Я родилась 30 ноября 1934 года. А 1 декабря убили Сергея Кирова, тогдашнего главу города. Поэтому все мое детство 30 ноября, в мой день рождения, по Ленинграду развешивали траурные флаги. После войны перестали. Но я с детства знала:

Мы тогда все читали книжку про него «Мальчик из Уржума». И Кирова любили в Ленинграде. Мы не знали, что его убийство станет спусковым крючком сталинских репрессий.

В Москву из эвакуации мы с тетей Лизой вернулись летом 1943-го, там нас ждал ее муж, дядя Паша. Я помню это возвращение, потому что на следующий день, 5 августа, я увидела первый военный салют в Москве – в честь освобождения Орла и Белгорода. Так отмечали победу в Курской битве, перелом всей войны. Я стояла на подоконнике и смотрела: били холостыми артиллерийскими снарядами, очень красиво, такие цветные ленты над городом…

Меня отдали в 43-ю школу Фрунзенского района в центре Москвы. Директор была старая большевичка – ее знал сам товарищ Сталин. И жизнь ее проходила в этой школе, кажется, она там и жила. Школа была женская, обучение раздельное, и мы очень долго не имели о мальчиках решительно никакого представления. Меня привели в наш девчачий класс. Было холодно, за партами стояла вешалка, куда мы цепляли пальтишки. Учительница объявила, что я девочка из Ленинграда и со мной надо хорошо обращаться. Ее звали Наталья Ивановна.

О своих родителях мы с детьми между собой не разговаривали. Когда я туда пришла, почти ни у кого не было папы – либо на фронте воевал, либо погиб, либо сгинул в лагерях. А у многих и мамы не было. Мы были одни. И старались об этом почему-то не разговаривать, считалось, что это нормально.

Собственно, как мы познакомились… В издательстве «Советский композитор» я была литературным редактором, редактировала либретто опер и оперетт. Особенно плодовит был композитор Юрий Милютин. Я помню до сих пор ужас его оперетты «Поцелуй Чаниты». И еще мне поручали заказывать русские переводы произведений композиторов из национальных республик.

Я работала среди музыкантов, все вокруг окончили консерваторию. И они без конца разговаривали про музыку. Шостакович их очень интересовал – обсуждали, как он ходил, как он говорил, какой он… Он посещал иногда редсоветы, я знала, как он выглядит, но ничего особенного не видела. Думаю, и он имел обо мне какое-то представление, потому что я как литературный редактор там тоже присутствовала.

Из-за этого моего окружения я стала ходить в консерваторию. Попадала на разные концерты – и советских композиторов, и на классику, не только Чайковский без конца, а и другие сочинения.

В частности, захотела послушать симфонические гравюры «Дон Кихот» бакинца Кара Караева, которые он написал на основе своей музыки к одноименному фильму Григория Козинцева. Как я потом узнала, он был учеником Дмитрия Дмитриевича в Московской консерватории… Чтобы не покупать билеты, я попросила моего сослуживца Льва Николаевича Лебединского, чтобы он меня провел. Он сказал: «Конечно, Ирина». А когда я уже выходила из дома, он позвонил и сказал: «Вы знаете, я не могу с вами пойти, потому что было партсобрание, я сказался больным и туда не пошел, как я пойду на концерт? Но вы не огорчайтесь, я попросил Дмитрия Дмитриевича, он вас проведет».

Я пришла в Большой зал консерватории: действительно, Дмитрий Дмитриевич меня встретил у входа. Я думала, что он меня проведет и пойдет куда-нибудь по своим делам. Но мы поднялись наверх в зал, который был пустоват. На сочинениях советских композиторов редко бывал аншлаг. Мы сели в какой-то средний ряд, куда больше не сел ни один человек. Зато все, кто шли между рядов, оборачивались и смотрели на нас, что было очень неприятно. Потом я собралась идти домой. Дмитрий Дмитриевич вышел вместе со мной и сказал, что он меня проводит. Взял такси и довез меня до дому. Разговор был ни о чем.

Прошло какое-то время, и мне дали редактировать эту злосчастную оперетту, которая сейчас пользуется большим успехом – «Москва, Черемушки». Шостакович считал, что это его позор. Ему композитор Веня Баснер, который сочинял оперетты, сказал: «Вот напишете, везде поставят, и вы разбогатеете». Он написал, но мало уважал это свое сочинение. Литераторы Владимир Масс и Михаил Червинский – авторы текста. Ну, я сделала какие-то поправки, пришел Червинский, я ему передала, он их внес. Потом мне говорит: «Знаете, вам надо все это согласовать с композитором. А вот вам еще текст, попросите, чтобы он дописал один номер». Я, не подозревая подвоха, позвонила Шостаковичу, сказала, что я приду согласовывать поправки к оперетте «Москва, Черемушки». И поехала к нему домой, он жил тогда на Кутузовском проспекте. И, странно, когда я пришла, то почувствовала, как будто несла что-то тяжелое и вдруг его не стало. Словно что-то отпустило в душе. Он был очень деликатный человек, мои поправки, наверное, не сильно заинтересовали его, но он их посмотрел и сразу согласился. Но сказал, что никаких новых номеров к этой оперетте сочинять не будет, и я ушла.

Иногда я видела его в концертах. Я была на премьере его «Сатир» – романсов на стихи Саши Черного, замечательные, до сих пор их очень люблю. Пела Галина Вишневская. Дмитрий Дмитриевич пришел с палкой, у него была сломана нога, ее починили. Его сопровождала дочь Галя. Еще я была на первом московском исполнении виолончельного концерта Дмитрия Дмитриевича. Он сидел впереди на несколько рядов и все время на меня оборачивался.

Потом он поехал на какой-то фестиваль в Горький, и мне вдруг позвонил Слава Ростропович, который тоже там был. Они ездили на Славиной машине «Опель-Капитан», Слава забыл ключ от багажника, они его в дороге ломали. Дмитрий Дмитриевич ходил около и говорил, что никогда немцу не сделать такого, чтобы русский не мог сломать… Слава сказал, что Дмитрий Дмитриевич очень мной интересуется. Вскоре Шостакович действительно мне позвонил, видимо, Слава дал ему мой телефон. Пригласил к себе домой, на Кутузовский.

Мы стали как-то понемножку видеться и разговаривать о том о сем. И вдруг я поняла, что он знает примерно все то, что знаю я, потому что тоже рано лишился отца; тот умер, когда Шостакович был еще очень-очень молодым. Они жили трудно после смерти отца. Пришлось зарабатывать на жизнь. Старшая сестра давала уроки музыки, он аккомпанировал в немом кино. Он мне как-то сказал: «Знаешь, когда я впервые познакомился с профсоюзами?» Я говорю: «Когда?» – «Когда был тапером в двадцатые годы в Петрограде. Мы с какой-то девушкой играли перед экраном по очереди, а нам почти не платили. Было голодно, есть было нечего. И однажды мы пошли к владельцу этого кино за деньгами. А он нам: „Молодые люди, как вам не стыдно, я для искусства готов последнюю рубашку отдать, а вы тут со своими проблемами!“ Ну мы и ушли восвояси. Но вмешался профсоюз, ему пришлось заплатить». В общем он играл за мизерные деньги в обшарпанном кинотеатрике «Пикадилли», отапливаемым маленькими печками, в невыносимой духоте, с грудами мусора по углам и неопрятной публикой, люди лузгали семечки и сплевывали шелуху на пол. Петроград еще не оправился после Гражданской войны, транспорт плохо ходил, и в семье сильно голодали, примерно так же, как мы в начале блокады в Ленинграде. Это было очень похоже. Он вспоминал, что, когда начался НЭП и разрешили свободу торговли, он однажды шел с приятелем по Невскому, и вдруг, о чудо, они увидели в витрине вазочку, накрытую салфеточкой, а там лежало настоящее пирожное…

