И Джек Мэддин тут же отправился в путь и к полуночи добрался до того самого холма, который ирландцы называют Нокграфтон, и сел у его подножия. Ждать ему пришлось недолго; откуда-то из глубины холма полилась песенка, на этот раз не только о понедельнике и вторнике, но и о среде, как спел её эльфам Лусмор:

В отличие от Лусмора, Джек не дал себе труда дослушать песенку. Он даже и не попытался перенять мелодию, нет! Джеку так не терпелось получить от эльфов желаемое, что он совсем не к месту дурным голосом завопил:

Джек добавил в песенку даже не один, а два дня недели, рассудив, что два слова лучше, чем одно, а значит, вместо одной новой куртки он получит от эльфов сразу две.

Однако не успел Джек допеть, как эльфы подхватили его и с грубостью, присущей урагану, увлекли в глубь холма и небрежно бросили на пол в одном из волшебных залов, порхая вокруг и восклицая: «Ты переврал нашу песенку!» Один из эльфов – по-видимому, главный – выступил вперёд и, указывая на Джека, произнёс:

Двадцать самых сильных эльфов притащили откуда-то горб, когда-то упавший со спины Лусмора, и закрепили его на спину Джеку, поверх его собственного горба. А потом вытолкали парня вон, и, когда на следующее утро мать пришла за ним, он едва мог двигаться. Медленно побрели они домой и всю дорогу молчали. Вскоре Джек умер и перед смертью сказал, что проклянёт всякого, кто осмелится спеть эльфам. Что же касается Лусмора, этот юноша женился и обзавёлся кучей ребятишек, которые часто приставали к нему с просьбой спеть песенку – особенно ту, что он пел с эльфами вместе.

– Ах ты бедняжка! – сказала полевая мышь: она была, в сущности, добрая старуха. – Ступай сюда, погрейся да поешь со мною!

Девочка понравилась мыши, и мышь сказала:

– Ты можешь жить у меня всю зиму, только убирай хорошенько мои комнаты да рассказывай мне сказки – я до них большая охотница.

И Дюймовочка стала делать всё, что приказывала ей мышь, и зажила отлично.

– Скоро, пожалуй, у нас будут гости, – сказала как-то полевая мышь. – Мой сосед обычно навещает меня раз в неделю. Он живёт ещё куда лучше меня: у него огромные залы, а ходит он в чудесной бархатной шубе. Вот если бы тебе удалось выйти за него замуж! Ты бы зажила на славу! Беда только, что он слеп и не может видеть тебя; но ты должна рассказать ему самые лучшие сказки, какие только знаешь.

Но девочке мало было дела до всего этого: ей вовсе не хотелось выйти замуж за соседа – ведь это был крот. Он в самом деле скоро пришёл в гости к полевой мыши. Правда, он носил чёрную бархатную шубу, был очень богат и учён; по словам полевой мыши, помещение у него было раз в двадцать просторнее, чем у неё, но он совсем не любил ни солнца, ни прекрасных цветов и отзывался о них очень дурно – он ведь никогда не видел их. Девочке пришлось петь, и она спела две песенки: «Майский жук, лети, лети» и «Бродит по лугам монах», да так мило, что крот совсем в неё влюбился. Но он не сказал ни слова – он был такой степенный и солидный господин.

Крот недавно прорыл под землёй длинную галерею от своего жилья к дверям полевой мыши и позволил мыши и девочке гулять по этой галерее сколько угодно. Крот просил только не пугаться мёртвой птицы, которая лежала там. Это была настоящая птица, с перьями, с клювом; она, должно быть, умерла недавно, в начале зимы, и была зарыта в землю как раз там, где крот прорыл свою галерею.

Крот взял в рот гнилушку – в темноте это ведь всё равно что свечка – и пошёл вперёд, освещая длинную тёмную галерею. Когда они дошли до места, где лежала мёртвая птица, крот проткнул своим широким носом в земляном потолке дыру, и в галерею пробился дневной свет. В самой середине галереи лежала мёртвая ласточка; хорошенькие крылья были крепко прижаты к телу, лапки и головка спрятаны в пёрышки; бедная птичка, верно, умерла от холода. Девочке стало ужасно жаль её, она очень любила этих милых птичек, которые целое лето так чудесно пели ей песенки, но крот толкнул птичку своей короткой лапой и сказал:

– Небось не свистит больше! Вот горькая участь родиться пичужкой! Слава богу, что моим детям нечего бояться этого! Этакая птичка только и умеет чирикать – поневоле замёрзнешь зимой!

– Да, да, правда ваша, умные слова приятно слышать, – сказала полевая мышь. – Какой прок от этого чириканья? Что оно приносит птице? Холод и голод зимой? Много, нечего сказать!

Дюймовочка не сказала ничего, но, когда крот с мышью повернулись к птице спиной, нагнулась к ней, раздвинула пёрышки и поцеловала её прямо в закрытые глазки. «Может быть, это та самая, которая так чудесно распевала летом! – подумала девочка. – Сколько радости доставила ты мне, милая, хорошая птичка!»

Крот опять заткнул дыру в потолке и проводил дам обратно. Но девочке не спалось ночью. Она встала с постели, сплела из сухих былинок большой славный ковёр, снесла его в галерею и завернула в него мёртвую птичку; потом отыскала у полевой мыши пуху и обложила им всю ласточку, чтобы ей было потеплее лежать на холодной земле.

