В это время Анастасия уже сильно недомогала. В Можайске царь получил тревожные вести с ливонского и крымского фронтов и «хотел ехати вскоре к Москве, да невозможно было ни верхом, ни в санех: беспута была кроме обычая (т. е. необыкновенная. – С. В.), на много время. А се грех ради наших царица недомогла». Только 1 декабря царь вернулся, наконец, в Москву. После этой поездки Анастасия стала медленно угасать. В июле 1560 г. в Москве было несколько пожаров, и царская семья была отправлена на Воробьевы горы, а 7 августа Анастасия скончалась.

Нет сомнения, что не один Максим Грек, а многие приближенные царя не раз советовали ему не таскать царицу и детей на богомолья. Указания на это мы находим у самого царя Ивана. В «Послании» к Курбскому он писал, что Сильвестр и его советники досаждали ему по поводу войны с Ливонией и что бы ни случилось – болезнь ли царицы или детей или что иное, – все «вменяли», т. е. приписывали, тому, что он, царь, не послушался их советов и начал войну с немцами. «Како же убо воспомяну, и еже во царьствующий град с нашею царицею Анастасией от Можайска немилостивное путное прехождение?» По словам Ивана, о врачебной помощи не было и помина, «молитвы же убо и прехождения по святым местам, и еже убо припошения и обеты ко святыни о душевном спасении и о телесном здравии, и о своем благом пребывании нашем, и о царице нашей и чад наших, и сия вся вашим лукавым умышлением от нас отнюдь взяшася».

Итак, по словам Ивана, Сильвестр и его советники поступали лукаво, когда советовали ему не возить с собой жену и детей на богомолья. Но хорошо известно, насколько педантична и назойлива была опека попа Сильвестра в деле исполнения церковных обрядов и богоугодных обетов. Изо дня в день он поучал царя, что ему «пити и ясти и как с женою жити», соблюдать все постные дни и «подпраздники», и, конечно, не лукавство, а простое благоразумие побуждало Сильвестра советовать царю щадить здоровье жены и не подвергать ее испытаниям, подобным тем, которые она пережила во время злополучной поездки на Белоозеро.

Анастасия умерла после медленного угасания в том возрасте, когда женщина обыкновенно достигает полного расцвета сил. Об отравлении ее не может быть речи, да и сам Иван об этом не говорит, а в колдовство и чары мы, люди XX в., не верим. Остается предположить, что здоровье ее было подорвано ранним браком и частыми родами и окончательно расшатано постоянными поездками с мужем на богомолья и потехи. Понимал ли Иван, что в преждевременной смерти его «юницы» в значительной мере виноват он сам, мы не знаем, да это и несущественно, а важно то, что он, веря в колдовство, всю жизнь сохранял в душе эту воображаемую рану как оправдание его подозрительности и злобы к окружающим.

Историки, начиная с Карамзина, не раз говорили о благотворном влиянии Анастасии на царя Ивана и перемену к худшему в образе жизни Ивана неизменно связывали со смертью его первой жены. Ничего невероятного в этом нет. Иван вступил в брак юношей, прожил с Анастасией 13 с половиной лет, имел шестерых детей и, несомненно, был привязан к ней. Все последующие браки царя Ивана по сравнению с первым были настолько неудачными, что он, естественно, всю жизнь вспоминал с любовью и сожалением преждевременно угасшую «юницу».

Лично об Анастасии мы имеем в отечественных источниках одно свидетельство, краткое, но весьма выразительное. Официальный летописец говорит, что множество народа собралось проводить гроб царицы в Вознесенский монастырь в Кремле; «бяше же о ней плач немал, бе бо милостива и беззлобива ко всем». Доброта и кротость характера – великая сила, но не с таким человеком, каким был царь Иван.

Официальный летописец в рассказе о похоронах Анастасии говорит, что царь имел вид человека, убитого горем: «Царя и великого князя от великаго стенания п от жалости сердца едва под руце ведяху». Но едва прошла неделя со смерти Анастасии, как митрополит и бояре пришли к царю с челобитьем (14 августа), «чтобы государь скорбь о своей царице… отложил, а, положа упование на бога, помыслил, чтобы ему женитвою не длити, занеже он, государь, во юноством возрасте, тех еще лет не дошол, чтобы ему можно было без супружества быти, и он бы, государь, для християнские надежи женился ранее, а себе бы нужи не наводил». Царь сразу не ответил, все приличия были соблюдены, а через день изъявил свою волю вступить во второй брак.

Один частный летописец, цитированный Н.М. Карамзиным, помогает нам понять, почему митрополит Макарий и бояре так поспешили с челобитьем о новом браке царя. Летописец говорит попросту и ясно: «Умершей убо царице Анастаспе, нача царь яр: быти и прелюбодействен зело».

А. Курбский впоследствии упрекал Ивана в том, что он и при жизни Анастасии не соблюдал супружеской верности. На это Иван откровенно и просто отвечал: все мы – люди, все – человеки: «А будет молвишь, что яз о том не терпел и чистоты не сохранил, ино вси есмя человецы».

По выражению А.С. Пушкина, «в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». В первом браке царя Ивана на Анастасию выпала доля трепетной лани, а Иван был конем. Да еще каким! При жизни Анастасии он был плохо обузданным конем, а после ее смерти и вовсе разнуздался.

Далее Курбский переходит непосредственно к рассказу о суде, который произошел месяца три-четыре спустя после первых действий врагов Сильвестра и Адашева. Внести поправку в последовательность событий нетрудно. Летом 1560 г. дело было, если можно так выразиться, как бы в состоянии неустойчивого равновесия: царь, видимо, не решался принять решительные меры и довести дело до полного разрыва. Неустойчивое равновесие было нарушено смертью царицы Анастасии, последовавшей 7 августа после продолжительной, тяжелой болезни. Враги Сильвестра и Адашева, в особенности родственники Анастасии – Захарьины, решили воспользоваться горем царя и перешли в наступление.

30 августа в Москве была получена отписка главнокомандующего ливонским фронтом кн. И.Ф. Мстиславского о взятии Феллина, «и царь и великий князь писал к боярам… а велел в Виляне оставить окольничих и воевод Олексея да Данила Федоровичев Адашевых, да Осипа Полева, да Романа Олферьева». По словам Курбского, который сам был в то время на фронте и имел возможность знать все, что там происходило, Алексей Адашев оставался в Феллине «на мало время». Доброе и тактичное обхождение А. Адашева с населением вызывало к нему симпатии, и «не мало градов лифлянских, еще не взятых, хотяще поддатись ему его ради доброты».

Это вызвало беспокойство у врагов Адашева, они усилили натиск, стали «прилагать» «клеветы к клеветам, шептание к шептанию, лжесшивание ко лжесшиванию» и вскоре добились того, что царь приказал взять А. Адашева под стражу и перевести в Юрьев, где он «в недуг огненный впал» и через два месяца умер.

Сопоставляя показания Курбского с разрядной книгой и другими источниками, можно так определить время событий. Во второй половине сентября в Москве состоялся заочный суд над Сильвестром и Адашевым. Сильвестр из Кириллова монастыря был сослан и заточен в Соловецкий монастырь, а А. Адашев подвергся формальной опале и был отправлен под стражу в Юрьев, где и умер в декабре того же года.

Чтобы окончательно уничтожить в глазах царя авторитет А. Адашева, его враги, по словам Курбского, стали клеветать царю, будто Адашев, избегая наказания за свои преступления, кончил жизнь самоубийством: «Се твой изменник сам себе задал яд смертоносный и умре».

Установив правильно последовательность событий, можно перейти к самому важному по своим последствиям эпизоду разрыва царя с Сильвестром и Адашевым – к собору, собранному царем во второй половине сентября для заочного суда над павшими временщиками.

Чрезвычайно важные и достоверные сведения по этому вопросу сообщает Курбский в «Истории о великом князе Московском». Когда умерла царица Анастасия, враги Сильвестра и Адашева начали наговаривать царю, «как бы счеровали ее оные мужи… Царь же, буйства исполнився, абие (т. е. вскоре, тотчас. – С. В.) им веру ял».

Когда это обвинение дошло до сведения Сильвестра и Адашева, они стали умолять царя, «ово еппстолиями посылающи, ово чрез митрополита Руского, да будет очевистное глаголание с ними». «Не отрицаемся, рече, аще повинни будем смерти, но да будет суд явственный пред тобою и предо всем сенатом твоим».

Враги Сильвестра и Адашева перехватывали и не допускали до царя «епистолии», грозили митрополиту и говорили царю: «Аще, рече, припустишь их себе на очи, очаруют тебя и детей твоих; а к тому, любяще их все твое воинство и народ, нежели тобя самого, побиют тобя и нас камением». Ежели же этого не случится, «обвяжут тя паки и покорят тя, аки в неволю себе».

По каноническим правилам Сильвестр, как лицо духовного звания, не мог быть судим светской властью без предварительного осуждения церковным судом и лишения священнического сана. А. Адашева, как человека в думном чине, царь должен был судить по старым обычаям вместе с боярами. Чтобы обойти эти затруднения и придать всему делу вид законности, был созван собор «всего сената», т. е. всех думных людей и так называемого «преосвященного собора», т. е. митрополита и епископов. Кроме того, на собор были призваны некоторые «прелукавые» монахи – Мисаил Сукин, издавна прославленный «в злостях» и «бесный», т. е. одержимый бесом, Вассиан (Топорков?) и некоторые другие. «Что же на том соборище производят? Чтут, пописавши, вины оных мужей заочие…»

Митрополит Макарий и все «добрые люди», согласные с ним, возражали: «Подобает, рече, приведенным им быти зде пред нас, да очевисте на них клеветы будут, и нам убо слышети воистину достоит, что они на то отвещают… Губительнейшие те ласкатели вкупе со царем возопиша: «Не подобает, рече, о епискупе! Понеже ведомые сии злодеи и чаровици велицы очаруют царя и нас погубят, аще приидут. И тако осудише их заочне».

Иван Грозный и митрополит Кирилл. Художник К.В.Лебедев

С величайшим негодованием Курбский восклицает: «И где таков суд слышав под солнцем, без очевистого вещания?» Такой суд противен не только «всем церковным канонам», но даже у язычников и варваров, скифов и сарматов, не бывал, «сей соборный царя нашего християнского таков суд!».

В чем же обвиняли на соборе Сильвестра и Адашева? Этого мы так и не знаем. Курбский об этом ничего не говорит и только в общих выражениях упоминает, что злые советники царя, в особенности царские шурины – Даниил и Никита Романовичи и Василий Михайлович Захарьины-Юрьевы, шептали и наговаривали царю, будто Анастасия умерла от чар волшебства. Весьма возможно, что на соборе была сделана попытка предъявить Адашеву подобное обвинение, но до него, как тогда говорилось, «дело не дошло», т. е. не оказалось никаких конкретных данных для обвинения.

Косвенное подтверждение этому можно видеть в начале рассказа Курбского о том, что вскоре после смерти А. Адашева «воскурилося гонение великое, и пожар лютости в земле Русской возгорелся». Первой жертвой «пожара лютости» Курбский называет какую-то «ляховицу», т. е. польку, вдову Марию-Магдалину, женщину примерной жизни, казненную с пятью сыновьями; «оклеветана же перед царем, аки бы то была чаровница и Алексеева согласница, того ради ее погубити повелел и со чады ее…».

Мало дают для освещения вопроса о винах Сильвестра и Адашева высказывания самого царя Ивана, сделанные в полемике с Курбским. С большим раздражением, подробно Иван говорит об этом в нескольких местах своего «Послания», а затем в ответах Курбскому, но все его обвинения выражаются в общих фразах и производят весьма невыгодное для самого Ивана впечатление. Обращает на себя внимание и то, что Иван в своих гневных тирадах винит во всем не только Сильвестра и Адашева, а берет их, если можно так выразиться, под одну скобку со всеми боярами.

В живом воображении царя Ивана все отражалось в уродливо-преувеличенном виде. От «злобесного умышления» бояр, писал он Курбскому, сключились все опалы и казни, «понеже с попом Селяверстом положисте совет, дабы аз лише словом был государь, а вы бы с попом во всем действе были государи». Восемь лет спустя это представление получило еще более гиперболическую формулировку: «Тако и вы хотесте с попом Селиверстом, с Олексеем Адашевым и со всеми своими семьями под ногами своими всю Рускую землю видети» (письмо Курбскому, 1578 г.).

Кроме подобных общих обвинений, и притом не столько по адресу Сильвестра, сколько всего боярства, в письмах Ивана мы ничего не находим. По-видимому, и сам Иван сознавал, что в его аргументации не все ладно относительно Сильвестра, и в «Послании» к Курбскому определенно говорит в свое оправдание, что Сильвестр удалился сам, по своей воле, а он, царь, его отпустил, «не яко устыдевшися, но яко не хотевши судити здесь, но в будущем веце…».