Мать его обожала и говорила, что он «необыкновенный мальчик». Ему было 13, когда родители обратились к ученику Листа, великому пианисту и дирижеру Александру Зилоти, и попросили послушать сына. Зилоти сказал: «Мадам, все матери считают своих детей замечательными. Он не будет композитором». И когда они шли обратно, он плакал всю дорогу. Мама отвела его к директору Петроградской консерватории Александру Глазунову. И в те же 13 лет Шостакович туда поступил. Он занимался у профессора Штейнберга, ученика Римского-Корсакова. В Петрограде нечего было есть, и Глазунов через Максима Горького исхлопотал ему паек как особо способному музыканту. Паек состоял из селедки и иногда какой-то еще еды… Тем не менее по окончании фортепианного класса его вычеркнули из списка студентов. Он хотел продолжить занятия в академическом курсе, как сейчас сказали бы, в аспирантуре, но его исключили за «явную незрелость». По выражению мамы, «Митю изгнали из консерватории». Но через несколько лет взяли обратно на аспирантский курс композиции. Он уже сочинил Первую симфонию, ее зачли как дипломную работу и рекомендовали к публичному исполнению. И весной 1926 года она прозвучала в Ленинградской филармонии. Шостакович стал композитором. С тех пор он всегда безумно волновался перед премьерами…

Довольно скоро я стала звать его «Митя», и мы перешли на «ты». Совершенно неожиданно он попросил, чтобы я стала его женой. Я немедленно сказала, что я не могу, об этом не может быть и речи. И ушла. Я знала, что у него дети мои ровесники, что бы я там с ними делала – с Галей, с Максимом? Жена его умерла восемь лет назад, ну и как я туда? И он окружен людьми его возраста, в основном знаменитыми, я вообще с ними разговаривать не смогу! Но он как-то уперся, что ему нужно, чтобы я стала его женой. Это продолжалось довольно долго. Я тоже все упиралась, до тех пор, пока он не вышел из себя и не поставил вопрос ребром: «Даю тебе час, или ты становишься моей женой, или нет». Это было серьезно сказано. Тут я поняла, что если отвечу «нет», то завтра его уже не будет. И тогда я задумалась, пошла домой и собрала чемоданчик, чтобы переехать к нему. Мне и в голову не пришло, что надо взять такси. Я поехала на метро, с пересадкой, в час не уложилась. И когда добралась, он считал, что я уже не приду. Он позвал своего приятеля, они купили бутылку водки, выпили ее, и он был пьяный и очень несчастный. Я уложила его спать. И началась какая-то другая жизнь. Нельзя сказать, чтобы очень спокойная, но другая.

Он позвонил с утра своему приятелю Лео Арнштаму, сказал: «Лёля, я женился. Хочешь познакомиться с моей женой – приходи к нам завтракать». Лео Арнштам тоже когда-то учился на пианиста в Ленинградской консерватории, но увлекся кино, стал кинорежиссером. Позже я узнала, что у него была чудесная библиотека, он имел даже все 90 томов собрания сочинений Льва Толстого. Друзья его звали Лёля.

Домработница Марья Дмитриевна была на даче, дом чужой. Я пошла искать, чем бы их накормить, приготовила им яичницу. Потом он позвонил своему сыну Максиму и велел отвезти меня на машине на дачу, которую Шостакович недавно купил. А ему надо было зайти в Союз композиторов, он сказал, что нагонит нас на казенной машине. И пока мы ехали с Максимом, он всю дорогу объяснял мне, как надо с папой обращаться.

Дача находилась в Жуковке Академической, поселке недалеко от Москвы, который построили по распоряжению Сталина в конце 1940-х для участников атомного проекта. Это был его царский подарок в награду за успех, он раздал академикам огромные сосновые участки с домами, кирпичными или чаще деревянными, с эркерами, террасами, лепниной на потолке, бетонными вазонами на балконах и готовой обстановкой. Шостакович купил эту дачу у выдающегося физика академика Абрама Алиханова и очень гордился своей покупкой. Занял денег у всех, в том числе и у Хачатуряна, который никому не давал взаймы. Но Дмитрию Дмитриевичу выдал.

Он приехал и стал мне все показывать. Дом был хоть и большой, но очень старый. Мы попытались войти, но дверь открывалась только наполовину, цеплялась за пол. На кухне были провалены полы, в столовой висела на шнуре лампочка, стулья все были разноперые, разные. Но к даче прилагалась сталинская еще мебель в виде письменного стола, двух огромных кресел и кожаного дивана; когда мы ходили к соседям, то видели такую же. На одном этаже жила его дочь Галя, у которой родились сыновья Андрей и Коля. На другом жил Максим с женой Леной, у них был сын Митя. Нас поместили в крохотную комнатку, которую Дмитрий Дмитриевич называл «ильичевкой» – от отчества Владимира Ильича Ленина – за необыкновенную скромность. Там стояла продавленная кровать, которую дети раздобыли для нас где-то в поселке. Я поняла, что жить в этой «ильичевке» совершенно невозможно. Наутро поехала с шофером – у Дмитрия Дмитриевича были два шофера, они работали по очереди, день у него, день на скорой помощи – в ближайший магазин и купила кровать «Древтрест» с полуторным матрасом, советскую и неказистую. Но на ней можно было спать. И еще приобрела две тумбочки ужасные. Кроме того, мы погрузили в машину шкаф, который нам выдали в виде досок, их надо было свинтить. Галин муж Женя Чуковский, внук писателя Корнея Ивановича Чуковского, их собрал и образовался шкаф. Мы перебрались на террасу, там было холодновато, но я сделала отопление, и она стала нашей спальней. Помню, я еще купила ему в магазине для новобрачных какие-то красивые рубашки, в обычных ничего такого не было. Дети отдали ему кабинет на втором этаже в комнате с эркером, там он сочинял.

Так мы стали жить на даче. Так началась наша жизнь.

Шостакович был ленинградский человек. Он сказал, что должен меня отвезти в Ленинград, познакомить со своими друзьями. Друзей оказалось немного, прежде всего Гликман, который снимал дачу в Сестрорецке. В Ленинграде мы зашли на Невском в Елисеевский магазин, купили батон вареной колбасы и бутылку водки, сели на Манежной площади на автобус и поехали в Сестрорецк. Автобус был полный, мы всю дорогу стояли. Исаак Давидович Гликман, друг еще с 1930-х годов, заведовал отделом филармонии во времена их питерской молодости, а когда Дмитрий Дмитриевич представил меня ему, был профессором Ленинградской консерватории, преподавал историю театра, но занимался и литературой, и переводами, и кинематографом, всем на свете, изумительный был человек. А мама Гликмана приготовила чудные котлеты, наша колбаса вообще не пригодилась.

В Ленинград мы ездили на «Красной стреле» и всегда встречали много знакомых и на перроне, и в поезде. Все ездили в Ленинград на этой «Красной стреле». Там приносил чай человек в белых перчатках. Много позже Гликман гостил у нас в Москве, и, когда ему надо было возвращаться, Дмитрий Дмитриевич сказал, чтобы я пошла на вокзал его проводить. Мы уже стояли у поезда, и тут явился балетмейстер Большого театра Юрий Григорович, который в этот день получил звание народного артиста СССР. Помню, он был пьян и в разных башмаках, от разных пар.