– Прощай, миленькая птичка, – сказала Дюймовочка. – Прощай! Спасибо тебе за то, что ты так чудесно пела мне летом, когда все деревья были такие зелёные, а солнышко так славно грело!

И она склонила голову на грудь птички, но вдруг испугалась – внутри что-то застучало. Это забилось сердечко птицы: она не умерла, а только окоченела от холода, теперь же согрелась и ожила.

Осенью ласточки улетают в тёплые края, а если которая запоздает, то от холода окоченеет, упадёт замертво на землю, и её засыплет холодным снегом.

Девочка вся задрожала от испуга – птица ведь была в сравнении с крошкой просто великаном, – но всё-таки собралась с духом, ещё больше закутала ласточку, потом сбегала принесла листок мяты, которым закрывалась вместо одеяла сама, и покрыла им голову птички.

На следующую ночь Дюймовочка опять потихоньку пробралась к ласточке. Птичка совсем уже ожила, только была ещё очень слаба и еле-еле открыла глаза, чтобы посмотреть на девочку, которая стояла перед нею с кусочком гнилушки в руках, – другого фонаря у неё не было.

– Благодарю тебя, милая крошка! – сказала больная ласточка. – Я так славно согрелась. Скоро я совсем поправлюсь и опять вылечу на солнышко.

– Ах, – сказала девочка, – теперь так холодно, идёт снег! Останься лучше в своей тёплой постельке, я буду ухаживать за тобой.

И Дюймовочка принесла птичке воды в цветочном лепестке. Ласточка попила и рассказала девочке, как поранила себе крыло о терновый куст и поэтому не смогла улететь вместе с другими ласточками в тёплые края, как упала на землю и… Да больше она уж ничего не помнила и как попала сюда – не знала.

Всю зиму прожила тут ласточка, и Дюймовочка ухаживала за ней. Ни крот, ни полевая мышь ничего не знали об этом – они ведь совсем не любили птичек.

Когда настала весна и пригрело солнышко, ласточка распрощалась с девочкой, и Дюймовочка ототкнула дыру, которую проделал крот.

Солнце так славно грело, и ласточка спросила, не хочет ли девочка отправиться вместе с ней, – пускай сядет к ней на спину, и они полетят в зелёный лес! Но Дюймовочка не захотела так бросить полевую мышь – она ведь знала, что старуха очень огорчится.

– Нет, нельзя! – сказала девочка ласточке.

– Прощай, прощай, милая крошка! – сказала ласточка и вылетела на солнышко.

Дюймовочка посмотрела ей вслед, и у неё даже слёзы навернулись на глазах, – уж очень полюбилась ей бедная птичка.

– Кви-вить, кви-вить! – прощебетала птичка и скрылась в зелёном лесу.

Девочке было очень грустно. Ей совсем не позволяли выходить на солнышко, а хлебное поле так всё заросло высокими толстыми колосьями, что стало для бедной крошки дремучим лесом.

– Летом тебе придётся готовить себе приданое! – сказала ей полевая мышь.

Оказалось, что скучный сосед в бархатной шубе посватался за девочку.

– Надо, чтобы у тебя всего было вдоволь, а там выйдешь замуж за крота и подавно ни в чём нуждаться не будешь!

И девочке пришлось прясть по целым дням, а старуха мышь наняла четырёх пауков для тканья, и они работали день и ночь.

Каждый вечер крот приходил к полевой мыши в гости и всё только и болтал о том, что вот скоро лету будет конец, солнце перестанет так палить землю, – а то она совсем уж как камень стала, – и тогда они сыграют свадьбу. Но девочка была совсем не рада: ей не нравился скучный крот. Каждое утро на восходе солнышка и каждый вечер на закате Дюймовочка выходила на порог мышиной норки; иногда ветер раздвигал верхушки колосьев, и ей удавалось увидеть кусочек голубого неба. «Как светло, как хорошо там, на воле!» – думала девочка и вспоминала о ласточке; ей очень хотелось бы повидаться с птичкой, но ласточки нигде не было видно: должно быть, она летала там, далеко-далеко, в зелёном лесу!

К осени Дюймовочка приготовила всё своё приданое.

– Через месяц твоя свадьба! – сказала девочке полевая мышь.

Но крошка заплакала и сказала, что не хочет выходить замуж за скучного крота.

– Пустяки! – сказала старуха мышь. – Только не капризничай, а то я укушу тебя – видишь, какой у меня белый зуб? У тебя будет чудеснейший муж. У самой королевы нет такой бархатной шубки, как у него! Да и в кухне и в погребе у него не пусто! Благодари Бога за такого мужа!

Наступил день свадьбы. Крот пришёл за девочкой. Теперь ей приходилось идти за ним в его нору, жить там, глубоко-глубоко под землёй, и никогда не выходить на солнце, – крот ведь терпеть его не мог! А бедной крошке было так тяжело навсегда распроститься с красным солнышком! У полевой мыши она всё-таки могла хоть изредка любоваться на него.

И Дюймовочка вышла взглянуть на солнце в последний раз. Хлеб был уже убран с поля, и из земли опять торчали одни голые, засохшие стебли. Девочка отошла от дверей подальше и протянула к солнцу руки:

– Прощай, ясное солнышко, прощай!

Потом она обняла ручонками маленький красный цветочек, который рос тут, и сказала ему:

– Кланяйся от меня милой ласточке, если увидишь её!