* * *

Итак, если вся вина Сильвестра была в том, что он надоел в конце концов царю со своими пастырскими наставлениями и непрошенными советами, если царь из смирения не пожелал судить здесь, на земле, своего бывшего духовника, а отложил это дело до второго пришествия, то почему же он решился в сентябре 1560 г. созвать собор и допустил осуждение Сильвестра заочно?

Сильвестр действовал в деликатной и темной области царской совести, – его вины, если таковые были, неуловимы и трудно определимы. Поэтому понятно, что Иван не мог выявить их и ясно сформулировать. Но А. Адашев много лет работал в государственном аппарате, был сначала постельничим царя, заведовал приемом всевозможных челобитных частных лиц на имя царя и докладывал их, принимал участие в дипломатических переговорах и т. д. Казалось бы, на этих поприщах легче было найти и указать вины и преступления, например корыстолюбие, мздоимство, превышение власти и т. п. Ничего подобного в «Послании» царя Ивана мы не находим. Вместо этого царь ругается, обзывает Адашева собакой и с презрением говорит о его низком происхождении.

Преувеличивая все по своему обыкновению, Иван говорит, что Адашев «не вем, каким обычаем, из батожников» водворился во дворце, а через строку, противореча себе, заявляет, что он «взял» Адашева «от гноища и учиних с вольможами, чающе от него прямыя службы». Вины А. Адашева оказываются в том, что он с Сильвестром, в союзе со всеми боярами, «снял» с царя всякую власть и оставил ему только честь председательствовать в боярском совете.

Понятно, что подобного рода обвинения можно было высказать в пылу полемики несколько лет спустя после смерти А. Адашева, но выступать с ними на суде против такого умного и тактичного человека как Адашев было невозможно. Возмужавший, многое уже видевший и многому научившийся царь давно тяготился опекой Сильвестра и советами бояр, привыкших смотреть на него как на несовершеннолетнего, пришел в конце концов к мысли отделаться от них, но как это сделать, не знал и запутался. Его новые советники и доброхоты не помогли ему, а направили на ложный путь. Им было мало того, что Сильвестр удалился сам, а Адашев был удален в корректной форме и лишен, таким образом, возможности влиять на царя, и они лестью и клеветой толкали царя на ложный шаг – положить опалу на Адашева заочно, без объявления в лицо мотивов опалы, что было противно всем обычаям службы в думных и вообще высших чинах двора. Вторым ложным шагом царя Ивана был созыв собора и заочное осуждение Сильвестра и Адашева.

Эти ошибочные шаги царя по логике вещей породили ряд осложнений и повлекли за собой такие тяжелые последствия, которых не предвидели ни он сам, ни его новые советники.

Иван Грозный и Василий Блаженный. Художник А.П. Рябушкин

Выше было рассказано, в каких до явного неправдоподобия выражениях характеризовал интерполятор официальной летописи всемогущество Сильвестра. Если поверить ему, – а многие историки очень доверчиво относились к этому источнику, – то Сильвестр был не временщиком, а прямо-таки узурпатором. Такая характеристика в случае надобности могла служить хорошим оправданием расправы царя со своим многолетним опекуном.

Не менее тенденциозны выпады царя Ивана по адресу А. Адашева в «Послании» к Курбскому. Оправдывая свои опалы на бояр, Иван называет Адашева их «начальником». Быть может, Иван рассчитывал этой гиперболой уязвить самолюбие Курбского, но о неправдоподобии такого определения роли и значения Адашева не стоит и говорить. В самом деле, исследуя этапы падения Сильвестра и Адашева и события, развернувшиеся в ближайшие после этого годы, мы не без удивления видим, что боярство в собственном смысле слова, т. е. думные люди, не принимали в этих событиях сколько-нибудь заметного участия.

В связи с этими положениями стоит третье: борьба врагов Сильвестра и Адашева за влияние на царя, длившаяся более года, происходила в очень ограниченном кругу ближайшего окружения царя; боярство, как правящая группа думных чинов, не принимало в этой борьбе сколько-нибудь заметного участия, не придавало ей принципиального значения и только через два-три года начало понимать, что заочное и по существу бессудное осуждение А. Адашева было вызовом ему, боярству, грубым нарушением основных уставов его служебного положения и связанных с ним прав и привилегий.

Удаление Сильвестра и Адашева было первым этапом в борьбе Ивана за свободу действий и независимость от совета думных людей. Достижение этой цели на первом этапе оказалось задачей относительно легкой по сравнению со вторым этапом борьбы Ивана за неограниченное самодержавие. На этом этапе Иван должен был выйти из узкого круга интимных советников и руководителей его совести и войти в конфликт со всем исторически сложившимся строем Государева двора, и в частности, с его верхушкой – государевой «думой».

Елсуфьеву за подговор кн. Бельского к побегу вырезали язык. Губина и Измайлова били кнутом и сослали в заточенье в Галич, а кн. Бельский был арестован. Через два месяца, по ходатайству митрополита и духовенства, Бельский был освобожден, прощен, все ограничилось тем, что он дал по себе поручные записи. Для большей крепости кн. Бельский, кроме [составления] обычных поручных записей, должен был целовать крест своим поручителям по особой записи, а его люди и слуги со своей стороны должны были присягнуть по особым записям.

В сентябре того же года у царя происходит столкновение еще с двумя крупнейшими представителями боярства, но не старого московского, а с удельными князьями Воротынскими, Александром и Михаилом Ивановичами. На этот раз дело шло не о побеге, и неизвестно, были ли Воротынские в чем-либо уличены. Летописец говорит коротко, что за «изменные дела» царь положил опалу на Воротынских, взял на себя их вотчину: Новосиль, Одоев, Перемышль и их долю в Воротынске; кн. Михаила с женой сослал на Белоозеро в тюрьму, а кн. Александра с женой сослал в Галич и посадил «в тыне» под стражей, т. е. в более легкое заключение, чем в тюрьме.

Кн. Александр пробыл в ссылке немногим более полугода и в апреле 1563 г. был освобожден, дав по себе поручные записи. В 1564 г. Александр был воеводой в Ржеве и заспорил о месте с кн. Иваном Пронским. На это ему была послана 4 августа грамота с суровым выговором, что ему «пригоже быть» «меньше» Пронского: «И ты б знал себе меру и на нашей службе был по нашему наказу». По-видимому, по своей воле он не стал больше служить и постригся в монашество.

Кн. Михаил, герой казанского взятия и ряда других походов, пробыл в ссылке три с половиной года и в апреле 1566 г. был помилован, восстановлен в своих правах и получил часть своего удела, а вместо другой части получил компенсацию в Стародубе Ряполовском.

Приблизительно через месяц после ссылки князей Воротынских царь Иван опалился на боярина кн. Дмитрия Ивановича Курлятева. «За его великие изменные дела» царь постриг принудительно самого Курлятева, его жену, сына Ивана и двух дочерей. В деле Курлятевых обращает на себя внимание то, что мы можем нередко наблюдать в опалах царя Ивана, это – тесное сплетение политических мотивов опалы с личными счетами царя.

Из послания царя Ивана к Курбскому видно, что кн. Дмитрий Курлятев был «единомысленннком» Сильвестра и Алексея Адашева, т. е. в числе бояр, которые, по представлению царя, отняли у него всю власть. Можно думать, что Д. Курлятев продолжал держать себя независимо и высказывать непрошенные и неугодные царю советы, и в этом была вся суть его вины. Но оказывается, что дело было не только в этом. В том же послании ниже царь с большой горечью вспоминает такие интимные подробности своих ссор с боярами, которые нам совершенно непонятны, но очень характерны: «А Курлятев был почему меня лутчше? Его дочерям всякое узорочье (ценные иноземные ткани. – С. В.) покупай, – благословно и здорово, а моим дочерем – проклято да за упокой. Да много того, что мне от вас бед, всего того не исписати».

В Московской Руси бывали случаи принудительного пострижения политических противников, чтобы сделать их таким образом неспособными к общественной и политической деятельности, но пострижение целой семьи, хотя бы и за вину члена семьи, Курбский называет «неслыханным беззаконием». В «Истории о великом князе Московском» Курбский прибавляет, что после неслыханного беззакония, совершенного над Курлятевыми, «по коликих летех подавлено их всех». В этом есть некоторое правдоподобие. По родословцам, старший сын Дмитрия Ивановича Курлятева Иван, постриженный с отцом, показан в родословцах бездетным. Бездетным же показан младший сын Роман, но последний умер, по-видимому, в молодости, до опалы отца (Роман Дмитриевич служил по дворовому списку и записан в Тетради дворовой). Курбский ошибочно считал Владимира Курлятева братом кн. Дмитрия. Казненный много позже в опричнине, около 1569 г., Владимир Константинович Курлятев в действительности был племянником Дмитрия Ивановича.

В конце 1562 г., когда царь во главе большой армии лично отправился на Полоцк, конфликт его со своим двором был в полном разгаре. Опалы и казни вызывали многочисленные побеги за границу – в Литву, Швецию и даже в Турцию, а в ответ на них следовали новые опалы и казни, преимущественно родственников бежавших, «всеродне», т. е. целыми семьями.

Приведу два примера. Курбский рассказывает, что царь, «идучи к Полоцку», в Невле убил сгоряча палицей собственноручно кн. Ивана Шаховского. Официозный летописец сообщает, что по дороге к Полоцку из полков бежал родовитый дворянин Богдан Никитич Колычев-Хлызнев и предупредил гарнизон Полоцка о движении московских полков. Литовские воеводы не поверили Колычеву и упустили, таким образом, возможность нанести московским полкам тяжелый удар с фланга и по обозам.

Московская рать под командой царя нанесла литовцам поражение, и 15 февраля 1563 г. Полоцк был взят. Царь был очень доволен этим крупным успехом и на обратном пути, в начале марта, заехал в Старицу к кн. Евфросинье и кн. Владимиру Андреевичу, щедро жаловал их и пировал. Ничто не предвещало, казалось, конфликта, который разразился через три месяца. Повод к конфликту очень характерен. Кн. Владимир Андреевич посадил за что-то в тюрьму своего дьяка Савлука Иванова. Последний нашел способ послать из тюрьмы царю в Александрову слободу память, «а в памяти писал многие государские дела, что княгиня Офросиния и сын ее кн. Володимер многие неправды ко царю и великому князю чинят, и того для держат его скована в тюрме».

Иван Грозный готовится зарезать боярина И.П. Федорова, которого Грозный, обвинив в желании захватить власть, посадил на трон в шапке Мономаха. Художник Н.В. Неврев

Царь вытребовал к себе Савлука Иванова, «и по его слову многие о том сыски были, и те их неисправления сысканы». В чем состояли «неправды» и «неисправления» старицких князей, неизвестно. Неисправлением называлось вообще всякое нарушение присяги. Царь призвал митрополита Макария и освященный собор владык и «известил» им вину старицких князей, но по ходатайству митрополита и владык «гнев свой им отдал». Кн. Евфросинья изъявила желание постричься и удалиться в построенный ею Воскресенский Горицкий монастырь на р. Шексне, получила на это милостивое разрешение царя и с почетом была отправлена на Белоозеро. «Для бережения», т. е., попросту сказать, для надзора, к ней был приставлен Михаил Иванович Колычев. Чтобы обезвредить кн. Владимира, царь взял к себе на службу его бояр, дворян и приказных людей, а к нему назначил вместо них бояр и приказных людей по своему выбору.

31 декабря 1563 г. умер в преклонном возрасте митрополит Макарий. Его смерть была большой потерей как для царя Ивана, так и для всего его дворового окружения. Безупречный в личной жизни, всегда и ко всем доброжелательный, образованнейший книжник своего времени, много сделавший для успехов церковной и летописной литературы, Макарий принадлежал к тем немногим избранным натурам, которые одним своим присутствием облагораживают и поднимают окружающих их людей и своим молчаливым упреком действуют сильнее, чем резким осуждением. Для борьбы он был слишком мягким человеком, но влияние его на царя долгое время было очень велико.

Когда после смерти царицы Анастасии царь утратил душевное равновесие, и «воскурялось гонение великое», Макарий стал терять свое влияние на царя. На соборе 1560 г. он один решился поднять голос, и не столько за Сильвестра и Адашева, сколько за соблюдение обычаев «правого» суда и против заочного осуждения обвиняемых. Боярство не поддержало выступление Макария. Иван поддался влиянию своих шуринов Захарьиных, а также и других «ласкателей» и «злых советников». Тем не менее, в последующие годы Макарий старался по возможности ходатайствовать за опальных и вносить примирение в конфликты царя с его дворянами. Так, в 1561 г. он выступил ходатаем и поручителем за кн. В.М. Глинского, в 1562 г. – за кн. Бельского, а в 1563 г. по приглашению самого царя улаживал его столкновение со старицкими князьями.

