Simone de Beauvoir

LE SANG DES AUTRES

Он распахнул дверь, и на него обратились все взгляды.

– Чего вы от меня хотите? – спросил он.

Лоран сидел перед камином, верхом на стуле, лицом к спинке и к огню.

– Мне нужно знать, решено что-нибудь насчет завтрашнего утра или нет, – сказал Лоран.

Завтра… Он оглядел комнату. Здесь пахло стиркой и капустным супом. Мадлен курила, поставив локти на стол. Дениза сидела перед раскрытой книгой. И все – живые. Для них эта ночь придет к концу, а за ней начнется рассвет.

Лоран взглянул на него.

– Ждать больше нельзя, – тихо сказал он. – Я должен ехать туда в восемь часов, если уж ехать.

Он говорил мягко, словно обращался к больному.

– Естественно.

Он знал, что нужно ответить, но ответить не мог.

– Слушай, зайди ко мне, когда проснешься, просто стукни в дверь, ладно? Мне нужно еще поразмыслить.

– Ладно. Я постучусь часов в шесть, – ответил Лоран.

– Как она там? – спросила Дениза.

– Сейчас заснула, – ответил он.

И направился к двери.

– Позови меня, если что-то понадобится, – сказала Мадлен. – Лоран сейчас пойдет спать, но мы будем сидеть тут всю ночь.

– Спасибо.

Он толчком открыл дверь. Решиться… Ее глаза закрыты, изо рта вырывается хрип, простыня вздымается на груди и опадает; вздымается слишком высоко – это жизнь силится стать видимой, стать слышимой; она борется, но угасает, она угаснет на рассвете… Из-за меня… Сперва Жак, а теперь вот Элен. Потому что я ее не любил и потому что любил ее; потому что она стала слишком близкой и потому что была так далека от меня. Потому что я существую.

Я существую, а она – свободная, одинокая, вечная – вдруг оказалась подвластной моему существованию, не способной уберечься от безжалостного факта моего существования, подчиненного бездушному ритму своих шестеренок, и в конце этой безжалостной цепи получила удар в самое сердце, удар слепой стали, бездушного металла, моего присутствия, смерти – незримой, неизбежной, беспричинной… Потому что я был там. Лучше бы меня там не было. Но вот случилось: сперва Жак, а теперь она – Элен…

Там, на улице, ночь – без фонарей, без звезд, без голосов. Только что прошел патруль. И теперь там никого. Улицы опустели. Перед министерствами и дорогими отелями несут стражу часовые. Около них ничего не происходит.

А вот здесь и сейчас кое-что происходит: она умирает.

«Сперва Жак…» Опять эти скомканные слова… В медленном истечении ночи первородный грех разворачивает сквозь другие слова и промелькнувшие образы свою историю. Он принял особую видимость – видимость банального происшествия… Как будто тут были возможны варианты; как будто с первой же минуты моего рождения все не было предопределено; исконная мерзость, скрытая в недрах любой человеческой судьбы.

Вот она вся – полностью заданная при моем рождении и полностью представленная в запахе и полумраке этой комнаты, где царит агония, готовая прерваться каждое мгновение, перейдя в вечность. Сегодня, как и во всякое иное время, я нахожусь здесь. Я всегда находился здесь. Но прежде время не существовало. А с того мига, когда оно начало свой ход, я был и буду здесь всегда, даже после собственной смерти.

И верно – он всегда был здесь, но сперва не знал об этом. А теперь я вижу его: вот он нагнулся, глядя в окно галереи. Но он еще не знал. Ему казалось, что на свете существует только один мир. И он смотрел на грязные окна, откуда поднимались запахи типографской краски и пыль, запахи работы других людей; здесь, наверху, солнце затопляло комнату, обставленную старинной дубовой мебелью, а тем временем люди там, внизу, целый день задыхались под монотонный рокот типографских станков, в тусклом свете ламп под зелеными колпачками. Иногда он убегал. А иногда, напротив, долго стоял неподвижно, позволяя угрызениям совести проникать в него – через глаза, через уши, через ноздри. На уровне мостовой, за грязными окнами, царила стылая тоска; а здесь, наверху, в длинной светлой зале, угрызения совести испарялись – незаметно, словно прозрачные завитки сладкого дыма. Он не знал, что из окошек нижнего помещения рабочие могли видеть его свежее гладкое личико ребенка из богатой семьи.

