США и Вьетнамом.

Война началась как гражданская в Южном Вьетнаме, в дальнейшем в нее вмешались Северный Вьетнам при поддержке СССР и Китая, а также США и ряд других стран. С одной стороны, война велась за воссоединение двух частей Вьетнама и создание единого государства, с другой – за сохранение независимости Южного Вьетнама. Все боевые действия в Юго-Восточной Азии, проходившие с конца 1950-х годов и до 1975 года, известны как Вторая Индокитайская война. В начале 1965 года Советский Союз был вовлечен во Вьетнамскую войну. Советское руководство (председатель совета министров СССР А. Н. Косыгин) предоставило Вьетнаму широкую военно-техническую помощь. Такая помощь обходилась Советскому Союзу в полтора миллиона рублей в день.

Я потому так подробно остановилась на описании событий в Китае и войны во Вьетнаме, что Федор Григорьевич принимал непосредственное участие в этих событиях.

Совет министров СССР и Министерство здравоохранения в лице Б. В. Петровского решили послать с миссией для выяснения нужды Вьетнама в медицинской помощи трех профессоров: хирурга, инфекциониста и профессора по санитарной гигиене.

И, конечно, министр здравоохранения от хирургов послал, в первую очередь, Ф. Г. Углова. Было тревожное время. Лететь надо было через Пекин, а там в это время шла культурная революция. Хунвейбины нападали на наших людей. Было сильное противостояние между странами. Когда наши ученые прилетали в Пекин, вокруг посольства СССР собиралась масса народа. Китайцы размахивали красными книжечками с цитатами Мао Цзэдуна и что-то выкрикивали на своем языке. Вожак крикнет, и все хором отвечают. С большим трудом нашим миссионерам удалось войти в здание посольства, а через некоторое время, чтобы лететь дальше в Ханой, им снова пришлось пройти через строй толпы, слушать крики, ругательства, а некоторые даже получали удары по голове этими красными цитатниками.

В это время Северный Вьетнам подвергался постоянным американским бомбардировкам. Американцы бросали на города и села Вьетнама зажигательные бомбы – напалм. Эти бомбы содержали около 300 снарядов типа гранат. Подлетая к земле, они разрывались на мелкие осколки и наносили множественные раны человеку. Одну такую гранату Федор Григорьевич привез с собой: желтого цвета, пустая, а вокруг нее раскрывавшиеся, как лепестки, металлические пластины. Кому-то она уже нанесла вред. Бомбежки выжигали тростниковые поля, загоняли жителей в подземные сооружения.

Муж рассказывал, как они во время бомбежки заходили в подземелья и были поражены, как там вьетнамцы обустроили свою жизнь. Там были школа, детские приюты, столовые, комнаты-спальни. При встрече с вьетнамскими партизанами наши ученые удивлялись, как маленькие женщины, разбившись на отряды, несли за плечами тяжелую поклажу, в основном оружие, и отвечали: «Мы вернемся из леса, когда победим, а тростник наш вырастет еще гуще».

Самолет, на котором вылетели советские ученые из Пекина в Ханой, возвращался обратно в Пекин. Пилот, управляющий самолетом, был очень взволнован, он не спал ночь, боялся расправы китайцев, так как он не выполнил их приказа на задержку рейса. Пекин самолет не принимал, и пилот каким-то чудом вылетел в сторону Лаоса. Через Лаос было опасно лететь, там сбивали наши самолеты лаосские бандиты.

Когда пилот совершил посадку в Пекине, обозленные китайцы долго не заправляли наш самолет, и пассажиры проходили к посольству через строй толпы с красными книжечками.

А на территории посольства была такая ситуация: не успели советские пассажиры войти в ворота посольства, как толпа развернулась и стала расшатывать ворота. Сотрудники посольства всей группой держали ворота, а китайцы, налегая, раскачивали их. На воротах висели лозунги: «Смерть Брежневу!», «Повесить Косыгина!» Наконец, улучив момент, когда толпа подустала, наши пассажиры снова прошли сквозь нее. Заправку самолета задерживали, и пилоту пришлось заправлять самолет с пассажирами на борту. Когда же был разрешен взлет, летчик повернул самолет задней частью (хвостом) к толпе китайцев и так газанул, что китайцы попадали, а красные книжечки разлетелись в разные стороны.

Очень устал и изнервничался пилот за все это время. Разъяренные китайцы требовали остановить взлет и наказать пилота. Неизвестно, что было бы, если бы пилот вовремя не набрал высоту.

Когда должен был прилететь Федор Григорьевич, я заранее знала, опоздание рейсов исключалось. В назначенное время я приготовилась лететь в Москву встречать мужа. Ежедневные сообщения о бомбежках Вьетнама взвинтили мою нервную систему до предела, я очень волновалась. Хотелось встретить его с цветами, хотя была зима.

В то время директором паркового хозяйства города был блокадный друг Федора Григорьевича – Юрий Георгиевич Смоленский. Я позвонила ему и попросила букет цветов для встречи. Юрий Георгиевич прислал мне в квартиру большой букет белых калл.

Стояли зимние морозы до минус 20 градусов. Я укутала цветы и спрятала их под мутоновую толстую шубу. Прилетела в Москву самолетом на 2 часа раньше. Смотрю на табло, жду, когда оповестят о прилете самолета из Пекина. О прибытии рейса не извещается. Сообщают о прилетах самолетов из разных городов. О Пекине не сообщают. Жду час, два – молчание. Подхожу к справочному бюро. Говорят: «О вылете из Пекина не сообщали». Прождав лишних 3 часа, я звоню в Министерство иностранных дел (телефон у меня был с собой). Мне отвечают: «Приезжайте к нам, мы вам все объясним». Бесчувственные, не могли хоть несколько утешительных слов сказать по телефону.

Я беру такси и еду в Министерство иностранных дел. Всю дорогу у меня текли слезы, я ожидала чего-то недоброго. Сказали сухо, холодным казенным языком, значит, что-то случилось. Приезжаю, захожу в указанную мне комнату. За столом сидит молодой человек лет тридцати, его лицо не выражало ничего, не было ни улыбки, ни тени приветливости. Глаза смотрели на меня устало и равнодушно. Цвета глаз я не рассмотрела, далеко сидела от него на стуле. Кажется, они были размытого синего цвета. Спокойным, равнодушным тоном молодой чиновник стал объяснять мне о сложившемся трудном положении в Пекине, и в связи с этим задержкой рейса.

– Вы же слушаете радио, читаете газеты и, конечно, понимаете, в какую нелегкую ситуацию попали наши пассажиры.

– Когда же их ждать? – спросила я, очень волнуясь.

– А вы поезжайте домой, в Ленинград, и там ждите, звоните нам по телефону, который я вам дал, и не беспокойтесь. Мы сами вам позвоним, когда выяснится обстановка.

Он говорил все это таким тоном, будто я ему очень надоела, и он бы хотел от меня поскорее отделаться. Я это поняла и поскорее вышла. Не ожидала я, что нужно будет уезжать домой, не встретив Федора Григорьевича.

Даже не сразу поняла, думала, ну еще придется подождать несколько часов, а тут, оказывается, ждать дома, уезжать в Ленинград. Самолеты летали через каждый час, я купила билет и улетела домой. В большую хрустальную вазу поставила белоснежные каллы на высоких сочных зеленых стеблях. Они не замерзли, я их сохранила.

Дома меня ждала Васса Григорьевна, она эту зиму оставалась у нас, не уехала домой в Иркутск. Славная, добрая женщина, она утешала меня, как могла, видя мое заплаканное лицо, мои переживания. Говорили о китайцах, о политике, обвиняли во всем Хрущева, он, мол, своей неумелой дипломатией раздразнил китайцев.

Васса Григорьевна рассказала, как в начале установления советской власти в Иркутске было много китайцев и они занимались в основном продажей наркотиков, устраивали притоны, куда приходили молодые люди курить опиум, марихуану, «балдеть» и дремать:

– Федя наш был тогда студентом медицинского института, комсомольцем, и его посылали выявлять эти притоны, раскрывать ядовитые гнезда. Он ходил с группой ребят, таких же комсомольцев, как и он. Одному нельзя, было опасно. Вскоре эти притоны все были закрыты, и город от этой заразы очистили.

Посидели мы с Вассой Григорьевной, поговорили, она испекла свои любимые блинчики, попили чаю и успокоились.

А в это время шла сессия Академии медицинских наук, посвященная в основном выборам в академики. В списках на голосование Федора Григорьевича и на этот раз не было. Когда зачитали список для голосования, кто-то из академиков выкрикнул из зала: «А почему в списке нет профессора Углова? Он ведь выполняет ответственную миссию, да еще в таких опасных условиях». После этого Ф. Г. Углова внесли в список. Наверное, это не входило в желание министра. Но тут уж ничего не поделаешь, требование члена академии было озвучено.

При голосовании Федор Григорьевич набрал почти 100 % голосов. Таким образом, он прошел и стал действительным членом Академии медицинских наук (а до этого был членкором). На второй день по радио и в печати об этом было сообщено. Мы с Вассой Григорьевной очень радовались и ждали возвращения Федора Григорьевича домой.

Конечно, я не надеялась, что мне будут звонить из МИДа, и несколько раз звонила сама. Прошло 11 дней. Задержка рейса на 11 дней! Терпение мое было на пределе. Вдруг получаю телеграмму: Федор Григорьевич сообщает, что прилетел уже в Иркутск и скоро будет дома. Я сразу же помчалась в кассу за билетом в Москву. Как тогда было все просто: можно было быстро и дешево купить билет и через час улететь в Москву.

Пока Федор Григорьевич 6 часов летел из Иркутска, я раньше него прилетела в Москву и еще ждала его там. На этот раз вовремя объявили посадку: самолет из Пекина (с посадкой в Иркутске) не опоздал. Муж, уставший, но счастливый, с милой улыбкой, присущей только ему, радовался нашей встрече. Сколько волнений было пережито нами обоими!

Но домой ехать было еще рано. Нужно было ехать в МИД отчитываться. Но это уже не показалось так долго. И еще надо было заехать за вещами, паспортом и прочими документами к Кудрявцевым, нашим друзьям, у которых Федор Григорьевич всегда останавливался, и у него были ключи от квартиры, которые в свое время хозяева ему вручили. А перед отъездом за границу он всегда оставлял еще и одежду. Приехали мы на улицу Куусинена, открыли квартиру (тогда на охрану не ставили или редко у кого была квартира под охраной).

В квартире никого не было. В кухне, на столе, лежала длинная записка – дневник за все сверхурочные 11 дней. Анна Дмитриевна писала о том, что в холодильнике такие-то продукты, что она уже больше не выдерживает ждать и уезжает на дачу. В один из дней в записке были такие слова: «Какой вы не точный, Федор Григорьевич, так долго не приезжаете. И когда же вы, наконец, приедете? Зря вам дали звание академика, я бы не дала». Юмором Анна Дмитриевна владела в совершенстве.

Когда Анна Дмитриевна позвонила и узнала, что мы находимся у нее, то сразу же вернулась с дачи. Разговорам не было конца. Федор Григорьевич рассказывал о своей поездке, а Анна Дмитриевна рассказывала обо всех событиях в Москве, обо всем прочитанном в газетах и журналах и услышанном по радио.

«Мы очень беспокоились о вас, – говорила она, – единственным утешением для нас было то, что вы похожи на китайца, и они, приняв вас за своего, не тронут, в крайнем случае, оставят у себя». (Прибавлю, что одна из книг мужа была к тому времени переведена на китайский язык.)

Мы смеялись, беспокойства наши уже были позади. Анна Дмитриевна рассказала, что ее сын Миша, которого оперировал Федор Григорьевич, оканчивает физико-математический факультет института и уже есть договоренность работать у Курчатова.

Как познакомился Федор Григорьевич с Анной Дмитриевной и ее мужем Иваном Павловичем – это особая история. Рассказывала Анна Дмитриевна:

«Мой маленький сын Миша, восьми лет, часто простуживался и болел много раз пневмонией. Воспаление легких так часто повторялось, что казалось непрерывно рецидивирующим процессом. Я работала учителем русского языка и литературы, часто отпрашивалась с работы, чтобы ухаживать за сыном. У Миши появилась гнойная мокрота, он очень страдал. Я обращалась ко многим врачам, они отправляли к хирургам, и все хирурги в один голос заявляли мне: “Это бронхоэктатическая болезнь – в одном легком гнойный процесс, и надо удалять все легкое”. Я была в ужасе! Как это удалять все легкое? Миша мечтает быть космонавтом, да и вообще, кем бы он ни был, как он будет жить без одного легкого? Я обходила всех врачей Москвы по протекции и без таковой. Из ответов, полученных от всех, я сложила впечатление, что должна сама изучить это заболевание, и решать, что делать, сама. Я пошла в дом медицинской книги и стала искать подходящую литературу. Вдруг мне попадается монография ленинградского ученого-хирурга Углова “Резекция легких”. Я купила эту книгу и дома внимательно всю ее прочитала, подчеркивая все, что считала важным. Овладев в какой-то степени знаниями, я позвонила в Ленинград и попросила проконсультировать Мишу. Федор Григорьевич ответил, что на днях он сам будет в Москве и сможет приехать осмотреть мальчика, чтобы я подготовила анализы и рентгеновские снимки: рентгенографию и томографию. Я представляла себе маститого ученого, полного, с апломбом. Когда в комнату вошел человек небольшого роста, молодой, лет 40–45 на вид, худощавый, с приятной улыбкой, я разочаровалась. Но, когда он взял в руки снимки и стал их рассматривать, лицо его преобразилось и стало выглядеть старше. Он внимательно изучал фасный и боковой снимки, посмотрел анализы крови, заключения предыдущих врачей и сказал: “Надо еще сделать бронхографию. Приезжайте в Ленинград к нам в клинику”. Посмотрев в записной книжке свой график работы, Федор Григорьевич назначил мне определенный день приезда в Ленинград, сказал, чтобы я не задерживалась, потому что процесс болезни легкого далеко зашел».

Ребенок был очень ослаблен. При обследовании отчетливо вырисовывалась клиническая картина: типичное поражение нижней доли и одного сегмента верхней доли левого легкого. Конечно, проще удалить все легкое, потому что легочная ткань поражена в обеих долях. Но если в верхней доле поражен лишь один сегмент, а остальные три не задеты, можно применить сегментарную резекцию, а это значит, можно сохранить три крупных сегмента верхней доли и оставить почти половину легкого. Оставшаяся часть легкого создаст нормальные условия для работы сердца, оно не сместится, обе половины грудной клетки будут развиваться одинаково, не будет искривления позвоночника.

Такая операция – риск, оперировать нужно вокруг крупных сосудов, но не зря же было проделано столько труда по разработке этого метода, написана монография. Все это для того, чтобы помочь в данный момент тяжело больному мальчику. Да и Ленинскую премию он получил за новую методику в операциях на легких.

Анна Дмитриевна, приехав в Ленинград, остановилась у своих знакомых, но спать не могла ни одной ночи. Каждый день она приходила в клинику и вместе с Федором Григорьевичем рисовала план операции, на расчерченном рисунке легких она выпрашивала экономно оперировать, сохранить по возможности кусочек легкого. И Федор Григорьевич, как с ассистентом, беседовал, объяснял, выверял сам, что можно оставить, чтобы не навредить остальному легкому. Наконец, назначен день операции.

Анна Дмитриевна в 7 часов утра уже бродила под окнами, где должны были оперировать ее Мишу. Вот зажегся свет в операционной, Анна Дмитриевна вся сжалась, как от боли. Затем плохо помнит, как долго она ходила по двору клиники, как она очутилась в коридоре, увидев Федора Григорьевича, замерла, боялась подойти к нему. Он вышел из операционной уставший, бледный и сказал: «Все хорошо, все шло по плану, как мы с вами и предполагали». У Анны Дмитриевны слегка закружилась голова, и она села на придвинутую к стене скамью. Потом были долгие дни ухаживания и выздоровления – окончательного выздоровления.

Когда Миша вырос, окончил школу и стал поступать в институт, то в медицинской комиссии, увидев большой рубец на грудной клетке, спросили: «А это откуда?» Миша ответил: «Это я перелезал через забор и разорвал грудную клетку до глубокой раны. Потом зашивали». Член комиссии сказал: «Разве так зашивают рану на заборе?». На рентгенографии ничего не обнаружили. Так Миша прошел медкомиссию и поступил в институт. После этого случая Федор Григорьевич подружился с семьей Кудрявцевых. Анна Дмитриевна отдала ему запасные ключи от московской квартиры, чтобы он мог останавливаться, когда надо, приезжая из Ленинграда.

А с мужем Анны Дмитриевны, Иваном Павловичем, Федор Григорьевич случайно встретился уже потом, будучи с ним знакомым, в Париже. Иван Павлович исполнял обязанности культурного атташе, они несколько дней общались, вместе обедали в недорогом ресторане. А потом, когда Иван Павлович приехал в Москву, то он рассказал, что вскоре после отъезда Федора Григорьевича из Парижа произошло непредвиденное событие: всю группу наших сотрудников посольства потребовали покинуть Париж в 24 часа. Оказывается, это было связано с делом Пеньковского, которого разоблачили как шпиона, работавшего на зарубежную разведку.

Аспирантуру я проходила на кафедре госпитальной терапии под руководством профессора Пантелеймона Константиновича Булатова. Помню его основательные обходы больных в палатах. Он внимательно выслушивал доклад лечащего врача, а затем тщательно осматривал и выслушивал больного. Он мог поставить диагноз язвенной болезни желудка, надавливая на определенные точки на спине – зоны Захарьина – Геде. Рентген подтверждал предположения профессора П. К. Булатова. Он глубоко знал историю медицины и, когда диагноз с трудом удавалось поставить, Пантелеймон Константинович говорил, что надо очень хорошо собирать анамнез и особенно обращать внимание на историю жизни больного. После обходов Пантелеймон Константинович выходил весь мокрый: пот стекал по лицу, а на спине промокал даже халат.

Я продолжала работать над диссертацией. Уже была написана историческая часть работы. Пантелеймон Константинович направил меня на учебу по фонокардиографии к доктору Ильину, кандидату медицинских наук, – очень знающий и доброжелательный был доктор Михаил Петрович Ильин. Под его руководством я быстро освоила необходимый раздел фонокардиографии для моей диссертационной работы, оформила главы научной работы. Оставалось подытожить все вычисления, полученные при расчетах непрямых методов обследования, сделать выводы, отдать в переплет и напечатать автореферат.

Мне хотелось сделать всю работу досрочно, и поэтому я носилась на нашей «Волге» и в типографию, и к переплетчику, и по другим делам, связанным с диссертацией. Из-за спешки я как-то нарушила правила движения и промчалась почти перед глазами гаишника. Он дал свисток, чтобы я остановилась, но я спешила и, обнаглев, не останавливаясь, промчалась мимо опешившего постового. Мне прислали повестку, вызывали в отделение милиции для оформления нарушения в техническом талоне. Тогда ставили в талоне отметки (проколы), предупреждающие о нарушении. За три отметки лишали прав.

У меня был первый случай нарушения, но, чтобы не ставили отметку в талоне, Федор Григорьевич уладил этот вопрос через свои знакомства с работниками ГАИ. А научил меня ездить на машине сам Федор Григорьевич.

Мы часто выезжали за город и ехали по Верхне-Выборгскому шоссе через участок леса по проселочной дороге. Там мы пересаживались, и я садилась за руль. В первое время мне казалось, что все столбы и деревья летят на меня, и я жутко этого боялась, сердце замирало, и меня бросало в пот. Но благодаря упорству Федора Григорьевича я не оставляла руль и продолжала ездить, каждый раз пересиливая свой страх. За короткое время я научилась водить машину. Потом сдала экзамены и получила права.

Машину я полюбила, часто выходя из нее, я поглаживала ее боковые крылья и с нежностью говорила: «Спасибо тебе, моя дорогая лошадка». Машина меня очень выручала, я выпутывалась из разных ситуаций, особенно зимой. Помню, как я в морозы возила нашу овчарку, Акбара Второго на учебную площадку. Постояв какое-то время на морозе, машина замерзла, и я провела ряд манипуляций, которым научил меня Федор Григорьевич, чтобы завести машину. И она поддавалась мне. А еще я испытывала большое чувство радости, когда ехала за рулем, ощущала, что все вокруг мое: дорога, лес, небо, все постройки.

Летом 1968 года мы полетели самолетом в Сухуми. Федора Григорьевича приглашали на какой-то симпозиум по пульмонологии, а еще ему нужно было провести ряд консультаций для отбора больных в свою клинику. Поездка была незабываемой. Нас поместили в прекрасную гостиницу «Абхазия» с люксовым номером, где после работы Федор Григорьевич мог отдыхать.

Летом, в отъездах в командировки или на отдыхе, он мог один час поспать после обеда. Дома он после работы никогда не спал днем. В Сухуми мы посетили обезьяний питомник, в котором ученые проводили свои исследования. Туда часто приезжал учитель Федора Григорьевича – Николай Николаевич Петров – для проведения своих опытов в онкологии на обезьянах. Был выходной день. Нас встретил старший научный сотрудник Валентин Георгиевич Старцев. Он показал нам обезьяний питомник, проводил по всему НИИ, а потом рассказал о задачах и деятельности института.