24 февраля царь с освященным собором владык избрал на пост митрополита бывшего своего духовника, протопопа Благовещенского собора старца Афанасия, проживавшего на покое в Чудове монастыре, а 5 марта состоялось проставление его на митрополию. Неизвестно, чем был вызван этот выбор царя. Афанасий не был из среды тех иерархов церкви, которые из честолюбия и властолюбия делали всеми правдами и неправдами карьеру и угодничали перед царем. Быть может, царь, зная Афанасия по духовничеству, рассчитывал, что он будет санкционировать авторитетом митрополичьего сана все его действия, не претендуя хотя бы на относительную самостоятельность мнений и поступков. Афанасий тяготился таким положением, сделал несколько попыток быть примирителем и посредником между царем и его опальными, но, видя бесплодность своих попыток, вскоре после учреждения опричнины по болезни отказался от власти.

* * *

«Пожар лютости» в это время был в полном разгаре, и к этому времени относится интереснейшее сообщение Шлихтинга о попытке митрополита и бояр склонить царя Ивана на прекращение гонений. К сожалению, время этого выступления митрополита и бояр можно определить только приблизительно.

Шлихтинг рассказывает, что возгордившийся от успеха после взятия Полоцка царь Иван стал уничтожать своих приближенных за то будто бы, что они часто советовали ему воздерживаться от несправедливых войн с «христианскими народами», а обратить свое оружие против «врагов креста Христова» – татар и турок. Жестокие расправы царя со своими приближенными вызвали попытку митрополита и бояр образумить царя и убедить его отказаться от пролития крови невинных людей. Царь был поражен этим выступлением митрополита и бояр, подал надежду на исправление жизни и в продолжение почти шести месяцев оставался спокойным… Тем временем он обдумывал, как устроить опричнину, т. е. отряд телохранителей, «чтобы под защитой их охраны явиться на всеобщее избиение».

Князь Репнин на пиру у Грозного. Художник К.Е. Маковский

Сообщение Шлихтинга тем более заслуживает внимания, что во второй половине 1564 г., перед учреждением опричнины, действительно заметно затишье в опалах. Особенно важно было бы выяснить соотношение этого выступления митрополита и бояр с побегом кн. Курбского, весть о котором была получена в Москве 30 апреля.

7 мая царь со всей своей семьей, митрополитом Афанасием и кн. Владимиром Андреевичем отправился в Переяславль на освящение каменной церкви в Никитском монастыре, «бо бе государь царь и великий князь велику веру держаше к преподобному чюдотворцу Никите, и в том монастыре постави церкви и трапезу каменны и украси в церкви иконами и книгами п всякими утварьми церковными и землями монастырь издоволи, и ограду каменну вкруг монастыря повеле учинити». Из Переяславля царь поехал в Троицу, в Александрову слободу, в село Озерецкое, в Алешню, можайское дворцовое село кн. Владимира Андреевича, а затем стал объезжать дворцовые села Верейского и Вяземского уездов. Из этого необычайно продолжительного объезда царь вернулся в Москву через два месяца – 9 июля.

В июле и в первой половине августа все внимание царя было занято дипломатическими переговорами. 13 июля в Москву прибыли гонцы нагайских мурз, затем приехали послы бухарского царя, а 2 августа прибыло посольство шведского короля для важных переговоров и заключения перемирия на основе разграничения шведских и русских интересов в Ливонии.

Таким образом, в июле и августе царю Ивану было не до опал, да и вообще во время пребывания в Москве иноземных послов, чтобы не выносить сора из избы, опалы и казни прекращались или, по крайней мере, затихали.

Учитывая необычайно продолжительную отлучку царя в объездах на богомолья и потехи в дворцовых селах и занятость царя дипломатическими делами после возвращения в Москву, можно предположить, что выступление Афанасия и бояр произошло в апреле или в самом начале мая. В это время «гонение великое», бессудные казни и убийства, вроде того, как был убит в церкви у всеношной кн. М.П. Репнин, достигли высшего напряжения. Одним из следствий этого был побег кн. Курбского. Бояре воспользовались поставлением нового митрополита и убедили его сделать попытку повлиять на царя.

Историки много говорили о побеге Курбского, ставили даже самое учреждение опричнины в связь с этим фактом, произведшим, несомненно, на царя большое впечатление, но упускали из виду, что побег Курбского был одним из звеньев очень длинной цепи предшествовавших ему побегов, и что этот факт необходимо рассматривать и оценивать его значение в связи с целым потоком побегов, начавшихся в 1562 г. или, быть может, в конце 1561 г.

Ниже в том же «Послании» Иван, противореча себе, что с ним случалось нередко, писал: «Зла же и гонения безлепа от мене не приял еси, и бед и напастей на тебя не подвигли есме; а кое и наказание мало бывало на тебе, и то за твое преступление… А лжей и измен, их же не сотворил еси, на тебя не взваживали есме; а которые еси свои проступки делал, и мы по тем твоим винам по тому и наказание чинили».

Курбский в первой «епистолии», оправдывая свой побег, писал: «Коего зла и гонения от тебя не претерпех! И коих бед и напастей на мя не подвиги еси! И коих лжеплетений презлых на мя не возвел еси! Не испросих умиленными глаголы, не умолих тя многослезным рыданием, ни исходатайствовах от тебя никоея же милости архирейскими чинами», т. е. заступничеством митрополита и владык. В третьем письме Курбский писал, что «аще кто по неволе присягает или кленется, не тому бывает грех, кто крест целует, но паче тому, кто принуждает, аще бы и гонения не было; аще ли же кто прелютаго ради гонения не бегает, – аки бы сам себе убоица», т. е. самоубийца. При этом Курбский ссылается не на право отъезда, а на священное писание: «Аще же, рече (бог. – С. Я.), гонят вас во граде, бегайте во другии».

Что побег Курбского был вызван далеко не единым и не малым гневным словом царя, видно из «Послания» самого Ивана и из приведенных заявлений Курбского. Если нужны еще подтверждения, то укажу на частное письмо Курбского в Печерский Псковский монастырь, написанное им в эмиграции. Курбский пишет старцу Вассиану Муромцеву о своих делах и высказывает, между прочим, упрек по адресу иерархов церкви: «Каких напастий и бед, и поругания, и гонения не претерпех! Многажды в бедах своих коархиереем и ко святителем, и к вашего чина преподобию со умиленными глаголы и со слезным рыданием припадах и валяхся пред ногами их… и ни малые помощи, ни утешения бедам своих от них не получих, но вместо заступления некоторые от них потаковники их кровем нашим наострители явишася».

Иван Грозный и Семен Курбский. Художник П.П. Соколов

Итак, все притязания Курбского сводятся к тому, чтобы не быть битым без вины и без суда, а в оправдание своего побега он ссылается не на право отъезда, хотя бы устаревшее и вышедшее из употребления, а на Евангелие, которое не только разрешает, но и рекомендует бежать от верной смерти, чтобы не совершить «великого греха» самоубийства. Само собой разумеется, что венец мученика в загробной жизни, который ему предлагал Иван, Курбского не соблазнял.

Не менее ясна позиция царя Ивана: «Жаловати своих холопей вольны, а и казнити их вольны же», и не дело холопа рассуждать, за вину бьют его или без вины.

Если можно считать несомненным, что Курбский не претендовал на право отъезда, то не менее несомненным следует считать то, что его побегу предшествовал ряд столкновений с царем, что ему приходилось прибегать, как это было в обычаях, к печалованию и заступничеству иерархов церкви, и что он бежал в конце концов не от «малого гневного слова» царя, а от более или менее реальной угрозы смерти.

В чем была его последняя вина, и насколько действительна была грозившая ему опасность, об этом Курбскому было лучше знать и судить, чем нам, спустя 400 лет после событий, относительно которых до нас дошло так мало источников.

Трудно в понятиях и языком того времени ярче изобразить крайнюю растерянность, которая охватила москвичей. Мы легко можем снять налет условной риторики официозного летописца и почувствовать правдивость рассказа по существу. По разным, может быть, основаниям все в Москве находились в напряженном ожидании катастрофы, ни времени, ни размеров, ни последствий которой никто не мог предвидеть.

Особенно затруднительным было положение правящих кругов, думцев и приказных людей, на которых в первую очередь падала ответственность, и на которых, естественно, обращались взоры всех москвичей. В этой среде всем были памятны кровавые раздоры, злоупотребления властью и убийства противников в годы малолетства царя Ивана. С другой стороны, вставал грозный призрак анархии и восстания низов населения против правящих лиц. В истории Московского государства не раз бывало, что борющиеся между собой придворные партии поднимали московскую чернь и натравливали ее на своих противников.

В настоящий момент обычные в боярской среде противоречия интересов и борьба за власть, лишавшие боярство сплоченности и способности действовать коллективно, осложнялись тем, что Иван уже успел склонить на свою сторону значительную часть дворян. Наконец, весьма реальную опасность представляла угрожающая позиция, занятая царем в Александровой слободе. Бояре и приказные люди, конечно, знали, что слобода была превращена царем в крепость, что по всем дорогам в слободу расставлены караулы и заставы, что царь окружен в слободе отрядом преданных ему людей в полной боевой готовности, что он, чтобы обеспечить себе и своим приверженцам полную свободу действий, захватил с собой всю казну, а своим приближенным велел взять с собой жен и детей.

Уезжая из Москвы, царь никому не поручил ведать Москву и все государство и в тоже время не заявлял о своем отказе от власти. Имея в виду это и другие обстоятельства сложившегося положения, никто из бояр не мог осмелиться на то, чтобы взять в свои руки брошенную царем власть или даже принять меры к тому, чтобы приказы делали свои очередные дела и не останавливали хода правительственной машины.

В летописном рассказе есть косвенные указания на то, что после отъезда царя из Москвы его агенты вели соответствующую замыслам Ивана агитацию. Агитационный характер носит и грамота к митрополиту, присланная царем из слободы. Царь обвинял не определенных виновных в чем-либо людей, а в общих выражениях бросал обвинение всем служилым людям, начиная с первого боярина и до последнего приказного дьяка, напоминал о том, что было «в его государские несовершенные лета», т. е. во время его детства, обвинял все правительство и всех в расхищении казны, в убытках, причиненных народу, в неисполнении долга оберегать православное христианство от внешних врагов.

Смысл этих обвинений был ясен: только один царь стоит на страже государственных и народных интересов, один радеет обо всех и обо всем, как подобает царю. Даже «святые отцы», т. е. духовенство, заодно со служилыми и приказными людьми, «и в чем он, государь, бояр своих и всех приказных людей, также и служилых князей и детей боярских похочет которых в их винах понаказати и посмотрити, а архиепископы и епископы, и архимандриты, и игумены, сложася з бояры и з дворяны, и з дьяки, и со всеми приказными людми, почали по них же государю царю и великому князю покрывати; и царь и государь и великий князь от великие жалости сердца, не хотя многих изменных дел терпети, оставил свое государьство и поехал, где вселитися, идеже его, государя, бог наставит».

Эту тему о всеобщей преступности и о негодности управлять государством всех, кроме царя, который один может «все управить», если ему не будут мешать изменники, развивали агенты царя Ивана. Одновременно с грамотой к митрополиту и боярам царь послал с К.Д. Поливановым грамоту к гостям, купцам и «всему христианству града Москвы», «а велел перед гостьми и перед всеми людми ту грамоту пронести дьяком Путилу Михайлову и Ондрею Васильеву, а в грамоте своей к ним писал, чтобы они себе никоторого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет».

Нет сомнения, что К.Д. Поливанов и дьяки нашли достаточное количество помощников, основательно проработали и растолковали москвичам данные им директивы. Эта агитация должна была создать в народе представление, что в уходе царя от власти виноваты исключительно высшие классы общества, и не отдельные представители, а все поголовно. Такая постановка вопроса заключала в себе недвусмысленную угрозу поднять и развязать в случае надобности стихию народного восстания против высших классов общества.

И «таинственный», как выражались историки, отъезд царя из Москвы, и месяц молчания, и военный лагерь, устроенный в слободе, – все это вовсе не было пустой комедией или «инсценировкой», как выражался С.М. Соловьев. Все было умно предусмотрено и рассчитано на различные возможности хода борьбы. Царь Иван, затевая переворот, понимал, что он ставит большую ставку в рискованной игре. В летописном рассказе многое будет непонятно, если не признать, что царь не был уверен в успехе своего предприятия. Благоприятных данных было много, но царь Иван по живости своего воображения всегда был склонен преувеличивать опасности. А основания для опасения были. Ведь в это время было уже много лиц и фамилий, потерпевших от опал, был жив его двоюродный брат. Наконец, как-никак, а в руках оставшегося в Москве правительства был весь аппарат власти; и еще неизвестно, что сказали бы бояре и дворяне, если бы царь заявил о своем желании учредить особый двор, оставаясь в их среде в Москве.