Голубой ковер так приятно грел детскую щечку; из кухни, с ее медной начищенной утварью, струились приятные запахи растопленного сала и карамели; в гостиной тихо шелестели голоса. И все-таки в ароматах летних цветов, в потрескивающих языках каминного огня мягкой зимней порой в воздухе неустанно витали угрызения совести. Их оставляли дома, отправляясь куда-нибудь на каникулы, и тогда вдали, без них, в небе мерцали звезды, и яблоки хрустели на зубах, и вода приятно холодила голые ноги. Но стоило вернуться домой, в квартиру, сохранившую свои запахи под белыми мебельными чехлами; стоило расправить и встряхнуть оконные шторы, пропахшие нафталином, как оно тут же возвращалось – это ощущение, упрямое, неизменное. Времена года проходили, одно за другим, пейзажи менялись, в книгах с позолоченными переплетами разворачивались новые приключения. Но ничто не могло нарушить мерный рокот типографских станков.

Запах с темного нижнего этажа проникал во весь дом. «Когда-нибудь это будет твой дом». На фасаде красовались выбитые в камне слова: «Бломар и сын, печатники». Его отец мерным, уверенным шагом поднимался из цехов наверх, в просторную квартиру, спокойно вдыхая затхлый воздух на лестнице. Элизабет и Сюзон также ничего не подозревали; они развешивали гравюры на стенах своих спален, раскладывали подушечки на диванах-кроватях. А вот его мать все знала – он был в этом уверен, – и это болезненное чувство вины, омрачавшее сияние самых прекрасных дней, завладевало ею, проникая между навощенными паркетинами, сквозь шелковые занавеси и дорогие шерстяные ковры.

Возможно, это чувство подстерегало ее где-нибудь еще, в других, незнакомых обстоятельствах, и она всегда уносила его с собой, под меховыми манто, под платьями с блестками, тесно облегавшими ее пухлую невысокую фигурку. И, несомненно, по этой же причине она всегда выглядела какой-то пристыженной, говорила с прислугой и поставщиками извиняющимся тоном; даже ходила мелкими, торопливыми шажками, сутулясь, словно желая занимать в пространстве как можно меньше места. Ему очень хотелось порасспрашивать ее, но он не знал, с какими словами к ней приступиться; как-то раз он попробовал было заговорить с ней о людях в печатне – там, внизу, – но она торопливо ответила, стараясь говорить беззаботным тоном: «Да нет же, они вовсе не страдают, они привыкли. И потом, в жизни всем нам приходится делать что-то неприятное».

Большего он от нее и не ждал: то, что она говорила, было не так уж важно; ему всегда казалось, что она говорит для какого-то неведомого, но могущественного, дотошного свидетеля, которого ни в коем случае нельзя обидеть. Однако глядя, как она старательно выкраивает для ребенка своей кухарки одежки, которые вполне могла бы купить в любом дешевом магазине; как проводит ночи, исправляя неумелую штопку белья, сделанную ее горничной, он убеждался, что понимает ее. «Но это же глупо, зачем она этим занимается?!» – высокомерно говорили Сюзон и Элизабет. А она даже не пыталась оправдываться и с утра до вечера бегала туда-сюда, и хлопотала, и целыми часами катала в инвалидном кресле их старую парализованную гувернантку или объяснялась жестами со своей глухой кузиной. Она не любила ни старую гувернантку, ни эту кузину и хлопотала вовсе не ради них самих – просто старалась заглушить безрадостный запах, проникавший снизу в их квартиру.