В Ленинграде мы с Дмитрием Дмитриевичем обычно останавливались у его сестры Марии Дмитриевны, возле Невского проспекта. Мы ходили в консерваторию. Дмитрий Дмитриевич согласился наряду с Московской преподавать еще и в Ленинградской, взял аспирантов. Среди них были некоторые очень способные, например молодой композитор Борис Тищенко. Однажды он пришел к нам в квартиру Марии Дмитриевны, чтобы сыграть Дмитрию Дмитриевичу новое сочинение. Музыка была необычная. И, когда он ушел, я спросила: «Что это такое?» Дмитрий Дмитриевич ответил, что это «Грустная песня» на стихи Бродского. Я заинтересовалась, попросила, чтобы мне перепечатали на машинке. И мне принесли поэму «Холмы» и много ранних стихов Бродского. Мне они очень понравились, его не публиковали, этот был «самиздат».

В это время Бродского арестовали якобы за тунеядство, был суд над ним. К нам приходил Женя Чуковский, сказал, что его дед, писатель Корней Иванович Чуковский, просит, чтобы они вместе – Дмитрий Дмитриевич и Корней Иванович – поехали на почту и послали в суд письмо, чтобы его не сажали в тюрьму. Но их письмо не фигурировало в суде, судья сказала Бродскому, что «ваши знаменитые защитники должны были заверить подписи у нотариуса». Бродского выслали из Ленинграда в северную деревню, все очень его жалели. А Дмитрий Дмитриевич знал его отца, Александра Ивановича Бродского, потому что он был фотограф и работал до войны в вечерней «Красной газете». Они были почти ровесники… И потом Евтушенко привез стенограмму Фриды Вигдоровой – она тайно записала весь суд над Бродским, чтобы люди узнали, как это было.

Дмитрий Дмитриевич любил Ленинград, и я очень любила Ленинград. В Малом зале Ленинградской филармонии за ним застолбили место, и, когда уже его не стало, поклонники клали туда цветы.

Так совпало, что за несколько месяцев до того, как они соединились с Ириной Антоновной, Шостакович получил новую квартиру в самом центре Москвы, недалеко от Кремля и консерватории. 10 апреля 1962 года он писал в Ленинград Гликману: «Я сейчас переезжаю на новую квартиру. Вот новый адрес: Москва К-9, ул. Неждановой, д. 8/10, кв. 23. Тел. 2-29-95-29. Улица Неждановой – это бывший Брюсовский переулок. Нежданова – это ныне покойная колоратурное сопрано…»

Я записывала Ирину Антоновну на даче в Жуковке, но однажды, когда мы снимали разные вещи для фильма в этой их квартире, она заехала в архив Шостаковича по соседству и сама провела мне экскурсию.

В сентябре 1962 года в Москву из Америки прилетел Игорь Стравинский. Это было громадное событие. Полвека его нога не ступала на родную землю. А тут официальный визит – по приглашению Союза композиторов, знак перемен, воздух оттепели. В Москве и Ленинграде в переполненных залах он дирижировал своими произведениями. В СССР впервые прозвучали сюита из балета «Жар-птица», его «Фейерверк» и «Дубинушка». Люди аплодировали стоя, не давая ему начать… С первого дня Стравинский спрашивал: «Где Шостакович?» Но, когда он был в Москве, Шостакович уехал в Ленинград, а когда Стравинский отправился в их родной город, Шостакович уже вернулся в Москву. «Почему он меня избегает?» – недоумевал Стравинский. Два петербуржца, два самых великих из живших тогда русских композиторов сложно относились друг к другу. Министр культуры Фурцева дала банкет в «Метрополе», и они встретились.

«Бабий Яр» – это была первая премьера в 1962 году, мы только поженились. Эта премьера очень трудно проходила и стоила Дмитрию Дмитриевичу много нервов. Поэма «Бабий Яр» Евгения Евтушенко была опубликована в «Литературной газете». Сначала ее редактор Валерий Косолапов боялся печатать эти стихи. Он посоветовался с женой, и они решили: будь что будет, но он это опубликует. Тираж мгновенно раскупили, «Бабий Яр» передавался из уст в уста, на Евтушенко обрушился шквал официальной критики, Косолапова уволили. Но это был прорыв в двадцатилетнем замалчивании трагедии в Бабьем Яре – расстреле нацистами десятков тысяч киевских евреев. Сперва Шостакович сочинил музыку к «Бабьему Яру». Потом Евтушенко стал к нам захаживать, принес другие свои стихи, Дмитрий Дмитриевич написал еще четыре части, и получилась Тринадцатая симфония. Тринадцатую симфонию играли дома, все слушали. Но в СССР существовала цензура, и на исполнение для публики нужно было получить разрешение.

Дмитрий Дмитриевич хотел, чтобы дирижировал Мравинский. Он поехал к Мравинскому на его дачу под Ленинградом, сыграл ему симфонию на рояле. И они договорились, что Мравинский вернется с гастролей и будет дирижировать, а хор Ленинградской консерватории под руководством Лизы Кудрявцевой, первой в СССР женщины – хорового дирижера, выучит хоровую партию. На этом порешили. Мравинский отправился на гастроли, а Дмитрий Дмитриевич оставил ему ноты и уехал в Москву.

Прошло какое-то время, Слава Ростропович по своим делам поехал в Ленинград и выяснил, что сочинение в планах филармонии не значится, что ноты Лизе Кудрявцевой не передали и что, видимо, Мравинский не собирается это исполнять. И тут вступил в дело Кирилл Петрович Кондрашин, который сказал: что бы ни случилось, он будет дирижировать. Но все солисты отказывались петь.

Сначала Дмитрий Дмитриевич хотел, чтобы спел Гмыря, был такой бас в Киеве. Мы ездили к нему в Киев, Дмитрий Дмитриевич сыграл ему сочинение. Гмыря послушал и на строчках: «Мне кажется – я – это Анна Франк, прозрачная, как веточка в апреле» – спросил, кто такая Анна Франк.

Дмитрий Дмитриевич смеялся, что Гмыря дважды лауреат. Во время войны его пение очень полюбили немцы, и он пел в оккупированных Киеве и Полтаве, его даже вывозили в Берлин, где он исполнил арию Вольфрама в «Тангейзере» Вагнера. И был награжден немецким крестом. А когда Украину освободили советские войска, за него заступился тогдашний ее руководитель Хрущев; вскоре Гмыре дали народного артиста и Сталинскую премию, а в 1960-м – орден Ленина. То есть у него был и немецкий, и наш орден. Поэтому Дмитрий Дмитриевич и говорил, что он дважды лауреат. Но Гмыря, конечно, всего боялся при такой-то биографии. Когда мы уехали из Киева, он прислал Дмитрию Дмитриевичу письмо, что он сходил в ЦК Украины посоветоваться. Там ответили, что вы, конечно, можете это петь, но на Украине это исполняться никогда не будет. Дмитрий Дмитриевич сказал мне: «Забери у него ноты».

Под нами в доме композиторов жил Александр Ведерников, карьера которого в Москве только начиналась, он непрерывно пел Свиридова и был такой поклонник русской музыки. Он сказал, что «Бабий Яр» петь по идейным соображениям не будет, что это противоречит его взглядам, что ли.