– Кви-вить, кви-вить! – вдруг раздалось над её головой.

Дюймовочка подняла глаза и увидела ласточку, которая пролетала мимо. Ласточка тоже увидела девочку и очень обрадовалась, а девочка заплакала и рассказала ласточке, как ей не хочется выходить замуж за противного крота и жить с ним глубоко под землёй, куда никогда не заглянет солнышко.

– Скоро придёт холодная зима, – сказала ласточка, – и я улетаю далеко-далеко, в тёплые края. Хочешь лететь со мной? Ты можешь сесть ко мне на спину – только привяжи себя покрепче поясом, – и мы улетим с тобой далеко от гадкого крота, далеко за синие моря, в тёплые края, где солнышко светит ярче, где всегда лето и цветут чудные цветы! Полетим со мной, милая крошка! Ты ведь спасла мне жизнь, когда я замерзала в тёмной, холодной яме.

– Да, да, я полечу с тобой! – сказала Дюймовочка, села птичке на спину, упёрлась ножками в её распростёртые крылья и крепко привязала себя поясом к самому большому перу.

Ласточка взвилась стрелой и полетела над тёмными лесами, над синими морями и высокими горами, покрытыми снегом. Тут было страсть как холодно; Дюймовочка вся зарылась в тёплые перья ласточки и только головку высунула, чтобы видеть чудесные места, над которыми она пролетала.

Но вот и тёплые края! Тут солнце сияло уже гораздо ярче, а около канав и изгородей рос зелёный и чёрный виноград. В лесах зрели лимоны и апельсины, пахло миртами и душистой мятой, а по дорожкам бегали прелестные ребятишки и ловили больших пёстрых бабочек. Но ласточка летела всё дальше и дальше, и чем дальше, тем было всё лучше. На берегу красивого голубого озера, посреди зелёных кудрявых деревьев, стоял старинный белый мраморный дворец. Виноградные лозы обвивали его высокие колонны, а наверху, под крышей, лепились ласточкины гнёзда. В одном из них и жила ласточка, что принесла Дюймовочку.

– Вот мой дом! – сказала ласточка. – А ты выбери себе внизу какой-нибудь красивый цветок, я тебя посажу в него, и ты чудесно заживёшь!

– Ах, как чудесно! – сказала крошка и захлопала ручонками.

Внизу лежали большие куски мрамора – это свалилась верхушка одной колонны и разбилась на три куска, между ними росли чудеснейшие крупные белые цветы. Ласточка спустилась и посадила девочку на один из широких лепестков. Но вот диво! В самой чашечке цветка сидел маленький человечек, беленький и прозрачный, точно хрустальный. На голове у него сияла прелестная золотая корона, за плечами развевались блестящие крылышки, а сам он был не больше Дюймовочки.

Это был эльф. В каждом цветке живёт эльф, мальчик или девочка, а тот, который сидел рядом с Дюймовочкой, был сам король эльфов.

– Ах, как он хорош! – шепнула Дюймовочка ласточке.

Маленький король совсем перепугался при виде ласточки. Он был такой крошечный, нежный, и она показалась ему огромным страшилищем. Зато он очень обрадовался, увидав нашу крошку, – он никогда ещё не видывал такой хорошенькой девочки! И он снял свою золотую корону, надел её Дюймовочке на голову и спросил, как её зовут и хочет ли она быть его женой, царицей цветов? Вот это муж так муж! Не то что гадкий сын жабы или крот в бархатной шубе! И девочка согласилась. Тогда из каждого цветка вылетели эльфы – мальчики и девочки – такие хорошенькие, что просто прелесть! Все они поднесли Дюймовочке подарки. Самым лучшим была пара прозрачных стрекозиных крылышек. Их прикрепили к спинке девочки, и она тоже могла теперь летать с цветка на цветок! То-то было радости! А ласточка сидела наверху, в своём гнёздышке, и пела им, как только умела. Но самой ей было очень грустно: она крепко полюбила девочку и хотела бы век не расставаться с ней.

– Тебя больше не будут звать Дюймовочкой! – сказал эльф. – Это некрасивое имя, а ты такая хорошенькая! Мы будем звать тебя Майей!

– Прощай, прощай! – прощебетала ласточка и опять полетела из тёплых краёв в далёкую Данию. Там у неё было маленькое гнёздышко, как раз над окном человека, большого мастера рассказывать сказки. Ему-то она и спела своё «кви-вить, кви-вить», а потом и мы узнали эту историю.

Начальник стражи не разглядел своим единственным глазом, кто к нему обращается, однако весьма решительно ответил, что ищет Принцессу Весну.

– Подожди до весны! – крикнул ему маленький мистер Базз и так яростно стегнул веткой его коня, что тот едва не сбросил седока.

Испуганный седок – одноглазый начальник стражи – доложил радже:

– О мой господин, ваша дочь спрятана в городском саду, а заколдованное дерево сражается со всяким, кто пытается её освободить.

Раджа без промедления отправил в сад пеших и конных воинов, чтобы они сразились с деревом, но мистер Базз с лёгкостью от них отбился, несколько раз яростно стегнув воинов веткой.

Воинственный шум разбудил молодую пару. Едва открыв глаза, юноша и принцесса решили не разлучаться до конца своих дней. И принцесса немедленно известила об этом решении всех, сказав, что покинет дворец вместе с солдатским сыном.