Отъезд царя в Коломенское был началом жестокой схватки царя со своими дворянами. Все было рассчитано на то, чтобы сломить сопротивление старого Государева двора, поставить на колени его руководящую верхушку и заставить сдаться без всяких условий.

Эти два месяца напряженной борьбы обошлись царю дорого. По словам будущих опричников Таубе и Крузе, когда царь в начале февраля вернулся из Александровой слободы в Москву, он был неузнаваем – у него вылезли все волосы на голове и из бороды.

Царские грамоты москвичам и агитация Поливанова с товарищами вызвали в Москве переполох и большой испуг. Думные, приказные и «всяких чинов люди», приходя к митрополиту, умоляли его быть ходатаем перед царем, чтобы он отложил свой гнев и не оставлял государства, «а владел бы и правил, якоже годно ему, государю, а государьские лиходеи, которые изменные дела делали, и в тех ведает бог да он, государь, и в животе и в казни его государьская воля».

Гости, торговые люди и «всякие» москвичи прибавляли к этому, что они не только не будут «стоять» за лиходеев и изменников, но п «сами тех потребят», если им будет разрешено. Неизвестно, был ли в это время в Москве Охотный ряд, но охотнорядцы, как видно, уже были налицо…

Далее летописец подробно рассказывает о поездке духовенства, бояр и «всяких москвичей» во главе с митрополитом Афанасием в слободу «плакатися царю и великому князю о его государьской милости».

Летописец ясно и вполне вразумительно рассказывает, на каких условиях царь согласился отложить гнев и опалу и вернуться в Москву: «На том, что ему своих изменников, которые измены ему, государю, делали и в чем ему, государю, были непослушны, на тех опала своя класти, а иных казнити и животы их и статки имати, а учинити ему на своем государьстве себе опришнину, двор ему себе и на весь свой обиход учинити особной, а бояр и околничих, и дворецкого, и казначеев, и дьяков, и всяких приказных людей, да и дворян и детей боярских, и столников, и стряпчих, и жилцов учинити себе особно, и на дворцех, на Сытном и на Кормовом и на Хлебенном, учинити клюшников, и подклюшников, и сытников, и поваров, и хлебников, да и всяких мастеров, и конюхов, и псарей, и всяких дворовых людей на всякий обиход, да и стрелцов приговорил учинити себе особно».

«А которые бояре и воеводы и приказные люди дошли до государьские великие измены, до смертные казни, а иные дошли до опалы, и тех животы и статки взяти государю на себя. Архиепископы же и епископы, и архимандриты, и игумены, и весь освященный собор да и бояре и приказные люди, то все положили на государьской воле».

В таких общих и невразумительных выражениях формулировал летописец самый существенный вопрос учреждения Опричного двора. Особый двор служилых людей со всяким обиходом был техническим средством, которое должно было обеспечить царю свободу действий и личную безопасность, а основное условие, на котором царь дал согласие не отказываться от власти, состояло в том, чтобы духовенство отказалось от исконного права печалования за опальных, а дворяне отказались от старинных гарантий правого княжеского суда.

Иван Грозный в Александровской слободе. Художник А.С. Максимов

Ранее князь, недовольный своим слугой, должен был сказать ему его вину в лицо, дать ему «исправу», т. е. возможность сказать в свое оправдание все, что он мог, и затем «судить» его в присутствии своих бояр. Таким образом, правый суд князя по существу был судом общественного мнения его дворян. Поэтому заочный суд и единоличная расправа князя с провинившимся слугой считались при дружинном строе произволом, а не правым судом государя. Нет спора, что обычаи дружинного строя устарели и не отвечали новым условиям жизни, но упразднить их, не заменив новыми формами суда, было равносильно созданию азиатской деспотии, на которой нельзя было основывать большое государство, каким стало Московское при царе Иване.

Намеревался ли царь Иван действительно отказаться от власти, сказать невозможно. Во всяком случае, когда он дал согласие остаться царем всего государства на условии учреждения для него особого двора, то создалось совершенно необычное положение. Удел обыкновенно получал младший представитель великокняжеского дома и, получив удел, становился в подчиненное положение к великому князю. Теперь царь, оставаясь государем всего государства, одновременно становился хозяином удела. Это дало Ключевскому повод назвать опричнину пародией удела. Летописец ясно говорит, какое положение при этом создалось.

* * *

Когда царь принял решение не отказываться от власти, он в тот же день, 5 января, отпустил в Москву бояр кн. Ивана Федоровича Мстиславского, Ивана Ивановича Пронского и «иных бояр и приказных людей, да будут они по своим приказом и правят его (царя. – С. В.) государьство по прежнему обычаю».

Ниже летописец передает указ об этом: «Государьство же свое Московское, воинство и суд, и управу, и всякие дела земские, приказал ведати и делати бояром своим, которым велел быти в земских: князю Ивану Дмитриевичу Белскому, кн. Ивану Федоровичу Мстиславскому и всем бояром, а конюшему и дворецкому, и казначеем, и дьяком, и всем приказным людем велел быти по своим приказом и управу чинити по старине, а о болших делах приходити к боярам; а ратные каковы будут вести или земские великие дела, и бояром о тех делех приходити ко государю, и государь з бояры тем делом управу велит чинити».

В таких ясных выражениях определено положение царя в государстве после учреждения Опричного двора. О внутренней организации опричных приказов и их деятельности мы имеем пока очень мало сведений, но все, что известно, говорит за то, что они были устроены по образцу земских приказов и в своей деятельности не вносили ничего принципиально нового в старый строй и порядки управления местными учреждениями государства. Все известные нам грамоты опричных приказов настолько тождественны с обычными приказными грамотами того времени, что только по скрепам дьяков можно отличить грамоту опричного приказа от грамоты земского.

Мне казалось необходимым остановиться на вопросе об организации управления в опричнине, так как в историографии высказывались предположения, а иногда говорилось категорически, будто царь Иван, учреждая опричнину, имел в виду какие-то важные принципиальные реформы. Поскольку в указе об Опричном дворе и в последующей деятельности опричных приказов мы не находим никаких реформаторских замыслов царя Ивана, нам ничего не остается, как просить авторов подобных гипотез впредь подтверждать свои домыслы источниками и фактами и перестать довольствовать читателей общими фразами.

Чтобы закончить характеристику Опричного двора, следует сказать несколько слов о низшем персонале Государева двора. В исторической литературе этот вопрос освещен очень слабо, особенно для древнейшего времени. При царе Иване в различных «путях» Государева двора служили тысячи людей разных чинов и профессий: в ведомстве ясельничих – стремянные, задворные и стадные конюхи; в «пути» сокольничего – сокольники и ястребники; в «пути» ловчего – конные и пешие охотники, псари, векошники, боровинки; в Кормовом, Сытном и Хлебном дворцах – ключники, подключникп, сытники, кислошники, квасники, помясы, повара, хлебники и т. д. Наконец, дворец обслуживали истопники, сторожа и разные мастеровые люди. Низшие чины этих княжеских слуг состояли на хлебном и денежном жалованье, а высшие получали сверх того поместье. Среди последних были зажиточные старые слуги, имевшие вотчины.

Из указа об опричнине видно, что недоверие царя и опасение за свою безопасность вызывали не одни дворяне в собственном смысле слова, т. е. чиновные верхи старого Государева двора, но и весь двор в целом, в том виде, в каком он сложился исторически.

Историки, загипнотизированные идеей направленности опричнины против княжат и боярства, не обратили внимания на совершенно вразумительные слова указа об опричнине относительно низшего персонала Государева двора. Ниже мы увидим, что царь Иван набрал себе новых дворян вовсе не из худородных людей и не из «мужиков», как выражались Таубе и Крузе, а из состава старого двора. Равным образом и при наборе низшего персонала опричных Кормового, Сытного и Хлебного дворцов и других чинов царь подверг пересмотру и разбору старых слуг и взял к себе в опричнину только тех, кто заслуживал его доверия и не вызывал никаких подозрений. В известной описи Царского архива упоминается целый ящик обысков «про ключников» и других слуг – об их родственных связях и «кто к кому прихож», т. е. кто с кем связан дружбой или знакомством.

В учреждении опричнины многое казалось историкам непонятным именно потому, что они считали ее направленной против княжат и боярства, т. е. верхнего слоя Государева двора. В годы, предшествовавшие учреждению Опричного двора, царь пытался удалить из старого двора неугодных ему людей, но в результате борьбы с отдельными лицами восстановил против себя старый Государев двор в целом. Выход из положения он нашел в том, чтобы выйти из старого двора и устроить себе новый, «особный» двор, в котором он рассчитывал быть полным хозяином.

Так как уничтожить старый двор, сложившийся веками, и обойтись без него в управлении государством не было возможности, то царь предложил ему существовать по-старому, а параллельно ему устроил Опричный двор. И всю дальнейшую историю Опричного двора следует рассматривать в свете одновременного и параллельного существования двух дворов – старого и «опричного».

На деле Опричный двор получил значение базы для борьбы царя со старым двором, и этим объясняется то, что современники видели в учреждении Опричного двора разделение государства, «аки секирою, наполы» и натравливание одной части населения на другую.

* * *

В указе об опричнине царь приказал очистить в Москве место для Опричного двора: район от Москвы-реки вдоль будущей Остоженки до Волхонки, весь район Воздвиженки и Арбата до Дорогомиловского всполья и Большую Никитскую до р. Неглинной. Все дворы частных лиц на этой территории было приказано перенести в те части Москвы, которые были оставлены в земщине.

На Воздвиженке, против стен Кремля, на месте двора кн. М. Черкасского, был построен Опричный дворец, подробное описание которого дает Штаден. Вокруг дворца были расположены различные службы, погребы, ледники, поварни, сушила, конюшни и т. п., а далее дворы опричников разных чинов. Вся территория, отведенная под Опричный дворец (служебные постройки и дворы опричников), была обнесена крепкой стеной. В этом дворце останавливался обыкновенно царь, приезжая из Александровой слободы.

Одновременно с кн. Александром Горбатовым был казнен его единственный сын Петр. По словам Курбского, Петр был «в первом цвете возраста, аки в семнадцати летех». Это показание Курбского подтверждается тем, что Петр упоминается в разрядах в полоцком походе 1563 г. как рында у царя, а известно, что юноша, достигший пятнадцати лет, считался «поспевшим в службу», и в рындах обыкновенно начинала служить молодежь знатных родов.

Едва ли можно оспаривать, что не участие в «великой измене» отца привело юношу кн. Петра на плаху. По тогдашним понятиям об устроении душ предков в загробной жизни, культ предков был священным долгом старшего представителя рода из числа живущих. Поэтому пресечение рода считалось само по себе большим бедствием. Курбский не раз с большим негодованием говорит, что Иван уничтожал иногда людей «всеродне», т. е. с женами и ни в чем не повинными малолетними детьми. Говоря так, Курбский имел в виду не простую жестокость царя, а указанные представления самого Ивана и его современников относительно культа предков и осуждал подобные действия Ивана как квалифицированный терроризм.

Со смертью единственного сына душа кн. Александра оставалась без поминания, а культ всех его предков – без обслуживания. Это должно было произвести соответствующее впечатление на всех возможных и будущих «изменников». Но поскольку Иван был в двукратном свойстве лично с кн. Александром, он счел обязанностью христианина отдать последний долг своему родственнику, оставшемуся без потомства, и послал 12 февраля по его душе в Троицкий монастырь 200 руб. Это не портило эффекта казни, так как об этом добром поступке царя было известно только троицким монахам.

Военные силы раннего феодализма не только на Руси, но и в Западной Европе не знали строевой дисциплины в собственном смысле слова. Ратные силы князей состояли из «двора» самого князя, из отрядов бояр-дружинников и вассальных князей. Двор князя и отряды вассалов слагались из самостоятельных ячеек. Стоял ли во главе ячейки вассальный князь или боярин-дружинник. его связь со слугами и послужильцами, свободными людьми и рабами, была личная. Свободные слуги, главы ячеек были связаны со своим господином присягой, а рабы – повиновением раба. На личной же присяге основывалась связь боярина-дружинника я вассального князя с князем-сюзереном.