Тогда Дмитрий Дмитриевич обратился, уже с помощью Ростроповича, к басу Нечипайло из Большого театра, и тот согласился. Но в день, когда надо было петь, его заняли в опере «Князь Игорь», но мы об этом не знали, он позвонил только Кондрашину. И вот утром 18 декабря мы пошли в Большой зал консерватории на генеральную репетицию. Кондрашин репетирует, а солиста нет. Нет солиста. А незадолго до этого в филармонию поступил такой демобилизованный морячок, Виталий Громадский. И директор филармонии пригласил его в качестве дублера. Он очень мало репетировал, снимал комнату где-то под Москвой, но присутствовал почти на всех репетициях. Телефона у него не было, за ним послали машину, хор и оркестр ждали его, сидели на сцене. Его привезли, и он по нотам все спел. Поставил ноты и исполнил. У него были крепкие нервы. Другой бы психанул, а он нет. Одним словом, морячок. И вечером он пел на премьере.

Это было время, когда Хрущев проводил печально известные «встречи с творческой интеллигенцией». И как раз накануне премьеры, 17 декабря, была первая встреча в Доме приемов ЦК КПСС на Ленинских горах. Дело в том, что в начале декабря Хрущев посетил выставку авангардистов в Манеже, которая ему очень не понравилась, и вот три недели спустя он пригласил на банкет художников, писателей, композиторов и там орал на скульптора Эрнста Неизвестного, обрушился на Эренбурга и Евтушенко. С этого собрания Дмитрий Дмитриевич приехал поздно и очень расстроенный. А с утра была та самая репетиция перед премьерой, когда в пожарном порядке искали солиста. В консерваторию приехали какие-то важные люди в черных костюмах, которые вроде как и спать не ложились: они были на том скандале, который накануне устроил Хрущев. И вот в перерыве они подошли к Дмитрию Дмитриевичу и сказали, что после репетиции его просят зайти в Центральный комитет партии.

Я поехала с Дмитрием Дмитриевичем. Мы подъехали к зданию ЦК, и он сказал мне, что сейчас его будут заставлять отказаться от премьеры. Я сидела в машине и ждала. Он пошел к заведующему отделом культуры ЦК Поликарпову. Этого Поликарпова я хорошо знала. Когда я училась в педагогическом институте, он был ректором. А потом он у нас преподавал, марксизм или что-то такое, чего мы не хотели знать и слышать. Пока мы ехали, они там взвешивали – запретить или разрешить, какой скандал будет больше? В конце концов сошлись на том, что лучше разрешить, потому что по всей Москве знали, что будет такая премьера и что Кондрашин будет дирижировать. И когда Шостакович пришел к Поликарпову, тот сказал: «Дмитрий Дмитриевич, нам сообщили, что вы волнуетесь. Вы не волнуйтесь, премьера будет». И Дмитрий Дмитриевич вернулся от него уже несколько успокоенный.

Вечером мы пешком пришли на премьеру – из нашей квартиры на улице Неждановой до Никитской, где находится консерватория, рукой подать. Зал был битком набит, там было душно, очень много народу. Какой-то хорист на сцене упал в обморок.

Ирина Антоновна читает «Бабий Яр» так, как будто мысленно переносится в тот декабрьский морозный вечер 1962 года, когда те, кому посчастливилось попасть на первое исполнение Тринадцатой симфонии, не могли сдержать слез. Со сцены под музыку великого композитора звучали слова, которые недавно было страшно произнести даже на своей кухне. И когда смолкли последние аккорды, зал потрясенно молчал несколько минут, прежде чем взорваться аплодисментами. И тогда на сцену из зала поднялся смущенный, как всегда на премьерах, Шостакович, взбежал Евтушенко… Ну а дальше была тишина в прессе, словно не было симфонии вовсе и на событие, потрясшее всех, наложено «вето молчания». Потом появилась статья, что Шостакович «пошел не туда», и Евтушенко заставили переписывать куски «Бабьего Яра». К тому же скоро на Западе вышла пластинка с нелегальной записью московского концерта, и все гадали, откуда она взялась. Официально симфония не записывалась и не транслировалась ни по радио, ни по телевидению. Вот версия Ирины Антоновны.

Пока Шостакович боролся за Тринадцатую симфонию, всего в километре от консерватории, в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, репетировали «Леди Макбет Мценского уезда» – во второй редакции, под названием «Катерина Измайлова». И он участвовал в репетициях, чередовавшихся со скандалами вокруг «Бабьего Яра». Сначала оперу «опробовали» на чиновниках от культуры на закрытом просмотре, а потом выпустили «в народ». 18 декабря 1962 года Москва слушала его «Бабий Яр», а уже через неделю, 26 декабря, состоялась премьера «Катерины Измайловой». Этого момента он ждал 26 лет, после «сумбура вместо музыки», после двух запретов в 1936-м и в 1956-м его опальная опера возвращалась на советскую сцену и мировые подмостки.

Шостаковича много снимала официальная кинохроника на премьерах и на съездах композиторов, он занимал слишком видное место в культурной и общественной жизни страны, чтобы его могли обойти вниманием. Про него сделали несколько документальных фильмов, советских и зарубежных – в них он смотрит в окно в тамбуре поезда «Красная стрела», уносящего его из Москвы в Ленинград, репетирует концерты и симфонии с Ростроповичем или с сыном Максимом, гуляет в ленинградском парке со своим учеником композитором Борисом Тищенко. Но на любительскую камеру, редкость по тем временам, – таким, каким он был в быту, среди своих, рядом с Ириной Антоновной, – Шостаковича снимал только Тищенко.

Пленки с этой уникальной съемкой мне недавно удалось найти в архиве его семьи. Тищенко самодельными титрами отмечал время и место каждого эпизода. Например, «Д. Д. Шостакович. Лето 1969 г. Армения». В Дом творчества композиторов в армянский Дилижан Шостакович с Ириной Антоновной ездили с 1964 года и всегда останавливались в коттедже № 8 – рядом с футбольным полем – ему, любителю футбола, это нравилось. Какие же они там счастливые, как им уютно вместе, а рядом с ними, как всегда, собака и кошка, и как же они оба с ними нежны, светятся от радости. Они путешествовали по Армении, плавали по Севану, гостили в Ереване в мастерской художника Мартироса Сарьяна – его сын Лазарь был композитором и учился у Шостаковича, устраивали пикники в горах вместе с еще одной звездной парой – Родионом Щедриным и Майей Плисецкой. И Ирина Антоновна повсюду с фотоаппаратом, снимает их жизнь.

«Вот уже десять дней мы живем в Дилижане, в этом прекрасном месте земного шара, – писал Шостакович Гликману в июле 1964-го. – Здесь все хорошо, особенно погода. Вчера я закончил Десятый квартет. По этому поводу, а также в связи со второй годовщиной окончания Тринадцатой симфонии мы кутнули».

Но чаще всего ленинградец Тищенко снимал Шостаковича в Репино, в Доме творчества композиторов – «репинских» титров больше всего на пленке – зимой и летом, много лет подряд. В столовой, где собирались все композиторы. И у коттеджа № 20, где неделями, порой месяцами, жил и работал Шостакович, где устраивались знаменитые «коттеджники», и они играли друг другу новые сочинения.

В Репино, знакомое с детства, любимое его место на земле, они с Ириной Антоновной приезжали каждый год. Коттедж № 20 и по сей день называют коттеджем Шостаковича, и перед ним стоит его бюст.