Радже не оставалось ничего другого, как устроить свадьбу. И солдатский сын признался Баззу в том, что наконец нашёл удачу, которую искал, и велел ему возвратиться к госпоже-тигрице.

– Ох уж эти молодые люди! – ехидно сказал мистер Базз. – Вечно отказываются от помощи… Что ж, навязываться не буду, но, если понадоблюсь, вот вам волосок из моей бороды, бросьте его в костёр, и я мигом появлюсь. – Сказав это, мистер Базз улетел, а солдатский сын и принцесса отправились в путь, и в этом пути им помогали любовь и четыре рупии из отцовского кармана.

Как-то раз, идя по лесу, молодые люди заблудились и проголодались, как вдруг увидели брахма́на[1]. Тот сказал им ласково: «Пойдёмте со мной, я накормлю вас!» – хотя если бы он сказал: «Я съем вас!» – это было бы куда ближе к истине. Дело в том, что это был не брахман, а ужасный людоед, и ему по вкусу были молодые люди. Конечно, ни солдатский сын, ни принцесса об этом не знали, поэтому с лёгким сердцем приняли предложение людоеда.

Приведя их в свой дом, тот повёл себя как гостеприимный хозяин.

– Пожалуйста, чувствуйте себя как дома, – сказал людоед, – повара у меня нет, поэтому приготовьте угощение сами, – и он дал молодым людям ключи от шкафов и буфетов в кухне, добавив, что они могут открыть любой из них, кроме одного, с золотым замком. А потом людоед ушёл за дровами.

Солдатский сын принялся открывать шкафы и буфеты… Чего только там не оказалось! И тарелки, и подносы, и одежда, и драгоценности, и мешки серебра, и мешки золота! Любопытство овладело юношей. «Что может скрываться в шкафу с золотым замком?» И он его открыл… О ужас! На полках лежали человеческие черепа – начищенные и отполированные до блеска. Едва дыша, солдатский сын бросился к принцессе и закричал: «Мы в ловушке! Это не брахман, это людоед!»

В ту же самую минуту послышалось лязганье входной двери. Принцесса – а она была храброй и умной девушкой – немедленно бросила в огонь волшебный волосок. И это было очень кстати: на пороге стоял людоед и скалил свои острые зубы. Но в тот же миг послышалось: «БЗ-З! ВЖ-Ж! ШУХ! ШОХ!» Людоед – а он, по всей видимости, знал, кто издаёт эти жужжащие звуки – сразу же обратился в проливной дождь, надеясь утопить своего врага – маленького Базза. Но Базз был не промах и успел обратиться в штормовой ветер, усмиряющий ливень. Тогда людоед обратился в голубя и попытался улететь, но Базз мигом обратился в ястреба и настиг его. Тут бы людоеду и пришёл конец, однако он успел обратиться в розу и упасть с неба к ногам Верховного раджи по имени Индра, который в саду наслаждался пением девушек. Но и тут мистер Базз не сплоховал. Мигом обратился он в почтенных лет музыканта и, обратившись к юноше, игравшему на ситаре[2], сказал: «Отдохни, сынок, я сыграю вместо тебя».

И сыграл с таким совершенством и с такой проникновенной сладостью, что на глаза Верховного раджи навернулись слёзы и он молвил:

– Чем мне отблагодарить тебя за твою игру? Проси что хочешь.

– Мне ничего не надо, кроме розы, что лежит у твоих ног, – ответил Базз.

– Ты мог бы попросить что-то повесомее, – удивился Индра, – а не только розу, хотя эта роза и упала с неба… Но как бы то ни было, она твоя.

И раджа бросил розу мистеру Баззу. Лепестки дождём посыпались на пол, все, кроме одного, который в одно мгновенье превратился в мышку… которую мигом проглотил мистер Базз, тут же обратившись в кошку! Так окончил свои дни ужасный людоед.

А в это время Принцесса Весна и солдатский сын в неведении ломали руки, как вдруг – БЗ-З! ВЖ-Ж! ШУХ! ШОХ! – перед ними появился сам Базз, победно улыбаясь.

– Вы беспомощны, как дети, – сказал он молодым. – Разумнее отнести вас домой.

Но прежде чем исполнить своё намерение, Базз прихватил все сокровища, что были в шкафу у людоеда. И вместе с солдатским сыном и принцессой полетел в дом бедной вдовы, умудрившейся всё это время довольствоваться двумя рупиями. Надо ли говорить, с какой радостью встретила она сына и его жену, которую он столь удачно нашёл!..

«БЗ-З! ВЖ-Ж! ШУХ! ШОХ!» – с громким жужжанием, не ожидая слов благодарности, мистер Базз взлетел и исчез в небе. И больше ни солдатский сын, ни его мать, ни его жена, жившие долго, благополучно и счастливо, о нём не слышали.

К тому же он был хитрец, и, если в школе во время игры с вишнёвыми косточками ему случалось израсходовать свои, он незаметно доставал чужие из сумок товарищей и продолжал играть.

Однажды некий мальчик застал его за воровством.

– Так вот кто, оказывается, таскает мои вишнёвые косточки! Ну, я тебя проучу! – и мальчик крепко стянул тесёмку сумки с выглядывающим из неё Томом прямо у Тома под мышками, а потом несколько раз эту сумку встряхнул.

– Хватит! – взмолился Том, весь в синяках. – Я перестану красть и больше не буду обманывать, только отпусти, не губи, не лишай меня возможности стать хорошим!