«Наш институт в основном изучает причины и развитие опухолевого роста, – рассказывал Валентин Георгиевич, – но мои работы посвящены развитию психосоматических заболеваний, то есть поражению внутренних органов при неврогенных и психических расстройствах. Эксперименты на обезьянах выявили закономерность заболевания независимо от наследственной или ранее приобретенной предрасположенности. Тяжелый стресс возникает от сильных раздражителей: интоксикации, инфекции, ожогов, травм и пр. В результате происходит нарушение функций различных органов, которые мобилизуют свои силы на работу с опасностью».

Валентин Георгиевич в опытах проводил «раздражение» обезьян различными способами: привязывал, лишая подвижности, пересаживал самку к сопернику, прерывал еду каким-либо стрессом. Вследствие нарушения пищевых рефлексов возникали хронические заболевания, вплоть до предраковых. После усиленной двигательной работы с последующей иммобилизацией животного возникала гипертоническая болезнь и инфаркт миокарда. Таким образом, Валентин Георгиевич получил модели гипертонии, ишемической болезни сердца, неврогенной желудочной анемии, предракового состояния желудка или язвы. Выяснилось в опытах, что при стрессах страдает не только желудок, но и вся пищеварительная система, возникают не только ишемические состояния сердечной мышцы, но и расстройство сердечного ритма, и глубокие сосудистые поражения.

Наше сердце и сосуды всегда реагируют на микроклимат в коллективе. Если на работе создана нездоровая обстановка, то любое грубое слово вызовет сердцебиение, а если на таком фоне будет развиваться стресс, то это может развиваться стенокардию, гипертонию или инфаркт миокарда. Гораздо меньше уязвим человек в хорошем настроении.

Работа моя над диссертацией подходила к концу, и в ноябре 1969 года я защитилась. Тема диссертации: «Фонокардиогра-фическая характеристика некоторых показателей центральной гемодинамики при митральных пороках сердца». Все показатели были выверены. На все вопросы я отвечала со знанием своей работы.

Оппонентом у меня была терапевт, профессор Малая Любовь Трофимовна из Харькова. Накануне она прислала мне хороший отзыв, а во время защиты задала несколько вопросов, на которые я убедительно ответила. Защитилась я при 100 %-ном положительном голосовании. Ни одного «черного шара». Кроме того, мне была присвоена премия имени М. В. Черноруцкого за лучшую диссертацию года (защита была в конце года) и денежная премия в 200 рублей, на которые я купила Федору Григорьевичу дубленую коричневую куртку с белым меховым воротником.

На второй день после защиты диссертации я почувствовала себя в состоянии невесомости, и в то же время непривычно было, что не надо с утра что-то писать, что-то считать, куда-то спешить, идти, ехать.

Мы устроили праздник, созвали много гостей, среди которых были артисты нашего любимого драматического театра им. А. С. Пушкина: Игорь Олегович Горбачев с супругой Людмилой Ивановной, Лидия Петровна Штыкан, Вера Николаевна Вениаминова, Николай Иванович Потапов с женой Екатериной Тимофеевной и другие. Помню, как Лидия Штыкан отплясывала на столе «Цыганочку». Было уютно, весело, артисты умели шутить, вызывая много эмоций. Но, к сожалению, я многого не помню, многое расплывалось, как в тумане, из-за продолжавшегося состояния невесомости.

Праздновали мы на даче. Вообще все наши главные события, все семейные праздники отмечались на даче в Комарово, так что дача наша историческая. Там происходило много важных событий, ее посещали знаменитые, интересные люди.

На строительство клиники ушло шесть лет. Еще задолго до этого в старой клинике Федор Григорьевич разработал целый ряд экономных и успешных операций. Работал напряженно со своими сотрудниками. Не хватало кадров, аппаратуры, инструментария, но, несмотря на трудности, возникали новые мысли и эксперименты над освоением, казалось бы, недоступных для лечения заболеваний.

При слипчивом перикардите Федор Григорьевич предложил свой метод, который был продемонстрирован в Индии. Впервые в нашей стране он осуществил операцию при циррозе печени, освоил целый ряд разделов хирургии сердца и сосудов. Операции при циррозе печени, в запущенных стадиях, с асцитом были наиболее трудоемкие. Задача заключалась в том, чтобы уменьшить давление в сосудах печени, создать соустье между воротной веной печени и нижней полой веной. При циррозе затрудняется прохождение крови от желудочно-кишечного тракта через печень, которая, как лаборатория, очищает кровь от токсинов, прежде чем она поступит в общий кровоток. Из-за рубцовых изменений, чаще всего от хронического отравления алкоголем, кровь задерживается в сосудах печени, и давление в них повышается в 5–6 раз против нормы. Тонкостенные сосуды под давлением расширяются, истончаются и часто лопаются, образуя кровотечение, часто смертельное. Для спасения больного требуется создать соустье между сосудами, чтобы кровь проходила, минуя печень, для предупреждения застоя и кровотечения. Операция наложения такого соустья исключительно важна и доступна лишь хирургам-виртуозам.

Идея улучшения оттока крови из вен портальной (печеночной) системы, создание свища между воротной и нижней полой веной принадлежит русскому хирургу Н. Н. Экку (1877). Но техника операции была сложная, и больные погибали. Некоторые успехи были в 1913 и 1925 годах (Н. А. Богораз, В. В. Крестовский и Н. Н. Назаров [1931]). Но только в 1945 году идею Н. Н. Экка удалось осуществить американским хирургам Уипплю и Блейклиру. В России эти операции не проводились. Трудность заключалась в том, что прежде нужно обнаружить 2 крупных сосуда – воротную и нижнюю полую вену. У них тонкие стенки, все в спайках и даже при осторожном прикосновении кровоточат. А их следует приблизить друг к другу и сшить так, чтобы между ними образовалось отверстие. И тут в считаные минуты предстоит наложить особой сложности сосудистый шов. И снова Федор Григорьевич тренировался, накладывал анастомозы, используя для этого тонкие резиновые перчатки.

На овладение техникой операции, на эксперименты, тренировку потребовалось целых 8 месяцев. Я вспоминаю, как к нам приехал из Иркутска сын Вассы Григорьевны – Валерий. Врачи Иркутска подозревали у него опухоль печени. Печень из правого подреберья спустилась в малый таз, была плотная, болезненная. Валерий увлекался алкоголем и приехал к своему дяде Феде с просьбой спасти его. Муж, поверив заключению иркутских хирургов, планировал пойти на ревизию брюшной полости и уже на операционном столе решить вопрос об операбельности рака печени. Но в результате рак не подтвердился, но был выявлен гипертрофический цирроз печени с очень умеренным асцитом (наличием жидкости).

Но у больного уже несколько раз были кровотечения из желудочно-кишечного тракта и из расширенных вен пищевода. На задней поверхности печени были рубцы, печеночная и нижняя полая вены были зарубцованные, зажатые. Портокавальный анастомоз в этом случае наложить не было возможности (анастомоз между печеночной веной и нижней полой веной). Операция по поводу цирроза печени – портокавальный анастомоз – подробно описана в книге «Сердце хирурга».

А в этом случае Федор Григорьевич стоял и думал перед вскрытой брюшной полостью. Что делать? Просто зашить? Но ведь больной страдал и обратился за помощью. И вдруг его осенило. Он подумал: а что, если к вене печени подключить венозную систему сальника, который, как фартук, покрывает брюшную полость и печень. У сальника большая развитая артериальная и венозная система, и он будет питать печень кровью и отводить от нее застойную венозную кровь. Так он и сделал. Операция называлась omento hepato pexia. В переводе с латинского по смыслу – сальниковое питание.

Валерий выписался, уехал в Иркутск. Печень у него сократилась в размере. Кровотечений не стало. Он долго потом хвастался среди своих друзей: «Дядя Федя сделал мне такую операцию, что я теперь и пить, и курить могу сколько угодно». Прожил он 11 лет. Умер от алкогольного цирроза печени.

Операции портакавального анастомоза делаются редко из-за трудоемкости процесса. И по сей день эта операция считается одной из вершин хирургии. Но у Федора Григорьевича был ученик, Усманов Нигмат Усманович, который посещал все операции, настойчиво добивался освоить технику этих операций. И ему это удалось. Еще находясь в клинике, он защитил докторскую диссертацию на тему портальной гипертензии. После этого он уехал к себе на родину и стал ведущим специалистом.

В Таджикистане, в Душанбе, Нигмат Усманович возглавил одну из ведущих кафедр по хирургии в республиканском медицинском институте. Он разработал методику такой нелегкой проблемы, как хирургическое лечение циррозов печени, начиная от диагностики и кончая оперативным лечением, которое называется портокавальным анастомозом. А нам каждый год присылал с оказией огромные вкусные дыни. Позже он стал академиком. Федор Григорьевич поддержал его кандидатуру на выборах, дал прекрасный отзыв на его работы.

В ноябре 1960 года Федор Григорьевич получил приглашение от президента Всеиндийской ассоциации хирургов, доктора С. К. Сена, и президента Общества индийско-советской дружбы, доктора Балига, для участия в 21-й конференции хирургов и 11-й конференции анестезиологов Индии в Джайпуре.

Джайпур – один из красивейших городов Индии. Русская делегация остановилась в гостинице, которая являлась бывшим дворцом махараджи. Как рассказывал Федор Григорьевич, его тема доклада – «Хирургическое лечение слипчивого перикардита» – была выбрана потому, что в Индии это распространенное заболевание как результат туберкулезной инфекции. В оболочке сердца, в перикардите, образуются очаги воспаления и некроза, резко утолщая его до 6–7 мм (вместо 0,5–1 мм в норме) и образуют крупные известковые вкрапления. Сердце оказывается как бы в каменном мешке – панцире (отсюда еще название «панцирный» или сдавливающий перикардит). Такое сердце не может, как ему положено, расширяться и сокращаться, а «трепыхается», словно птичка в клетке. Это приводит к выраженной сердечной недостаточности. Такие больные становятся инвалидами с отеками, водянкой, с трудом передвигают ноги. Операции при слипчивом перикардите связаны с большим риском. В тот период резецировали все хрящи и ребра над сердцем, а затем иссекали изуродованный перикард. Человек жил с сердцем, лишенным естественной защиты – оно билось прямо под кожей. Малейшая травма грозила повреждению самого сердца.

Федор Григорьевич разработал методику, при которой хрящи и ребра сохранялись, сердце оставалось под реберным каркасом. Операция трудоемкая, часто создавалась угроза возникновения травматического шока и увеличения застойных явлений при переливании крови. Но при переливании крови и плазмы дробными дозами операция проходила без осложнений. Кроме того, чтобы не удалять хрящи и ребра, делался разрез так, чтобы образовалась так называемая форточка, которая открывалась, обнажая сердце, а затем закрывалась и зашивалась.

Федор Григорьевич Углов на операции

После завершения конференции Федор Григорьевич вылетел в Дели, там он встретился с хирургом из Америки, профессором Дебейки. Наступал Новый год, и они хотели встретить праздник вдвоем, но явились представители президента Ассоциации хирургов С. К. Сена, который пригласил гостей в загородный клуб.

Утром 1 января 1961 года профессор Сен повез гостей в госпиталь Ирани, где он руководил хирургическим отделением для больных, которые лечились бесплатно. Здесь лежали больные с разными заболеваниями, в том числе со слипчивым перикардитом. Около одного из них профессор Сен остановился и подробно рассказал о нем. В обходе участвовала многочисленная группа хирургов, в присутствии которых профессор обратился к Федору Григорьевичу: «В своем докладе в Джайпуре вы подробно говорили о новой методике операции при слипчивом перикардите, очень просим вас продемонстрировать вашу технику, прооперировать этого больного». Положение было сложное: Федору Григорьевичу предстояло оперировать тяжелого больного в незнакомой обстановке, с неизвестными ассистентами и операционной сестрой, не зная их языка. Но отказаться было нельзя. Операцию назначили на следующее утро, а до этого профессор Сен решил доставить гостям удовольствие и повез Федора Григорьевича и профессора Дебейки в Агру – за 190 км от Дели. В Агре они посетили резиденцию Великих Моголов и мавзолей Тадж-Махал, где покоилась безвременно умершая любимая жена султана Шах-Джахана – Мумтаз-Махал.

Позже я сама ездила в Индию, была в Агре и видела этот великолепный мавзолей. Через главные ворота раскинут огромный сказочный сад. В перспективе мавзолей Тадж-Махал казался поднятым к огромному голубому небу. К нему тянулся канал, обрамленный двумя зелеными дорожками с фонтанами и декоративными растениями. В центре сада бассейн с мощным фонтаном, облицованный мраморными плитами.

Знаменитый памятник индийской архитектуры представляет собой пятикупольное сооружение из белого мрамора высотой 74 метра. Сам мавзолей двухэтажный. К нему примыкают 4 минарета. Стены мавзолея не гладкие, а ребристые, что создает эффект игры света и тени. Неизвестно, как он меняет свою окраску в зависимости от времени суток: при дневном свете, при лунном, на восходе и закате солнца.

Внутри мавзолея – два надгробных холма, тоже из белого мрамора, покрытых мозаикой с использованием специально подобранных красок 25 различных оттенков. Оба холма обнесены высокой, изумительной красоты мраморной решеткой. На стенах мраморные плиты разукрашены тиснеными рисунками бледных оттенков с различными изображениями и зашифрованными знаниями.

Оба захоронения – султана и его жены Мумтаз-Махал – находятся внизу, на первом этаже, посередине, и нас предупредили не ступать ногами, а проходить по бокам вдоль стен. Акустические свойства мавзолея прекрасны. Если подать голос, он будет звучать под сводами 15 секунд.

«Когда наступил момент операции, на следующее утро, собралось свыше 30 врачей, – рассказывал Федор Григорьевич. – Профессор Сен и его ассистент помогали мне и переводили с хинди на английский. Операция была довольно трудной, но прошла без осложнений. Оперировался 16-летний бедный юноша Калаш. Я показал детали техники, объяснил, как важно осторожно освобождать крупные сосуды, диафрагмальную поверхность, верхушки сердца. На следующий день мы с профессором Сеном навестили моего пациента. Он чувствовал себя хорошо. Уже поднимался с постели. Я понимал, что являюсь представителем русской медицины и боролся за престиж отечественной хирургии, поэтому успешная операция создала хорошее настроение. Вечером был устроен прием в нашу с профессором Дебейки честь».

Майкл Дебейки – крупнейший американский хирург. С ним Федор Григорьевич познакомился еще в 1959 году в Америке, в Хьюстоне. Его клиника считалась одной из ведущих клиник мира, специализирующейся в области сердечно-сосудистой хирургии. Выступая, Дебейки всегда находил предлог, чтобы сказать дружеские слова в адрес СССР. Дебейки в Бомбее провел показательную операцию при двухстороннем поражении сосудов нижних конечностей. Операция была трудной. Сосуды на бедре оказались непроходимыми, как и на голени. Он извлек тромб из бедренной артерии и вшил в это место конец протеза. Пока хирург вшивал другой конец, первый уже затромбовался. Дебейки рассек протез, все очистил и вновь зашил. То же случилось и на другой ноге. Наконец оба протеза стали пульсировать, и тогда была зашита рана. В другом госпитале Дебейки демонстрировал операцию по поводу коарктации (сужения) аорты. Суженную ее часть он иссек на протяжении трех сантиметров и вставил отрезок дакроновой трубки диаметром 12–13 мм. Боковые сосуды, идущие от аорты, он почти не перевязывал, только временно пережимал их зажимами.

Третью операцию продемонстрировал помощник и ученик профессора Дебейки – доктор Куули – в детском хирургическом госпитале, рядом с клиникой Дебейки. Операция была по поводу стеноза легочной артерии и относительной недостаточности трехстворчатого (трикуспидального) клапана. Операция протекала гладко, без нарушений работы сердца.

Я хочу привести здесь свои воспоминания о знакомстве с работой профессора Куули. В Москве я присутствовала на международном съезде кардиохирургов. На нем был профессор Дебейки, а его ученик Куули уже становился конкурентом. В перерыве между докладами в вестибюле на втором этаже демонстрировалась записанная на кассету операция профессора Куули по поводу аортокоронарного шунтирования у больной 45 лет после двух перенесенных инфарктов миокарда. Руки профессора Куули мелькали над сердцем больной, тончайшие атравматические иглы совсем не были видны. Трансплантат тут же, во время операции, был взят из отрезка артерии самой больной. Меня потрясло то, что эта больная, как показано было на съемке, на второй день прогуливалась по саду со своей маленькой собачкой!

Но вернемся к работе Федора Григорьевича в Индии. В Бомбее, после проведенной операции Дебейки по поводу коарктации (сужения) аорты, на следующий день Федор Григорьевич провел показательную операцию на больной с хроническим заболеванием – расширением бронхов (бронхоэктазы). Необходимо было удалить нижнюю и среднюю доли правого легкого. Операция прошла благополучно.

После этого днем (в 12 часов) Федор Григорьевич прочитал доклад (на английском языке) о ранней диагностике рака легких и ответил на многие вопросы. Через небольшой перерыв – второй доклад о слипчивом перикардите у тринадцатилетней девочки после перенесенного туберкулезного процесса. Технически операция была очень сложная, но закончилась хорошо. Через сутки больная была в удовлетворительном состоянии. А позднее профессор Балига сообщил, что девочка поправилась. Рабочий день в Бомбее завершился заседанием Общества индийско-советской дружбы под председательством профессора Балига.

По возвращении в Дели Федор Григорьевич навестил в госпитале Ирани прооперированного пятнадцатилетнего мальчика Калаша. Он уже свободно ходил. Здесь же его ждали представители прессы с просьбой дать интервью, ожидали 12 корреспондентов крупных индийских газет. Они расспрашивали об истории болезни мальчика, о новой методике операции слипчивого перикардита.

Перед отъездом на родину один из работников советского посольства принес в аэропорт несколько газетных выпусков, где подробно освещался случай с мальчиком.

Когда через несколько лет Федор Григорьевич вновь посетил Индию, то от профессора Сена узнал, что мальчик Калаш стал взрослым крепким парнем, совершенно здоров и работает на лесозаготовках.

* * *

В 1966 году было закончено строительство нового здания клиники госпитальной хирургии. Здание большое, шестиэтажное. Федор Григорьевич вложил много своих средств для закупки медицинского оборудования, для покупки бестеневых ламп в операционные (8 операционных) и прочее.

Федора Григорьевича назначили директором Института на общественных началах и одновременно он оставался заведующим клиникой госпитальной хирургии. Усилия врачей и всего персонала пришлось переориентировать. Началась большая организационная, научная и кадровая работа. Требовались лаборатории, без которых Институт не выполнил бы свои функции, но которые не предусматривались проектом. Среди них центральное место отводилось лаборатории физиологии дыхания. Необходимы были новые соответствующие приборы и аппаратура. Заявки в министерство не удовлетворялись.

Легочных заболеваний было много в стране. Туберкулез и рак контролировались целой сетью соответствующих институтов и диспансеров. Под наблюдением НИИ пульмонологии оказалась большая группа так называемых неспецифических заболеваний – это хронические пневмонии, бронхит, абсцесс, бронхиальная астма и другие. До этого эти заболевания не изучались. Хроническая пневмония встречалась чаще других, но ее терминология была разная, до 40 названий.

Ученые как внутри страны, так и в мире по-разному понимали друг друга, а практикующему врачу тем более было непонятно, о чем идет речь, когда одно и то же заболевание обозначается совершенно различно.

На Западе термин «хроническая пневмония» применяется редко, его заменяют хронические бронхиты и эмфизема, объединяя в общее понятие хронические обструктивные заболевания легких.

* * *

С первых же дней работы Института стало ясно, что пульмонология потребует 80 % терапевтических знаний и только 20 % на хирургию легких в тех случаях, когда терапия не давала результатов.

Отмечалось, что курение повышает риск смерти от бронхогенного рака в 15–20 раз, вероятность заболевания хронической пневмонией примерно в три раза, а если прибавить сюда значительную часть больных с бронхиальной астмой, то процент будет еще больше.

Прежде чем приступить к обследованию, лечению и профилактике легочных больных Федор Григорьевич изучал структуру бронхиального дерева: это деление бронхов на мелкие ветви, которые отходят от крупного ствола, как ветви у дерева. Такие ветви называются сегментами бронхов.

Одновременно в клинике было обследовано полторы тысячи больных тяжелой формой хронической пневмонии, лечившихся до этого в терапевтических клиниках. Для этого провели свыше 5 тысяч бронхографий (контрастных исследований бронхиального дерева) и не менее 6 тысяч бронхоскопий. В результате выяснилось, что хроническую пневмонию вызывает нарушение дренажной и вентильной функции бронхов. Изменения в бронхах развиваются сегментарно, в определенной последовательности. Отсутствие лечения или неправильная терапия вызывают расширение бронхов, то есть бронхоэктазию, склероз и эмфизему легких – не самостоятельные заболевания, а следствия хронической пневмонии.