Когда шла работа над кинофильмом «Гамлет», то приезжал от Козинцева человек, ему срочно нужна была музыка. Григорий Козинцев был замечателен тем, что единственный среди всех режиссеров имел список эпизодов – что ему нужно, что он хочет и какой длительности. Мы были на фестивале в Горьком, возвращались после завтрака в номер, Дмитрий Дмитриевич брал этот список и говорил: «Прочти, что там следующее?» Я говорила: «Первое сумасшествие Офелии». Он садился и моментально писал первое сумасшествие Офелии. «Что там дальше?» Я читала: «Второе сумасшествие Офелии». Он писал второе сумасшествие Офелии. Человек ждал эти ноты, увозил в Ленинград, и их там начинали исполнять. Съемки проходили в Эстонии, где построили макет Эльсинора, замок был как настоящий. Потом мы ездили в Ленинград смотреть материал. Помню, там был Смоктуновский. Он говорил, что Козинцев ему страшно мешает и не дает сыграть Гамлета, как он себе его представляет. Очень на него раздражался. Но Козинцев не уступал. Фильм оказался очень хорошим.

А музыку к последней картине Козинцева «Король Лир» Шостакович писать не хотел. Они уже ставили с Григорием Михайловичем эту шекспировскую трагедию в ленинградском театре в 1941-м. И второй раз ему тяжело было обращаться к тому же самому материалу. В общем, он отбояривался-отбояривался, но его уговорили. И еще взяли для фильма какие-то его романсы из того спектакля.

Он очень ценил ясность. Одно время согласился сочинять для режиссера Григория Рошаля, который снимал фильм о Карле Марксе. Рошаль все время бегал и не знал, что ему нужно, и доставал Дмитрия Дмитриевича ужасно. Что Дмитрий Шостакович ни предложит, все не годится. Я в конце концов вышла из себя: «Слушай, откажись, ну что ты мучаешься! Зачем тебе этот „Карл Маркс“?» И он ответил: «Тебе легко говорить. Ты видишь, сколько народу мне нужно поддерживать? Если их построить, то выйдет целая первомайская демонстрация!» Потому что были его дочь Галя с мужем и двумя детьми, сын Максим с Леной и ребенком, у всех внуков были няньки, и была дача… В общем, он продолжал всех содержать, писал эту жуткую музыку, но работал. Фильм о Марксе назывался «Год как жизнь» и был он по книжке Галины Серебряковой. Она дружила с семьей Шостаковича с его ранней юности в Петрограде, потом была арестована в 1936 году, провела в сталинских лагерях и ссылках двадцать лет, вернулась в Ленинград в середине пятидесятых. Может быть, это ей он обещал взяться за эту музыку. Кажется, она когда-то хотела за него замуж, но у нее не получилось. Она меня очень не любила по этому поводу.

Шостакович был остроумный по-своему, едко остроумный, ядовито остроумный. Скажет – не забудешь.

У него была замечательная память, выдающаяся. Все, что он читал, он помнил. Из литературы любил Салтыкова-Щедрина, Гоголя, знал все прямо наизусть. Очень много читал. Мы получали по подписке книги в библиотеке, я за ними ездила и привозила. Он много писал вокальной музыки – на стихи Пушкина, Лермонтова, Цветаевой, Блока, британских поэтов в переводах Пастернака и Маршака, из еврейской народной поэзии… И даже создал цикл для баса и фортепиано «Четыре стихотворения капитана Лебядкина». Из романа Достоевского «Бесы». У него была привычка: он читал все газеты и замечал, кто что сказал. А потом доставал с полки книжки, например, времен кампании по борьбе с космополитизмом, и сравнивал. И показывал мне: «Смотри, что они говорили тогда и что сейчас. Те же самые люди».

Он все время хотел, чтобы я повсюду ходила с ним вместе: куда он, туда и я. Ну и я послушно шла. Записывала репетиции, сопровождала его на всех премьерах. Как-то мы были с ним на концерте в Большом зале консерватории. И вдруг Дмитрий Дмитриевич, который смирно сидел и слушал, схватил меня за руку, потащил в соседний ряд и стал показывать: «Видела, кто сидел в нашем ряду? Там Тимашук». Это была печально известная Лидия Тимашук. По ее жалобе началось в 1953-м сталинское антисемитское «дело врачей-убийц». Дмитрий Дмитриевич мне рассказывал, что он ходил тогда в кремлевскую поликлинику с детьми, и там при враче всегда сидел еще какой-то человек, у которого из-под халата виднелись галифе, и спрашивал, доволен ли Дмитрий Дмитриевич тем, как его лечат. И он отвечал, что очень доволен. Прием вели испуганные врачи. Это все Тимашук начала, негодяйка такая. Она еще на концерты ходила! Шостакович не захотел с ней рядом сидеть.

Однажды я призналась: «Знаешь, я была на том собрании, где тебя заставили в партию вступить». Дмитрий Дмитриевич сказал: «Если ты меня любишь, никогда об этом не говори». И я больше не говорила. Он был в таком ужасном виде там, что-то бормотал по бумажке… Мне рассказывали, что он плакал после собрания.

Он не считал себя гением. Нормальный человек ведь не будет ходить с ощущением, что у него на лбу написано: «Я гений». А он был нормальный человек, вежливый и очень скромный. Старался сочинять как можно лучше, волновался, когда у него не получалось, присутствовал на репетициях, дружил с музыкантами, уважал их. Перед премьерой говорил им: «Левую руку на счастье». И пожимал им руки левой рукой. Примета у него была такая.

Его как-то все опасались. С обожанием к нему относились, но считали, что с ним трудно, с ним невозможно говорить. А мы уже сильно подружились, и поэтому мне было легче, чем с кем-нибудь, с ним разговаривать. По-моему, Шостакович был красивый.

«Самый гениальный человек, которого я в жизни видел, это был Шостакович, – говорил мне Эрнст Неизвестный. – Как кто-то описал Маяковского: „Ну вот, вошел, и видно – гений“. Вот Шостакович на меня производил впечатление абсолютно гениального человека. Во всяком случае я бы его по плечу не мог похлопать».

Выдающийся скульптор Эрнст Неизвестный эмигрировал из Советского Союза в 1976 году и за свою долгую жизнь общался и дружил со многими знаменитыми людьми – Бродским, Барышниковым, Ростроповичем, физиками Капицей и Ландау, Энди Уорхолом и Артуром Миллером, Грейс Келли и папой Иоанном Павлом II… Он умер в 2016 году. Я записывала его в 2007-м в Нью-Йорке в его студии на Гранд-стрит.

«В 1962 году Хрущев проводил „встречи с творческой интеллигенцией“, то есть вправлял нам мозги. Шостакович, конечно, там был. Перед этим мы сцепились с Хрущевым на выставке в Манеже, он на меня кричал, я ему ответил. Потом его помощники заставляли меня написать покаянное письмо, извиниться. Требовались ласковые слова. Евтушенко даже написал за меня, я отказался подписать. Шостакович пригласил меня к себе и требовал, чтобы я подписал с абсолютно ницшеанской точки зрения, говорил, что мы стоим над всей этой условностью, мы такие люди, которые должны своим талантом служить стране, искусству, а всякие политические дрязги не для нас – поэтому подписывай, и все… Я отказался тогда, может быть, и глупо. У них с Евтушенко в тот момент решалась судьба премьеры „Бабьего Яра“, и он считал, что главное – отстаивать наши работы, не дать им пропасть.

Когда мы вспоминаем о людях такого калибра, как Шостакович, как Нуриев, как Слава Ростропович, мы не можем говорить только о профессиональных достоинствах, потому что первичен человек, а профессиональные достоинства приобретают качество его человеческого масштаба.