Услышав это, мальчик освободил Тома. И Том действительно с того дня старался быть хорошим, однако природное любопытство иногда брало верх над этим старанием.

Решила как-то Мэри приготовить пудинг и попросила Тома не мешать ей на кухне. Но Тому страсть как хотелось всё увидеть своими глазами, вот он и уселся на краю миски с растопленным маслом. Ноги у него заскользили, и он плюхнулся прямо в миску, утонув в ней по самые уши. Мать ничего не заметила и вылила содержимое миски в тесто, вмешав туда и маленького Тома. Том не мог кричать, поскольку тесто забило ему рот, однако, когда настало время ставить тесто в печь, Том так задёргался, что тесто заколыхалось, и Мэри показалось, будто оно заколдованное.

Вскоре бродячий точильщик ножей заглянул во двор, сказав, что голоден. Сердобольная Мэри вынесла ему готовый пудинг, а точильщик вместо того, чтобы отрезать себе кусок, сунул весь пудинг в свой заплечный мешок, после чего спешно покинул дом, боясь, что хозяйка передумает. И вскоре почувствовал, что пудинг пинает его в спину. Это заставило точильщика ускорить шаг. Однако пинки становились всё ощутимее, и он даже начал икать от страха.

Наконец Тому удалось выплюнуть печёное тесто и прокричать тому, кто его нёс:

– Эй ты, негодяй! Прекрати икать и спусти меня на землю!

Точильщик, решив, что в пудинг забрался дьявол, бросил пудинг на дорогу и побежал настолько быстро, насколько позволяли ему трясущиеся от ужаса ноги.

А Том, весь облепленный крошками, пошёл назад, к матери, которая тут же искупала его в чашке. Она ещё не знала, что настанет день, когда все пудинги, столь же круглые и пышные, как тот, в каком оказался её Том, станут называть в его честь «Том-с-Палец». А ещё Мэри начала бояться всего, что могло бы ему, такому маленькому, навредить.

Однажды, собравшись подоить корову, она взяла сына с собой в поле, посадив в пустое ведро, а перед дойкой привязала к стеблю чертополоха, чтобы сильный порыв ветра не унёс мальчишку.

Однако пока она доила белую корову, к чертополоху подошла другая, рыжая. Бедняга Том был привязан и убежать не мог. Пока корова жевала цветок, Том, пытаясь увернуться от её зубов, кричал что есть сил: «Мамочки!»

– Где ты, Томми? – заволновалась мать.

– Я тут, – отозвался Том. – Во рту у рыжей коровы!

Мэри подскочила, одной рукой хлестнула корову, другой – подставила передник, ловя сына, выпавшего из коровьего рта. И заспешила домой, радуясь, что он жив.

Боязнь за Тома довела женщину до того, что она стала запирать его в кухонном буфете или подолгу носить в кармане передника, но мальчику такая жизнь была невмоготу. Мэри понимала это и однажды скрепя сердце отпустила его вместе с отцом на пахоту.

Старый Томас посадил сына в ухо лошади, защитив разом и от ветра, и от солнца. Но Том хотел работать, и Томас дал ему в руки ячменную соломинку, чтобы тот отпугивал ворон. Это занятие пришлось Тому по душе. «Кыш, вороны, кыш!» – кричал он, расхаживая по пашне. Среди ворóн оказался и старый вóрон с единственным глазом. Приняв Тома за мышь, он подцепил мальчика когтями и понёс за много миль от поля, повторяя при этом: «Кыш, вороны, кыш!»

Старики-родители тщетно искали сына везде: и в вороньем гнезде, и на высокой колокольне. Теперешнее их горе было куда сильнее того, прежнего, когда они плакали оттого, что у них нет детей.

Как только одноглазый ворон обнаружил, что схватил не мышь, а горластого мальчишку, он оставил его наверху крепостной стены. Том проворно пробежал по ней, а потом перелез на крышу, подошёл к печной трубе, глянул вниз и увидел великана – тот жарил в печи огромный кусок мяса. У бедняги Тома не было ни малейшей возможности убежать: за высокими крепостными стенами шумело море. Вскоре порыв ветра столкнул его в трубу, и он, кружа, как пушинка, пролетел её насквозь и, ловко избежав огня, предстал перед великаном! Конечно, он до смерти испугался, однако, приметив в стене мышиный лаз, ловко юркнул в него.

Великану обидно стало, что он упустил мальчишку.

– А ну, выходи! – заорал он. – Разбойник! Пустое место! Мышь белая!

В планы Тома не входило оставаться в мышиной норке надолго. Не желал он и чтобы его обзывали, поэтому встретил опасность лицом к лицу.

– Я не мышь! – высунувшись из мышиного дома, прокричал он великану. – Я человек! А вот ты до такого звания не дорос!

Великан захохотал так, что задрожали стены, а потом, взглянув на Тома повнимательней, сказал:

– Моё имя – Гаргантюа́. И мне ничего не стоит сдуть с собора крышу. И поднять я могу столько, сколько и сто человек вместе не поднимут, а потом и пообедаю за всех сразу. И ещё я могу убить сотню врагов… А что можешь ты?

– Да уж побольше тебя, – ответил Том. – Например, смастерить себе лодочку из ореховой скорлупки. И хотя я не могу съесть много, зато никто по моей милости не останется голодным. И меня не называют «бездонной бочкой», потому что я, в отличие от тебя, могу напиться и капелькой воды. Конечно, в одиночку я не смогу убить и мухи, зато никогда не стану убийцей. Всё, что я перечислил, возвышает, а не унижает меня, и оттого я выше тебя, великанское чудище!