Была выбрана стратегия – введение антибиотиков или антисептиков непосредственно в бронхиальное дерево. Если изменения в бронхах были значительны, то рекомендовалось хирургическое лечение – экономная резекция сегментов легкого. А при терапевтическом лечении проводили санацию – очищение и промывание бронхов и введение лекарств прямо в бронхиальное дерево.

В Институт пульмонологии много поступило больных с бронхиальной астмой. Это заболевание инфекционно-аллергическое. Аллергия возникает на почве длительно гнездящейся в организме инфекции, обостряя его реакцию на различные вещества, запахи, простуды и прочее, в результате чего развивается тяжелая картина бронхоспазма. Эту точку зрения последовательно высказывал крупный специалист по бронхиальной астме, профессор Пантелеймон Константинович Булатов, известный и за рубежом.

При обследовании более 250 человек больных почти всегда обнаруживали очаг инфекции в бронхиальном дереве, воспалительный процесс длительно шел по типу хронической пневмонии со всеми ее проявлениями. Если изменения в бронхах не очень были выражены – больных лечили терапевтически. Если соответствующий бронх был деформирован, то последствия болезни уже необратимы, и тогда требовалось удалить пораженный участок легкого. Получались хорошие результаты – приступы прекращались, бронхиальная астма вылечивалась. Чтобы добиться купирования приступа бронхиальной астмы, вводились солидные дозы антибиотиков в кровь или непосредственно в легочную артерию.

Поиск путей борьбы с бронхиальной астмой стал самостоятельным направлением в работе коллектива ученых института. Требовались дополнительные кадры, особая аппаратура. Федор Григорьевич обратился в Совет министров. В Совете министров все заявки удовлетворили. Институту присвоили первую категорию, отпустили средства на оборудование и лимит на жилплощадь для сотрудников. Работами Института стали интересоваться во многих клиниках и больницах, чаще стали ездить зарубежные делегации.

Была еще разработана методика – блокирование новокаином блуждающего нерва. Помню, что я освоила эту методику и проводила блокаду новокаином в проекции блуждающего нерва. Мне было интересно, что уже во время блокады, еще я не вынула иглу, а приступ бронхиальной астмы уже прекращался. Я выступила с докладом на симпозиуме по бронхиальной астме, который был организован в Грузии, в Боржоми, куда нас пригласили с Федором Григорьевичем.

Работа в Институте шла быстрыми темпами. Федор Григорьевич организовал Оргмедотдел, сотрудники которого ездили по всей стране и отбирали хронических легочных больных для обследования и лечения в Институте пульмонологии. Уже были освоены методы бронхографии легких и лечения больных с бронхоэктазиями – введение лекарственных средств в область очага поражения с помощью бронхоскопа под контролем рентгена.

Результаты были ошеломляющие, выздоравливали в 95 % случаев. Федор Григорьевич составил методическое пособие для практикующих врачей «Лечение и наблюдение легочных больных».

В НИИ пульмонологии приехали представители ВОЗ (Всемирной организации здравоохранения). Профессор пульмонологии из Франции, Мэйер, предложил ввести институт во Всемирную организацию здравоохранения. Известность НИИ пульмонологии росла. Много больных приезжало из разных концов страны на лечение в клинику. Приехал лечить свою дочь Марину и фотокорреспондент газеты «Известия» Смирнов Сергей Иванович – талантливый и многогранный человек.

Из-за частых простудных состояний и пневмоний у Марины развилась бронхоэктатическая болезнь, и врачи-хирурги предлагали удалить одно из легких или одну из долей легкого, наиболее пораженную.

Федор Григорьевич после тщательного обследования – бронхографии легких – решил обойтись без операции. Через бронхоскоп он провел несколько процедур с промыванием бронхов и введением в очаги поражения лизирующего (растворяющего) раствора и антибиотиков. Состояние улучшилось. Субфебрильная температура и выделение гнойной мокроты, которые донимали девушку около двух лет, прекратились. Операция уже не потребовалась, и Марина уехала домой в Москву выздоровевшая.

После этого мы сдружились с Сергеем Ивановичем и его семьей, нередко бывали у него дома в Москве, и он, часто приезжая в Ленинград, заходил к нам. Марина выздоровела, поступила в институт на факультет журналистики, стала хорошим специалистом – корреспондентом. Алла Васильевна, жена Сергея Ивановича, русская красавица, танцевала в ансамбле «Березка». Когда мы бывали у них дома, Алла Васильевна угощала нас очень вкусным супом с клецками. Милая русская семья, добрая и гостеприимная.

* * *

В июне 1970 произошло важное событие нашей семьи – у нас родился сын.

– Как мы его назовем? – спросила я.

– Гришей, – муж ответил, не раздумывая.

– Гришей? Почему? – удивилась я.

Он не стал объяснять, а я сразу не сообразила, что это в честь его отца Григория. Наш Григорий родился в год столетия своего деда Григория Гавриловича. Через 11 дней Федор Григорьевич приехал за мной и Гришей. В руках у него было два больших букета красных роз из оранжереи Юрия Георгиевича Смоленского. Один букет он отдал врачу Любови Дмитриевне Ярцевой, а второй мне. На плечи мне муж накинул норковую коричневую пелерину. Когда он ездил в Америку, то привез оттуда недорогую пелерину из белого искусственного меха. А пока я находилась в клинике института, он заказал в Доме мод по этому образцу пелерину из меха норки. Это был сюрприз! Федор Григорьевич в элегантном ослепительно-белом костюме, сшитом на него по индивидуальному заказу, с темными, хорошо уложенными волосами (причесывался он всегда у одного и того же мастера в гостинице «Астория»), сел за руль «Волги» цвета белых ночей и повез нас с Гришей домой, в отремонтированную квартиру.

Когда я вошла в прихожую, то увидела еще один сюрприз: по всей длине прихожей на полу из светлого березового паркета была выстлана ковровая дорожка с красивым орнаментом. Она до сих пор украшает нашу прихожую. На окнах висели красивые тюлевые занавески, в спальне стояла чешская детская кроватка. Я вновь, во второй раз, ощутила состояние невесомости. С чувством глубокой благодарности, любви и нежности, я прижалась к плечу своего мужа и сказала: «Спасибо тебе за все, мой любимый». Счастливый муж только улыбался в ответ.

На второй или третий день пришла патронажная медсестра. В уличной обуви, не сняв куртки и не помыв руки, она прошла в комнату к ребенку. Я вскочила, предложила ей переобуться, помыть руки, надеть маску. «Ребенок только что из роддома, мне приносили его в маске до самой выписки», – сказала я, волнуясь. В ответ медсестра грубо выпалила: «Вы что, собираетесь его выращивать под колпаком?»

В течение месяца мы гуляли с Гришей в коляске по Ботаническому саду, а еще через месяц уехали на дачу. У Федора Григорьевича был отпуск в сентябре, и в этом году мы никуда не уезжали, отдыхали (если можно назвать отдыхом время, проведенное с новорожденным ребенком) на даче. Лето с июля по август было нежаркое, иногда даже прохладное.

Август уже предвещал начало осени. Гришу мы старались закалять: с раннего утра и до темноты коляска с ним стояла во дворе, напротив окна кухни. Рядом с коляской неизменно сидел наш второй Акбар, овчарка черной масти. Он прошел дрессировку по сторожевой службе и по заданной команде не отходил от коляски, сторожил, главным образом, от ворон, которые летали с одной сосны на другую. На нашем участке оставалось тринадцать не выкорчеванных сосен.

Акбар был очень дисциплинированный, спокойный. Он получил хорошее образование – учебу по общей дрессировке, охране и защите. Во дворе, подальше к сараю, всегда стояла его миска с едой, и он подходил к ней только тогда, когда кто-нибудь из нас находился возле коляски. Однажды я наблюдала такую картину: я принесла еду и в миску положила большую кость с мясом. Акбар подошел, поел немного и улегся рядом с миской отдыхать. Стая ворон за ним наблюдала с крыши гаража. Видя, что Акбар не двигается с места, вороны разделились на две группы: одна группа (3–4 птицы) слетела на забор, затем они спустились на землю и стали медленно идти в нашу сторону. Акбар вскочил и погнался за воронами, чтобы прогнать их со двора. Вторая группа (две вороны), сидящие на крыше гаража, в это время подлетели к миске с едой, вытащили из миски мясную кость и взлетели на гараж. Остальные вороны, которые отвлекали Акбара, подлетели и стали все вместе выклевывать мясо с кости. Когда Акбар вернулся и посмотрел в свою полупустую миску, ему оставалось только обиженно лаять.

В это время с нами жил мой сын Володя. Он водил Акбара на тренировочную площадку. Володя учился в девятом классе и не хотел переехать на время ремонта жить к нашим друзьям – соседям, которые его приглашали, оставался жить в пустой квартире, как человек, любящий свой домашний очаг. В Ленинграде он жил второй год, после переезда от мамы с Донбасса. Требования в школе, в которую он поступил, были намного выше, чем там, где он учился раньше, особенно по английскому языку. Володя даже немного растерялся, он готовился к экзаменам и очень боялся за свои слабые знания по английскому языку. Занимался он упорно, самостоятельно и в то время не думал, что по истечении нескольких лет, после окончания института, так увлечется английским языком, что потом станет его преподавать в школе.

После окончания школы Володя попытался поступить в медицинский институт и даже полгода проучился там, но на зимней сессии не сдал экзамен по марксизму-ленинизму, и его отчислили. Возможно, причина крылась в давнем конфликте Володи с учительницей по литературе, чья подруга как раз и преподавала марксизм-ленинизм в институте. Пришлось ему идти работать. Он устроился монтажником на Кировском заводе. Очень уставал с непривычки, а весной был призван в армию. Мы с Федором Григорьевичем провожали его от районного военкомата. Помню, в строю с группой ребят Володя стоял худенький, растерянный, и у меня заныло сердце, глядя на него, еще не окрепшего, не возмужавшего. Отвезли ребят на сборный пункт на станцию Кирилловскую. Я собрала сумку с продуктами, сладостями, и мы с Федором Григорьевичем поехали на машине в Кирилловское. Ехали долго, а когда приехали, то нам сообщили, что утром ребят отправили служить в Германию. Мы не успели на несколько часов. Мне было очень обидно, но ничего не поделаешь.

Вскоре Володя стал часто присылать нам письма, писал о своей службе. Я ему отвечала, писала о Грише, о своей работе, о нашей жизни. Какое-то время писем не было, я с тревогой их ожидала. Потом оказалось, что Володя попал в госпиталь. Когда он стоял на посту, какой-то немец бросил камень ему в голову. Тогда говорили о «днях мщенья». Но об этом Володя не сообщил. Так в Германии Володя прослужил два года.

Перед последними шестью месяцами в Германию, в город Бернау, где служил Володя, приехала из Москвы комиссия набирать для поступления в военный институт иностранных языков на факультет специальной пропаганды. Проводились экзамены. Володя сдал экзамены и записался в группу изучающих английский язык, но оказалось, что в этой группе перебор, и Володе предложили, если он хочет учиться в институте, поступать на специальное отделение китайского языка. Володя согласился, и его туда записали.

Специальная пропаганда по разложению войск противника предполагала работу с беженцами из Китая. Существовала целая армия из двадцати дивизий, функцией которой было сдерживание китайцев в случае проникновения на нашу территорию. В систему обучения входила работа с перебежчиками, подготовка листовок, радиоперехват любой информации.

В учебе были трудности в том, что на каждого курсанта заводилось досье, каждый курсант должен наушничать, они должны были следить друг за другом. Это была практика. Такая схема учебы не устраивала Володю, он часто болел, а потом перестал посещать занятия, и его отчислили.

Трудовые будни на даче в Комарово

Мама до декабря 1970 года жила со мной на даче. Зимой топили мы котел углем, и маме доставалась трудная работа: вставать ночью подбрасывать уголь, чтобы котел не погас, а утром из еще не остывшей печи выгребать полугорячий кокс. От этой топки у мамы появился кашель с отделением черной мокроты, как у забойщиков шахты.

За нашим забором находился детский неврологический санаторий для больных ДЦП (детский церебральный паралич) – в основном там годами жили, учились и лечились дети после родовых травм. Для отопления зимой у них также были местные кочегарки. Со временем они стали строить у себя котельную для отопления мазутом (соляркой). Федор Григорьевич наблюдал за этим строительством, чтобы не пропустить время и подключить отопление нашей дачи к ним.

Начался учебный год, и работа в клинике полностью захлестнула Федора Григорьевича. Он много оперировал на сердце и на легких, продолжал разрабатывать новые методики, подходы к лечению хронических болезней легких. Где можно было обойтись, он проводил исследование и лечение легких с помощью бронхоскопа. Легочных заболеваний было много.

Таким методом он вылечил своего блокадного друга Александра Георгиевича Друина. Александр Георгиевич был ранен на фронте. Случилось это на Невском пятачке. Осколком снаряда ему раздробило ногу. Он лежал несколько часов на снегу, боясь шевельнуться. На пятачке шел жаркий бой. Головы не поднять. Траншеи вырыть нельзя. Все наши солдаты как на ладони: ни куста, ни бугорка, а фашисты на железнодорожной насыпи, на возвышенности. Чуть кто двинется – забрасывают минами. Да и снайперы брали на прицел.

Александр Георгиевич рассказывал: «Ждал я до темноты, обливаясь кровью. Сапог застыл, превратился в льдину. Я впал в полузабытье. Сколько времени прошло – не помню. Ранило до обеда, значит, весь день пролежал неподвижно. Когда опомнился, уже стемнело, пополз к реке – там, по слухам, располагался медсанбат. Полз медленно, пробивая себе дорогу через горы трупов. Трупы, образовав траншею, прикрывали от снайперов. От потери крови клонило ко сну. Сознание временами отключалось. Усилием воли заставлял себя ползти. Я понимал, что, если усну, никто меня не найдет, и к утру я замерзну. Голова кружилась, тошнило, боль была такая, что при малейшем толчке кусал себе губы, чтобы не кричать. Но стонал и упорно продвигался вперед. У реки оказался ночью. Было совсем темно. Пить хотелось страшно. А берег завален трупами. Помню, как я раздвинул трупы и припал к воде. Когда напился, почувствовал, как замерз. Зуб на зуб не попадает. Когда увидел в медсанбате горячую печь, то захотел в нее влезть – так простыл на холодной земле. Я всю жизнь с благодарностью вспоминаю врачей, которые меня лечили. Но в том, что я стою на обеих ногах, есть и моя заслуга. В медсанбате, когда санитар разрезал голенище и снял обледенелый сапог, хирург долго смотрел на ногу и сказал: “Отнимать придется, иначе раненый погибнет”. Я услышал эти роковые слова через затемненное сознание и прошептал: “Что хотите со мной делайте, доктор, а я не даю согласие”. Хирург опять внимательно посмотрел на меня и подал полстакана водки. С трудом я выпил водку и тут же не то уснул, не то потерял сознание. Как перевязывали, как переправляли через Неву – ничего не помню…»

Александр Георгиевич очнулся уже в госпитале. Перед ним стоял врач, который пытался его уговорить: «Вы отказываетесь от ампутации, но на спасение ноги почти нет никакой надежды. Разовьется газовая гангрена, резать надо будет много выше, да и жизнь окажется в опасности». Александр Георгиевич возражал. Врачу стало его жаль, и он попросил пригласить профессора: «У солдата раздроблена нога, вырван большой кусок мягких тканей. Мне кажется, что нога не жизнеспособна, а он не позволяет отнимать ее. Боюсь, что если ногу сохраним, то человека потеряем».

Александр Александрович Немилов, консультировавший в блокаду одновременно в нескольких военных госпиталях, осмотрел Александра Георгиевича, изучил рентгеновские снимки, проверил пульс, измерил температуру и заговорил спокойно: «Вы, Георгий Иванович, правы. Здесь реальная угроза для жизни. Но все же побороться за ногу стоит. Если возникнет осложнение, мы должны будем его вовремя ликвидировать. Надо наложить прочный гипс, оставить в нем окно, чтобы можно было наблюдать за раной и делать необходимые перевязки, не травмируя раздробленные кости».

«Как я был благодарен профессору! – вспоминал Друин. – У него много больных, а он про меня не забывал. Придет, бывало, в госпиталь, и обязательно ко мне заглянет. Случалось, и сам почистит рану, вынет осколки, положит лекарство, и мне становилось лучше после каждого его посещения. Хлопот я им всем доставил».

За войну свыше 70 % наших воинов были возвращены в строй.

«Уже после войны, через несколько лет знакомства с Сашей Друиным я консультировал его по поводу острой пневмонии, – рассказывал Федор Григорьевич. – Когда Саша вылечился, мы с ним подружились. Он помогал мне во многом, делал профилактику моей машины. Когда я уезжал, то оставлял ему свою собаку – первого Акбара. Акбар признавал его за второго хозяина, я даже ревновал к нему Акбара. Саша оставался жить у меня на даче, когда там шел ремонт. Он возмущался, когда рабочие, не закончив оклейку обоев (оставалась одна полоса), взглянув на часы – 7 часов – заторопились домой. “Как можно так работать? – говорил Саша. – Разве мы так работали? Оставались на сверхурочные, чтобы вовремя закончить работу”. Однажды, жена Саши позвонила мне и сказала, что Саше очень плохо: высокая температура, несколько раз терял сознание и в бреду говорил о какой-то детали, которую не успел сделать на работе (а он был слесарем с золотыми руками), называл фамилию доктора, лечившего его еще во фронтовом госпитале. Медсанбат стоял перед глазами Саши Друина, когда он лежал в горячке. В тот же день я поместил его в клинику. Рентгеновские снимки выявили крупозную пневмонию во всей верхней доле правого легкого, с распадом в центре. Ясно вырисовывался ряд крупных полостей с неровными контурами, что скорее свидетельствовало о гангрене. Тут было над чем призадуматься. Гангрена – самое сложное и почти безнадежное осложнение крупозной пневмонии. Тогда не знали, почему в одних случаях рассасывается воспаление, в других, наоборот, переходит в абсцесс, а в третьих – наступает даже омертвение целой доли. Не знали эффективных методов лечения, и больные нередко умирали или становились инвалидами. Как лечить такие заболевания, как у Саши Друина, мы не знали. При хронических абсцессах мы применяли легочные пункции, вводили антибиотики непосредственно в полость хронического абсцесса. Но у Саши – острый абсцесс. Если при хроническом, как правило, имелись спайки между легкими и грудной стенкой, то при остром их могло не быть. А если нет спайки между легкими и плеврой, то при проходе воздух попадает в плевральную полость, провоцирует острый пневмоторакс, туда легко проникает гной, и возникает разлитой гнойный плеврит. Возникает два тяжелейших заболевания: острый абсцесс легкого и острый гнойный плеврит, а это грозит гибелью больного. Я снова взял Сашу в рентгеновский кабинет, примерился, и наметил точку в том месте, где полость абсцесса ближе всего подходит к грудной клетке, надеясь, что здесь уже могли образоваться спайки. Тщательно провел анестезию кожи и глубоких слоев, наполнил большой шприц раствором новокаина, надел длинную иглу и стал осторожно вкалывать ее в грудную полость. Когда после некоторого труда поршень легко пошел внутрь, я понял, что попал в полость. В шприце крови не было. Откачал гной, взял другой шприц, наполненный раствором пенициллина с новокаином, повторил ту же операцию. Больному сделали укол морфия и он, откашлявшись, уснул. На следующий день Сашу было не узнать. Температура спала, сознание прояснилось, боли в груди исчезли. После 26 таких уколов он полностью поправился. Благодарный Саша стал моим другом и много лет помогал мне, в чем только мог. Он был слесарем с золотыми руками, вручную точил на станке детали, которые ни одна машина не могла отладить с такой точностью. Я был счастлив, что вылечил такого прекрасного человека, рабочего, труженика, и понял еще раз, что за жизнь больного, каким бы он ни был тяжелым, надо бороться до конца».

Деятельность НИИ пульмонологии получила призвание и за рубежом. В 1970 году в журнале «Интернациональная хирургия» президент Американского общества хирургов Герольд Холстранд писал: «12 мая я посетил Первый Ленинградский медицинский институт и был приглашен на первое научное заседание, открывшееся докладом профессора Ф. Углова об оригинальных работах по пневмонии. На следующий день мы имели честь наблюдать, как профессор Углов резецировал аневризму левого желудочка сердца под искусственным кровообращением. Техника и оборудование были высшего калибра, а руки профессора Углова – сказочно мягкими».

Профессор Холстранд прислал письмо и пригласил Федора Григорьевича участвовать в очередном конгрессе в ноябре 1970 года в Лас-Вегасе. Это было третье посещение Америки.

По возвращении домой Федор Григорьевич решил написать книгу о своих зарубежных поездках. И написал, но рукописи долго находились в редакции книжного издательства, долго ее редактировали, но так и не напечатали.