В 1976 году, вскоре после смерти Дмитрия Дмитриевича, Ростропович попросил меня вылепить бюст Шостаковича. Мы оба уже были на Западе, Слава руководил Национальным оркестром в Вашингтоне, который базировался в Кеннеди-центре, и он хотел, чтобы бюст его друга стоял там. И вот мы делали это вместе – я лепил, а Слава работал с партитурой. Я должен был успеть к тому дню, когда он будет играть Шостаковича на сцене Кеннеди-центра. Моего бронзового Шостаковича поставили рядом с президентской ложей. Я его делал с огромной любовью, у меня коленопреклоненное отношение к нему до сих пор».

С подачи Дмитрия Дмитриевича Ростропович тоже купил дачу в Жуковке, в поселке Академии наук, на соседней улице. И в Жуковке стало душевней, мы много общались, приходили к ним с Галей Вишневской в гости. Слава обожал Шостаковича, часто бывал у нас, он был первым исполнителем его виолончельных концертов. Кругом жили академики очень важные, все друг друга знали много лет, ходили по одним и тем же улицам, гуляли по «кружку», как старожилы Жуковки называли пешеходный маршрут. За поворотом жил академик Игорь Евгеньевич Тамм, нобелевский лауреат по физике, один из главных в советском атомном проекте. Соседом напротив нас был Николай Антонович Доллежаль, конструктор реактора первой в мире атомной электростанции. Они с женой Александрой Григорьевной и дочкой Наташей были очень симпатичные люди. Дочь Дмитрия Дмитриевича Галя любила маджонг, это такая китайская игра в кости на четверых. Они с Дмитрием Дмитриевичем ходили к Доллежалям играть в маджонг. Я не умела. Помню, как еще один наш сосед, Александр Семенович Займовский, у которого была сложная профессия, что-то связанное с металлами и новыми сплавами, подарил свою книгу Дмитрию Дмитриевичу. Книжка вся состояла из каких-то непонятных формул.

Каждый Новый год мы встречали вместе, сначала у Доллежалей, потом у нас, потом на Славиной даче. Переходили из дома в дом, Галя Вишневская пела, Слава аккомпанировал. Однажды по приглашению Ростроповича из Англии приехали Бриттен и его друг тенор Питер Пирс. Слава с Галей показывали им Москву, а потом они гостили у них на даче. И новый 1966-й год мы встречали вместе. Пирс пел, Бриттен садился за рояль, это был замечательный вечер. В прошлый их летний приезд Ростропович возил Бриттена и Пирса в Армению, у них были концерты в Ереване, затем они жили в Доме творчества композиторов в Дилижане и на обратном пути даже заехали в Михайловское, к Пушкину.

Потом началась история с Солженицыным, которого Слава пригласил пожить во флигеле на своей даче. Это было время, когда он полюбил Наташу Светлову, в будущем Наталию Дмитриевну Солженицыну. Она жила с ним в этом флигеле на Славиной даче. Он звал ее Алей, привел к нам и сказал: «Познакомьтесь, это Аля». Роман развивался на наших глазах.

За Солженицыным установилась слежка; стояла машина на нашей железнодорожной станции, еще одна машина ездила по «кружку», смотрели, кто куда идет, и докладывали наверх. Следили за Солженицыным. Ну и за Сахаровым, конечно. У него тоже была тут дача.

Ростропович написал открытое письмо редакторам четырех газет, включая «Правду» и «Известия», в защиту Солженицына, которого власти начали травить за присуждение ему в Швеции Нобелевской премии. Кончилось это очень печально, потому что в один прекрасный день Ростроповичу перестали давать концерты. Он заметался, он не мог без этого жить. И тогда выступила Галя, сказала, давай уедем на год. И Ростропович написал Брежневу письмо с просьбой их отпустить. Когда отправил, пришел к Дмитрию Дмитриевичу, показал письмо. Дмитрий Дмитриевич ужаснулся: «Слава, что вы сделали!» Но уже было невозможно вернуть, и судьба Ростроповича была решена. Они уехали с детьми за границу и там остались.

Академик Сахаров стал чаще бывать в Жуковке со своей новой женой Еленой Боннэр. Однажды, когда они гуляли на «кружке», Сахаров подошел к Дмитрию Дмитриевичу и сказал: «Не хотите ли присоединиться к нам? Вот моя дача, приходите, мы там встречаемся, разговариваем. Мы стараемся помогать политзаключенным». Дмитрий Дмитриевич не забыл, как его мордовали по поводу его сочинений, знал, что все могут запретить играть. Вот сейчас исполняют, а потом вдруг запретят, и не будет этой музыки. И еще он запомнил с тридцатых годов, что если собирается какая-то группа и что-то обсуждает, то один из них обязательно пойдет и сообщит куда надо, о чем шла речь. И он сказал, я тоже помогаю заключенным, он действительно способствовал реабилитации друзей после смерти Сталина. В общем, отказался. Больше Сахаров к нему не обращался.

Ну вот позвонили из «Правды» и просили, чтобы Шостакович подписал открытое письмо композиторов и музыковедов с осуждением антисоветской деятельности Сахарова, который был нашим соседом. И какое, собственно, письмо тут подписывать? Дмитрий Дмитриевич даже и не подумал ничего подписывать. Они очень настойчиво звонили на дачу. Им отвечали, что Дмитрий Дмитриевич работает, потом что Дмитрий Дмитриевич уехал. Стали звонить в московскую квартиру. Он замучился и сказал: «Давай уйдем. Не скажем никому и уйдем из дома». И мы пошли в кино. В кинотеатр «Октябрь» на Новом Арбате. Там показывали что-то очень веселое, «Двенадцать стульев» кажется. Мы сели смотреть. А настроение очень плохое. Дмитрий Дмитриевич говорит: «Пойдем отсюда». Мы встали, но тут, завидев самого Шостаковича, бежит директриса кинотеатра: «Дмитрий Дмитриевич, вам не понравилось?» – «Очень понравилось, но работа, понимаете». Мы вышли. Куда деться? Решили идти в Кинотеатр повторного фильма на Никитскую. Сеанс уже начался, мы попали где-то в середине и по чьим-то ногам протиснулись. Показывали хороший фильм, в главной роли очень красивая актриса Вика Федорова. Там почему-то все время использовались отрывки из квинтета Дмитрия Дмитриевича, что его удивило… Так как мы смотрели фильм с середины и нервничали, то Дмитрий Дмитриевич говорит: «Наверное, уже отдали в типографию этот самый номер „Правды“, и мы можем вернуться домой». Мы пошли домой. Они больше не звонили, действительно. А на следующий день мы открыли «Правду», а там это письмо напечатано и стоит подпись Дмитрия Дмитриевича. Ну и что делать? Отвращение он почувствовал, но писать опровержение, что ли? Что делать-то? А мне говорил потом Шнитке, что с ним тоже была такая история, он отказался подписывать не это, но другое письмо, а его подпись поставили. И я не знал, что делать, сказал Альфред.

Через несколько лет после того, как я записала Ирину Антоновну Шостакович, я делала фильм про еще одну великую вдову, Наталию Дмитриевну Солженицыну, и она вспоминала:

«Когда Александр Исаевич жил в Жуковке, он гулял по тем же улицам и, разумеется, встречал соседей и кланялся им. Но из всех обитателей Жуковки общался только с Сахаровым и с Шостаковичем. И с Ириной Антоновной, которая, кажется, к нему заглядывала, но он-то точно к ним на дачу приходил. Солженицын был вообще большой любитель музыки, она присутствовала в его жизни, у него было много пластинок, меньше, чем у меня, но потом мы объединили это наше хозяйство. Но Шостакович не был среди его первых музыкальных любовей. Он предпочитал немецких композиторов, они ему были близки, Чайковского еще любил и Рахманинова, но все-таки его композиторами были Бетховен, Моцарт, Шуберт и Бах. Но он, конечно, очень-очень высоко ценил Шостаковича. И Шостакович в какой-то момент хотел написать оперу по его рассказу „Матренин двор“, чему, конечно, был бы счастлив Солженицын, если бы это осуществилось. Но это не осуществилось.