Как рассвирепел великан! Он схватил мальчишку и проглотил не жуя. А тот, оказавшись в животе у великана, сплясал такую зажигательную джи́гу[3], что великана замутило и он, спотыкаясь, подошёл к стене замка и, перегнувшись через неё, выплюнул Тома. Вот так Том и очутился в море. Он бы, конечно, пошёл ко дну, если бы его не проглотила какая-то рыба. «Из одного желудка в другой! – удручённо думал Том. – Кому такое понравится?»

Но волшебная удача и на этот раз не оставила храбреца. В тот же день рыба была поймана рыбаками и доставлена в замок короля Артура.

Когда повар разрезал рыбе брюхо, то был несказанно удивлён, обнаружив в нём Тома. Повар отнёс мальчишку в покои короля, чем немало его позабавил. Прошло не так много времени, и Том сделался любимцем двора. Он не только развлекал короля и королеву весёлым танцем, фокусами и забавными историями, но и пользовался большим уважением у рыцарей, которые вошли в историю Британии как рыцари короля Артура.

Как-то раз во время королевской прогулки начался ливень, и король предложил Тому забраться к нему в нагрудный карман, и Том, оказавшись так близко к королю, решился попросить у него дозволения повидать своих стариков-родителей. Король дал согласие, приказав сшить для Тома новый наряд и даровав ему мышонка, чтобы Том научился ездить верхом.

Рубаха – из крыльев, что дал мотылёк,Доспехи – из перьев орла.В ножнах – подарок: от феи клинок,На боку – портняжья игла.Не страшны ему ни вода, ни огонь,У ног его будет весь мир.Мышонок под ним – замечательный конь!С таким хоть сейчас на турнир!

Перед отъездом король отвёл Тома в свою сокровищницу и разрешил взять столько, сколько тот сможет унести. И Том, взвалив на спину серебряную трёхпенсовую монетку, отправился к родителям. Через два дня и две ночи, усталый, постучался он в дом на склоне холма. Мать и отец едва устояли на ногах, увидев сына! И так велика была их радость, что они поначалу даже смеяться не могли, а только плакали. А когда успокоились, устроили большой праздник. Том подарил им монетку, которую с таким трудом донёс, и рассказал о своих приключениях. Юноша долго гостил у отца и матери, а когда собрался назад, в королевский замок, попросил их сопровождать его, на что они, подумав, с достоинством согласились.

Дела у Тома при дворе шли как нельзя лучше – до того злополучного дня, как королевский повар не смог найти среди коробочек с пряностями одну, самую важную. Винить повару надо было себя, но он обвинил Тома, сказав королю, что не смог приправить его любимое блюдо оттого, что Том украл эту коробочку.

Король немедленно послал за Томом, но тот, опасаясь королевского гнева, покинул замок, забрался в пустую раковину улитки, что лежала у дороги, и долго сидел в ней. Проголодавшись, он вылез и огляделся. Невдалеке порхала большая бабочка. Том прыгнул ей на спину и стал кружить вокруг замка, смеясь над королевскими слугами, которые тщетно пытались эту бабочку поймать. Потом бабочка полетела в лес, и там, не удержавшись, Том соскользнул вниз и угодил прямо в лейку, которая, по счастью, оказалась лейкой волшебника Мерлина. До того как Мерлин пришёл ему на помощь, Том вдоволь наглотался воды.

Волшебник отнёс несчастного юношу в своё жилище, чтобы тот обсох и согрелся. Через минуту в открытое окно к Мерлину влетела и бабочка. Опустившись волшебнику на плечо, она обернулась крошечной принцессой – одной из дочек самой королевы фей.

– Как глупо было бежать из королевского замка! – сердито сказала она Тому.

– Но как иначе?.. Меня бы повесили… как вора! – ответил юноша, с трудом подбирая слова, потому что впервые видел девушку одного с ним роста, да ещё такую хорошенькую.

– Надо было поговорить с королём! – настаивала принцесса. – Ведь того, кто убегает, всегда считают виноватым!

Том широко улыбнулся.

– Если бы ты вновь обернулась бабочкой и отнесла меня во дворец, я бы крикнул о своей невиновности не только королю, но и всей его армии! А там… будь что будет!

Король был счастлив снова увидеть своего любимца. Он торжественно предъявил Тому нашедшуюся коробочку с пряностями – король собственноручно отыскал её на полках королевской кухни, ни минуты не сомневаясь в честности юноши. И тот, с его королевского разрешения, произнёс чуть запоздалую, но горячую речь о своей невиновности, и, пока он говорил, над ним кружила бабочка.

Вскоре король принял решение посвятить Тома в рыцари Круглого стола[4]. На торжестве присутствовали родители юноши, и королева фей, и старый волшебник Мерлин. Том попросил принцессу встать во время церемонии с ним рядом – и с тех пор они не разлучались, потому что вскоре сыграли свадьбу.

Всю свою жизнь Том-с-Палец верно служил королю Артуру, став одним из самых известных его рыцарей.

Триста́н, а с ним и Лансело́т —Могучие фигуры,Готовые и жизнь отдатьЗа короля Артура,Но королю был ко дворуИ он, – большой упрямец,Хитрец, проказник и храбрецПо имени Том-с-Палец.