Много было препятствий на пути в хирургии и в творческой работе, и Федор Григорьевич написал об этом книгу «Тени на дорогах». Писал обо всем откровенно, но и эту книгу после редактирования печатать отказались.

Письмо сыну в его первый день рождения.

Меня всегда удивляло в муже его способность все успеть: и оперировать, и писать, и ездить в командировки. Федор Григорьевич умел прессовать свое время. У него был стабильный строгий распорядок дня. Вставал в 7.30, обливался двумя ведрами холодной воды (в ванне), обтирался, брился. Он брился два раза в день: после поездки во Францию он перенял там эту моду и говорил: «Утром я бреюсь, уходя на работу, а вечером – для дамы». Не любил электробритвы, всегда гладко брился безопасной бритвой. После завтрака уходил в клинику. Там всегда у него был второй завтрак – бутерброд с чаем. Если он оперировал, то, когда при затянувшейся операции была возможность, сестра подавала ему чай в операционную и кормила его, чтобы не «размывался».

Принимал больных, читал лекции, ездил по просьбе консультировать больных, а к 16 часам приезжал обедать. После обеда (ел он понемногу), сразу же проходил в кабинет и писал книги, статьи и пр. Вечером мы с ним гуляли, часто в Ботаническом саду. Ужинал не позднее 20 часов. Ложился спать всегда в 23.30 и сразу засыпал, особенно когда утром планировал оперировать.

Когда я жила с Гришей на даче в первый его год, Федор Григорьевич приезжал в Комарово каждый день на своей машине к 19 часам, чтобы помочь мне купать ребенка, и с собой он привозил бутылочки с молочными смесями. Он ужинал, а потом мы снаряжали сына на прогулку. Федор Григорьевич возил коляску вокруг дачи, а мы с Акбаром его сопровождали, шли рядом.

Федор Григорьевич любил петь, у него был приятный баритон, и он вспоминал много колыбельных и народных песен, которые пели на его родине в Сибири в его детские годы. Удивительно, как он много всего помнил.

* * *

Когда Грише было пять лет, я пригласила учительницу из музыкальной школы Зеленогорска, чтобы она понемногу занималась с Гришей для общего развития. Она поинтересовалась, какая у него начальная подготовка. Я удивилась: «Кроме пения папиных колыбельных и народных песен, ничего больше». «Но ведь это самая главная подготовка к музыкальному образованию, развитию музыкального слуха у ребенка», – сказала Галина Сергеевна. Это была первая учительница, ласковая, добрая, внимательная. Несмотря на капризы, а иногда и просто издевательства пятилетнего ребенка, Галина Сергеевна вытащила из глубины детской души вековую наработку музыкальных народных мотивов, которые напевали далекие предки, пробудила в нем любовь к музыке, которая навсегда не только полюбилась ему, но и стала его главной профессией.

Однажды она принесла клавир оперы «Иван Сусанин» Глинки и спела под свой аккомпанемент на пианино предсмертную арию Сусанина. Гриша притих, слушал. А когда я его укладывала спать вечером, он стал расспрашивать меня о Сусанине. Я сразу же нашла поэму Рылеева, прочитала ее и рассказала ему историю об Иване Сусанине. Пятилетний ребенок, лежа в детской кроватке, слушал, не перебивая, широко раскрыв свои темные глаза.

В следующий свой приезд Галина Сергеевна поиграла Грише клавир, и он уже слушал ее внимательно. За три дня он уже играл в скрипичном ключе, еще через три дня он освоил басовый ключ и стал переписывать свои музыкальные пьески в нотную тетрадь, отмечать номера страниц и составил в конце оглавление.

Как-то раз Федор Григорьевич достал билеты в Мариинский (тогда Кировский) театр на оперу «Иван Сусанин» и получил разрешение у администратора театра для пятилетнего Гриши на вечерний сеанс. Гриша сидел в ложе бенуара с Галиной Сергеевной, а мы с Федором Григорьевичем из партера следили за реакцией Гриши.

Когда раздались знакомые звуки, восторгу Гриши не было предела. По клавиру он знал оперу наизусть. Так начинался его путь в музыкальный мир.

Однажды нам позвонил из Москвы Сергей Иванович Смирнов и сказал, что к нам собирается приехать на лечение герой Советского Союза – Сергей Александрович Борзенко, корреспондент газеты «Правда». Он лечился в больнице от газеты «Правда», и его направили в наш НИИ пульмонологии для обследования и лечения, так как Институт был всесоюзного значения.

– Федор Григорьевич, хорошо было бы встретить его в аэропорту кому-нибудь. Он человек больной и заслуженный, – сказал Сергей Иванович.

– Хорошо, – ответил Федор Григорьевич, – я его сам встречу.

Мы с мужем приехали в аэропорт, и вскоре объявили прибытие самолета из Москвы. По трапу спускался стройный человек лет шестидесяти с волосами пепельного с проседью цвета и с красивыми голубыми глазами. Он улыбнулся и подал руку Федору Григорьевичу, а мою руку просто поцеловал. На его лице было заметно отражение длительной болезни. В его облике, улыбке было что-то такое, что сразу располагало к нему, казалось, что мы с ним уже давно знакомы.

Но у Федора Григорьевича появилось и чувство тревоги из-за напряженности больного, из-за частых глубоких вздохов (признак кислородного голодания). Одышка в покое – признак тяжелой сердечной и легочной недостаточности. Мы бережно усадили Сергея Александровича в нашу «Волгу» и повезли его в Институт пульмонологии. Там ему заранее было подготовлено место в отдельной палате. Знакомство происходило незаметно, во время его рассказа о себе.

Болен давно. Врачи признавали воспаление легких. Несколько лет болезнь протекала с частыми обострениями. Лечился в стационаре, но каждый раз, не закончив курса, выписывался, чтобы уехать в командировку на длительный срок: то на Дальний Восток, то на военные маневры. Часто с повышенной температурой ему приходилось ночевать в палатках под открытым небом, после чего воспаление легких рецидивировало. Вырисовывалась картина хронической пневмонии.

В правдинской больнице, где обследовался Сергей Александрович от газеты «Правда», являясь ее корреспондентом, врачи не могли уточнить диагноз. Диагноз не укладывался в картину пневмонии полностью. Лечение пневмонии было адекватным, но, несмотря на весь арсенал необходимых средств: антибиотиков, витаминов, общеукрепляющих средств, – оставались изменения в крови: ускоренное СОЭ, лейкоцитоз, нарастали слабость, похудение. Обследован полностью, по всем органам и системам, а что за болезнь – понять не могут. Вот и прислали в Ленинград обследоваться в НИИ пульмонологии.

«Ну что ж, – сказал Федор Григорьевич, – будем обследовать вас еще и постараемся установить диагноз».

Вспоминая, Федор Григорьевич рассказывал: «Просмат-риваю снимки, результаты анализов, внимательно выслушиваю больного и отмечаю, что здесь чувствуется нечто более грозное, понять которое при беглом осмотре трудно, необходимо тщательное обследование. И главное – надо правильно лечить пневмонию, чтобы после устранения ее симптомов лучше могло проявиться основное заболевание».

При подробном опросе выяснилось, что Сергея Александровича как корреспондента газеты «Правда» откомандировали в город Озерск Челябинской области присутствовать при первом испытании атомной бомбы. Сергей Александрович должен был видеть все сам и потом описать, сделать очерк якобы для газеты (хотя материал был долгое время секретным). Все присутствующие тогда при испытании атомной бомбы в г. Озерске теперь болеют, а ему не могут поставить диагноз: никаких опухолей, никаких данных по облучению не получено, а ускоренное СОЭ, лейкоцитоз объясняли затянувшимся обострением хронической пневмонии.

В ежедневном общении с Сергеем Александровичем перед нами открывалась незаурядная личность с цельным, мужественным характером при внешней застенчивости и большой скромности. Даже будучи больным, ослабленным, находясь в больнице, Борзенко не мог оставаться без дела, что-нибудь писал (у него были условия для творческой работы, отдельная палата со всеми удобствами) и вникал в проблемы клиники.

Родился Борзенко С. А. в 1909 году в Харькове. Мать – учительница, отец – фельдшер. Учился в фабзавуче харьковских трамвайных мастерских, работал электриком в депо. Окончил вечернее отделение городского электротехнического института.

В 15 лет остался круглым сиротой. Рано начал писать стихи, работал в заводских многотиражках, затем сделался постоянным корреспондентом областной газеты. В 20 лет начал писать историко-революционную эпопею «Какой простор!», но закончил ее романом «Золотой шлях» уже после войны.

Началась война, и он добровольцем ушел на фронт в составе редакции армейской газеты «Знамя Родины». Часто участвовал в боевых действиях наших войск. С августа 1944 года – корреспондент газеты «Правда». В 1945 году, 22 апреля, вместе с передовыми частями Красной армии вошел в Берлин.

В первых же боях он убедился, что на войне надо быть прежде всего солдатом, а потом уже журналистом. И он учился быть солдатом и стал им. Он был награжден двадцатью боевыми орденами, не считая медалей. Первому среди журналистов и писателей ему присвоили звание Героя Советского Союза в 1943 году за освобождение Крыма.

Сергей Александрович участвовал в боях с немецкими танками, когда нужно было развеять миф о непобедимости врага. Свыше полугода провел с легендарным десантником на Малой Земле.

Он рассказывал, как армия готовилась к прыжку через Керченский пролив. Нужно было кому-то из редакции пойти с десантом, чтобы описать, как наша дивизия будет форсировать Керченский пролив: она должна ворваться на берега Крыма и захватить плацдарм. Борзенко вызвался добровольцем идти с десантом. Редактор сказал, что он оставит ему 50 строк для статьи. При переправе на середине пролива фашисты обрушили шквальный огонь из ближних и дальних орудий. Лишь немногие достигли крымского берега. Оказалось, что среди высадившихся нет никого из командиров подразделений – или погибли, или не смогли пробиться. Из живых самым старшим по званию оказался Борзенко, и руководство операцией надо было брать на себя. На берегу, скользком от крови, корреспондент палил из автомата, бросал гранаты. Затем, вспомнив, что его задача написать 50 строк, которые с нетерпением ожидают в редакции, забежал в горящий дом и при свете пылающей крыши на разноцветных листках какой-то немецкой квитанционной книжки, попавшейся под руку, написал заметку: «Наши войска ворвались в Крым!»

Он описал все, что видел в бою, назвал 12 матросов, храбро сражавшихся вместе с ним. Заметку завернул в тонкую противоипритную палатку, чтобы бумага не размокла в воде, отдал связному, и тот увез ее на последнем мотоботе, отчалившем на Тамань.

Газета «Знамя Родины» опубликовала драгоценные сведения: «В ночь на 1-е ноября. Берег Крыма». (Материал доставлен связным рядовым И. Сидоренко.) А в штабе на Большой земле напряженно ждали сообщений от десантников, а они не поступали. О судьбах десанта неоднократно запрашивала Москва. В штабе Маршал Советского Союза, командующий фронтом, ждал донесений. Полковник Гладков вернулся, не достигнув берега Крыма. Вернулся на разбитом сторожевом катере. Вернулся с раненым и убитым начальником переправочных средств, героем Советского Союза Сипягиным. Полковник Гладков не мог ответить маршалу, высадились наши войска на крымский берег или нет.

Дежурный офицер отрапортовал: «На проводе ставка Верховного Главнокомандования. Запрашивают, высадились ли наши войска в Крым?» Повисла тяжелая тишина. И вдруг входит высокий молодой полковник. В поднятой руке его белеет газета. «Ура, товарищи! Наши на том берегу!» Маршал поднялся и торопливо пошел в аппаратную. «Товарищ Сталин, наши войска ворвались в Крым. Ворвались и успешно продвигаются вперед». Секунды три было молчание, затем в трубке раздался знакомый голос Сталина: «Кто доложил о высадке нашего десанта в Крыму?». «Корреспондент газеты “Знамя Родины”, майор Борзенко. Он высадился с десантом 318 новороссийской стрелковой дивизии на крымской земле и сообщил об этом, товарищ Сталин». «Полковник Борзенко», – поправил Сталин и положил трубку.

– Так я и стал полковником, – улыбаясь, закончил свой рассказ Сергей Александрович.

Сергей Александрович много рассказывал о войне, о написанных военных очерках и книгах. Больше всего он говорил не о себе, а о других. Он прошел длинные дороги войны, не прячась от опасности, жил с солдатами одним дыханием.

С Сергеем Александровичем мы виделись почти каждый день. Федор Григорьевич заходил к нему в палату после утреннего обхода, а я работала в то время в Институте пульмонологии младшим научным сотрудником и тоже заходила к нему, приносила ему какую-нибудь передачу, свои испеченные пирожки и прочее.

Мы подружились с ним. Он был интересным собеседником. Много рассказывал о себе, об участии в военных действиях. Сергей Александрович всегда радостно встречал меня, говорил мне комплименты, обязательно обращал внимание на то, какая у меня красивая кофточка или туфли. Прощаясь, Федор Григорьевич всегда говорил: «Будьте здоровы!» От Сергея Александровича мы слышали при прощании непривычное: «Будьте счастливы!» Я не понимала, почему он так говорит, ведь здоровье – это главное в жизни. Потом поняла, что без доброго здоровья счастья не бывает.

Наблюдая за работой медперсонала, за тяжелой работой хирургов, Сергей Александрович часто говорил Федору Григорьевичу:

– Пишите о своей работе, как вы стали хирургом, какие помните случаи из вашей хирургической практики.

– Да не умею я писать, кроме своих научных работ, – отказывался Федор Григорьевич. – Я только могу писать научные труды, монографии.

– Нет, пишите свои воспоминания, как сможете, так и пишите. За вас никто лучше не напишет, даже Лев Толстой.

И каждый раз, когда Федор Григорьевич заходил в одноместную палату Сергея Александровича, тот обязательно спрашивал: «Ну, вы начали писать?» «Да нет, пока не знаю, с чего начать», – смущенно отвечал Федор Григорьевич. «Начните со своих детских лет, о жизни в Сибири, о том, как вы мечтали стать хирургом. Все, что помните – пишите, а я буду читать и подсказывать вам или что-то поправлять как журналист».

И Федор Григорьевич начал писать. Писал вечерами. Написанные первые листы своих воспоминаний он читал сначала мне, а потом относил Сергею Александровичу.

На выходные дни мы забирали Сергея Александровича с собой на дачу. Погода была осенняя, с частыми туманами и дождями. Мы растапливали камин, смотрели на огонь, который притягивал к себе, потрескивали дрова, было уютно, и мы подолгу беседовали.

«А как назвать книгу?» – спросил Федор Григорьевич. Сергей Александрович задумался и сказал: «Пока это не важно, пусть будет название “Мои воспоминания”, а потом что-нибудь придумаем». Он с удовольствием читал первые листы первой книги Федора Григорьевича. Он поторапливал, боялся, если уедет, то Федор Григорьевич может приостановить свои записи, пока сам не увлечется работой.

В Институте пульмонологии Сергею Александровичу с каждым днем становилось все лучше и лучше. На вопрос: «Как вы себя чувствуете?» – он всегда отвечал: «Прекрасно!» Но все же оставалось беспокойство, что не снижалась СОЭ (скорость оседания эритроцитов). Это свидетельствовало о наличии воспалительного процесса, о снижении защитных функций в организме, и Федор Григорьевич продолжал подвергать Сергея Александровича обследованию и лечению. А Сергея Александрович все больше вникал в жизнь клиники. Его интересовало все, что касалось института и клиники (наверное, привычка журналиста): «Великолепную клинику построили. Все продумано, и оборудование у вас первоклассное».

Федор Григорьевич объяснил, что в клинике была острая необходимость. Раньше не было подходящих условий для сложных операций. Больница была основана 125 лет назад, когда операции по поводу грыжи и аппендицита считались опасными и сопровождались высокой смертностью. Резекция желудка совсем не производилась. А теперь проводятся операции на легких и сердце. «Это все равно что заводу вместо зажигалок пришлось бы выпускать блюминги», – заметил Федор Григорьевич.

Сотрудники клиники мечтали поскорее переселиться в новую клинику и поэтому приходили по субботам работать на строительной площадке: убирали мусор, приводили в порядок строительные материалы. Следить за работой строительства Спиридонов поручил председателю горисполкома – Сизову Александру Александровичу, который контролировал все действия и ежедневно докладывал о них на утренних «летучках». Александр Александрович всю войну прошел простым солдатом. На посту председателя Ленинградского горисполкома он отличался чуткостью, добротой к людям и пользовался у них уважением и любовью.

Однажды Сизов зашел в клинику к Федору Григорьевичу и сказал, что у него появились сжимающие боли за грудиной, отдающие в левую лопатку и левую руку. Федор Григорьевич распорядился обследовать его. При обследовании на электрокардиограмме оказались признаки выраженной коронарной недостаточности. «Интересно, что за причина этих изменений?» – подумал Федор Григорьевич и спросил у Сизова, когда и после чего появились эти боли.

– Переутомился, наверное, много работаю, даже пообедать нормально не удается.

Федор Григорьевич предложил Александру Александровичу лечь в клинику, чтобы выявить причину ишемии (сужения) коронарных артерий и заодно сделать ему загрудинную новокаиновую блокаду. Федор Григорьевич в совершенстве владел новокаиновыми блокадами любой локализации.

Сизов сказал, что должен обсудить этот вопрос в своей ведомственной больнице. Врачи ведомственной больницы не рекомендовали лечиться вне своего учреждения. Боли в сердце вскоре повторились. Летом Сизов уехал на курорт, а осенью его настиг инфаркт миокарда. И на этот раз он был помещен в свою ведомственную больницу. Спустя некоторое время при встрече Федор Григорьевич снова предлагал Александру Александровичу полечиться в клинике, но он опять отказался – видимо, привык к своим врачам.

Но неожиданно спустя полгода Федора Григорьевича попросили приехать в ведомственную больницу по просьбе Сизова на консультацию.

Заведующая отделением Евгения Эмильевна Суни рассказала, что Александр Александрович после острого приступа холецистита был прооперирован хирургом из их больницы, Смирновым Евгением Васильевичем. Оказался запущенный флегмонозный холецистит. Общий желчный проток не дренировали.

После выписки осталась слабость, недомогание, субфебрильная температура. Временами температура поднималась до высокой. «Вероятно, инфекция угнездилась прочно в печеночных ходах, – сказала доктор Суни. – Больной снова поступил к нам с признаками восходящего холангита». «Думаю, что здесь показана повторная операция, – высказал свое мнение Федор Григорьевич. – Другого выхода не вижу. Надо вставить дренаж в общий желчный проток – это приведет к очищению желчных путей».

Сизов запротестовал: «Я только что пролежал в постели полтора месяца. У меня вся работа стоит. Не могу я сейчас снова выйти из строя». Решили лечить антибиотиками. Состояние больного улучшилось, озноб прекратился, и Александр Александрович заторопился на работу.

Помню, как-то Академия медицинских наук прислала Федору Григорьевичу вызов из Москвы. Его приглашали в составе комиссии обследовать Московский институт сердечной хирургии. На второй день после его отъезда мне позвонили из нашего обкома партии и попросили к телефону Федора Григорьевича. Я сказала, что он в Москве, но телефона, где он находится, я не знаю.

Вечером позвонил мне муж и сказал, что он вылетает в Ленинград и что домой он не заедет, а отправится сразу в Свердловскую больницу, так как его встречать будет из этой больницы ведомственная машина. Было 20 часов вечера. Я ждала звонка, но шли часы: 22 часа, 23, 24 – звонка все не было. Я всегда переживала, когда у Федора Григорьевича шли операции, но здесь операция была особенная, повторная, председателю горисполкома и не в своей клинике.

И вот я жду уже четвертый час, а звонков больше нет. Первый час ночи. Я не сплю. 3 часа 35 минут. Слышу: ключ поворачивается в замке, и сразу же, как всегда, быстро входит Федор Григорьевич, с виду уставший, побледневший. Я сразу к нему:

– Ну как?

– Операция закончилась в два часа ночи. Очень тяжелая была операция.

– Устал?

– Не очень.

Он никогда за всю мою жизнь с ним не жаловался на усталость. Это была его особенность. Исключение было только в последний год его жизни.

– Ужинать будешь?

– Ты же знаешь, что я на ночь никогда не ем. Вот чайку бы выпил.

– Но ты же не обедал?

– Перекусил в Москве в буфете около четырех часов дня.

За чаем он рассказал:

«Когда я приехал в Свердловскую больницу и вошел в палату к Александру Александровичу, то увидел, что он лежал распростертый, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Состояние его ухудшилось в течение нескольких суток. Оперировавший его хирург, Евгений Васильевич Смирнов, опасался за его жизнь. Было ясно, что инфекция бурно развивалась по желчным протокам. Диагноз: гнойный холангит, переходящий в септический. Необходима неотложная операция. Посоветовавшись с врачами, профессор Смирнов предложил, чтобы я оперировал, а он мне помогал. Александр Александрович был в сознании и согласился на операцию».