Иногда она водила Жана к своим беднякам; это бывало на Рождество или когда устраивались чаепития для детишек, тщательно умытых по такому случаю; они вежливо благодарили за красивого плюшевого мишку или за новый чистый фартучек и вовсе не выглядели несчастными. Даже нищие в лохмотьях, сидевшие на обочинах тротуаров, не казались страшными, несмотря на их бельма, или култышки, или жестяные дудки, в которые они дули не ртом, а носом; они выглядели на этих улицах так же естественно, как, например, верблюды в пустыне или косы у китайцев. И все истории, которые ему рассказывали о поэтических бродягах или о трогательных маленьких сиротках, всегда заканчивались слезами радости, объятиями, свежим бельем и румяными хлебцами. Нищета существовала лишь для того, чтобы утешать нищих, чтобы позволять богатым деткам подавать милостыню обездоленным, чтобы доставлять богатым мальчикам удовольствие от раздачи подарков, – она не стесняла Жана. Однако было во всем этом и нечто другое – то, о чем не рассказывалось в книжках с позолоченными переплетами, то, о чем не говорила мадам Бломар; вполне возможно, что на это другое был наложен запрет.

Мне было восемь лет, когда мое сердце впервые подверглось мрачному испытанию. Я читал, сидя на галерее; моя мать вернулась домой с лицом, которое мы часто видели у нее, – на нем были написаны упрек и извинение; она сказала: «Малыш Луизы умер».

Я вспоминаю кривую лестницу и вымощенный плиткой коридор, куда выходило множество совершенно одинаковых дверей; мама рассказывала нам, что за каждой дверью есть комната, в которой обитает целая семья. Мы вошли в одну из них. Луиза обняла меня; у нее были какие-то обвислые мокрые щеки; мама села рядом с ней на кровать и полушепотом заговорила о чем-то. В ивовой люльке лежал младенец с бледным личиком и закрытыми глазками. Я посмотрел на красный плиточный пол, на голые стены, на керосинку и разревелся. Я плакал, а мама все говорила и говорила, но ребенок по-прежнему был мертвым. Я, конечно, мог вытряхнуть все деньги из своей копилки, а мама могла сидеть тут долгими ночами, но он все равно был бы мертвым…

– Да что это с мальчишкой? – спросил отец.

– Он был со мной у Луизы, – ответила мама. Она уже все рассказала, но теперь снова пыталась приобщить нас к случившемуся, повторяя эти жуткие слова: менингит, страшная бессонная ночь, а к утру – маленькое застывшее тельце. Папа слушал ее и ел свой суп. А я не мог сделать ни глотка. Там, за той дверью, плакала Луиза, она тоже не ела, ведь теперь никто не вернет ей ребенка, никогда не вернет, и ничто в мире не утешит ее в этом горе, в этом несчастье, омрачившем весь мир.

– Да ешь же наконец свой суп! – прикрикнул отец. – Смотри, все уже с ним покончили.

– Мне не хочется есть.

– Ну-ну, постарайся, милый, – сказала мама.

Я поднес ложку к губам, но тут же опустил ее в тарелку: к горлу подступила тошнота.

– Не могу!

– Послушай, – сказал отец. – То, что у Луизы умер малыш, конечно, очень грустно, я и сам ей сочувствую. Но мы ведь не можем оплакивать его всю жизнь. Так что давай-ка соберись и ешь поскорее.