Недолго думая, жадный ювелир взял эту шапку и отпустил мужчину. И тот почувствовал, как с его плеч свалилась огромная тяжесть. Ноги сами понесли его к горе, под которой жила теперь его жена. Он долго молил её о прощении. И она наконец согласилась простить его, поставив условие: муж должен возвратить украденные вещи их владельцам. И соседи поверили в искренность его раскаяния и не стали держать на него обиду.

А ювелир тем временем оставил свою лавку и занялся воровством. Почти каждый день надевал он волшебную шапку и однажды попался в руки к демонам. Они увидели плывущую по воздуху ниточку и одним ударом сбили с ювелира шапку, крича: «Держи вора!», радуясь, что насолили тому, кто в них прежде не верил.

Демоны кричали до тех пор, пока не явилась полиция и не отправила ювелира в тюрьму. Но и в тюрьме демоны насмехались над ним, пока он не взмолился о пощаде.

А муж и жена с того дня жили скромно, однако находили возможность помогать беднякам и рассказывали свою историю ребятишкам, предостерегая их от необдуманных поступков, в том числе и воровства.

– Даже если людям не удастся поймать вора, – говорили они, – от демонов ему не скрыться!

Василиса зажгла лучину от тех черепов, что на заборе, и начала таскать из печки да подавать яге кушанье, а кушанья настряпано было человек на десять; из погреба принесла она квасу, мёду, пива и вина. Всё съела, всё выпила старуха; Василисе оставила только щец немножко, краюшку хлеба да кусочек поросятины. Стала Яга-баба спать ложиться и говорит:

– Когда завтра я уеду, ты смотри – двор вычисти, избу вымети, обед состряпай, бельё приготовь, да пойди в закром, возьми четверть пшеницы и очисть её от чернушки. Да чтоб всё было сделано, а не то – съем тебя!

После такого наказу Баба-яга захрапела; а Василиса поставила старухины объедки перед куклою, залилась слезами и говорила:

– На, куколка, покушай, моего горя послушай! Тяжёлую дала мне Яга-баба работу и грозится съесть меня, коли всего не исполню; помоги мне!

Кукла ответила:

– Не бойся, Василиса Прекрасная! Поужинай, помолися да спать ложися; утро мудреней вечера!

Ранёшенько проснулась Василиса, а Баба-яга уже встала, выглянула в окно: у черепов глаза потухают; вот мелькнул белый всадник – и совсем рассвело. Баба-яга вышла на двор, свистнула – перед ней явилась ступа с пестом и помелом. Промелькнул красный всадник – взошло солнце. Баба-яга села в ступу и выехала со двора, пестом погоняет, помелом след заметает. Осталась Василиса одна, осмотрела дом Баба-яга, подивилась изобилью во всём и остановилась в раздумье: за какую работу ей прежде всего приняться. Глядит, а вся работа уже сделана; куколка выбирала из пшеницы последние зёрна чернушки.

– Ах ты, избавительница моя! – сказала Василиса куколке. – Ты от беды меня спасла.

– Тебе осталось только обед состряпать, – отвечала куколка, влезая в карман Василисы. – Состряпай с Богом, да и отдыхай на здоровье!

К вечеру Василиса собрала на стол и ждёт Бабу-ягу. Начало смеркаться, мелькнул за воротами чёрный всадник – и совсем стемнело; только светились глаза у черепов. Затрещали деревья, захрустели листья – едет Баба-яга. Василиса встретила её.

– Всё ли сделано? – спрашивает яга.

– Изволь посмотреть сама, бабушка! – молвила Василиса.

Баба-яга всё осмотрела, подосадовала, что не за что рассердиться, и сказала:

– Ну, хорошо!

Потом крикнула:

– Верные мои слуги, сердечные други, смелите мою пшеницу!

Явились три пары рук, схватили пшеницу и унесли вон из глаз. Баба-яга наелась, стала ложиться спать и опять дала приказ Василисе:

– Завтра сделай ты то же, что и нынче, да сверх того возьми из закрома мак да очисти его от земли по зёрнышку, вишь, кто-то по злобе земли в него намешал!

Сказала старуха, повернулась к стене и захрапела, а Василиса принялась кормить свою куколку. Куколка поела и сказала ей по-вчерашнему:

– Молись Богу да ложись спать; утро вечера мудренее, всё будет сделано, Василисушка!

Наутро Баба-яга опять уехала в ступе со двора, а Василиса с куколкой всю работу тотчас исправили. Старуха воротилась, оглядела всё и крикнула:

– Верные мои слуги, сердечные други, выжмите из маку масло!

Явились три пары рук, схватили мак и унесли из глаз. Баба-яга села обедать; она ест, а Василиса стоит молча.

– Что ж ты ничего не говоришь со мною? – сказала Баба-яга. – Стоишь как немая!

– Не смела, – отвечала Василиса, – а если позволишь, то мне хотелось бы спросить тебя кой о чём.

– Спрашивай; только не всякий вопрос к добру ведёт: много будешь знать, скоро состареешься!

– Я хочу спросить тебя, бабушка, только о том, что видела: когда я шла к тебе, меня обогнал всадник на белом коне, сам белый и в белой одежде: кто он такой?

– Это день мой ясный, – отвечала Баба-яга.

– Потом обогнал меня другой всадник на красном коне, сам красный и весь в красном одет; это кто такой?

– Это моё солнышко красное! – отвечала Баба-яга.