Евгений Васильевич был признанным авторитетом по заболеваниям печени и желчного пузыря. После проведенной первой операции он не побоялся пригласить еще другого хирурга ради блага больного, подстраховать себя. Это мог сделать человек большой души и гуманизма. Помню, как он был у нас на даче в день рождения Федора Григорьевича и подарил ему свою небольшую живописную картину «Летний сад». Она мне очень нравится, написана очень талантливо и ярко, и до сих пор висит на даче в гостиной.

Операция Сизова длилась 4 часа: с 22 до 2 часов ночи. Это были часы чудовищного напряжения, сомнений и ежеминутного риска. Операция была повторная, на том же самом месте. Доступ к общему желчному протоку был закрыт сращениями, гнойниками и прочими рубцами. Надо было отыскать этот проток, вскрыть и вставить в него широкую резиновую трубку – дренаж. По нему желчь будет свободно отходить и как бы вымывать инфекцию.

В спайках рядом с общим желчным протоком находились важные сосуды: печеночная артерия, воротная вена, нижняя полая вена, спрятавшаяся глубже в забрюшинном пространстве. Печеночная артерия в рубцах, найти ее трудно. А если повредить – неминуемый некроз печени и гибель больного. Воротная вена в рубцовых перетяжках, и ее легко поранить. Малейшая неосторожность чревата смертельной опасностью. «Иногда казалось, что я пересек какой-то сосуд – артерию или вену, и меня бросало то в жар, то в холод. Когда, наконец, общий желчный проток обнаружили, вскрыли и дренировали, мы все: и хирурги, и ассистенты – были мокрые от пота. Из операционной выходили, едва передвигая ноги».

Федор Григорьевич уже почти дремал за столом.

– Теперь я должен уснуть, так как в 11 часов утра мне нужно будет поехать посмотреть больного.

Долгих 2 месяца изо дня в день ездил Федор Григорьевич к Сизову, как на вторую службу. Процесс очищения желчных путей от коварной инфекции требовал, кроме правильной тактики хирурга, внимательного наблюдения, точного выполнения назначений, еще и времени.

Однажды, когда у Александра Александровича поднялась температура, главный врач предложил: «Может быть, нам собрать консилиум, пригласить специалистов из Москвы?» Но Федор Григорьевич попросил отсрочку: «Неизвестно, кто приедет, какие даст рекомендации».

Когда же клиническая картина стала меняться в лучшую сторону, Федор Григорьевич сказал: «Мы сделали все возможное, теперь можете созывать консилиум, пусть приезжают московские профессора».

Приехали опытные московские профессора – Рязанов и Маят, хорошо знакомые с печеночной патологией. Внимательно ознакомившись с лечением, осмотрев Александра Александровича, они записали в истории болезни, что полностью согласны с лечением и могут рекомендовать лишь пить минеральную воду.

Выздоровление, однако, продвигалось медленно, организм был ослаблен, отделение желчи и очищение желчных путей происходило не так быстро, как хотелось бы врачам.

Федор Григорьевич вспомнил, что он привез мне из Индии желчегонные таблетки, содержащие ряд ингредиентов из натуральных веществ. Я ими лечила свой холецистит. Таблетки эти – Bi collaitis – двужелчная соль cascara sagrada. Федор Григорьевич отдал один флакон Сизову. Постепенно Александр Александрович поправился и вернулся на работу.

Помню, среди врачей были разговоры, что Сизов долго не мог оправиться от операции, но приехали московские врачи, назначили ему индийские таблетки, и он выздоровел. Такой был курьез.

Сизов был прекрасным хозяином города. Высокий, стройный, с военной выправкой, он всегда привлекал внимание горожан. Он мог остановить свою машину, зайти в школу, в детский сад, побеседовать с учителями, воспитателями, что-то записать в свой блокнот. Всегда откликался на просьбы врачей Института пульмонологии и, где мог, помогал. Он заботился о нуждах всех лечебных учреждений города.

Ленинградцы и теперь вспоминают его с теплотой и признательностью. Как-то, в одно из посещений клиники, сотрудники попросили сфотографироваться с Сизовым на память. Потом в институте хранили эту фотографию.

Федор Григорьевич много раз советовал Александру Александровичу пощадить себя, меньше работать, но он отшучивался. Людям его поколения, прошедшим войну, не свойственно думать о себе, о своих недомоганиях; долг для них превыше всего.

В том году в городе свирепствовала эпидемия гриппа. У Александра Александровича была повышенная температура, но он ходил на службу.

8 мая 1977 года в Москве у Кремлевской стены зажигали Вечный огонь на Могиле Неизвестного Солдата. Первый секретарь Ленинградского обкома партии (уже после И. В. Спиридонова) вызвал Сизова к себе и потребовал отправиться в Москву для участия в этом мероприятии. «Но я болен, у меня температура», – сказал Александр Александрович. «Мы все больны, но должны работать. За нас никто не сделает нашу работу», – сухо ответил глава обкома. Бывший фронтовик не мог не поклониться павшим товарищам. Врачи не особенно препятствовали, и Сизов поехал в Москву. Он стоял в Александровском саду, у Кремлевской стены с непокрытой головой в непогоду. К вечеру – молниеносная форма пневмонии, и в два дня его не стало.

Обо всем этом, о трагическом конце Сизова, Федор Григорьевич с горечью подробно рассказывал Сергею Александровичу Борзенко. Выслушав эту историю, Сергей Александрович помолчал, потом задумчиво проговорил: «Да, жаль, настоящий, видимо, был человек. Не берегут у нас таких людей. Устроили себе ведомственные больницы, создали абсолютный комфорт для своих служащих, но о настоящем профессиональном лечении не заботятся, да и честных тружеников не щадят, эксплуатируют сколько хотят».

«Мое глубокое убеждение, – заметил Федор Григорьевич, – что судьба больного зависит не от консультантов, а от того, к какому лечащему врачу он попадет, от раннего диагноза. Если болезнь запущена, то никакой консультант не поможет или поможет ценой огромного напряжения в экстремальной ситуации».

В это время в НИИ пульмонологии происходил разброд. Дело в том, что с открытием Института за короткое время в его отделы влилось сразу около 500 сотрудников. Федор Григорьевич был занят организацией научных и исследовательских лабораторных отделов института, разработкой новых методик в лечении больных.

Полгода он занимался в публичной библиотеке, изучал состояние пульмонологической службы у нас в стране и во всем мире, переводил работы иностранных ученых. Он создал Оргмедотдел, сотрудники которого ездили по стране, выявляли пациентов с тяжело протекающими заболеваниями легких, осложненными, не поддающимся обычному лечению и предлагали обследоваться и лечиться в Ленинграде, в новом институте. После обследования больные распределялись по различным группам, отлаживалась определенная система.

Вначале он не представлял себе работу института. Но потом увлекся, выстроил определенную схему выявления различных патологий, и институт заработал на полную мощность.

Приезжали зарубежные ученые, встал вопрос о введении Института в ВОЗ на пятом году его работы. Приехал и министр здравоохранения Б. В. Петровский, присутствовал при докладе о лечении больных хроническими заболеваниями легких. Были представлены рентгеновские снимки бронхографий до и после лечения с помощью выделения лекарственных веществ через бронхоскоп в пораженный сегмент легкого. Во время доклада министр встал и ушел, ничего не объяснив. Возможно, ему не понравилась статистика успешного лечения больных, которые годами были неизлечимы, и им никто не мог помочь. Конечно, он не ожидал такого успеха, у него такие исследования не проводились, так как его институт в Москве занимался кардиологией.

После его отъезда «посыпались» проверочные комиссии одна за другой, до восьми в течение года. Проверяли все, что хотели: пользовался ли директор Института казенной машиной в поездках на дачу (хотя у него была своя машина и он сам ее водил), ездила ли я с ним по оплаченным командировкам на разные научные симпозиумы (оказалось, что я ездила за свой счет) и еще много было проверок с придирками. Федор Григорьевич решил, что все эти проверки проводятся с целью найти какую-нибудь зацепку, чтобы его уволить и освободить место для другого. Во все времена выстраивалась такая система определенной группой людей, которые придумывали различные обвинения, если им нужно было кого-нибудь «свалить» и на это место поставить своего человека.

У сотрудников кафедры госпитальной хирургии оказалось много помощников и много свободного времени. Получив отдельные свободные кабинеты, оборудованные необходимой аппаратурой и пишущими машинками, многие хирурги засели за собственные научные работы, старались ускорить написание своих диссертаций в рабочее время. Это способствовало ухудшению работы в клинике, которая до этого так хорошо была отлажена.

Федор Григорьевич на очередном собрании всех сотрудников заявил, что свои научные работы врачи должны писать вне рабочего времени и что за этим будет строго следить, и даже назначил проверяющего работу в кабинетах.

Установив жесткий режим с проверкой хода текущей работы, Федор Григорьевич не ожидал, что его сотрудники из старой клиники не захотят подчиниться приказу заведующего кафедрой, директору НИИ пульмонологии, и подадут на него жалобу в обком партии за установление почти военной диктатуры в институте.

Первый секретарь обкома Толстиков вызвал к себе Федора Григорьевича и потребовал объяснений. Состоялся тяжелый разговор.

– Что у вас происходит в институте, Федор Григорьевич? На вас жалуются за то, что вы ущемляете права сотрудников, контролируете их работу, им стало трудно заниматься научной деятельностью. Объясните, почему у вас создается нездоровая обстановка?

– Обстановка у нас здоровая. Работа и лечебная, и научная идет в прежних темпах. Есть трудности, но они со временем преодолеваются. А жалуются, наверное, те, которые не хотят работать в напряженном стиле, чтобы быстрее достичь успехов в организации института.

– Но ведь жалуются в основном ваши друзья! – сказал секретарь обкома и вынул листок с заявлением, под которым стояло шесть подписей врачей-хирургов. Сердце Федора Григорьевича болезненно сжалось. Обиднее всего было видеть подпись сотрудника, которого он по просьбе одного профессора взял в свою клинику переводом из Ростова-на-Дону и не только устроил на работу, но и добился получения квартиры для его семьи, помог с защитой диссертации, неоднократно видел среди гостей в Комарове. «Почему он в этой компании? Я же ему во многом помог!»

Там стояла подпись еще одного ассистента, защитившего диссертацию под руководством Федора Григорьевича, сотрудницы, занимающейся хозяйственными делами, часто ездившей в Москву «пробивать» поставку оборудования и материалов для строительства здания института, и еще трех ассистентов, ранее никогда не подававших признаков недовольства. Это заявление было для него как удар в спину.

«Ваши друзья» – пульсировала у него в голове фраза секретаря обкома.

Федор Григорьевич вдруг собрался с мыслями, выпрямился в кресле и неожиданно процитировал «Евгения Онегина»:

Благодаря проведенному лечению самочувствие Сергея Александровича немного улучшилось, он окреп, не было слабости, температура стойко держалась на нормальных цифрах, признаки воспаления легких исчезли, не слышно было хрипов в легких, на рентгенографии патологических изменений не выявлялось. Вернулись силы, поднялся жизненный тонус. Поэтому он и заторопился домой. Федора Григорьевича беспокоила высокая СОЭ у больного, и поэтому не покидали мысли о наличии опухоли, но где ее локализация, было не понятно.

Тогда он пригласил на консультацию крупнейшего онколога нашей страны, академика Александра Ивановича Ракова. Он в то время возглавлял НИИ онкологии на Песочной. Федор Григорьевич находился в дружеских отношениях с Александром Ивановичем, оба они были учениками академика Николая Николаевича Петрова.

Александр Иванович изучил историю болезни, рентгеновские снимки и сказал, что высокая СОЭ может быть результатом длительного воспалительного процесса в легких.

Федор Григорьевич подумал о назначении курса химиотерапии. Решили пригласить на консультацию Гришанова Михаэля Лазаревича – заведующего отделением НИИ онкологии. На следующий день снова собрался консилиум. Михаэль Лазаревич посмотрел анализы больного, прощупал лимфатические узлы и не нашел никаких клинических признаков опухоли. «Считаю, что в новом виде лечения сейчас нет смысла, – сказал он. – Месяца через три, если возникнет что-либо подозрительное, применим химиотерапию». А. И. Раков поддержал заключение своего сотрудника.

Сергей Александрович обрадовался заключению консилиума и заторопился домой: «Я на самом деле поправился. Надо ехать. Меня ждут в редакции».

Выписывая Сергея Александровича, Федор Григорьевич сказал: «Важно, чтобы вы отдохнули от процедур, следите за собой и при малейшем ухудшении сразу же дайте о себе знать. Когда я буду в Москве, обязательно зайду вас посмотреть».

После отъезда Борзенко Федор Григорьевич вплотную засел за рукопись своей книги. Задумал он написать не просто воспоминания, а повесть о хирурге и хирургах, о работе хирургов по спасению тяжелых больных.

Вечером бродили мы с Федором Григорьевичем в Комарове (я жила там с Гришей и мамой), гуляли по Большому проспекту, обсуждали план будущей книги, думали о заглавии. И вдруг мне пришло в голову: «Сердце хирурга»! И Федор Григорьевич согласился, а потом всем рассказывал, что это я дала название книги.

Федор Григорьевич быстро писал, а я редактировала по главам. Я всегда критически прочитывала все написанное (ведь критиковать легче, чем писать самой). На каком-то этапе я забыла, что надо редактировать, и читала как читатель. Читала с интересом, взволнованно и на полях отмечала часто: «Это здорово! Это очень интересно!»

А мужа мои эмоции вдохновляли. Перепечатали (на машинке!) второй экземпляр. И я его уже меньше поправляла. Затем был напечатан третий вариант уже с единичными правками. И вот для редакции закончен чистовой четвертый экземпляр.

Следуя совету Борзенко, Федор Григорьевич поехал в Москву, чтобы предложить готовую рукопись в журнал «Новый мир». Журнал в то время возглавлял В. А. Косолапов, который встретил Федора Григорьевича внешне очень радушно и заверил, что для редакции будет большая честь работать с таким знаменитым хирургом. Рецензентом рукописи был назначен Ю. З. Крелин, по первой профессии хирург. По его повести был снят фильм «Дни хирурга Мишкина» с О. Ефремовым в главной роли.

Назначение рецензента-хирурга, а также теплый прием в редакции показались нам добрым знаком, и мы с волнением стали ждать. Прошло несколько месяцев, но ответа от редакции не последовало. Будучи в очередной командировке в Москве, Федор Григорьевич сам пришел в редакцию. На этот раз прием не был таким теплым. Главного редактора на месте не оказалось, а его помощник сообщил, что, по мнению рецензента, книга в журнале напечатана быть не может. Было очень обидно даже не столько из-за отказа, сколько из-за упущенного времени, за которое можно было предложить книгу в другое издательство. Неужели нельзя было ответить раньше?

Федор Григорьевич попросил дать ему рецензию Крелина. Надеялся, что в ней найдет хотя бы какие-нибудь доброжелательные советы от коллеги-хирурга для исправления недостатков рукописи. Вот что он прочитал:

Наступила осень 1974, часто дождило. Разноцветные листья, кружась от ветра, засыпали дороги и все окрестности. На даче стали топить котел. Топили углем. Пока низкой температуры еще не было, поэтому затапливали с утра и поддерживали огонь котла до вечера. Ночью котел остывал. Кочегарами были мама, я и муж. Когда приезжали дядя Леня с тетей Нилой, топили и они. Чаще это было зимой.

Однажды мы шли на дачу по Кавалерийской улице в Комарове. Приехали электричкой, машина была в ремонте. Дойдя до середины улицы, мы увидели впереди двух молодых парней. Один склонился над большим ящиком, похожим на мусоросборник. А другой, обняв его за плечи, старался ему чем-то помочь. Подойдя ближе, мы увидели, что у первого молодого человека правая рука обвисла, и он скорчился от боли. Привычный вывих правого плеча. Федор Григорьевич подошел, расспросил его и, убедившись в своем диагнозе, предложил свою помощь. Парень нехотя согласился, сказав: «Я уже согласился обратно ехать в Ленинград. Какая досада! Приехал отдохнуть на пару дней. И вот, придется ехать обратно в город. У меня нередко бывает такое». Федор Григорьевич подошел к нему поближе, прижал его локоть к себе и быстрым, опытным движением вправил плечевой сустав, который, чуть хрустнув, встал на место. Парень удивился, но узнав, что перед ним хирург, спросил фамилию, поблагодарил, и мы разошлись.

На следующий день в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья под названием «Операция под сосной», где журналист рассказал об этом событии, поблагодарив через газету хирурга Ф. Углова.

Приближался семидесятилетний юбилей Федора Григорьевича. К нам на дачу в Комарово приехали поэты И. Кобзев, А. Марков, С. Викулов, писатель Дроздов с женой, художники Я. Бесперстов, О. Ломакин, председатель Союза художников Е. Мальцев, скульптор А. Мурзин, артисты Игорь Горбачев с женой Людмилой Ивановной. Конечно же, были и блокадные друзья Федора Григорьевича: Николай Иванович Потапов, Юрий Георгиевич Смоленский, Александр Георгиевич Друин. Привез из клиники на своей машине Федор Григорьевич и Сергея Александровича Борзенко. Собралось человек тридцать.

С 1965 года ежегодно на все дни рождения к нам приезжала из Грузии Леля Александровна Парулава, бывшая пациентка, спасенная Федором Григорьевичем. О ней хочется сказать отдельно. У нее был двойной порок сердца: митральный и аортальный стеноз. Была выраженная сердечная недостаточность с одышкой, тахикардией, цианозом и увеличенной печенью.

Когда Лелю Александровну из Сухуми вывозили в аэропорт, чтобы лететь в Ленинград, соседи отговаривали ее: «Зачем едешь умирать в далекий город, лучше остаться здесь, чтобы не везти тебя обратно хоронить». Сыну Руслану было 11 лет. В клинике она долго обследовалась, наблюдалась, лечили ее, чтобы уменьшить симптомы сердечной недостаточности. Каждый раз на обходе Федор Григорьевич говорил, что для операции больная не готова.

Видя, что профессор оттягивает операцию, Леля Александровна подозвала к себе доцента Цакадзе и сказала ему: «Генацвале, я вижу, что профессор не хочет делать мне операцию, позови его, я хочу с ним поговорить».

Цакадзе пригласил к больной Федора Григорьевича, и Леля Александровна стала уговаривать его сделать ей операцию: «Пожалуйста, профессор, не бойтесь, сделайте мне операцию, я выживу, обещаю, не умру».

Такой положительный настрой, желание жить и уверенность в том, что выдержит операцию и выживет, способствовали, конечно, благополучному исходу. После такой тяжелой операции еще долго выхаживала больную Фейруза Александровна, и в удовлетворительном состоянии больную увезли домой.

С тех пор ежегодно Леля Александровна приезжала в Ленинград вместе с мужем, Давидом Несторовичем, а потом, через несколько лет, и сама приезжала к нам. Мы ее всегда встречали, так как она привозила большие дары в тяжелых сумках: хачапури, чурчхелу, целого жареного поросенка, зелень, много фруктов и грузинское вино разных сортов.

Когда мы отдыхали с Федором Григорьевичем на Кавказе: в Ессентуках, Гаграх, Сухуми – Леля Александровна неизменно приезжала с мужем и сыном, находила нас и угощала обилием своих грузинских гостинцев.

Вот и на этот раз она приехала и привезла много различных деликатесов. Федор Григорьевич, хоть и сам не пил, но всегда поднимал бокал вина за ее здоровье, за ее силу воли.

Во время застолья произнес тост Сергей Александрович Борзенко. Он много говорил похвальных слов в адрес Федора Григорьевича, говорил о его стойкости и выдержке, несгибаемости перед нападками со стороны чиновников и завистников. Помню только последнюю его фразу: «Федор Григорьевич, вы должны знать, что большие дубы всегда притягивают к себе молнии».

Потом произнес речь блокадный друг, Николай Иванович Потапов, он рассказал, как они с Федором Григорьевичем отмечали новый, 1942 год: «Я заболел, простудился и лежал в холодном кабинете Пушкинского театра. А было это в последний день уходящего 1941 года. Было холодно и очень хотелось есть. Есть хотелось постоянно, в течение всех блокадных дней. Я укутался в теплое одеяло и стал дремать. Вдруг открывается дверь и входит Федор Григорьевич в пальто из теплого бостона и с каракулевым воротником, завязанным шерстяным шарфом и в шапке-ушанке. За спиной у него мешок с печкой-буржуйкой, а в руках сумка, в которой находилась баночка с гречневой кашей и баночка с бульоном из каких-то костей, еще кусочек черствого хлеба. Увидев меня, лежащего, больного, с температурой, Федор Григорьевич сказал: “Сейчас я тебя, Коля, вылечу”. Он разогрел воду, дал таблетку аспирина из своей аптечки и начал кормить принесенным нехитрым пайком. У меня постепенно улучшилось настроение. Я представил себе, как Федор Григорьевич шел через весь город, пешком, от Таврической улицы, где он жил, к Пушкинскому театру, мне стало даже неудобно за мою болезнь. Потом я вытащил из полки с книгами пузырек со спиртом, разбил его водой, и решил, что будем пить по очереди за встречу Нового года. Федор Григорьевич улыбнулся и сказал: “Я, Коля, пить не буду, у меня в любое время может возникнуть оперативная ситуация. Сейчас меня заменили, чтоб отдохнул немного. А ты, Коля, выпей, тебе надо согреться, и еще одну таблетку аспирина прими”. Я поднял бокал: “Ну, с наступающим Новым годом, Федор Григорьевич! За то, чтобы наши разбили этих фашистских гадов и очистили Ленинград и всю нашу землю от этой нечисти”. Потом мы долго беседовали, и так незаметно встретили Новый год. Уже под утро Федор Григорьевич сказал, что пойдет в свой госпиталь на Суворовском проспекте и немного поспит. Вот так мы встретили 1942 год».