И я поел. Суровый отцовский голос в один миг растопил комок, стоявший у меня в горле. Я чувствовал, как теплая жидкость стекает в желудок, – отвратная, еще более зловонная, чем едкие запахи печатного цеха. И все же тиски слегка разжались. Не на всю жизнь, конечно. Только на эту ночь до рассвета и, может быть, еще на несколько дней. Но не на всю жизнь. В конце концов, это его беда, а не наша. Это его смерть. Они положили его на скамью как есть, с разорванным воротом и запекшейся кровью на лице – с его кровью, не моей. «Я никогда не забуду». Марсель тоже выкрикнул это, только про себя, в душе. «Никогда уже больше не будет этой головки, этой лошадки, этого маленького послушного существа. И никогда уже не будет твоего смеха, твоих живых глаз!» И ее смерть в глубине наших жизней, такая мирная и чужая… А мы, живые, будем ее вспоминать; будем жить воспоминаниями о ней, тогда как она уже не существует, тогда как она никогда не существовала для него – того, кто мертв. Но не всю нашу жизнь. Даже не несколько дней. Даже не минуту. Ты одна на этой кровати, а я могу только слушать этот хрип, вырывающийся из твоих уст; хрип, который ты сама уже не слышишь.

Тогда он все же съел и суп, и все остальное. А потом залез под рояль и притаился там. Люстра сияла всеми своими огнями; засахаренные фрукты в панцире сладкой корочки мерцали в вазе, и красивые дамы, нежные и румяные, как птифуры, улыбались ему. А он смотрел на мать – она совсем не походила на этих благоуханных фей; скромное декольте черного платья только чуточку приоткрывало ее плечи; ее волосы, перехваченные черной, под цвет платья, муаровой лентой, обрамляли щеки; однако при взгляде на нее почему-то не хотелось думать ни о цветах, ни о пышных пирожных, ни о ракушках и голубоватой гальке на морском берегу.

Присутствие… простое человеческое присутствие. Она сновала по гостиной, взад-вперед, в своих крошечных атласных туфельках на слишком высоких каблуках; сновала и улыбалась. Да, улыбалась. А ведь совсем недавно он видел ее сокрушенное лицо, слышал ее тихий, сочувственный голос, утешавший Луизу, а теперь… теперь этот смех! Значит, в жизни есть не только горе? И он стал яростно теребить ковер. Ребенок Луизы умер. Он силился вызвать в памяти этот образ: Луиза, сидевшая на краешке кровати, в слезах. Сам он больше не плакал. Хуже того: сквозь этот застывший в его памяти образ он следил теперь за платьями – сиреневыми, зелеными, розовыми, – и в нем возникали прежние желания: впиться зубами в эти пухлые плечи, зарыться лицом в эти пышно взбитые волосы, скомкать, как лепестки, эти воздушные шелка. Ребенок Луизы умер. Все тщетно. Но это не моя беда. Не моя смерть. Я закрываю глаза, я не двигаюсь, но вспоминаю именно о себе, и его смерть входит в мою жизнь, а я не могу войти в его смерть. Поэтому в тот вечер я забрался под рояль и только позже, в постели, плакал, пока не заснул, из-за того непонятного ощущения, что проникло ко мне в горло вместе с теплым супом, вместе с сознанием еще более жгучим, чем угрызения совести, – сознанием своей вины. Да, вины – потому что я улыбался, пока Луиза – там, внизу – плакала; потому что мои слезы были не такими жгучими, как ее. Потому что я был другим.

Однако он был еще слишком мал, чтобы понять. Ему казалось, что чувство вины вошло в него неожиданно, нечаянно, как будто его пальцы, стиснутые в кулак, вдруг разжались, как будто вдруг разжалось горло. Он не подозревал, что эта вина растворена в воздухе, наполнявшем его легкие, в крови, текущей в его венах, в самом тепле его жизни. Он думал, что если сильно постараться, то можно никогда больше не ощутить этот мерзкий вкус. И он старался, он прилежно сидел за школьной партой, где его наивный взгляд скользил по гладкой странице, не знавшей никакого прошлого, светлой, как будущее. Чистый лист, чистый холст, чистая и ледяная земля, мерцающая сквозь грядущие революции. Марсель бросил кисть; на лице Жака кровь – та кровь, что кипит в каждой капле, которую мы сберегли, и в каждой капле, которую пролили. Твоя кровь. Красная – на комке белой ваты, на бинтах, в твоих вздутых и таких ленивых венах; густая тяжелая кровь. «Эту ночь она не переживет!» Ни цветов, ни гроба: мы спрячем тебя в земле. Эта грязь на моих руках, эта грязь на наших душах… кто бы мог подумать?! Ему была неведома тяжесть собственного присутствия. Прозрачный и белый перед белой страницей, он улыбался своему прекрасному разумному будущему.