Александр Исаевич хорошо понимал масштаб Шостаковича, и не только масштаб, но его огромнейшее значение для культуры всего этого времени. Вообще, Шостакович был как бы не запрещенный человек. Его то преследовали, то не преследовали, но музыку исполняли. В случае Шостаковича это было не так, как просто непечатаемый литератор или неисполняемый композитор, – нет, не так. Но он был выразителем тех чувств и тех мыслей, которые общество не могло высказать вслух, как если бы по внешней какой-то причине было немое. Вот оно немое, способно только мычать. И среди этого общества находится человек, который может не мычанием, а страстной, трагической, нежной и сокрушительной музыкой все это выразить. То есть это были музыкальные уста запертого общества.

И многие это чувствовали, не пропуская ни одной его новой симфонии. Собиралась вся Москва, ну как вся Москва – сколько вмещал Большой зал консерватории, или в Ленинграде филармония, немало, около двух тысяч человек в каждом зале. Эти люди, которые ходили на Шостаковича, многие друг друга знали, но все-таки не все же, однако по лицам все были знакомы – за исключением небольшого числа студентов на галерке. Потому что это были люди, которые умели перевести звуки, созданные Шостаковичем, на тот язык, который нельзя было произнести словами».

Еще в 1958 году Шостакович, который тогда много гастролировал как пианист – с оркестрами, исполнявшими его произведения, – почувствовал первые симптомы надвигающейся непонятной болезни. Он писал Гликману: «Играю плохо, почему-то сильно отстает правая рука». И в другом письме: «У меня ослабела правая рука, по ней часто бегают мурашки». У него развивался боковой амиотрофический склероз. Его и сейчас не лечат, а тогда и диагностировать не могли.

В феврале 1964 года в Горьком прошел его именной фестиваль. Девять дней здесь звучала только его музыка, почти все им написанное. В первый и последний раз в жизни он даже встал за дирижерский пульт, о чем давно мечтал. И в заключительном концерте вместе с Квартетом имени Бородина сыграл интермеццо из своего квинтета. Это был предпоследний раз, когда Шостакович на публике сел за рояль. Его снимала кинохроника, и на этих кадрах видно, как сложно, как мучительно ему играть.

Я узнала, что под Вашингтоном есть Бетесда, где расположены многие американские научные институты. И я говорила министру культуры Екатерине Фурцевой, что хорошо бы нам с ним поехать в Америку, в Бетесду. «Что вы, – сказала Фурцева, – вы понимаете, какую вы берете на себя ответственность? Он же не доедет! Мы лучше сюда пригласим врачей». Они пригласили американских врачей, подарили им фарфоровые дулевские сервизы, сводили их туда-сюда, врачи сказали, что они лечить эту болезнь не могут, и уехали. И все. А тут, летом 1973-го, пришло приглашение Дмитрию Дмитриевичу в Штаты, его избрали почетным доктором искусств Северо-Западного университета, который находится на берегу озера Мичиган в городе Эванстон под Чикаго. И я, думая про возможность лечения, сказала: «Давай поедем». И мы поехали. Он был гостем Госдепартамента, и Фурцева не посмела сказать, что он не доедет и вообще не надо.

В Америку мы отправились из Гавра на пароходе «Михаил Лермонтов», это был огромный океанский лайнер. В дальнейшем он плавал-плавал и утонул. Просто громадина такая шестиэтажная. Но так как он уходил в свой первый рейс, то был пустой, кроме нас там были только журналисты. Команда устроила прием для Дмитрия Дмитриевича, подарили ему макет штурвала.

Это была моя первая поездка в Америку, его третья и, увы, последняя.

Мы побывали в Нью-Йорке, повидались с его старыми знакомыми. Помню дирижера Юджина Орманди, который 40 лет руководил Филадельфийским симфоническим оркестром. Потом мы с Дмитрием Дмитриевичем сели на поезд до Чикаго. Погода была совершенно не подходящая, какая-то жуткая жара. Нас повозили по городу, показали их местные достопримечательности, а затем доставили в этот университет, один из старейших в Америке, со своими традициями. Там прошла церемония присуждения ему степени почетного доктора. Был день вручения дипломов, студенты заканчивали обучение, они были в таких квадратных академических шапочках, и Дмитрий Дмитриевич тоже был в мантии и в шапке магистра… Но главной нашей целью был Вашингтон. Оказалось, что раз он гость Госдепартамента, то все, что ему нужно, организуют. И вот мы добрались до Вашингтона и поехали в Бетесду, в университет Джона Хопкинса, знаменитый своей медицинской программой и исследованиями. Я хотела его там показать. Но мои надежды оказались напрасными. Нам сказали, что они поняли природу его недуга, но помочь не могут. Какая-то загадочная болезнь, которая никак не лечится. В Европу мы возвращались уже на английском океанском лайнере «Куин Элизабет», самом большом в мире. И как только доплыли до Лондона, в тот же день улетели домой.

В мае 1975-го мы недолго жили в Репино, в нашем коттедже в Доме композиторов, он писал Альтовую сонату. И однажды вдруг сказал: «Хочешь, я тебе покажу дом моего детства и юности?» Я, конечно, хотела, села за руль, и мы поехали в Ленинград. Дмитрий Дмитриевич повез меня по тем местам, где была их квартира, где жила вся семья. По дороге он рассказывал мне про то время, когда отец еще был жив и они ссорились с матерью. И девочки, его сестры, были на стороне матери, а он на стороне отца. Отец ходил слушать хор в оперу Народного дома в Александровском парке и пару раз брал его с собой… Была весна, очень хорошие стояли погоды, и вдруг стало темно и пошел снег. И мы уезжали под этот черный снег из города, и это было как-то страшно и печально. И больше мы туда не приезжали.

Мы ходили на обследования в Кремлевскую больницу. Там был самый знаменитый рентгенолог Тагер. И вдруг он сказал, что лекарство, которое Дмитрий Дмитриевич принимает, помогло и что он больше не находит у него этой самой болезни, что вроде у него все прошло. Я перестала на какое-то время давать это лекарство. А потом снова надо было идти обследоваться. И когда мы второй раз пришли, сказали, что ничего поделать уже нельзя. Его положили в Кремлевскую больницу, и я помню, что там ему читала вслух журнал, где были опубликованы воспоминания дочери Марины Цветаевой, Ариадны Эфрон. Ее арестовали в 1939-м, она отсидела свое в ГУЛАГе на Севере, была на лесоповале, такая несчастная судьба. Ее воспоминания о матери очень хорошо написаны. Ему это было интересно и важно. Незадолго до этого он сочинил цикл романсов на стихи Цветаевой для контральто и фортепиано. И на финал выбрал стихотворение, посвященное Ахматовой, где Марина Ивановна назвала ее «музой плача».

Его сын Максим уже много лет был дирижером и должен был уезжать с оркестром на дальние гастроли. Он приходил к Дмитрию Дмитриевичу попрощаться. Я вышла из комнаты. Дмитрий Дмитриевич, может быть, понимал, что они больше не увидятся, в общем, он с Максимом попрощался.