Другой блокадный друг мужа Юрий Георгиевич Смоленский тоже поведал свою историю. Во время блокады он однажды шел недалеко от госпиталя. В это время летели вражеские самолеты. Началась бомбежка, раздался взрыв снаряда, и осколком обожгло ему голову. Он провел рукой по голове, она была в крови. Тогда он быстро добежал до госпиталя и попросил идущего ему навстречу медработника сделать перевязку. Санитар отвел его к хирургу – им оказался Федор Григорьевич. Рана была глубокой. Больного положили на стол. Когда сестра подавала скальпель, раздался взрыв, и скальпель выпал из рук медсестры. Федор Григорьевич скомандовал: «Давай скорее мне опасную бритву, она в спирте». Затем Федор Григорьевич, после обработки раны, стал сбривать волосы на голове вокруг раны. Было больно, анестезии не было. Каждый раз во время взрывов Федор Григорьевич прикрывал больного своим телом. Разговорились прямо во время операции. Юрий Георгиевич сказал, что работает в парковом хозяйстве, куда сейчас во время войны возят трупы, и пообещал после победы доставлять из оранжереи живые цветы. Федор Григорьевич грустно улыбнулся и сказал: «Скорее пришло бы такое время, когда понадобятся цветы». Так они познакомились и стали близкими друзьями.

Художник-портретист Яков Тарасович Бесперстов подарил академично написанный портрет Федора Григорьевича, а также привез и подарил ему небольшой эскиз на бытовую тему. Художник Мальцев привез и подарил свою картину «Сфинкс», которая до сих пор висит у нас над камином.

Скульптор Мурзин привез на машине свою работу – большую гипсовую голову Гиппократа. В течение многих лет дружбы с семьей Мурзина мы много от него получали таких дорогих подарков. И небольшую скульптуру в халате, масляный портрет в медицинском халате и шапочке (к 90-летию). Много у нас акварельных натюрмортов с цветами и овощами. Но самая лучшая его работа – это бюст Федора Григорьевича, который мы позже установили на его памятнике, на Никольском кладбище, а до этого бюст при жизни много лет стоял у камина и очень нравился Федору Григорьевичу. Подперев рукой подбородок, он задумчиво смотрел вперед, философски осмысливая протекающую жизнь.

Олег Леонидович Ломакин в это время тоже писал наши портреты. За портрет Федора Григорьевича Ломакин получил звание заслуженного деятеля искусств. Портрет находился на одной из выставок Олега Леонидовича. Игорь Иванович Кобзев подарил свой пейзаж, кусочек природы из Радонежья, нарисованный на фанере маслом, а на обороте подписал своими стихами:

Давно я мечтала побывать на родине мужа – в Сибири. Я много думала об этой огромной, загадочной русской земле, где родился мой муж, куда были сосланы декабристы. Как-то Федора Григорьевича пригласили в Якутск на онкологическую конференцию. Посоветовавшись, мы решили использовать это приглашение, чтобы всей семьей кроме Якутска побывать в Иркутске, где у мужа оставались родственники, и на его малой родине – в Киренске.

До Иркутска мы ехали более четырех суток, дорога очень интересная. К концу вторых суток проехали Тюмень. А когда-то княгиня Трубецкая, путешествуя за мужем в Сибирь, достигла Тюмени только на двадцатый день! Проезжали также Свердловск (теперь Екатеринбург), Пермь, Омск, Новосибирск, Красноярск, Братск.

Когда мы проезжали границу Европы и Азии, там стоял белый пограничный столб у станции «Вершина». Потом тянулись тайга-леса на тысячи километров до самого Иркутска. Природа Сибири из окна купе производила впечатление своей величественностью – бескрайностью таежных лесов и протяженностью степей до бесконечности. Мелькали очень бедные деревни, деревянные полуразрушенные дома, черные покосившиеся постройки не то из камыша, не то из каких-то кустарников, без черепицы, кирпича; даже хорошего дерева не было в постройках деревянных домов. Возможно, эти дома остались еще от XIX века. Один пассажир в поезде рассказывал о казнокрадстве местных секретарей обкома в Сибири да и в европейских областях. В газетах писали, как какой-то секретарь обкома был снят с работы за то, что подарил сыну на свадьбу государственную машину «Волга». Из окон купе обращали внимание на то, что редко мелькали стада коров и овец.

До Иркутска 5450 километров. Приехали поздно ночью, в час. Встретили нас родственники: Васса Григорьевна с сыном и невесткой Эльзой, Людмила Тимофеевна (Любушка, как мы ее называли), писатель Вячеслав Шугаев с супругой. Людмила Тимофеевна Глебова была близкой подругой племянницы Федора Григорьевича – Галины, дочери его родной сестры Вассы Григорьевны. Дружба у них сложилась на редкость необыкновенная, они были как родные сестры. И вдруг Галина тяжело заболела. Подозревали роковой диагноз. Галина, не раздумывая, прилетела в Ленинград к своему дяде Феде. Федор Григорьевич осмотрел ее, провел ряд обследований и направил в онкологический институт на Песочной. Там Галина долго обследовалась и лечилась около шести месяцев. За это время Людмила Тимофеевна дважды брала отпуск за свой счет, прилетела ухаживать за своей подругой, готовила ей диетическую пищу, приносила продукты с рынка, дежурила у постели Галины по многу часов. Жила она у нас на даче в Комарово. Станция Песочная находилась между городом и дачей.

Мы подружились. Любушка добрая, отзывчивая, заботливая и неординарная в отношениях с людьми. Галине становилось все хуже. Химиотерапия, радиотерапия ей мало помогали, болезнь прогрессировала, и мы забрали ее домой к себе на дачу.

В это время Васса Григорьевна жила у нас, а Людмила Тимофеевна уехала в Иркутск навести порядок в квартире Галины, чтобы туда ее привезти. Она сама отремонтировала квартиру изнутри: выбелила, выкрасила, вычистила ее всю и ждала Галину. А Галина уже мало ходила, больше лежала. Однажды, зайдя в ее комнату, я увидела, как изменился цвет ее лица, он стал серым с желтоватым оттенком. Я подумала о метастазах в печень. Федор Григорьевич прощупал увеличенную печень и сказал Вассе Григорьевне, что Галю нужно срочно увозить домой. Васса Григорьевна улетела вместе с Галиной. Любушка их встретила с мужем Галины – Александром Андреевичем, который работал инженером на каком-то заводе. Все они поселились в чистой, отремонтированной квартире, Любушка ухаживала за подругой, всю самую трудную работу брала на себя.

Я восхищалась добротой и трудолюбием этой женщины. С какой заботой и любовью отдавала она свои силы и энергию, старалась возродить к жизни угасающую свою подругу. Три месяца общались они, вели разговоры на философские темы о короткой, недолговечной жизни человека, да еще и прерываемой тяжелыми болезнями. Вскоре Галина умерла. Васса Григорьевна еще десять лет шефствовала над дочерью Галины – Леной, у которой было пятеро детей. Помогала ей во всем опять же Любовь Тимофеевна. Потом Любушка часто прилетала к нам по работе в командировки или в отпуск летом.

Так Галина передала мне свою подругу, и мы с Любушкой были самыми дорогими друг другу людьми до конца ее жизни.

В первую нашу поездку в Иркутск устроила нас Любушка в гостинице «Ангара», в последующие приезды мы останавливались только у нее в квартире. Номер в гостинице был неплохой, но очень маленький, без холодильника, горячая вода подавалась переменно.

После ванны долго не могли заснуть. К тому же к нам в гостиницу пришел главный хирург Иркутска – Евгений Авраамович Пак с сыном, и мы проговорили до трех часов ночи, обсуждали план работы и путешествий в период пребывания в Иркутске. От перевозбуждения и новых впечатлений, конечно, не спалось. К тому же мы еще жили по московскому времени, которое указывало на 10 вечера. В поезде мы сделали ошибку – не переставили часы для постепенного перехода к востоку и не приспособились к резкой разнице иркутского времени. А я еще, как всегда, перед сном читала до четырех часов «Милого друг» Мопассана. В четыре часа внезапно тишину рассек большой, многоголосый хор птиц. Они начали петь все сразу (видно, под крышей была масса гнезд). Напротив засветилась стеклянная витрина окон высотного здания. Казалось, будто внутри горел электрический свет. Вокруг было так светло, что свет от электричества не мог быть таким ярким. Высоко над зданием висели нежно-розовые облака на фоне голубого неба. Налюбовавшись таким рассветом, которого никогда не бывает в Ленинграде в июле, я наконец уснула. Федор Григорьевич уже спал. Он засыпает сразу, как только коснется подушки, и спит непробудным сном до утра.

Утром спали долго, по московскому времени до 8 утра, а по местному было уже 13 часов. Половина дня прошла очень быстро. Обедали у Вассы Григорьевны, у нее были ее родственники – Лена (дочь Галины), ее отчим Александр Андреевич, сын Вассы Григорьевны – Леонид. Вечер прошел в долгой беседе, в конце обсуждали главный вопрос страны – как улучшить жизнь людей. Местные рассказывали о причинах бедности населения: из Сибири вывозят всё, что могут, и все, кто может. Развилось множество концепций, касающихся различных полезных ископаемых. Природные богатства заготавливались для иностранных держав: медь, аллюминий, лес, железо, газ, нефть, уголь, руда, золото, мех, ну и рыба, и, конечно, икра. Эти же разговоры мы услышали и от иркутской интеллигенции: писателей, архитекторов, врачей, которые обо всем этом говорили с болью. Иностранным государствам нравилась вся эта наша система, и они в то время относились к нам благодушно. Из гостиницы, которая располагалась на берегу Ангары, мы в часы нашего короткого пребывания в номере любовались могучей красавицей рекой, плененной Иркутской ГЭС, прекрасным мостом, соединившим районы на манер магистрали. Сорок лет назад здесь был лишь понтонный мост, убираемый на зиму. Сам город значительно разросся в основном за счет окраин, застроенных домами современной архитектуры, а старые улицы изменились очень мало. Днем было так жарко, что в шерстяном костюмчике с короткими рукавами тяжело дышать. Вечером, к пяти часам, сразу же ощущался холод, от которого я ежилась и замерзала. Бродили по набережной Ангары, по улице Подгорной, которая многое напоминала Феденьке о юных годах, о том, как он учился кататься на велосипеде по площади, и о многом другом.

Дома на этой улице деревянные с кружевной резьбой, но очень старые, черные, покосившиеся. Город грязный, захламленный, много мусора на улицах. Новые дома беспорядочно разбросаны среди старых, а старые представляют собой неприглядное зрелище. Дворы заброшенные, со скопищем мух. В каждом старом доме до восьми коммунальных квартир, неремонтированных, убогих, в которых тоже хозяйничают мухи. Прогулялись по парку. Снова легли спать в час ночи.

23 июня в 4 часа утра снова нас разбудил хор птиц, а к пяти часам уж розовел рассвет горящим ярким огнем в окнах противоположного высокого здания. Обедали мы у Леонида – сына Вассы Григорьевны. Вечером слушали в театре оперу «Севильский цирюльник» Томского оперного театра. Сюзанна была хороша: молодая, изящная, игривая, с хорошим сопрано. Остальные голоса слабые, особенно плох был тенор, и Дон Базилио тоже ничем не отличался. В гостинице мы решили зайти в ресторан выпить чаю. Оставался час до закрытия ресторана. Администратор, молодая женщина с жестким профилем и хищным взглядом, отказала нам, сказала, что обслуживает иностранцев и чиновников высокого ранга. Мы поднялись к себе в номер, я заварила чай, открыла консервы с джемом, достала печенье, конфеты. Не заметили, как снова досиделись до часа ночи.

В понедельник утром, пока я спала, Федор Григорьевич уже побывал в больнице, в министерстве, как было у него запланировано, а потом, вернувшись в гостиницу к 13 часам, заявил, что мы завтра уезжаем на Байкал.

Путешествие по озеру предстояло на небольшом катере с командой из трех человек и нас в обществе 5–6 пассажиров. Рано утром мы отправились вверх по Ангаре. Было начало июля. Шестьдесят километров, что отделяли нас от Байкала, прошли незаметно.

Благодаря плотине вода в Ангаре у Иркутска поднялась довольно высоко, и мы шли как по тихому плесу. Только около Байкала течение сделалось быстрее. Посреди Ангары, у самого ее истока, возвышался огромный камень. По легенде, старик Байкал рассердился на свою дочь Ангару, которая побежала навстречу Енисею, и бросил в нее камень. Вода в Ангаре, как и в Байкале, чистая, прозрачная, и мы пили ее, зачерпнув ковшом.

Плыли до позднего вечера, а когда стемнело, завернули в бухту, где уже стояли другие катера. Члены команды сели в лодку и, отплыв немного, забросили несколько небольших сетей.

Легли мы спать очень поздно. Невозможно было рано засыпать. Несмотря на то что холодный ветер пронизывал насквозь, никто не хотел уходить с палубы, и мы подолгу оставались дышать чистым холодным воздухом Байкала. Спалось хорошо. Каюты удобные, одна четырехместная с теплыми одеялами и отоплением.

Проснулись внезапно. Было 4 часа утра. На востоке едва розовели облака. Я разбудила Феденьку встречать рассвет на Байкале. Мы поднялись на палубу. Вокруг тишина. Умывшись холодной байкальской водой, напились ею.

За все время пребывания на Байкале, несмотря на холодный ветер, никто из нас ни разу не простыл. Вокруг расстилалась зеркальная водная гладь. Левый берег окружали высокие, дымчатые горы, покрытые сверху пеной белых облаков. Издали они напоминали торт с кремом из взбитых сливок. Поверхность воды очень прозрачная, через которую видно, как постепенно вокруг появляются целые стаи рыб.

Они начинают выныривать, образуя множество кругов на воде. Рыба просыпается и резвится, встречая солнце. Вслед за плеском рыб тишину нарушают крики чаек. Они низко носятся над водой, быстро, едва коснувшись ее поверхности, ловко подхватывают рыбку и снова взлетают. Их охота за рыбой совсем не заметна, так быстро садятся они и взлетают, что кажется, будто чайки тоже играют перед восходом солнца. Дымчатая полоса облаков вдали медленно раскрывается темно-розовым свечением. Цвет этот меняется на глазах, переходя постепенно в багрово-красный, оранжевый и ярко-желтый.

По воде запрыгали оранжевые блики. Теперь над водой появился, выплывая, ярко-красный шар. Смотреть на него еще можно спокойно, потому что он еще окутан покрывалом серых облаков. Быстро, освобождаясь от них и изменяя цвет на оранжево-желтый, шар, наконец, всплывает над облаками, и сразу же глаза ослепляет первый золотистый яркий луч. Тут же, будто невидимой рукой волшебника, оранжевые блики на воде исчезли и слились в одну огненную дорожку. Рука волшебного дирижера продолжала творить чудеса, белая, взбитая пена облаков, лежащая на вершине гор, розовея, стала медленно подниматься над горами все выше и выше, и, наконец, стала расплываться, образуя причудливые формы. Незаметно, когда появился дружный хор множества разноголосых птиц, солнце уже высоко поднялось над Байкалом. Спать не хотелось, и мы наблюдали, как рыбаки разделывали выловленную в сетях рыбу – ночной улов.

Варили уху из омуля и хариуса. Аромат дразнил и щекотал наши желудки. На палубе соорудили импровизированный стол и нас пригласили завтракать. На второй день плавания мы рассматривали крутые берега Байкала, широту его зеркальных, слегка рябистых вод. Обедали, причалив к берегу. Рыбаки жарили хариуса на вертеле из плотных деревянных прутьев. Такой вкуснятины я ни раньше, ни после не ела, вкус омуля и хариуса запомнился мне навсегда. А тем, кто приезжает из Иркутска, я заказываю омуля, хотя теперь он стал дорогой и продается только в магазинах: рыбакам-одиночкам не дают удить его. Как только они появляются с небольшой поклажей, их встречает рыбнадзор, и всю рыбу отбирают. Недавно ко мне приезжала родственница Любушки и рассказывала о том, что не смогла купить омуля у рыбаков, купила и привезла немного из магазина.

На третий день мы приплыли к острову Ольхон и, пройдя вдоль его берегов, подъехали к поселку Хужер. Оказалось, что там ждала Федора Григорьевича местная учительница Мария Егорова. Она попросила зайти к ним и посмотреть ее больную сестру Екатерину, у которой был митральный порок сердца. Мария узнала, что хирург Углов находится на Байкале, а с ним еще главный хирург Иркутска. Так Мария добилась непосредственной связи с нашим катером и попросила консультации ее больной сестры. В Хужере нас уже ждали семья Марии, соседи и многие друзья, знакомые. Все собрались во дворе за большим деревянным столом. Пока Федор Григорьевич осматривал больную Катерину, родственники ее пошли на пастбище за молодым бычком, чтобы его для нас зарезать. «У нас обычай встречать гостей свежим мясом», – сказала Мария. Пастбище было далеко, и Мария поехала туда на своем мотоцикле.

Осмотрев больную, Федор Григорьевич установил у нее диагноз: митральный порок с выраженным митральным стенозом. Слушать сердце он умел в совершенстве, не уступал фонокардиографу.

Марии он написал направление в свою клинику госпитальной хирургии 1-го ЛМИ для оперативного лечения. Договорились, что больную привезут осенью, в сентябре.

На обеденном столе появилась бурятская водка, похожая на грузинскую чачу. Пили ее даже женщины. Затем принесли блюдо с большими кусками телячьего мяса, от которого шел ароматный пар, мясо очень вкусное, мягкое. Еще было национальное блюдо из крови барана, но мы его только попробовали, вкус напоминает жареную печень. Чай пили из байкальских трав, в основном из чабреца. Затем пели сибирские песни. Оказалось, что местные жители сибирских песен не знают, хотя жители были наполовину из русских, наполовину из бурятов. Пели в основном мы с Федором Григорьевичем, Любушка и Евгений Авраамович Пак.

Хужер насчитывал до двух тысяч жителей. Население рыбачит, трудится на рыбозаводе, обрабатывающем колхозные уловы. Лесов на острове немного, в основном степи, где пасутся стада овец и оленей.

Сообщение с большой землей только летом – катерами, есть даже понтонная переправа, а в распутицу и зимой – самолетами.

До позднего вечера мы пробыли в этой гостеприимной семье, гуляли по острову, подошли к подножию стоящего у воды огромного камня высотой до 30 метров. Его называют Шайтан-камень. Старики буряты считают его священным.

На берегу разложили костер. Кто-то принес свежих омулей, и их стали жарить на рожне. Это заостренная, как штык, палка из крепкого дерева (отсюда выражение «не лезь на рожон»). Получился своеобразный шашлык из рыбы.

В двенадцатом часу ночи мы вернулись на катер и поплыли в обратный путь.

Местные жители никогда раньше не называли Байкал озером, они обращались к нему как к живому существу, ценили, уважали, берегли как чудо природы, дарящее радость, которое было главным поильцем и кормильцем.

Байкальское море окружал песчаный берег, густой лес. За лесом – теплые озера, отдаленные от пляжа песчаными дюнами, покрытые карликовой березой, редкими деревьями, мелкими травами с мелкими цветочками. В лесу ближе к берегу росла сосна, много грибов – маслят, моховиков.

Осенью вызревает брусника. Поселок Хужер – любимое место отдыхающих туристов. Здесь же находится краеведческий музей, второй после Лимнологического в НИИ.

На берегу Байкала представлена богатая фауна озера, экспонаты музея – обломки глиняной посуды, которая изготавливалась 4000 лет назад, в эпоху неолита. В IX, X веке пришли на остров монголы, изгнали местные племена, и в результате ассимиляции пришлых монголов с оставшимися на острове Ольхоне местными племенами появился новый народ – буряты. Ольхонские буряты являются шаманистами, язычниками. Буряты издревле поклоняются духам, и мыс Бурхан считается дворцом небожителей, а поселок Хужер они обходили стороной, чтобы не осквернить это святое место. Поселок заселялся в основном русскими. На острове Ольхон население занималось государственной рыбной ловлей. Ловили до 380 центнеров омуля. В середине 60-х годов стали появляться дикие туристы с палатками. Они варварски рубили деревья в заповедном лесу.