– А что значит чёрный всадник, который обогнал меня у самых твоих ворот, бабушка?

– Это ночь моя тёмная – всё мои слуги верные!

Василиса вспомнила о трёх парах рук и молчала.

– Что ж ты ещё не спрашиваешь? – молвила Баба-яга.

– Будет с меня и этого; сама ж ты, бабушка, сказала, что много узнаешь – состареешься.

– Хорошо, – сказала Баба-яга, – что ты спрашиваешь только о том, что видала за двором, а не во дворе! Я не люблю, чтоб у меня сор из избы выносили, и слишком любопытных ем! Теперь я тебя спрошу: как успеваешь ты исполнять работу, которую я задаю тебе?

– Мне помогает благословение моей матери, – отвечала Василиса.

– Так вот что! Убирайся же ты от меня, благословенная дочка! Не нужно мне благословенных.

Вытащила она Василису из горницы и вытолкала за ворота, сняла с забора один череп с горящими глазами и, наткнув на палку, отдала ей и сказала:

– Вот тебе огонь для мачехиных дочек, возьми его; они ведь за этим тебя сюда и прислали.

Бегом пустилась домой Василиса при свете черепа, который погас только с наступлением утра, и, наконец, к вечеру другого дня добралась до своего дома. Подходя к воротам, она хотела было бросить череп.

«Верно, дома, – думает себе, – уж больше в огне не нуждаются».

Но вдруг послышался глухой голос из черепа:

– Не бросай меня, неси к мачехе!

Она взглянула на дом мачехи и, не видя ни в одном окне огонька, решилась идти туда с черепом. Впервые встретили её ласково и рассказали, что с той поры, как она ушла, у них не было в доме огня: сами высечь никак не могли, а который огонь приносили от соседей – тот погасал, как только входили с ним в горницу.

– Авось твой огонь будет держаться! – сказала мачеха.

Внесли череп в горницу; а глаза из черепа так и глядят на мачеху и её дочерей, так и жгут! Те было прятаться, но куда ни бросятся – глаза всюду за ними так и следят; к утру совсем сожгло их в уголь; одной Василисы не тронуло.

Поутру Василиса зарыла череп в землю, заперла дом на замок, пошла в город и попросилась на житьё к одной безродной старушке; живёт себе и поджидает отца. Вот как-то говорит она старушке:

– Скучно мне сидеть без дела, бабушка! Сходи купи мне льну самого лучшего; я хоть прясть буду.

Старушка купила льну хорошего; Василиса села за дело, работа так и горит у неё, и пряжа выходит ровная да тонкая, как волосок. Набралось пряжи много; пора бы и за тканьё приниматься, да таких бёрд не найдут, чтобы годились на Василисину пряжу; никто не берётся и сделать-то. Василиса стала просить свою куколку, та и говорит:

– Принеси-ка мне какое-нибудь старое бёрдо, да старый челнок, да лошадиной гривы; я всё тебе смастерю.

Василиса добыла всё, что надо, и легла спать, а кукла за ночь приготовила славный стан. К концу зимы и полотно выткано, да такое тонкое, что сквозь иглу вместо нитки продеть можно. Весною полотно выбелили, и Василиса говорит старухе:

– Продай, бабушка, это полотно, а деньги возьми себе.

Старуха взглянула на товар и ахнула:

– Нет, дитятко! Такого полотна, кроме царя, носить некому; понесу во дворец.

Пошла старуха к царским палатам да всё мимо окон похаживает. Царь увидал и спросил:

– Что тебе, старушка, надобно?

– Ваше царское величество, – отвечает старуха, – я принесла диковинный товар; никому, окроме тебя, показать не хочу.

Царь приказал впустить к себе старуху и как увидел полотно – вздивовался.

– Что хочешь за него? – спросил царь.

– Ему цены нет, царь-батюшка! Я тебе в дар его принесла.

Поблагодарил царь и отпустил старуху с подарками.

Стали царю из того полотна сорочки шить; вскроили, да нигде не могли найти швеи, которая взялась бы их работать. Долго искали; наконец царь позвал старуху и сказал:

– Умела ты напрясть и соткать такое полотно, умей из него и сорочки сшить.

– Не я, государь, пряла и соткала полотно, – сказала старуха, – это работа приёмыша моего – девушки.

– Ну так пусть и сошьёт она!

Воротилась старушка домой и рассказала обо всём Василисе.

– Я знала, – говорит ей Василиса, – что эта работа моих рук не минует.

Заперлась в свою горницу, принялась за работу; шила она не покладываючи рук, и скоро дюжина сорочек была готова.

Старуха понесла к царю сорочки, а Василиса умылась, причесалась, оделась и села под окном. Сидит себе и ждёт, что будет. Видит: на двор к старухе идёт царский слуга; вошёл в горницу и говорит:

– Царь-государь хочет видеть искусницу, что работала ему сорочки, и наградить её из своих царских рук.

Пошла Василиса и явилась пред очи царские. Как увидел царь Василису Прекрасную, так и влюбился в неё без памяти.

– Нет, – говорит он, – красавица моя! Не расстанусь я с тобою; ты будешь моей женою.

Тут взял царь Василису за белые руки, посадил её подле себя, а там и свадебку сыграли. Скоро воротился и отец Василисы, порадовался об её судьбе и остался жить при дочери. Старушку Василиса взяла к себе, а куколку по конец жизни своей всегда носила в кармане.