Поуездные организации служилого люда стали зарождаться, быть может, еще в XIV в., но только со времени Ивана III и объединения Северо-Восточной Руси под властью московских государей старая организация армии подвергается глубоким изменениям. Иван III, ликвидируя одно за другим независимые п полузависимые княжества Северо-Восточной Руси, одновременно принимал ряд мер к ослаблению боярства и разрушению их дружин. До Ивана III на протяжении нескольких веков преимущественными организаторами ратных сил Руси были бояре и вассальные княжата. Иван постепенно берется за это дело сам и стремится поставить рядового служилого человека в зависимость от княжеской власти.

Создать регулярную армию со строевой дисциплиной в короткий срок было, конечно, невозможно, на это понадобилось еще более двух столетий. Вел. кн. Иван III, разрушая старую феодальную армию боярских и служебно-княжеских ячеек, для сохранения связанности и спайки частей армии использовал сложившиеся по уездам бытовые и хозяйственные связи местных землевладельцев, стал оформлять их в поуездные военные организации служилых людей и придавать им прочную спайку крупных тактических соединений армии. В том же направлении и духе действовали правительства сына и внука Ивана III.

Ко времени войн из-за Ливонии и учреждения опричнины организация военных сил царя Ивана представляется в общем в таком виде. Для каждого похода, оборонительного или наступательного, будь то так называемая «береговая служба», т. е. расположение войск на южных окраинах для обороны государства от набегов татар, или походы наступательные, специально формировалась армия, состоявшая обычно из пяти полков: передового (авангарда), большого полка, во главе которого стоял обыкновенно воевода, командующий всей армией; полка правой руки (правого крыла), левой руки и арьергардного полка.

Во главе каждого полка назначался воевода с одним – тремя товарищами. Воевода и его товарищи, главы большого полка, одновременно были главным командованием и штабом всей армии, как бы ее генералитетом.

Таким же образом для каждого отдельного похода формировались специально полки, входившие в состав армии. Полк состоял из большего или меньшего количества «сотен» – основных тактических соединений, во главе которых назначались «головы» из дворян. Названия «сотни» или «сотенного головы» не должны вводить нас в заблуждение, будто полк действительно делился на сотни. В XVI в. сотня – условное обозначение основных мелких тактических соединений, из которых слагался полк.

Основными кадрами для формирования сотен служили поуездные организации дворян п детей боярских. Некоторые уезды, или, как тогда говорили, «города», были так значительны, что могли образовать целую «сотню». Другие сотни образовывались из двух-трех городов, т. е. поуездных организаций.

Вот эти-то поуездные организации, придававшие армии Московского государства необходимые в походе и в боях спайку и организованность, и были потрепаны и разрушены опричниной. В самом деле, выбитые из уезда помещики и вотчинники разлетались по всем концам государства и устраивались, где кому и как удавалось. С другой стороны, поселенные на их земли опричники если и не были набраны, что называется, «с бору да с сосенки», то во всяком случае из разных уездов. Приобрести в короткий срок ту спайку, которая была присуща старым поуездным организациям, опричники, конечно, не могли, да и не успели; так, в 1572 г. выселения и переселения прекратились, и многие опричники подверглись выселениям в свою очередь, как раньше – земские. Какая часть армии была задета непосредственно этими мудрыми «государственными» преобразованиями царя Ивана?

По приблизительным, умеренным подсчетам, количество опричников и выселенных в земщину помещиков и вотчинников можно определить в двенадцать – пятнадцать тысяч человек (семей). Общее же количество дворянской конницы было немногим более тридцати тысяч человек. Слуги и послужильцы дворян и детей боярских, как бойцы, так и кошевые, т. е. обозная прислуга, в счет не идут.

Таким образом, можно сказать, что почти половина основных кадров тогдашней армии была расстроена учреждением опричнины и опричными выселениями и переселениями.

В синодике Свияжского Троицкого монастыря есть указание, что безобразный погром вотчин и убийство слуг и крестьян боярина И.П. Федорова производили в коломенских селах Григорий Ловчиков, а в Губине углу (в Калуге) – Малюта Скуратов (в 1567 г.). В Синодике опальных записано, что в Новгороде Малюта «отделал» православных христиан 1490 чел. да 15 чел. убил из пищали. Это были безымянные жертвы служебного усердия Малюты. Сверх того, он принимал участие в других казнях. Наконец, по свидетельству современников, в активе Малюты числится убийство в Отроче монастыре сосланного туда митрополита Филиппа.

На ратном поприще Малюта не подвизался, не бывал даже в начале карьеры в рындах, т. е. в оруженосцах. Поэтому его смерть 1 января 1573 г. на приступе к Пайде заслуживает внимания. Известно, что царь Иван, разочаровавшийся в своих опричниках, в конце опричнины и непосредственно после ее отмены без пощады стал их уничтожать. Само собой разумеется, что М. Скуратов это знал. Ивану не было надобности прибегать к прямым угрозам, чтобы Малюта понял, что ему ничего не остается, как пойти на верную смерть в рискованном деле, тогда как у него не было ни знаний ратного дела, ни соответствующей опытности. Поэтому смерть Малюты под Пайдой можно сравнить с судьбой Васюка Грязного, посланного в том же 1573 г. на опасную разведку донецкой степи без всякой соответствующей подготовки и попавшего в плен к татарам.

У Малюты Скуратова был один сын – Максим, умерший в молодости при жизни родителей, и три дочери. Браки дочерей Малюты, – быть может, самая интересная черта его биографии. Одна дочь, Анна, вышла замуж за двоюродного брата царя Ивана, кн. Ивана Михайловича Глинского; вторая, Марья, вышла замуж за Бориса Федоровича Годунова; а третья, Христина (по некоторым указаниям, Екатерина), – за кн. Дмитрия Ивановича Шуйского, брата царя Василия Шуйского.

Следует еще прибавить, что приблизительно в те же годы, когда дочери Малюты выходили замуж, сестра Бориса Годунова Ирина вышла замуж за будущего царя Федора Ивановича. Таким образом, из клубка родственных связей Малюты Скуратова и Бориса Годунова вышли две будущие царицы – Ирина Федоровна Годунова и Марья Григорьевна Малютина, и два будущих царя – Борис Годунов и Василий Иванович Шуйский.

Для полноты характеристики наследниц Малюты Скуратова следует прибавить, что современники приписывали Христине Григорьевне Шуйской отравление кн. Михаила Васильевича Скопина Шуйского, ратные подвиги которого вызывали у царя Василия и других Шуйских зависть и опасения.

Годуновы. Они появляются в Опричном дворе поздно, не ранее 1571 г., когда Иван потерял доверие к своим недавним избранникам и начал одних удалять от себя, а других казнить.

Первые этапы возвышения Годуновых неясны. Годуновы, как известно, были второй линией рода Зерновых (в родословцах – род Чета). Старшей линией были «великие» в XV в. Сабуровы, в XVI в. утратившие первенствующее положение в боярской среде. Годуновы в массе служили в дворянах, но до последней четверти XVI в. не поднимались выше уровня полковых воевод, да и в этом чине служили немногие представители фамилии.

Василий Федорович, старший брат Бориса, появляется в приближении у царя в 1571 г., но умирает в том же году от морового поветрия.

Возвышение Бориса начинается примерно тогда же, с женитьбы на дочери Малюты Скуратова. Время брака Бориса Годунова с Марьей Григорьевной Малютиной неизвестно. Можно полагать, что это произошло не позже 1578 г., когда Борис был пожалован в кравчие. Следующим этапом возвышения Годуновых был брак царевича Федора с Ириной, сестрой Бориса. По предположениям некоторых историков, это произошло в 1580 г. Мне кажется, что это событие надо отнести к более раннему времени, к 1579 или даже к 1578 г. Напомню, что Федор родился 31 мая 1557 г., а браки в то время бывали обычно ранние. В связи с браком Ирины ее брат Борис был пожалован в бояре.

Таким образом, Годуновы прочно заняли видное место в боярской среде к концу царствования Ивана. Исключительная быстрота выдвижения Годуновых может быть объяснена отчасти исключительным же милостивым отношением к ним царя Ивана, отчасти зависела от их личных способностей и прочности родовых отношений, сохранившихся в их фамилии, но несомненно, что большое значение имел тот факт, что в опалах и казнях Ивана погибло большое количество виднейших представителей титулованных и нетитулованных боярских родов, и на смену им при царе Иване и при Федоре стали подниматься младшие представители тех же родов и их младших отраслей.

Из фамилии Грязных в опричнине служили Григорий Борисович Меньшой с сыном Никитой и его двоюродный брат Василий Григорьевич. По сообщению Штадена, Григорий служил в Москве головой «в объездах», т. е. заведовал уличной полицией, и по приказанию царя был убит, а его сын Никита был сожжен. Таубе и Крузе говорят, что Григорий был отравлен. Казнь этих Грязных относится, по-видимому, к последнему году существования опричнины.

Иван Грозный и Борис Годунов. Художник И.Е. Репин

Василий (Васюк) начал служить уже при существовании опричнины. Когда при отмене опричнины царь частью удалил от себя, частью казнил многих опричников, Васюк Грязной прямой немилости не подвергся, но в 1573 г. был послан на опасную службу: во главе небольшого отряда он должен был произвести глубокую разведку в донецких степях. По самонадеянности и неопытности, а может быть, и по излишнему рвению Васюк сплоховал и был взят в плен крымскими татарами.

Томясь в плену, Васюк, чтобы улучшить свое положение, стал хвастаться своей близостью к царю. На первых порах это помогло ему – его стали содержать свободней и лучше, но это временное облегчение обошлось ему дорого.

Торговля пленными была у крымских татар постоянным и хорошо организованным делом. Захватив человека в плен, татары через постоянных агентов-шпионов наводили справки о его семейном, служебном и экономическом положении и в соответствии с этим назначали цену выкупа. С этого начинался торг. И с русской стороны за два с лишним столетия практики были выработаны приемы выкупа полоняников. В середине XVI в. для этой цели был введен специальный налог, от которого никто не был свободен. Московское правительство установило, в зависимости от служебного ранга пленника, ставки выкупной правительственной субсидии. Если отпускаемой от казны ставки было недостаточно, то родственники пленника сами должны были доплатить, что следовало.

Всякий мог производить выкуп самостоятельно, но в большинстве случаев правительство приходило на помощь и производило выкуп организованным порядком через своих дипломатических агентов. В XVII в. выкуп производился обычно в Валуйках нарочно посланными для того лицами.

После этого отступления вернемся к В. Грязному. Историки, незнакомые с техникой выкупа пленных, приписывали царю Ивану то, чего не было, – «издевательство» царя над своим слугой, находившимся в беде (Карамзин), бессердечную насмешку и жестокосердие (Соловьев). В письме царя к Васюку ничего подобного нет. Царь упрекает Грязного в оплошности: «Ино было, Васюшка, без путя середи крымских улусов не заезжати, а уж заехано – ино было не по объезному ехати: ты чаял, что в объезд приехал с собаками за зайцы – ажно крымцы самого тебя в торок ввязали. Али ты чаял, что таково ж в Крыму, как у меня, стоячи за кушаньем, шутити»?

Тем не менее царь подтверждает свою готовность помочь Васюку: «И мы того же не запираемся, что ты у нас в приближенье был. И мы для приближенья твоего тысячи две рублев дадим, а доселева такие (как ты. – С. В.) по пятидесят рублев бывали». Затем царь мельком напоминает Васюку, что за него не запросили бы высокой цены, «коли б ты сказывался, молодой человек», т. е. невысокого служебного чина. Грамота заканчивается деловым решением: «А что будет твоей мере мена или окуп, и мы тебя тем пожалуем».

Ясно, что в грамоте Ивана нет ни издевательства, ни жестокосердия, все письмо имеет чисто деловой характер. С точки зрения Ивана и его современников, обещание дать за В. Грязного до 2 тыс. руб. было большой милостью. В. Грязной своим хвастовством сам испортил дело. Татары потребовали за него в обмен Дивея-мурзу, родственника хана, денег не захотели брать, и Васюк умер в плену.

* * *

Плещеевы-Басмановы. Алексей Басманов был единственным сыном Даниила Басмана, умершего в плену в Литве. В окольничие он был пожалован в 1552 г., а в бояре в 1556 г. При учреждении опричнины ему было лет 60, не менее. Некоторые иностранные писатели, например, Таубе и Крузе, по-видимому, вполне основательно считали Алексея Даниловича одним из главных устроителей опричнины и одним из самых близких к царю лиц в первые годы опричнины.

Но если оставить в стороне вопрос об участии Алексея Даниловича в опричнине, то в его многолетней карьере мы не видим ничего, порочащего его память. Совсем иное следует сказать о его сыне Федоре. При всем нежелании касаться частной жизни исторических деятелей, приходится упомянуть, что иностранные писатели определенно говорят о том, что Федор предавался с царем «содомскому блудотворению» и этим делал себе карьеру. По словам Шлихтинга, Федор пользовался у царя исключительной милостью и «обычно подводил всех под гнев тирана».