В 90-х годах начался массовый туризм на остров. Самый красивый природный комплекс на Байкале осваивается так, как будто он не является гордостью всей России, а находится в руках сельской и районной администрации: часть красивейшего природного комплекса поделена на куски и продана приближенным, а затем перепродана по рыночным ценам «большому бизнесу».

Обо всем этом рассказывала библиотекарь хужерской библиотеки Любовь Глебовна Кирильчук. Путешествие по Байкалу закончилось посещением Лимнологического института и музея фауны Байкала. Экскурсовод вдохновенно рассказывала нам о подводной жизни озера. Экскурсовод Валентина Ивановна с тревогой говорила о загрязнении Байкала, уничтожении подводной жизни. У нее собралось много об этом разного материала, отчетов. Целлюлозный комбинат сбрасывал в Байкал массу ядовитых веществ, а администрацию комбината поддерживала Академия наук СССР.

Байкал уникален по целому ряду факторов. Прежде всего, по запасам пресной воды, около пятой части мировых запасов. По количеству и вкусовым качествам эта вода изначально не знает себе равных. Байкальскую воду сибиряки привыкли пить не кипяченую. Федор Григорьевич вспоминал, что еще студентом пил сырую воду из озера, и если появлялись до этого какие-то неприятные ощущения в желудке, то все восстанавливалось. Вода в Байкале подвергается непрерывной обработке естественным путем, проходя двойной биологический фильтр, который обеспечивают мельчайшие моллюски и водоросли и который является достоянием Байкала. Но биологическому фильтру угрожают отравляющие минеральные и органические отходы – сульфиды и фенолы. Даже при разбавлении стоков до 10 тысяч раз и после очистки воды изменяется реакция рыб. Лимнологический институт изучает возникающие проблемы и защищает Байкал от загрязнения, чтобы увеличить численность омуля, нерпы, бычков.

Сибиряки рассказывали, что японцы просили разрешения построить завод по разливу воды Байкала, чтобы в Японии продавать ее как первосортный напиток.

«Мы не знаем другого подобного озера на земле, – говорили сотрудники Лимнологического института. – В нем обнаружено свыше тысячи представителей флоры и фауны, которых нет нигде в мире. И сколько бы мы ни изучали Байкал, он таит в себе еще множество загадок».

В Иркутске мы осмотрели музей декабристов, дом, где жили жены декабристов: Волконская и княгиня Трубецкая. Квартиры их были благоустроены. Привезены мебель, посуда, одежда, книги и даже рояль. Посетили церковь и захоронения в ее ограде, среди них увидели могилу Трубецкой и ее маленького ребенка, родившегося в ссылке.

Позже мы узнали, уже уезжая из Иркутска, о судьбе больной женщины Екатерины из поселка Хужер. Как рассказывали, накануне отъезда в Ленинград, в клинику, сестра Марии Катя решила во что бы то ни стало принять ванну. Несмотря на сильную одышку, общую слабость, она села в почти горячую ванну. Одышка усилилась, и она потеряла сознание. Через несколько дней она скончалась от сердечной недостаточности. Известно, что принимать ванну людям с пороком сердца нельзя. Для соблюдения гигиены можно обтирать тело мокрым полотенцем прямо в постели, чтобы больные не остывали и не испытывали физического напряжения.

В Иркутске Федору Григорьевичу предложили выступить с лекцией на студенческой конференции. Накануне по просьбе студентов он направил письмо, в котором старался объяснить все необходимые качества для становления профессии врача. Это письмо и книга «Сердце хирурга» предварительно обсуждались в студенческой газете, а также на различных студенческих собраниях. Поэтому большинство присутствующих на конференции (человек четыреста) знали существо вопроса и вели себя активно.

На конференции присутствовал пациент Виктор с матерью. 28-летним он приехал в Ленинград в состоянии крайнего истощения, с множественными абсцессами левого легкого. У него не было ни направления, ни вызова, было только безысходное отчаяние. Федор Григорьевич провел ему операцию по поводу абсцесса левого легкого, после чего Виктор не болел двадцать лет. Об этом он сообщил на конференции, сказал, что теперь совсем здоров. Все зааплодировали. Конференция по обсуждению книги прошла оживленно.

Во время лекции Федор Григорьевич почувствовал головокружение, его походка стала неустойчивой, и его отвезли домой. Дома у Глебовых улучшения были незначительные. Один из слушателей лекции помог доставить Федора Григорьевича домой, предложил обратиться к его знакомым друзьям – супругам Нееловым – Наталье Алексеевне и Вячеславу Тарасовичу, которые занимались нетрадиционными методами лечения сердечно-сосудистых заболеваний.

Нееловы приехали, побеседовали с Федором Григорьевичем. Татьяна Алексеевна попробовала сделать массаж головы и шеи, но потом решила, что лучший массаж может сделать их знакомая Ирочка Платонова.

Ирина приехала. У нее оказались очень сильные и чуткие руки, и она стала проводить общий массаж. Улучшение шло медленно. Федор Григорьевич позвонил в Ленинград Виталию Александровичу Копылову и рассказал ему о том, что у него повторился приступ синдрома Миньера. Виталий Александрович объяснил по телефону Ирочке, на какие зоны и точки нужно надавливать при массаже. Ирина все поняла, изменила методику массажа, и Федор Григорьевич вышел из серьезного болезненного состояния.

На другой день наши новые знакомые устроили ужин у костра на берегу Ангары. Горы, река, ковер разнообразных цветов завораживали, околдовывали нас. Пели песни. Мы случайно узнали, что у Нееловых в этот день был 21-й день, как похоронили они своего сына, служившего в армии.

Они держались мужественно. Татьяна Алексеевна собирала хворост, раздувала костер, варила кашу. Вячеслав Тарасович часто сидел задумавшись. В разговоре он нам долго внушал философию стойкости и бесстрашия перед ударами судьбы: «Вас пытаются расстроить, оскорбить, унизить, а вы старайтесь этого не замечать, быть спокойным, тогда они отстанут. Если же пасуете, паникуете, то вами будут довольны, так как возмутили вас и выкачали вашу энергию».

Ну а с Ирочкой Платоновой мы стали очень близкими людьми – они с Гришей крестили Любушкиного внука Глеба.

Незадолго до поездки в Сибирь Федор Григорьевич получил письмо от дочери Степана Оконешникова, которого он оперировал в Киренске, будучи молодым хирургом. Писала Екатерина Оконешникова – врач-терапевт, работавшая в бодайбинской городской больнице. Екатерина Степановна благодарила Федора Григорьевича за теплые слова в адрес отца и приглашала по возможности приехать в Сибирь и посетить их благодатный край. «Это письмо меня взволновало, – писал Федор Григорьевич, – напомнило юные годы. К своему стыду, я ни разу не был в Бодайбо, хотя этот край с Киренском считался близким соседом». И когда мы собрались в Киренск, поняли, что другого случая нам не представится. Между городами было авиационное сообщение, и мы решили полететь в Киренск через Бодайбо.

В аэропорту нас встретила семья Оконешниковых: Екатерина Степановна – врач-терапевт, сестра Тина – бухгалтер, и другие родственники. У них еще есть брат Виктор – инженер – защитил диссертацию. Живет в Москве, остался без отца в пять лет, сестра Люба – врач-терапевт. Главное связующее звено семьи – мама Анисья Иннокентьевна, труженица, всю жизнь растила, воспитывала своих детей, дала им высшее образование. Расположились мы у них в квартире (отдельная квартира мамы); Федора Григорьевича сразу же попросили прочесть лекцию о здоровом образе жизни, об операциях, которые он проводил.

На следующий день нас возили на экскурсию по реке Бодайбинке. Золотоносные россыпи на этой реке разбрасываются уже свыше ста лет. Вначале добывали на одной глубине, потом стали рыть глубже, расширяя раскопку. В годы войны Лензолото получило переходящее Красное знамя за трудовой героизм.

Нам очень хотелось посмотреть, как добывают золото. К сожалению, шел дождь, и это помешало слетать на те участки на вертолете, пришлось ограничиться осмотром тех, куда можно было приехать на машине.

Побывали на одной из драг. Драга – это мощный плавучий, комплексно-механизированный горно-обогатительный агрегат. Черпальные ковши драги размером более полукилометра, забирают со дна реки землю, песок, камни и вместе с водой выбрасывают все содержимое на вертящиеся барабаны, которые с помощью центробежных сил распределяют частицы извлекаемых пород в зависимости от удельного веса. Золото, как самое тяжелое, оседает в желобках и в конце смены собирается специальной бригадой.

Драгу обслуживают 7–8 человек, каждые три – пять секунд на барабаны опрокидывается огромный ковш, с разных сторон обрушиваются потоки воды. Все крутится, стоит гром и шум. Впоследствии вблизи Бодайбо было обнаружено горное золото, находящееся в гранитной породе. Добывать его сложнее. Надо разбить до песка целую тонну, чтобы выделить граммы металла. Река золотоносная. Бодайбинка ежедневно до сих пор дает до 2 кг золотого песка в день. Вечером в конторе состоялась встреча. Нам показали дневные выручки драг, которые держат под строжайшим секретом. В качестве сувенира подарили самородки, найденные за последнее время, образцы золотоносных пород, а также альбом, посвященный Бодайбо. Мы сфотографировались у кучки золотого песка.

Очень сложный процесс добывания золота. Над этим трудятся огромный штат рабочих драги, и старателей на реке. Мы подумали, что дороже золота – люди, добывающие его. Утром посетили место расстрела ленских рабочих.

Ленское золотодобывающее товарищество было одним из самых крупных в мире. Владельцы компании получали фантастические прибыли, а горняки жили в нищете, в том числе из-за штрафов, часть жалованья заменялась талонами на продукты в зоне прииска. 29 февраля 1912 года, когда в лавках продали гнилое мясо, забастовал Андреевский прииск. Терпеть рабочие больше не могли. По всему округу были организованы стачки. Это напугало правительство. Были стянуты войска, начались аресты. 4 апреля, когда трехтысячная толпа пришла к конторе, требуя освободить арестованных рабочих, по ней открыли огонь. Было убито 270 человек и 150 ранено, из которых потом многие скончались от ран. На месте расстрела и на месте захоронения ни в чем не повинных жертв террора воздвигнуты памятники.

Бодайбинский район большой, находится в Иркутской области, он равен территории Болгарии, а таких районов в Восточной Сибири много.

Перед отъездом из Бодайбо мэром города Зафесовым был организован для нас пикник на реке Витиме – Угрюм-реке, о которой писал в своем романе Шишков. Это приток Лены, бурный, извивающийся, но местами протекающий спокойно. Вот на таком берегу, над спокойным и плавным течением реки мы и разместились с жителями Бодайбо. Нас угощали разными сортами рыб, балыком холодного копчения, солеными грибочками и огурчиками, копченым окороком.

В Киренск вылететь не могли из-за дождливой погоды, но договорились с капитаном грузового судна, который плыл в Усть-Кут, он взял нас с собой до Киренска, и мы с удовольствием плыли два дня по Витиму. Витим изгибался и поворачивался как бы в обратную сторону к Якутску, и перед тем, как повернуть к Лене, наше грузовое судно село на мель в селе Пеледуй Якутской области. Работа по выведению судна из береговой части в реку была долгой, почти целый день. А мы сошли на берег и гуляли по поселку. Поселок большой, улицы широкие, его отстраивали немецкие пленные. Мне захотелось вдруг вернуться сюда, жить и работать. Даже планы строила, но как же Федор Григорьевич? Вот в этом все дело! Приезжать сюда нужно было после окончания института, но тогда бы и не встретила своего мужа. Плыли мы такими красивыми местами с крутыми поворотами реки, что казалось, конца-края не будет. На катере была хорошая кухня с умелым поваром, нас вкусно кормили. С нами плыли Гриша, Любушка и Екатерина Степановна Оконешникова. Она рассказывала о своей судьбе. Вспоминала, как по этому же пути еще до революции плыли они с отцом в Киренск, в больницу. У отца была пневмония после тяжелой простуды, и благодаря знакомому, который плыл на своем катере в Киренск, они быстро добрались до города, и отец был спасен. Вообще Степану Оконешникову не везло. При советской власти их раскулачивали – забрали шесть сорочек, три кастрюли, восемь кур, швейную машинку. Потом он ездил на лесозаготовку, и по возвращении домой на него напали волки. От стресса возникла язвенная болезнь, которая закончилась прободением язвы через стенку желудка. Попал на операцию к Федору Григорьевичу. Операция была трудная, больной выжил. А потом… потом по навету какого-то мерзавца был расстрелян как враг народа…

Вид Киренска с противоположного берега Лены

Под звездами уснуло Комарово,

Луна уже покинула зенит.

В зеленой даче Федора Углова

Глубокой ночью лампочка горит.

Устав в борьбе с врачебною богемой,

Уйдя к литературе на поклон,

Волнуется профессор над проблемой:

«Нельзя ль в стране ввести сухой закон?»

Мы знаем, что в вопросах мирозданья

Ответы находили чудаки.

Но как нам подтянуть свое сознанье,

Чтоб эту мысль не взяли бы в штыки.

Раскол пройдет от низа и до верха.

Любители спиртного вспомнят «мать».

Эх, как бы здесь чудес не наковеркать,

А проще скажем, дров не наломать.

Чем плох кумыс, и чем же плохи квасы,

Нарзан и сок, как чистая слеза?

Но вижу я встревоженные массы:

Зачем тогда и свекла, и лоза?

Подбросить может пресса зуботычку,

Здесь к градусам – позиция своя.

«Сухой закон» конечно утопичен,

Покуда есть полярность бытия.

А женщины останутся довольны —

Быть может лучше мартовских цветов,

Когда утихнут водочные войны,

И втрое будет больше животов.

Угловскую мечту я понимаю,

Рай этот, может лучший из раев,

Чтоб Русь не надломилась бы стальная,

Как бунинский Захарий Воробьев.

24.04.1983 Комарово.

Федору Григорьевичу, Эмилии Викторовне, Грише Угловым посвящаю.

Г. Орел, поэт Виктор Васильевич Россохин.

Еще учась в школе, Федор Григорьевич четыре года изучал Закон Божий, поэтому к вере он относился с уважением и глубоко. Но с приходом советской власти в Сибирь (она пришла фактически после 1922 года) появилась новая религия, коммунистическая. В храм ходить было все труднее. Люди ходили все меньше и молились дома, а потом церкви стали закрывать и сносить.

Когда Федор Григорьевич вступил в комсомол, то не считал, что это противоречит проповедям Божьим. Ни в каких антирелигиозных мероприятиях не участвовал никогда. В семье его воспитали, что любые насмешки над верой – это грех. Он говорил, что искра веры в его душе всегда теплилась и помогала в трудные минуты.

В Сибири над верующими не насмехались, но постепенно стали утрачиваться религиозные традиции. В первых четырех классах Федор Григорьевич изучал Закон Божий, но в наш безбожный ХХ век нужно было обо всем забыть. А то, что изучается в детстве и в молодые годы, забыть нельзя, это глубоко врезывается в память. И Федор Григорьевич все помнил, только ни с кем не говорил на эту тему, так как сам был коммунистом и находился в коммунистическом обществе. Федор Григорьевич считал, что коммунист это не тот, кто разрушает храмы или добивается для себя привилегий, а это передовой человек, который любит свое отечество и за его защиту готов пойти на смерть.

До конца 80-х годов прошлого века было рискованно открыто выставлять свое чувство веры. Из-за этого можно было подвергнуться наказаниям. Зная все это, видя торжествующее мракобесие, Федор Григорьевич не лез на рожон. Он глубоко таил в своей душе веру в Бога, но не выставлял ее напоказ, держался в стороне от воинствующих безбожников в среде чиновников. А как раз вот от этих «высоких» чиновников зависело повышение по службе и награды.

Мы с сыном Гришей крестились в один день. Ему было семь лет, мне – 40. Это было в Грузии, под Кутаиси, в храме древнего монастыря Моцамета – красивой церкви на холме, видной издалека, окруженной глубоким рвом, где в зеленой низине паслись овцы. Мы тоже пожертвовали овечку для монастыря и пустили ее пастись на лужайку. Крестил нас обоих одновременно пожилой грузинский священник Гиорги, вел службу он на грузинском языке. Мы босыми ногами трижды обошли вокруг купели по цементному полу. Священник окропил нас святой водой, а потом на грузинском объяснял что-то нашей спутнице – Леле Александровне, у которой мы жили в деревне летом. Вернулись мы домой к Леле Александровне, она заранее приготовила угощение и накрыла стол, в центре которого лежал на блюде жареный поросенок с зеленой травкой в зубах. Как обычно, были жареные цыплята, хачапури, лаваш, домашний торт и, конечно, домашнее вино из собственного винограда. Леля Александровна сама ухаживала за виноградником, обрабатывала его медным купоросом от вредителей, поливала, потом собирала урожай и приглашала людей помочь ей отжимать виноградный сок, который по специальной технологии превращался в вино. Муж работал в Тбилиси и приезжал по выходным. Сын плавал на судне рыбнадзора. В общем, ей они не помогали. Она гордо заявляла, что у нее появились силы и энергия после того, как прооперировал ее Федор Григорьевич по поводу двойного аортально-митрального порока сердца.

Федор Григорьевич был удивлен таким обедом и столом, заставленным разными яствами. Спросил: «Это по поводу чего такой обед?» Мы скрыли от него причину, объясняли как-то неотчетливо, то ли по поводу именин ее сына, то ли еще как-то. Федор Григорьевич был в то время директором НИИ пульмонологии, и мы боялись его подвести. Такое уж было время.

В нашей семье были крещеные только бабушка Анна Алексеевна и мама. Мы с Валерием родились уже в условиях атеизма. Валерия убедил креститься сын Гриша уже в 90-м году в Петербурге.

Григорий пришел к вере, когда учился в хоровом училище в Капелле. А в консерватории кафедрой марксизма-ленинизма заведовал педагог, в душе своей скептически относящийся к «научному атеизму». Он и зародил в своих учениках искры веры. Студенты обратились к ректору Петербургской духовной академии за разрешением посещать библиотеку. Многие стали верующими. А поскольку уже проходила настоящая перестройка в умах ученых, то вскоре кафедра марксизма переименовалась в кафедру естествоведения.

А первый пасхальный стол я приготовила еще в начале 70-х годов. Испекла куличи, покрасила яйца и сварила пасху, украсив этим стол. Волновалась, не знала, как отреагирует Федор Григорьевич. Но он оказался растроган до глубины души, вспомнил детство с красивыми и давно забытыми православными традициями. С тех пор мы стали делать пасхальный стол ежегодно и даже постепенно, осмелев, приходить на пасхальный крестный ход. Государственная пропагандистская машина пускала в ход хитрость: чтобы отвлечь людей от храмов, в пасхальную ночь во всех кинотеатрах страны давали лучшие фильмы.

В первый раз (не считая детских лет до революции) Федор Григорьевич причастился в 90-х годах в церкви Дмитрия Солунского. Этому в большой степени поспособствовал друг нашей семьи, о котором говорилось выше, художник Николай Сергеевич Чуков. Он объяснил смысл причастия, подготовки к нему, исповеди. Федор Григорьевич тогда простодушно возразил: «А я безгрешен!» В самом деле, он же никого не обижал, лечил людей, делал добро. Николай Сергеевич улыбнулся и мягко ответил: «Федор Григорьевич, безгрешен только Бог».

После этого мы уже чаще стали ходить в церковь причащаться. В церкви Иоанна Предтечи мы несколько раз впервые соборовались, нас причащал отец Валентин, очень милый, ласковый батюшка. После смерти митрополита Иоанна его и многих других священников, служивших при митрополите, отправили из Петербурга в область.

Федор Григорьевич говорил: «Я всегда откликался сердцем на человеческое несчастье, поэтому Бог дает мне возможность до ста лет заниматься делом, которое составлет смысл моей жизни». Он сказал, что самым дорогим его пациентом был митрополит Иоанн.

За год до ухода из жизни владыка лечился в клинике, руководимой Федором Григорьевичем. Как-то зашла речь о покаянии, и митрополит заметил: «Если каждый без исключения человек нуждается в покаянии и спасении, то почему же нельзя того же сказать о целом народе, нации, государстве?» Далее он развил свою мысль. Он сравнил каждый народ с ребенком со своим неповторимым характером. И стоит только ослабнуть Христовой проповеди, всякий народ может быть ввержен в пучину самоуничтожения и беспорядков. Покаяние – это перевернутое сознание, отступление от греха любого конфликта в семье, которое есть зерно войны.

Мужа тогда восхитила простота и искренность его слов. «Беседуя с владыкой Иоанном, – говорил он, – я понял, что делюсь своими мыслями с наиболее просвещенным собеседником».