В Кремлевке собрали огромный консилиум, человек двадцать. Пришли очень солидные на вид доктора и подтвердили, что ничего сделать нельзя. И я не понимала, как столько врачей, а помочь не могут.

Стояло жаркое московское лето. Нас перевели в реанимацию, она находилась на высоком этаже. У нас был там Чехов, я ему читала. У Чехова есть ужасный рассказ о солдате, который возвращается из армии домой, едет на пароходе и по дороге умирает. Он сказал: «Прочти мне этот рассказ». Я говорю: «Митя, ты будешь себя лучше чувствовать – я тебе прочту, не надо сегодня». – «Нет, сегодня прочти». И я ему читала этот рассказ. Потом к нему заходил кто-то из лечившихся там же пианистов… Оказывается, людям перед смертью становится легче. И мне показалось, что ему легче. Дмитрий Дмитриевич сказал: «Поезжай, привези мне почту. И возвращайся пораньше, мы будем смотреть футбол». Я ему в палату поставила маленький телевизор, тогда были такие маленькие. И вот я включила ему телевизор и поехала за почтой.

Когда я вернулась, меня встретил в коридоре очень испуганный врач и сказал, что Дмитрий Дмитриевич умер. Он умер за полчаса до моего прихода. Они ужасно все перепугались. Сказали, вы хотите с ним попрощаться – проходите в палату. Я вошла. Он был еще теплый, и лицо красное. Видимо, он задохнулся. Я там посидела, приехала санитарная машина из морга, его уложили и увезли туда. Я собрала вещи, села в машину и поехала домой. Был летний вечер, и никто, кроме меня, не знал, что Шостакович умер. Я ехала и думала, что хорошо бы так ехать и никогда никуда не приезжать. Но я приехала и сказала, что он умер. Позвонили сыну Максиму на гастроли, позвонили в Репино дочери Гале. Они стали все съезжаться. Потом у нас на даче начали собираться люди… И была огромная панихида в Большом зале консерватории, там было ужасно много народу. Похоронили Дмитрия Дмитриевича на Новодевичьем кладбище, где через одну могилу лежит его первая жена, Нина Васильевна Варзар. Там ему приготовили место, и там его похоронили.

Выдающаяся пианистка Елизавета Леонская училась в Московской консерватории с середины 1960-х. Ее рассказ о том, каким она запомнила Шостаковича в последние годы, я записала в 2018 году в Вене, где она теперь живет.

«Я была на генеральной репетиции его Четырнадцатой симфонии в Малом зале консерватории, когда Дмитрий Дмитриевич, запинаясь, говорил, что „вот он хотел выразить, понимаете ли, чтобы, говоря словами Николая Островского, что жизнь надо прожить не зря…“ Вынужденно произносил, явно мучаясь, какие-то идеологические штампы, которые не имели ровно никакого отношения к музыке и к тем музыкальным текстам, которые в его симфонии есть. Помню, я присутствовала на премьере в Большом зале его Пятнадцатой симфонии, и меня накрыло с головой, я просто в ней утонула. Ну и первое исполнение его Скрипичной сонаты, когда была сделана эта знаменитая фотография: Шостакович, Рихтер и Ойстрах со скрипкой как-то бочком выходят на поклоны из боковой двери на сцену Большого зала, смущенные и взволнованные, еще полные музыкой – я видела это своими глазами. Мы же были студентами консерватории в это время, мы играли его сочинения. Он был очень добр, он разрешал всем, кто хотел ему поиграть, приходить к нему домой. Я помню, как со скрипачом Олегом Каганом была у него в квартире, мы играли его Скрипичную сонату, и в какой-то части там бас длится очень долго. И, очевидно, он просто не был больше слышен. Он сказал мне: „Ударьте этот бас еще раз!“ И он никогда не критиковал! Он был страшно мил и очень скромен. „Ой, простите, я не смогу подать вам пальто, вы знаете, у меня такая болезнь…“

В июне 1975 года, не больше чем за два месяца до его смерти, мы записывали пластинку с его сочинениями на сцене Большого зала консерватории. И Дмитрий Дмитриевич, я уж не знаю, было ли это его желание или кто-то ему сказал, но он все три дня сидел рядом со звукорежиссером и слушал, и делал замечания. Через два месяца, 9 августа, Дмитрий Дмитриевич скончался, объявили об этом на сутки позже, и панихида была опять-таки в Большом зале консерватории, и ужас был в том, что мы играли на той же сцене из программы, которую записывали с ним в июне… Это такая традиция в Москве, что великих людей провожают в консерватории, в Большом зале. Гроб стоял посреди зала, и было очень много людей, и много речей. После этого все эти, думаю, человек 600–700 были посажены в автобусы и поехали на Новодевичье кладбище, которое в этот день было закрыто, наверное на всякий случай. Пускали, насколько мне помнится, только тех, кто выходил из автобусов. На центральной аллее был гроб, открытый, и вокруг стоял весь Союз композиторов. Я помню, что были речи Хренникова, Хачатуряна, других деятелей культуры, довольно долго. И после этого вся процессия повернула направо и вошла в ворота старого кладбища, и двинулась к тому месту, где сейчас стоит надгробие Дмитрию Дмитриевичу. Теперь, когда я бываю в Москве, я всегда посещаю его… Я стояла довольно близко и все время видела Ирину Антоновну, и Максима, и внука Шостаковича, и Галю. И в тот момент, когда гроб опустили в яму и полетели первые комья земли, вдогонку откуда-то из последних рядов раздался сияющий до мажор гимна Советского Союза. Как и положено по протоколу. Для меня это был гротеск, потому что очень многие люди плакали, и плакали искренне, не могли сдержать слезы. И вдруг огромный духовой оркестр в сияющем до мажоре».

После похорон я уезжала со своей тетей, по-моему, в Ленинград или еще куда-то. Я старалась здесь не быть. Галя была в Комарове, у них там дача, она меня позвала. Там я как-то немножко пришла в себя, спасибо Гале. Потом вернулась и поняла, что нужно разобрать его ноты, письма, которые лежат в столе, и на даче, и в городе. Я стала этим потихоньку заниматься и снова почувствовала, что для Дмитрия Дмитриевича главное было, чтобы его музыка звучала. И поэтому нужно его сочинения издать. Но этого мало: необходимо сделать оркестровые материалы, чтобы их могли ставить на пульты и играть. Это была счастливая находка. И я создала издательство, которое и поныне существует, называется оно «Дмитрий Шостакович».

По постановлению об увековечении его памяти должны были выпустить собрание его сочинений. Ни у кого не было собрания сочинений, даже у Прокофьева. За это взялось издательство «Музыка», запланировали 150 томов. Начали подбирать материал, и я стала принимать самое горячее участие. Ведь нужно же было найти и сверить все! Это была адская работа. В итоге оно вышло в 42 томах. Сейчас я уже выпустила гораздо больше в моем издательстве…

На его могилу я хотела поставить камень из Петербурга. Сказала архитектору, и привезли оттуда огромный камень, сделали из него надгробье и высекли четыре ноты: ре, ми бемоль, до, си. В буквенном латинском обозначении этих нот зашифрована монограмма инициалов Шостаковича «DSCH», он часто их использовал в своих сочинениях. Я хожу туда к нему. В день смерти, 9 августа. И еще в мае. Его праздник – 12 мая, когда исполнили его Первую симфонию. Он считал, что это начало его карьеры, и всегда отмечал.

Люди, которых мы продолжаем любить, где-то недалеко от нас. Они где-то здесь.