Карьера Федора Басманова вкратце такова. Он начал служить около 1563 г., когда в полоцком походе «за государем ездил», т. е. был как бы адъютантом. Зачисленный в Опричный двор, Федор в 1568 г. был пожалован в кравчие и участвовал в ливонском походе. В 1569 г., он был воеводой из опричнины в Калуге.

Покаяние царя Ивана. Художник С.Г. Корольков

Конец Басмановых загадочен. В новиковском списке думных людей Алексей Данилович показан «выбывшим» в 1568–69 (7077). В Синодике опальных упоминается Алексей Данилович и его младший сын Петр.

Курбский отзывается о Басмановых с большим презрением. Федора он называет «любовником» царя Ивана, «яже последи (т. е. впоследствии. – С. В.) зарезал рукою своего отца своего, Алексея, преславного похлебника» царя. Ниже Курбский говорит, что Иван заставлял людей, «отрекшись от естества», убивать своих родственников, «яко и Басманова Феодора принудил отца убити».

За все время прерывания в Москве царь был занят: сначала приготовлениями к браку, церемониями бракосочетания и поздравления новобрачных с первой ночью, затем церемониями поставления нового владыки церкви. Кроме того, в ожидании вторичного набега крымского хана Ивану пришлось заниматься разрядом полков и назначением воевод. Имея в виду скорбный тон завещания и указанные события, можно с уверенностью сказать, что оно не могло быть написано в Москве. Очень вероятно, что у царя в это время не было даже мысли написать духовную.

В 20-х числах мая царь с новобрачной царицей, сыновьями и небольшой свитой преданных людей отправился в Новгород. Летний путь из Москвы в Новгород большим поездом требовал не менее десяти дней езды, и 1 июня, как сообщают новгородские летописи, царь прибыл в Новгород.

Итак, можно считать несомненным, что завещание было составлено не ранее начала июня.

Дальнейшие события развертывались так. В конце июля в Новгороде стало известно о смерти короля Сигизмунда. В международной обстановке тех лет это была благоприятная весть, но 31 июля царь получил страшное известие – Девлет идет на Москву. 6 августа в Новгород прибыли гонцы с радостной вестью о полном поражении татар под Москвой и о бегстве Девлета восвояси. В Новгороде было великое торжество – во всех церквах и монастырях пели благодарственные молебны, звонили во все колокола. Радостный царь щедро жаловал сеунщиков (гонцов) и своих приближенных. В довершение торжества 8 августа в Новгород был привезен взятый в плен большой мурза Дивей, родственник хана и гроза южных степей. Ясно, что скорбное завещание царя не могло быть написано после этих событий.

12 августа по приказанию царя начали чинить мосты и готовить кормы по дороге в Москву, а 17 августа в первом часу дня двинулся поезд с царицей и царевичами. Сам царь несколько задержался на напутственном молебне и в 4 часа поехал догонять царицу. Царский поезд не спешил и прибыл в Москву в последних числах августа. По сообщению иностранных писателей, известному еще Карамзину, царь Иван вскоре после возвращения из Новгорода «неожиданно для своих подданных», по выражению Карамзина, отставил опричнину.

Выше было упомянуто, что царь говорил в завещании об опричнине как о существующем учреждении и предоставлял сыновьям в случае его смерти решить по своему усмотрению, «как им прибыльнее» – быть или не быть опричнине.

Подводя итоги, можно сказать, что завещание было написано в промежутке времени с начала июня и по 6 августа, когда царь под надежной охраной нескольких тысяч стрельцов с царицей и царевичами жил в Новгороде в тревожном ожидании исхода неминуемой кровавой схватки его воевод с татарами. Для правильного понимания духовной царя Ивана этот вывод имеет очень существенное значение, но недостаточно знать время написания духовной, необходимо рассказать о некоторых обстоятельствах предшествовавших годов, которые летом 1572 г. привели царя в Новгород и были причиной важного решения отставить опричнину.

Первые определенные указания на охлаждение царя Ивана если не ко всему Опричному двору как учреждению, то персонально ко многим опричникам связаны с низложением и мученической смертью митрополита Филиппа и с пресловутым погромом Новгорода и Пскова. К 1570 г. и к первым месяцам 1571 г., еще до поражения московских полков Девлетом и сожжения Москвы в конце мая, относится гибель и уход со сцены ряда виднейших опричников.

Нам нет надобности разбираться в разноречивых сообщениях современников относительно вин и обстоятельств опал, постигших в это время многих опричников. Достаточно напомнить их имена. В это время сошли со сцены бояре Алексей Данилович Басманов и Иван Яковлевич Чеботов, которых современники считали вдохновителями учреждения Опричного двора.

В связи с «изменным делом» новгородского владыки Пимена и погромом Новгорода были казнены кн. Афанасий Вяземский и Григорий Дмитриевич Ловчиков, отличившиеся в 1568 г. разгромом вотчин опального боярина И.П. Федорова и беспощадным истреблением его слуг, «рабов» и крестьян.

Несмотря на персональные опалы виднейших опричников, доверие царя к Опричному двору еще не было поколеблено. Это сказалось весной 1571 г., когда в предвидении набега крымского хана Девлета происходил разряд полков и назначение воевод. Во главе всех полков, расположенных на Оке и в заоцких городах, как опричных, так и земских, царь поставил опричника, своего шурина кн. Михаила Темрюковича Черкасского. Товарищем его был назначен другой видный опричник – кн. Василий Иванович Темкин Ростовский.

Наши отечественные источники и иностранные писатели очень слабо освещают происшедшую затем страшную катастрофу. Следует заметить, что когда царь назначил воевод и поставил во главе всех полков, опричных и земских, кн. М. Черкасского, ему не было еще известно, что в набеге Девлета приняли участие ногайские мурзы и кабардинские князья во главе с кн. Темрюком Айдаровичем, отцом кн. Михаила и тестем царя Ивана по его второй жене. Для царя это было большой неожиданностью. Дело в том, что в предшествовавшие годы кабардинские князья и ногайские мурзы постоянно враждовали между собой; и те и другие были союзниками Москвы и по указаниям ее и при поддержке громили кочевья крымских татар. Девлету удалось примирить этих исконных врагов и привлечь их к себе в союз.

Не будем обсуждать, как и почему эти недавние союзники Москвы оказались в стане ее заклятого врага и пошли вместе с ним громить Русь. Об этом в Серпухове стало известно, когда татары уже вошли в пределы Руси, а царь, намереваясь принять участие в военных действиях, прибыл в Серпухов, где стоял кн. М. Черкасский с большим полком.

По-видимому, весть об участии Темрюка Айдаровича в набеге Девлета была последним толчком, который вывел царя из неустойчивого равновесия. Обе борющиеся стороны употребляли, по обыкновению, различные военные хитрости. Например, из Москвы посылали гонца в полки к воеводам с ложными сведениями о расположении полков и о предполагаемых действиях. Гонец попадался в плен к татарам, и отобранная у него грамота вводила татар в заблуждение. С другой стороны, царь получал непрерывно сведения из разных источников о перебежчиках, об изменниках, указывавших татарам дороги, об изменнических сношениях бояр с ханом, об их замыслах выдать его хану. Разобраться в этом потоке ложных и верных сведений царь не был в состоянии и растерялся.

В самый решительный момент, когда татары переправлялись через Оку, исчез безвестно главнокомандующий кн. М. Черкасский. По одним известиям, он был посажен на кол, по другим – зарублен по приказанию царя стрельцами. Впоследствии московские послы в Крыму отрицали насильственную смерть М. Черкасского и говорили, что он пропал без вести. Как бы то ни было, но исчезновение главнокомандующего в такой неподходящий момент вызвало в полках замешательство, которым Девлет не замедлил воспользоваться. Он беспрепятственно прошел к Москве, поджег со всех сторон московские посады, разграбил ближайшие окрестности и так же беспрепятственно ушел в Крым с огромной добычей и многочисленным полоном.

Пока Девлет жег Москву и опустошал ее окрестности, царь в панике бросился из Серпухова в Коломну, а затем в сопровождении небольшого отряда преданных людей направился прямо на север, минуя Александрову слободу, на Переяславль, Ростов, Ярославль, Вологду и, наконец, на Белоозеро, под защиту каменной крепости Кириллова монастыря. Именно этот эпизод подал Курбскому повод назвать царя Ивана «бегуном и хоронякой».

Нет надобности много говорить об ужасах бедствия, постигшего Москву. Быстро распространившийся пожар охватил Кремль и Китай-город. В Кремле задохнулся в подвале со всей семьей главнокомандующий Москвы кн. Иван Дмитриевич Бельский. Спасаясь от огня, люди бросались в Неглинку и в Яузу и запрудили их своими трупами. Вышедшая из берегов Яуза затопила прилегающие к ней улицы. От невыносимого зноя и огня погибло несколько десятков тысяч москвичей и подмосковных крестьян, сбежавшихся под защиту кремлевских стен. Сгорел дотла Опричный дворец на Воздвиженке, и выгорела вся опричная территория от Никитской улицы до Остоженки и Дорогомилова.

Иван Грозный приговаривает к смерти свою четвертую жену Марью Долгорукую. Художник С.С. Егорнов

В середине июня царь вернулся с Белоозера в Александрову слободу, и при личном участии его в слободе началось следствие об обстоятельствах и виновниках происшедшей катастрофы. Следственное дело об этом не сохранилось. О результатах его мы можем судить только по тому, что из десяти земских воевод ни один не подвергся опале, и только кн. Мстиславский, заподозренный в измене, должен был дать по себе поручную запись в верной службе. А из шести опричных воевод, не считая кн. Черкасского, пропавшего ранее без вести, трое были признаны виновными и казнены: товарищ кн. Черкасского кн. Темкин Ростовский, родственник царя по первой жене боярин Иван Петрович Яковлев и Петр Васильевич Зайцев.

* * *

Естественно, что после указанных событий царь должен был потерять доверие к опричнине как военной силе и охране своей личности. Осенью того же года царю пришлось разочароваться в опричниках и в другом отношении.

После смерти в сентябре 1569 г. царицы Марьи Темрюковны царь пробыл более полутора лет вдовцом, а затем задумал вступить в новый брак и женить одновременно сына. Майский набег татар и последовавшее затем летом следствие задержали исполнение намерения царя. Осенью царь, покончив с виновниками катастрофы, устроил в слободе смотрины невест для себя и для сына Ивана. В Александрову слободу было свезено до двух тысяч девушек из дворянских семей, из которых после тщательного разбора было отобрано две дюжины, а из последних – 12 кандидаток. Последние были подвергнуты осмотру врачей и повивальных бабок. Наконец выбор царя остановился на Марфе Собакиной из старого дворянского рода Нагих-Собакиных, из которого позже Иван выбрал себе седьмую жену – Марию Нагую.

Третий брак царя был еще более несчастливым, чем первые два. Невеста занемогла, стала худеть и сохнуть. Несмотря на это, брачная церемония состоялась, но здоровье несчастной избранницы царя было так плохо, что она, не став фактически его женой, через две недели умерла. На этот раз царь имел вполне достаточные основания полагать, что его избранница стала жертвой людской зависти и злобы. И произошло это в Александровой слободе, где царь был под охраной преданных, как ему казалось, людей, куда доступ земским разрешался по особым пропускам, как милость царя. Так доверие царя к опричному окружению было окончательно подорвано.

Опричный дворец в Москве был сожжен Девлетом. Между тем Девлет грозился весной совершить второй набег и взять в плен самого царя. Последняя угроза явно была намеком на то, что внутренние враги Ивана окажут Девлету содействие. При таких условиях Александрова слобода, находившаяся на северо-востоке от Москвы, сравнительно недалеко от нее, могла оказаться западней, и царь решил искать другого, более надежного, убежища на случай вторичного нашествия татар.

Следует сказать, что еще ранее, после казней 1567–1568 гг., в среде запуганных опалами и казнями дворян родилась мысль так или иначе отделаться от царя. Поскольку люди того времени не могли представить себе государство без государя-хозяина, естественно, возникал вопрос, кем заменить царя. Царевич Иван был еще юношей. К тому же могли быть опасения, что, выросши, он станет мстителем за отца. После царевича Ивана единственно возможным кандидатом был кн. Владимир Андреевич Старицкий, но он был заурядным, чтобы не сказать более, человеком и не пользовался ни уважением, ни симпатиями в боярской и дворянской среде.