Мы встречались с митрополитом Иоанном на заседании Союза писателей, членом которого он являлся. Тихо, смиренно, но твердым голосом он проповедовал о пути России. Россию трудно победить на войне, ее можно победить, только разрушив ее изнутри, разложив нравственно и отняв у нее веру. У него выходили книги, в которых находила выражение его независимая гражданская позиция. Некоторые из них нам удалось вовремя купить. И вдруг нам сообщили, что митрополит Иоанн скончался. Это случилось недалеко от нашего дома на реке Карповке в здании недостроенной гостиницы. Там проходила какая-то презентация, возможно частичное открытие каких-то помещений. В это время там на какой-то презентации находился мэр города А. Собчак с супругой. Неизвестно, по какому вопросу пришел владыка, может быть, с какой-нибудь просьбой. Владыка прождал около часа в вестибюле холодного, неотопленного помещения. Вышли, наконец, Анатолий Собчак с женой и попросили владыку благословить их. Владыка поднял руку для благословения, пошатнулся и упал, потеряв сознание.

Ученик Федора Григорьевича, хирург Сергей Михайлович Лазарев, дежурил в этот день в клинике. Ему позвонили и вызвали к владыке, так как он лечился в этой клинике. Когда хирург приехал, было уже поздно.

Мы присутствовали при отпевании владыки в Троицком соборе Александро-Невской лавры. Но на Никольское кладбище нас не пустили. Прошли только священники и кое-кто из администрации. Народ был оттеснен за ограду. А гостиница на набережной реки Карповки так и осталась недостроенной и простояла мрачная, темная (без электричества) несколько лет. Затем ее стали демонтировать. Года два ежедневно стучали какими-то инструментами типа отбойных молотков. Наконец полностью разрушили здание гостиницы. Теперь уже год как на этом месте строят что-то похожее на гостиницу, но одним зданием, кораблем, нависающим над небольшой набережной реки Карповки. А в разделенном на несколько корпусов, многоэтажном здании все равно нет красоты. Не гармонирует с красиво извитой рекой, над которой в стороне стоит здание ставропигиального (под патриаршим управлением) Иоанновского женского монастыря, который построил Иоанн Кронштадский. В этом монастыре находятся его мощи. Мы с Федором Григорьевичем часто приходили туда по воскресеньям и праздникам, присутствовали при его освящении патриархом Алексием II после восстановления. Исповедовались мы там чаще всего у отца Дмитрия. Это был молодой, красивый священник с голубыми глазами, русыми волосами до плеч и тонкой талией, с расклешенной сутаной. Он чем-то напоминал Д’Артаньяна. А позже нашим духовником стал отец Георгий, человек с широкой душой и добрым сердцем. Как-то мы с ним шли к нам домой причащать мою маму, а при выходе из церкви стояла женщина с отекшим пропитым лицом, просила милостыню. Я часто ей раньше подавала. Отец Георгий остановился и стал искать деньги, чтобы ей дать. Я потом сказала: «Батюшка, ведь пропьет». А он мне ответил: «Это нас не касается, раз просит, нужно всегда давать, не отказывать». Этот урок я запомнила и с той поры всегда подаю, когда просят.

Сколько по всей России было разрушено церквей, соборов, монастырей, часовен! Для меня непостижимо, как можно разрушать такую красоту хотя бы с исторической и эстетической точки зрения.

В Петербурге есть очень известная часовня Ксении Блаженной. Мы тоже были на ее освящении после восстановления. Я там молилась за здравие всех моих родных. В последние годы Федор Григорьевич иногда заходил в храм или часовню перед сложными операциями. А один раз даже попросил помощи в путешествии. Его приглашали в Канаду на съезд кардиохирургов, и эта поездка была бы очень важна для отечественной хирургии, ее престижа, он ее долго ждал. Но были 90-е годы, страна была нищая, и Министерство здравоохранения не могло найти валюту для командировки. И вот на следующий день после молитвы в часовне поступили необходимые деньги из Министерства!

Я каждый год ездила на Донбасс, в Горловку к маме. Вспоминается один случай, возможно, убедивший меня в силе искренней молитвы. К нам в квартиру ворвались пьяные и агрессивные парни, какие-то знакомые брата, и стали требовать с нас с мамой денег за какой-то его долг. На наш отказ они стали угрожать убить его или маму. Мужики были возбужденными, похоже, не только пьяные, но и под наркотиками. Я испугалась, представила страшную картину убийства брата или мамы. Убежала в свою комнату и стала молиться перед иконой Богородицы. Не помню, что говорила, но была очень потрясена. Они долго спорили, угрожали. Один даже размахивал ножом. Но тут вдруг погас во всей квартире свет. Я слышала только крики, шум, потом все смолкло. Я была в ужасе. Когда потом зажегся свет, я увидела на полу и на стене коридора кровь. Валерий сидел на диване, а мама, бледная, стояла, не понимая, что случилось. А оказалось, что в темноте один из них поранил своего напарника. Милиция приехала только к утру и грубо требовала от меня не писать заявление. Я была убеждена, что меня спасла молитва.

В 1998 году я настояла на переезде мамы и брата в Петербург. Возраст мамы приближался к 90, она ходила с трудом из-за перенесенного инсульта. Я приехала, прожила в Горловке месяц, подлечила маму так, чтобы она начала уже вставать. Потом приехал мой сын Володя, помог оплатить за два года все счета за квартиру и оформил ее для продажи. Валерия рассчитали с работы. Квартиру всю вымыли, мебель продали, вещи и книги раздали соседям, но тут вдруг сын Валерия Володя стал проситься уехать с нами, потому что он работал на коксохимическом заводе и стал болеть. К тому же он только демобилизовался из армии и хотел заработать себе на свадьбу.

Я позвонила в Петербург и спросила Федора Григорьевича, как быть. Ведь я и так везу маму с братом, а тут еще и племянник. Муж ответил: «Ну что ж, вези всех».

Так я в поезде всех и привезла, а Федор Григорьевич всех прописал. Маму в городской квартире, а брата и племянника на даче. Племянника Володю устроили на работу по профессии, он окончил машиностроительное училище, но случилась беда. Через год после переезда в Петербург, возвращаясь с работы в дождь, он переходил железнодорожный путь под раскрытым зонтиком и не заметил, как набирал скорость движущийся позади паровоз. Машинист потом объяснял, что не мог уже затормозить и наехал на Володю. Это была трагедия. Такая нелепая смерть! Ему было всего 24 года, впереди была вся жизнь. Так, недалеко от нашей дачи в Зеленогорске была открыта у нас первая могила на кладбище.

Потеряв сына, Валерий с трудом переносил эту трагедию и все больше курил. Еще как-то его отвлекал уход за мамой. Но маме становилась все хуже, она слабела. И как-то, встав с кровати, зацепилась за табуретку, упала и сломала шейку бедра правой ноги. Оперировать ее в этом возрасте нам не советовали, а консервативное лечение мало помогало. И через полгода на 91-м году жизни она умерла.

Похоронили ее рядом с внуком Володей через год после его гибели. Валерий очень переживал и все больше курил. Через полгода у него появилась язвочка в области зуба, которая очень быстро переродилась в рак верхней челюсти.

Госпитализировали его на кафедру челюстно-лицевой хирургии. Оперировать не решились, рискованная была локализация опухоли. Он прошел весь курс положенного лечения, но продолжал курить. И в 60 лет ушел из жизни.

И так мы три года подряд хоронили своих родных на Зеленогорском кладбище и отпевали их в храме Казанской Божьей Матери.

Храм долго был в запустении, вмещал в себя склад с овощами. Федор Григорьевич вместе со своим другом Владимиром Васильевичем Ермиловым много времени тратил на очищение храма и передачу его прихожанам. Организовывали митинги, шествия людей по улицам Зеленогорска. Администрация города тогда была лояльна и уступила требованиям народа.

Помню, как мы пришли в этот храм на первую пасхальную службу. Стены были белые, пустые, без икон, иконостаса не было. По обе стороны стояли две тумбы, покрытые вышитыми дорожками, на которых лежали крест и Евангелие, освещаемые свечами. Но было радостно и спокойно на душе. А потом мы часто приходили в этот храм и на утренние службы, и на всенощную перед Рождеством и Пасхой. Духовник у нас был отец Владислав. Он же венчал нас и сына.

Мы с мужем решили обвенчаться, когда исполнилось 25 лет нашей совместной жизни – серебряная свадьба. Было как-то необычно, но хорошо, уютно на душе. Я заказала мужу черный смокинг с белой трикотажной сорочкой, а себе вышитое белое платье из крепдешина. Оба мы были взволнованы, дома устроили праздничный ужин, на котором присутствовал московский друг Федора Григорьевича с женой.

Когда мы рассуждали о вере, то много было сомнений, особенно у меня, о догматах веры. Как можно верить, если не видишь и не слышишь Бога, не можешь его ощутить и прикоснуться. Спорил со мной сын Григорий. Каждый вечер, придя из училища, начитавшись богословной литературы в духовной библиотеке Александро-Невской лавры, он убеждал меня в том, что не надо ощущать, осязать, надо просто верить, доверять апостолам и Святым Отцам. Кислород разве можно пощупать? А любовь?

А. П. Чехов писал, что человек должен быть или верующим, или ищущим веры, иначе это пустой человек. Но сомнения часто возникали. Это не так просто, вера не в детстве заложена. И только теперь я стала понимать, что всю мою жизнь вел и оберегал меня Господь. Не успев родиться, я уже тяжело заболела коклюшем, но выжила. Вскоре началась война: оккупация, голод, холод, жили под бомбежками. Мама одна, без отца, с маленькими детьми и бабушкой старенькой с трудом добывала еду – выжили. С трудом поступила в институт и сама себе чуть не сорвала учебу. На втором курсе родился сын Володя. Помогла свекровь, взяла на воспитание сына. Пять лет проработав на шахте Донбасса Горловского района, получила направление в ординатуру. С трудом получила путевку в санаторий «Шахтер» в городе Ессентуки. И вдруг судьбоносная встреча с Федором Григорьевичем, подарившая мне 44 года счастливой жизни. Вырастила сыновей, четверых внуков, недавно появилась правнучка. Есть за что Бога благодарить.

А еще я считаю своей заслугой то, что мне удалось воцерковить сестру мужа – Людмилу Григорьевну. Теперь, когда ее нет, мне ее очень не хватает. Бывало, я чем-то огорчена, или какая-то у меня трудная ситуация, я звоню Людмиле Григорьевне, жалуюсь ей, и она дает мудрые советы, утешает, успокаивает. Я умиротворяюсь, и моя нервная система постепенно приходит в равновесие. Мы были с ней как подруги. Она меня очень хорошо понимала.

В конце ноября 2003 года нам с мужем предложили две путевки в санаторий «Урал» Челябинской области. Этот санаторий, как большой корабль посреди моря, находится в густом хвойном лесу.

Обслуживающий коллектив санатория жил в деревне, в 3 км. Ездили на автобусе. Санаторий оснащен всем необходимым. Кроме лечебных процедур, была хорошо поставлена диагностика. Имелись все отделения: от терапевтического вплоть до хирургического. Морозы стояли минус 35–40, и мы катались на лыжах, а Федор Григорьевич еще, как в детстве, на санях.

В этом санатории при обследовании у Федора Григорьевича был обнаружен камень в мочевом пузыре. Камень этот был впервые обнаружен еще раньше, семь лет назад. Наблюдения велись у опытного уролога, профессора в Первом мединституте. Оперироваться профессор-уролог не советовал, слишком большой возраст. Тогда Федору Григорьевичу было 92 или 93 года, и камень был небольшой. Но теперь в санатории врач-уролог советовал удалить камень, так как периодически происходили кровотечения.

Приехав в Петербург, мы обратились к завкафедрой урологии Первого мединститута, и Федора Григорьевича госпитализировали для оперативного вмешательства. И, конечно же, он принимал главное участие в обсуждении своей операции. Делал чертеж, рисовал, объяснял. И, поскольку это касалось не постороннего больного, а его лично, подсознательно такая деятельность отражалась на нервной системе. Вскоре на электрокардиограмме зубцы ST, отражающие работу желудочков сердца, поползли вниз, выявляя нарушения коронарного кровообращения сердца.

Решили подождать с операцией и подкрепить сердце специальными капельницами. Несколько дней проводили лечение для улучшения коронарного кровообращения.

И вдруг ночью Федор Григорьевич встал и, запутавшись в телефонных проводах, укрепленных в стене для вызова медсестры, упал навзничь и сломал шейку правого бедра. Я не успела подскочить, хотя и была рядом на соседней кровати. Дежурного врача вызывать было бесполезно.

Я с трудом помогла добраться ему до кровати. И всю ночь до утра снимала боль с помощью прибора ДЭНАС (двухдиапазонный электронейроадаптивный стимулятор – отечественный прибор конструктора Кузнецова, создавшего центр в Екатеринбурге).

Утром пришел из клиники хирургии ассистент П. И. Орловский. Он подтвердил наш диагноз и организовал перевод в травматологический институт им. Вредена. Предполагалась операция – эндопротезирование. В тот же день собрали консилиум из крупных специалистов города – терапевтов и хирургов. Кардиолог из института Алмазова объявил, что ухудшение в работе сердца является противопоказанием для такой серьезной операции, как эндопротезирование. Нарушение коронарного кровообращения грозит инфарктом миокарда. Да и возраст – в 99 лет такую травматическую операцию делать рискованно. Но все же в конечном итоге решили, что операцию делать необходимо. Главный хирург города сказал, что все системы и органы Федора Григорьевича работают в слаженном ритме, а инфаркт может наступить и без операции от постоянных болей. Заставляли и меня подписаться, что я не возражаю против операции. Я не подписалась. Но все обошлось благополучно. На второй день хирурги сделали операцию эндопротезирования (соединение костей малого таза с правой нижней конечностью) со спинномозговым наркозом при полном сознании.

В реанимации он пробыл одни сутки. И потом ученики-хирурги забрали его и снова перевезли в нефрологическое отделение, так как в реанимации у него был синдром острой почечной недостаточности.

Я постоянно была с ним: и в реанимации сутки, и в нефрологической клинике. Как только он отошел от наркоза, я просила его писать дневник, чтобы не отвыкала рука от движения. Ведь рука связана с мозгом. И заставляет активизировать клетки, ответственные за память, и он начал писать.

Вот что он написал, стараясь сохранить для памяти несколько строчек:

Каким остался Федор Григорьевич в моей памяти, в моем сердце? Какими словами я могла бы описать его портрет, рассказать о его характере, о душе?

Он всегда был аккуратен, всегда чисто выбрит. Следил за чистотой, на работу приходил в свежей рубашке. С детства приучен был соблюдать режим дня, помогал матери (берег трех сестер моложе себя), учился, много читал. А потом этот режим соблюдал всю жизнь. Никогда не ложился спать после 12 часов ночи, всегда в 23.30. Я видела, как он перед этим временем уже тер кулачками свои глаза и быстро старался идти готовиться ко сну. Вставал в 7.00–7.30 утра, умывался или обливался и в 8.30 уходил на работу, никогда не опаздывал на конференции, шел на работу пешком (институт был недалеко от дома).

У него были поразительная работоспособность, собранность и умение экономить времени. Он всегда прессовал время: все делал быстро; за день мог сделать столько, сколько другой делал за неделю. Всегда спешил. На банкетах старался одним из первых выступить, немного закусить и тихонько уйти.

Дома тоже, когда приходил кто-нибудь неожиданно в гости (на даче чаще), он выяснял главные вопросы в разговоре, кто этот человек, чем занимался, какой у него образ жизни и мыслей, а потом как-то незаметно исчезал в свой кабинет, оставляя гостя на меня.

Никогда не говорил, что ему не нравится какая-то работа, откликался на любую просьбу, никогда не жаловался на усталость, на плохое самочувствие, боль. Когда у него что-то болело или ушиб какой, царапина, он, ничего не говоря, шел к аптечке, смазывал ушибленную или пораненную поверхность кожи йодом. Перед едой и после еды принимал желудочный сок (ацидин-пепсин) из-за плохой кислотности или гомеопатический золотой йод (профилактика атеросклероза).

В еде был очень умеренный, выходил из-за стола «немножко голодным» и другим советовал это. Всегда следил за своим весом. В конце каждой недели на даче взвешивался и, если хоть на 500 грамм прибавил в весе, требовал уменьшить ему порцию еды. Всегда придерживался режима в еде; ел мало, но старался соблюдать часы – в 8 часов каша, творог, кофе или чай; в 12 часов – даже во время операции ему приносила медсестра чашку чая и бутерброд; в 16 часов – обед; в 20 часов легкий ужин – простокваша или чай с какой-нибудь выпечкой.

Любимое блюдо – пельмени своего приготовления. Лепил строго по рецепту и по форме, как это делала его мама. Говорил, что они в Сибири всегда запасали мясо, резали бычка или свинью и замораживали. А в фарш для пельменей для сочности добавляли миску свежего снега. Очень любил он потчевать друзей пельменями своего изготовления. Накануне мы всей семьей настряпаем, заморозим чаще на холодной веранде и всегда готовы к встрече друзей.

Часто брался мыть посуду, говорил, чтобы в это время его никто не отвлекал от размышлений, ведь чаще всего тогда приходят ценные мысли. Всегда был аккуратен, следил за гигиеной, закалял свой организм. С 70 лет обливался двумя ведрами холодной воды. В городе – в ванной, на даче – во дворе, даже в снегу. Говорил, что одно ведро для пользы, другое для удовольствия. Следил за своим режимом, считал, что волевой режим сохраняет жизнь, что при болезни нужно все время обследоваться и лечиться. При небольшом затрудненном носовом дыхании тотчас же промывал нос раствором – соль, сода (1/4 чайной ложки) и две капли йода. Федор Григорьевич работал до 100 лет без очков. Одно время после 60 лет он надевал очки во время операции, но потом тренировал зрение с помощью специальных упражнений и очки не надевал.

Свои статьи, а также отзывы на диссертации Федор Григорьевич писал на партсобраниях или других обязательных общественных заседаниях. Вначале он читал, но ему стали делать замечания. Тогда он стал писать, а в случае чьего-либо недовольства говорил: «Я записываю ваши ценные мысли». В конце концов от него отстали.

Он ежедневно приносил радость в дом, каждый раз, входя, улыбался и сообщал какую-нибудь радостную весть: кто-то позвонил из друзей, кто-то пригласил к себе, достал билеты в театр, получил путевки в санаторий (всегда за свой счет); устроил поездку куда-нибудь на какое-то мероприятие.

Очень любил А. С. Пушкина, знал много его произведений, главы из «Полтавы», «Цыган». Часто наизусть читал поэму «Братья разбойники». Выучил еще в детстве, прочитав три раза. «Евгения Онегина» перечитывал много раз, поражаясь остроумию и оптимизму А. С. Пушкина. Много знал наизусть Лермонтова, Некрасова, А. Толстого. Часто цитировал повесть Гоголя «Тарас Бульба». На многие бытовые ситуации мог отреагировать цитатой из литературных произведений.

Был последовательным, честным. Всегда держал данное слово. Учил не отвечать грубостью на грубость. Любимое его изречение: «Дворянин не может драться с простолюдином». Был последовательный, честный, если давал кому слово, то всегда его сдерживал, много читал и много писал, любил историческую и военную литературу.

Я постоянно чувствовала в нем мужчину, силу, ум. Все движения, действия были от природы мужские. Часто приносил мне цветы. Я понимала, что ему кто-то подарил цветы на экзаменах, после операций и др. Но было приятно, когда он с улыбкой, протягивая букет красивых роз или других цветов, говорил: «Это тебе». Он всегда любил женщин. Относился к ним по-рыцарски. В своих выступлениях всегда отмечал подвиг женщин на войне и в тылу. Когда приходилось обращаться к женщине – в кассе, на заправке или в официальном учреждении, – угощал конфетами, которыми у него были набиты карманы. Всегда в транспорте (когда ехал в метро или автобусе) уступал место женщине любого возраста.

Он никогда не жаловался на усталость и никогда не говорил, что ему не нравится какая-то работа, всегда откликался на любую просьбу помочь что-либо сделать на кухне. Заходил и говорил стихами Алексея Толстого:

Семья Заварзиных – родителей мамы Эмилии Викторовны Угловой. Слева направо: сидит дедушка Федор Андреевич, на руках тетя Клава, двоюродная тетя Тамара Бычкова, на лошадке сын бабушки и дедушки Ваня (погиб в пять лет), бабушка Анна Алексеевна, на руках мама Тамара, дядя Андрей, прадедушка Андрей (отец дедушки), крайняя слева – двоюродная бабушка «Милерша», справа от нее – ее сын

Мама Эмилии Викторовны Тамара Федоровна

Федор Григорьевич с сыном Гришей

Федор Григорьевич с наградой

С верным Акбаром

На отдыхе в Кисловодске. 1983

С верным Акбаром

Эмилия Викторовна и Федор Григорьевич отдыхают в Кисловодске. 1983

Эмилия Викторовна и Федор Григорьевич отдыхают в Кисловодске. 1983

Эмилия Викторовна на отдыхе в городе Ессентуки. 1984

Эмилия Викторовна и Федор Григорьевич отдыхают в Ессентуках. 1982

С писателями Иваном Владимировичем Дроздовым и Иваном Михайловичем Шевцовым

С хирургом Майклом Дебейки и его супругой в Ленинграде

В день столетия Федор Григорьевич произвел полуденный выстрел из пушки Петропавловской крепости