Недовольных и «заговорщиков» было больше, чем требуется для действительного заговора. Об этом болтали в Москве в полках, на улицах и в домах. Услужливые люди подхватывали эти разговоры, доносили царю и держали его в постоянной тревоге. Тень от этих слухов, доходивших в изобилии до царя, падала на кн. Владимира. Он понимал, что над его головой собирается гроза, и, чтобы отвести от себя подозрения, стал выдавать царю людей, которые заговаривали с ним о его кандидатуре на престол. Расчеты кн. Владимира не оправдались: выведенный из терпения царь сурово расправился как с выданными кн. Владимиром заговорщиками, так и с ним самим, с его женой и с честолюбивой, неумной матерью, старицей Евдокией.

С обнаруженными и уличенными заговорщиками было покончено, но подозрительность царя и страх перед разлившейся к нему ненавистью возрастали с каждой новой жертвой его гнева. Ивану казалось, что он только обороняется, «за себя стоит», как он выражался в ответе Курбскому, а на деле каждый его удар по виноватым и подозреваемым плодил все новых и новых врагов.

* * *

В борьбе с действительными и мнимыми врагами царь запутался окончательно и потерял всякое самообладание. Не было еще закончено дело кн. Владимира и его сообщников, как в Москве был раскрыт большой заговор, нити которого уходили далеко в Новгород и, кажется, даже далее, в Литву. На этот раз заговорщиками оказались не княжата, и не бояре, и даже не рядовые дворяне, а руководители и представители центрального аппарата государственной власти – талантливый самородок из низов населения, многолетний руководитель внешней политики думный дьяк и печатник Иван Михайлович Висковатый, мелкий переяславский вотчинник казначей Никита Фуников-Курцев, десяток приказных дьяков и несколько десятков московских подьячих – всего 116 чел.

К этому времени относится известное обращение царя Ивана к английской королеве Елизавете с просьбой дать ему, в случае надобности, убежище в Англии. Отношения с Польшей, Швецией и крымским ханом были настолько неприязненными, что искать спасения в этих странах было невозможно. Известно, что из переговоров с Англией по этому вопросу ничего не вышло, да и сам царь вскоре отказался от этой мысли, но тогда, после описанных выше событий, в предвидении вторичного набега Девлета, перед Иваном встал вопрос о надежном убежище. Его выбор остановился на только что погромленном им Новгороде.

Непосредственно после жесточайшего погрома Новгорода царь Иван, чтобы упрочить свою власть в этой самой угрожаемой окраине государства, взял в опричное управление половину посада Новгорода и две пятины – Бежецкую и Обонежскую. А затем, вскоре после смерти несчастной Марфы Собакиной, царь отправился в Новгород. В декабре 1571 г. он был уже в Новгороде, и тогда же, по-видимому, у него созрело решение отсидеться от нашествия Девлета в Новгороде.

Приготовления к этому начались уже в конце 1571 г. Как бывало при зачислении в опричнину того или иного города, из Бежецкой и Обонежской пятин выселяли помещиков и на их места сажали новых, набранных из других новгородских пятин и из московских городов. Между прочим, из Бежецкой пятины были выселены недавно испомещенные там астраханские татары, и на их поместья посажено несколько гнезд казанских татар.

Все это царь мог бы поручить своим опричникам, но в Новгород он прибыл не для таких мелких дел, а для устройства себе и своей семье убежища. С этой целью в Новгород было стянуто из соседних городов несколько тысяч стрельцов и казаков. Затем, по сообщению новгородских летописей, в начале февраля 1571 г. в Новгород прибыли обозы с царской казной, тщательно уложенной в лубяные коробки, всего на 450 санях. Казну поместили в заранее приготовленные подвалы под церквами Пятницы, чудотворца Николы и жен-мироносиц, под охраной стрельцов «на всякую нощь» по 500 чел.

Мы не знаем, вся ли царская казна была привезена в Новгород, но во всяком случае то, что было доставлено, представляло огромную ценность. Обычной нормой нагрузки подводы было 20 пудов. Зимним путем можно было погрузить по 25 пудов на подводу. Поэтому можно принять, что общий вес доставленной в Новгород казны составлял около 10 тыс. пудов. Из пуда серебра в то время чеканили 120 руб., а тогдашний рубль стоит приблизительно 40 довоенных золотых рублей. В составе доставленной казны могли быть и менее ценные, чем серебро, вещи, но, с другой стороны, были и более ценные, например, меха, иконы, украшенные драгоценными камнями, оружие мастерской работы и т. п. В общем, несомненно, что привезенная в Новгород казна представляла многомиллионную и по тому времени огромную ценность.

* * *

Устроив все дела в Новгороде, царь отправился в Москву. Выше было рассказано, какие дела требовали присутствия в Москве царя. Самым важным делом был разряд полков и назначение воевод для отражения предстоящего нападения татар. Выбор подходящего человека в главнокомандующие был ограниченный. Кн. Бельский, первый по знатности и военной репутации человек в земщине, сгорел со всей своей семьей во время майского пожара Москвы 1571 г. Кн. Иван Федорович Мстиславский, первый боярин в земщине и опытный, но не выдающийся воевода, был скомпрометирован в том же году. Третье место по знатности и военной репутации занимал кн. Михаил Иванович Воротынский. Он был во всех отношениях бесспорным кандидатом, но у царя Ивана были с ним большие счеты, о чем уместно будет рассказать, так как царь назначил Воротынского главным воеводой, по-видимому, не по своим симпатиям и доверию к нему, а под давлением общественного мнения военной среды.

М. Воротынский начал свою многолетнюю и славную военную службу в 1543 г. и уже 20 лет принимал участие во всех походах своего времени. Он дважды ходил под Казань и в 1552 г. отличился при осаде и взятии Казани. По отзыву Курбского, М. Воротынский был «муж крепкий и мужественной и в полкоустроениях зело искусный». Его военные таланты были хорошо известны полякам и татарам. В 1562 г. он был на береговой службе в Серпухове и в том же году со своим братом Александром подвергся опале. Михаил с женой был сослан на Белоозеро в тюрьму, а Александр отправлен в Галич, в более легкие условия заключения. Александр пробыл в ссылке недолго и, не имея детей, ушел в монастырь. Михаил прожил в ссылке три с половиной года и в апреле 1566 г. был помилован, получил обратно удел в Воротынске и чин боярина.

Поручная запись, которую дал при этом по себе М. Воротынский, производит несколько странное впечатление. В записи сказано, что царь «отдал ему вину», т. е. помиловал, за «печалованием» (ходатайством) митрополита и освященного собора иерархов церкви. Между тем первое условие, которое царь поставил духовенству и всей земщине, учреждая Опричный двор, был отказ от «печалования» и всяких ходатайств за опальных. Очевидно, на этот раз царь нашел нужным инсценировать авторитетное в глазах народа ходатайство духовенства и одновременно показать свое милосердие.

Это противоречие в словах и поступках царя объясняется тем, что ввиду возможного возобновления военных действий против Польши Воротынский был нужен ему как выдающийся начальник.

Итак, М. Воротынский был помилован, восстановлен в своих правах, получил обратно удел, но едва ли сохранил приятные воспоминания о годах, проведенных на Белоозере. Можно думать, что и сам царь не питал иллюзий относительно любви к нему Воротынского; тем не менее, обстоятельства сложились так, что ему пришлось в этот критический момент доверить свою судьбу, будущее своей династии и, может быть, всего государства такому человеку, как Воротынский.

Когда воеводы были назначены, и все необходимые распоряжения по обороне Москвы были сделаны, Грозный не стал дожидаться нашествия татар и, учитывая неприятный опыт предшествовавшего года, решил загодя удалиться в Новгород. Он захватил с собой новобрачную царицу и царевичей и с небольшим количеством верных людей выехал в 20-х числах мая из Москвы.

Первого июня, как было выше упомянуто, царь прибыл в Новгород. Трудно представить себе, что переживал царь, находясь в Новгороде в относительной безопасности, но в вынужденном бездействии, в томительном ожидании исхода неминуемой кровавой схватки земских воевод с татарами.

Новгородские летописи сохранили нам некоторые подробности о пребывании царя в Новгороде. Новгородский владыка Леонид со всем собором и игуменами выехал навстречу царскому поезду в Хутынский монастырь и отслужил молебен, во время которого царь стоял у гроба чудотворца Варлаама Хутынского. Затем царь со всей свитой переночевал в Хутынском монастыре, а на следующий день, 1 июня, прибыл в Новгород, где владыка вторично встречал царя молебном. 9 июня царь с боярами ездил «пировать» в Юрьев монастырь. 27 июня в Михалицком монастыре была пострижена принудительно вдова Василия Квашнина, выдающегося воеводы ливонских походов, казненного за год перед тем. Далее летопись сообщает о неоднократных молебнах и, между прочим, о небольшом пожаре, на котором был царь.

В конце июля царь справил свадьбу своего нового шурина Григория Колтовского, а через день пришла, наконец, грозная весть о том, что татары идут на Москву. Первые дни августа были самыми тревожными. Летописец сообщает, что 1 августа царь прислал в св. Софию «свецю болшую местную», а 3-го владыка «пел молебны в церкви собором».

Наконец, 6 августа пришла радостная весть о блестящей победе Воротынского над Девлетом и о бегстве татар в Крым. «И того же дни в Новигороди звонили по всим церквам весь день в колоколы, и до полуночи звонили, и молебны пели по церквам и по монастырям всю ночь». Владыка с крестами и иконами ходил к царю поздравлять его с радостью, а царь «жаловал добре» своих воевод.

Среди подробного рассказа о церковных делах летописец кратко и эпически сообщает: «Да того же лета царь православной многых своих детей боярскых метал в Волхову реку с камением, топил». Из других источников известно, что в это время погиб Замятня Сабуров, племянник великой княгини Соломониды, первой жены отца Ивана Грозного. Чем были вызваны эти казни, неизвестно. Можно предположить, что они происходили до вести о победе, в тревожной обстановке предшествовавших ей дней.

* * *

В такой тревожной обстановке Иван Грозный решил написать и оставить духовное завещание. Зная время и обстоятельства, при которых был написан этот любопытный памятник, мы будем в состоянии лучше понять его и избежать тех ошибочных суждений, которые были высказаны по поводу его некоторыми историками.

Прежде чем приступить к анализу завещания, следует, однако, сделать несколько общих замечаний относительно духовных завещаний вообще и значения их в жизни людей того времени. Эти замечания необходимы уже потому, что завещание Ивана Грозного во многих отношениях весьма необычно. Деловые распоряжения занимают приблизительно две трети завещания, а очень значительная часть, примерно 15 страниц, заполнена многословным морализированием, ссылками и выдержками из священного писания и нравоучениями сыновьям-наследникам. Начало завещания имеет характер исповеди и покаяния в своих грехах, что обыкновенно делали перед написанием духовной грамоты священнику-духовнику, но в духовную не вносили.

Ивану Грозному являются тени его жертв. Художник М.П. Клодт

В духовных грамотах простых смертных нет элементов покаяния и исповеди, а наставления наследникам обыкновенно кратки и сводятся к общеизвестным и общепринятым правилам жизни: дети должны почитать свою мать и не выходить из повиновения ей, братья должны жить в согласии, старший должен заботиться о младших, а младшие должны почитать старшего, как отца, и т. п.

В жизни людей того времени написание духовной было очень важным актом. Духовную грамоту писали обычно в присутствии и при участии духовника-священника, в совете близких родственников, обдумывая и обсуждая каждое слово. Служилые люди писали духовную грамоту, «идучи на государеву службу», в дальний, опасный поход или «отходя сего света», т. е. в предвидении близкой смерти. Окончательное оформление духовной и подписи свидетелей откладывали до последних дней и даже часов жизни. Поскольку царь Иван был в расцвете сил и не находился в опасном походе, а жил в Новгороде под охраной верных слуг и стрельцов, следует предположить, что он взялся за написание духовной в предвидении смерти.

Опасения царя Ивана за свою жизнь оказались преувеличенными и не оправдались: он прожил после написания завещания еще 12 лет. В этом нет ничего удивительного. Чрезмерно живое воображение царя Ивана постоянно мешало ему трезво наблюдать события, верно оценивать их значение, делать логически правильные выводы и предвидеть будущее, даже не столь отдаленное. К царю Ивану можно применить остроумный афоризм французского писателя Вовенарга, который говорил, что истинное достоинство человеческого ума, как достоинство хороших часов, не в быстром ходе, а в верном.

Завещание начинается сразу в очень высоких тонах самоуничижения и покаяния в своих грехах. К сожалению, обилие трафаретных образов и выражений, заимствованных из церковной покаянной письменности, очень затрудняет понимание автора завещания. Иван, как на исповеди, кается на всякий случай, как бы боясь что-нибудь пропустить, решительно во всех возможных грехах: в ненасытном граблении богатств, в убийствах, объядении и пьянстве, в блудодеяниях и даже в противоестественных пороках.

После приведенного выше покаяния в грехах Иван писал, обращаясь к сыновьям: «А как людей держати и жаловати, и от них беречися, и во всем их умети к себе присвоивати, и вы б тому навыкли же; а людей бы есте, которые вам прямо служат, жаловали и любили их, ото всех берегли, чтобы им изгони ни от кого не было, и оне прямее служат, а которые лихи, и вы б на тех опалы клали не вскоре, по разсуждению, не яростию».

В конце завещания царь еще раз возвращается к этому вопросу: «Правду и равнение давайте рабам (!) своим, послабляюще прощения, ведяще, яко и вам (т. е. над вами. – С. В.) господь есть на небесах; так бы и вы делали во всяких опалах и казнех, как где возможно, по разсуждению и на милость претворяли… яко же инде речено есть: «подобает убо царю три вещи имети – яко богу не гневатися, и яко смертну не возноситися, и долготерпеливу быти к согрешающим»».

Давая такие разумные советы, Иван, конечно, не предвидел, что его необузданный нрав будет непосредственной причиной преждевременной смерти его наследника. Но можно ли признать несчастной случайностью «рукобиение», ставшее причиной смерти царевича Ивана?

* * *

Курбский в первой епистолии упрекал царя в неосмотрительности и несправедливости его бессудных опал и казней. На это Иван отвечал пространным рассуждением о том, что он, как подобает царям, «обозрителен», а что касается несправедливости опал, то не дело холопа судить действия своего господина. Много лет спустя после смерти Грозного дьяк Иван Тимофеев, человек другого круга, и не в пылу полемики, как Курбский, дал краткую и яркую характеристику Ивана. Можно думать, что он выражал ходячие представления современников, когда говорил, что они за грехи подверглись «без милосердия его (т. е. Ивана Грозного. – С. В.) ярости, ибо к ярости удобь подвижен бе».

Вспыльчивость сама по себе не очень большой порок, но Иван был правителем большого государства, а «подвижность к ярости» соединялась у него с другими, еще более серьезными недостатками характера.

Оставшись в раннем детстве круглым сиротой, Иван вырос в нездоровой обстановке придворных интриг и напряженной борьбы за власть. Недоверчивость, подозрительность и боязливое отношение к окружающим стали его второй натурой. В то же время Иван очень рано имел возможность не раз убедиться в беспредельности и неограниченности своей власти, унаследованной им от предков, хозяев своих вотчин-княжеств и рабовладельцев. Соединение указанных свойств, т. е. вспыльчивости, подозрительности и сознания беспредельности власти над своими «рабами», приводило Ивана Грозного к злоупотреблению княжеской опалой.

Иван Грозный писал, обращаясь к своим сыновьям: «А что по множеству беззаконий моих, божию гневу распростершуся, изгнан есмь от бояр, своеволства их ради, от своего достояния, скитаюся по странам (т. е. сторонам. – С. В.) и вам есми грехом своим беды многие нанесены».

Иван Грозный на прогулке со своим сыном царевичем Иваном.

Художник М.И. Авилов

Странным казалось историкам заявление Грозного, что он изгнан из «своего достояния» и принужден скитаться, когда было хорошо известно, что от царя люди в большом количестве разбегались действительно в разные стороны – в Польшу, Литву, Крым и даже в «Турки», т. е. в Турцию. При таких условиях скорбное заявление Ивана Грозного получает несколько трагикомический оттенок: царь бежит от своих дворян, а бояре и дворяне разбегаются в разные стороны от царя.

На помощь историкам пришли психиатры и с авторитетом специалистов своего дела объяснили приведенное высказывание Грозного душевной ненормальностью – манией преследования. Всякое психологическое объяснение действий исторических лиц в большей или меньшей степени субъективно и не всем может показаться убедительным, но знание фактов помогает историку высказывать наиболее вероятные предположения. Вопрос, как мне кажется, заключается в следующем: как и почему у Ивана Грозного сложилось убеждение, что ему со всех сторон грозит измена, «ненависть за его возлюбление», и что жизнь его в опасности? Дело было, конечно, не в ненормальном душевном состоянии царя, не в мании преследования, а в тех жизненных отношениях, которые складывались у него с окружающими людьми.

Выше я пытался показать, что по старым обычаям княжеская опала вовсе не была актом чистого произвола. Иван из старых обычаев усвоил только идею беспредельности княжеской власти над своими слугами и «рабами». При таких условиях его опалы приобретали сугубо личный характер. Всякая неосмотрительность опалы, несправедливость и жестокость падали не на какое-либо учреждение и не на исполнителей царских распоряжений, а лично на царя. Нет никакого сомнения, что Иван это понимал и без колебаний принимал на себя всю ответственность. Очень интересное указание на это мы находим в ответном послании Ивана к Курбскому. Признавая, что он, как все люди, не безгрешен и может ошибаться, Иван высказывал убеждение, что бог не поставит ему в вину эти ошибки, и уверенно принимал их на свою душу.

Легко было говорить так в пылу полемики, но опалы на деле были не вопросами царской совести, а политическими актами, вызвавшими известную реакцию: сначала недовольство, страх и побеги, а в дальнейшем заговоры и покушения на жизнь царя. Иван не только хорошо знал об этом, но по своему обыкновению преувеличивал грозившие ему опасности.

В опричнине страх царя перед своими дворянами дошел до такого напряжения, что царь, если выразиться образно, стал бояться своей тени. И представление царя о том, что он изгнан из своего государства и должен скитаться по разным «странам», было плодом не болезненной мании преследования, а совершенно естественным следствием логики жизненных человеческих отношений.

«После победы над крымцами в начале августа 1572 г. опричнина была уничтожена вовсе с запрещением поминать ее ненавистное для земщины имя, и правительство приступило к возврату тех поместий и вотчин, которые отбирали у земских людей при взятии целых уездов в опричнину». Мнение о том, что опричнина после 1572 г. продолжала существовать под именем «двора», Сухотин совершенно правильно признает неосновательным.

В заключение Сухотин осторожно и скромно высказывает мнение, «что введение опричнины в определенную рамку (1565–1572) поможет определить истинную сущность ее». Мне кажется, что можно было бы выразиться увереннее и сильнее: факт уничтожения опричнины без подмены ее «двором» настолько важен, что при правильном понимании его упраздняет большинство несложных и «остроумных» концепций, созданных различными авторами. Казалось бы, что для понимания опричнины было очень важно знать, сколько лет она просуществовала, была ли она отменена, и если была, то когда и кем, а если царь Иван не отменил ее, то куда она делась как учреждение после смерти Ивана. Историки, занятые широкими обобщениями и увлеченные своими домыслами. относились к этим вопросам с удивительным пренебрежением.

Н.М. Карамзин знал и говорил определенно, ссылаясь на Флетчера, что опричнина просуществовала семь лет, и что в разрядах она упоминается в последний раз в 1572 г. После августовской победы над крымцами царь вернулся из Новгорода в Москву и «к внезапной радости подданных вдруг уничтожил ненавистную опричнину, которая, служа рукою для губителя, семь лет терзала внутренность государства. По крайней мере, исчезло сие страшное имя с его гнусным символом, сие безумное разделение областей, городов, двора, приказов, воинства».

Последней фразой Карамзин хотел сказать, что с отменой опричнины прекратилось «безумное разделение» государства, но это не значит, что прекратились опалы и казни.

Редактор Актов Археографической экспедиции, не опровергая мнения Карамзина, указывал на разряды 1578 г. в которых упоминаются земские и дворовые города, и сделал вывод, что опричнина была переименована в двор и по существу не была отменена. Этому домыслу посчастливилось. Он был принят С.М. Соловьевым, С.М. Середониным (Середонин внес свою «поправку»: по его мнению, опричнина была отменена не в 1572 г., после семи лет существования, а в 1576 г., когда царь Иван сместил Симеона Бекбулатовича), С.Ф. Платоновым и позже Р.Ю. Виппером.

Платонов, несмотря на работу и акты, изданные в 1911 г. Сухотиным, на материалы, изданные Самоквасовыми, продолжал упорствовать в своих ошибках и в последней своей работе «Иван Грозный» пошел даже дальше: «Первоначальное ведомство нового «особного двора», образованное в 1565 г., непрерывно росло до самого конца царствования Грозного».

Между тем, представление, будто опричнина продолжала существовать под новой «вывеской» Государева двора, основано на недоразумении и незнании структуры служилого класса, в частности, Государева двора, существовавшего с незапамятных времен. Когда была учреждена опричнина, получилось два двора – двор старого состава, который, в отличие от опричного, назывался земским, т. е. общегосударственным, и Опричный двор. При отмене опричнины это разделение прекратилось, и все дворяне, как бывшие опричники, так и бывшие земские, составили по-прежнему один двор.

Историков ввело в заблуждение то, что после отмены опричнины в разрядах и других официальных актах продолжали некоторое время упоминаться дворовые воеводы, дворовые приказы, дворовые города и чины. Например, в 1582 г. в приеме Антонио Поссевино принимали участие земские и дворовые стольники, стряпчие и жильцы. Это объясняется просто и совсем не так, как полагали С.Ф. Платонов и его последователи.

Дело в том, что после учреждения опричнины старый двор продолжал существовать, одни лица умерли, другие были казнены или убиты в походах, много лиц было пожаловано вновь п т. д. То же самое происходило п в Опричном дворе. За семь лет его существования в нем образовалась своя лестница лиц по чинам и по времени пожалования в тот или иной чин.

Кто занимался этими «боярскими» или «дворовыми» списками, тому хорошо известно, с какой точностью п педантизмом подъячие вели эти списки, вычеркивая из года в год выбывавших и приписывая в конце каждого раздела списка новые лица в порядке их пожалования в тот или иной чин. Все лица записывались в списках в строгом порядке их служебного старшинства, а не по родовитости пли каким-либо другим признакам. Это имело не только канцелярское, но и большое практическое служебное значение.

Понятно, что при таких условиях соединение двух лестниц, просуществовавших раздельно семь лет, представляло большие служебно-канцелярские трудности. Между тем государство и приказный аппарат переживали бурные времена, и не до того было, чтобы заниматься этим сложным делом, которое затрагивало весьма существенные интересы трех-четырех тысяч дворян. Дело было отложено, и полное слияние обоих списков было произведено много позже, кажется, в начале царствования Федора Ивановича.

То же произошло и в приказном строе центрального управления. Образованные в опричнине особые приказы ничем не отличались от старых земских приказов, и если некоторые из них просуществовали еще некоторое время под названием дворовых приказов, то это объясняется опять-таки приказно-техническими затруднениями, которые возникали и много позже всегда, когда правительство соединяло и разъединяло приказы. Каждый приказ со своим штатом подьячих, со своей сложной доморощенной бухгалтерией, с архивами, в которых подьячие находили дела по памяти, был как бы живым организмом.

Напомню еще одну очень важную черту финансового хозяйства Московского государства. В нем большая часть доходов носила целевой характер и была закреплена за известными расходами. Когда после отмены кормлений были образованы четверти, то к каждой четверти в соответствии с ее доходами было прикреплено раз навсегда определенное количество служилых людей. Если четвертич выслуживался, то правительство никогда не повышало оклада его жалованья, если не было средств из так называемых «убылых» окладов, т. е. окладов людей, умерших или выключенных. Такой порядок давал правительству возможность обходиться без смет и без сметных предположений, но ясно, что при таких условиях вопрос о слиянии дворовых приказов был теснейшим образом связан с вопросом о слиянии опричных людей с земскими и был сопряжен с теми же ведомственными и приказно-техническими затруднениями.

Однако вопрос о том, что стало с Опричным двором после его отставки, как и когда он был слит со старым Государевым двором, представляется второстепенным и неважным по сравнению с другим вопросом – о возврате вотчин лицам, выселенным из уездов, которые в свое время были взяты в опричнину. По этому вопросу новые источники дают возможность высказать следующие положения. Во-первых, возврат вотчин, а может быть, и поместий, был не личной милостью, оказанной тем или иным лицам, а общей линией. Само собой разумеется, что права на возврат не имели те лица, которые во время опричнины уже получили эквивалент своих вотчин, отобранных в опричнину. Вероятно, возврат был невозможен, если опричник, получивший вотчину в поместье, не бросил ее, а продолжал владеть. Такие случаи, по-видимому, были редки, так как опричники запустошали данные им земли, «не проча себе и детям», т. е. будучи не уверены в прочности своего положения, а после отмены опричнины бросали их.

По заведенным приказным порядкам, возврат должен был быть оформлен соответствующими записями в Поместном приказе в записных вотчинных-книгах и в Разряде в поуездных десятных списках служилых люден, но военные события и общее разорение населения сделали возврат выселенцев на старые места стихийным и сильно замедлили его.