Вот и она говорила так разумно, словно никогда не делала этих судорожных жестов, никогда не ходила этими мелкими, опасливыми шажками. Она утверждала, что нищета и рабство, армии и войны, а также душераздирающие страсти и мрачные недоразумения – всего лишь плоды глупости, кромешной человеческой глупости. Стоит людям захотеть, и все будет совсем иначе. И я возмущался людским неразумием; я воображал, что нам следовало бы взяться за руки и пройти по городу; она семенила бы в своих туфельках на каблучках, а я тащил бы ее вперед, за собой, с неукротимым детским пылом; мы останавливали бы прохожих на площадях, мы входили бы в кафе и выступали с речами перед народом.

И это вовсе не казалось мне безнадежным делом. На одной крытой улочке Севильи, в то знаменитое паническое утро 1936 года[1], люди внезапно обратились в бегство; папа, поддавшийся общей панике, волок за собой Элизабет и Сюзон, а мать вдруг остановилась и раскинула свои слабые руки, чтобы сдержать эту обезумевшую толпу; я уверен, что, если бы папа оттолкнул ее и сам распростер свои большие сильные руки, обезумевшее людское стадо тотчас пошло бы прежним спокойным шагом.

Увы, мой отец и не думал останавливать слепой бег толпы. Он бежал вместе с ней, в давке, стараясь, однако, держаться достойно, и толчки окружающих не могли нарушить этот упрямый ритм. Когда я приступил к нему с наивными расспросами, он ничего не ответил, только усмехнулся. Позже он уже и усмехаться перестал и только вспоминал, с какой-то едкой гордостью, свою трудовую жизнь, полную тягот и лишений. Отец считал, что имеет все права на роскошь, в которой мы жили, хотя сам не желал ею пользоваться. Он работал с утра до вечера, а потом сидел допоздна над толстыми гроссбухами, делая какие-то выписки. Гостей он не любил и сам почти никогда не ходил к знакомым. Ел и пил с полным пренебрежением к пище. И похоже, смотрел на свои сигары, на свои бургундские вина и арманьяк 1893 года как на неизбежные отличительные знаки, потребные лишь для душевного комфорта.

«Уравниловка всегда начинается снизу, – объяснял он мне. – Считается, что возвысить массы можно только одним способом – уничтожив элиту». Его голос звучал жестко, непримиримо, хотя в глазах таился какой-то яростный страх. Я помалкивал, но мало-помалу угадывал истину: он с наслаждением, словно ладан, вдыхал порочный запах мира. Ибо это касалось не только дома: этим был отравлен весь город, вся земля. По вечерам в вагонах метро меня угнетал, душил непонятный, тоскливый страх. Мужчины сидели, уронив руки на колени, у женщин были потухшие глаза, и каждый толчок поезда выбрасывал в воздух душные запахи их пота и повседневных забот; потом состав врывался на станцию, отделанную кафельной плиткой и обклеенную пестрыми рекламными плакатами, отражавшими повседневное лицо земли, с ее электрическими жаровнями и банками гусиной печенки, а затем снова нырял в темный туннель.

Мне чудилось, что во всем этом отражена судьба загнанной, угнетенной толпы, и у меня тоскливо сжималось сердце. Я вспоминал фильм, который смотрел вместе с моим другом Марселем: в нем показывали подземный город, где простые люди жили и умирали во тьме и в страданиях, в то время как надменная правящая верхушка наслаждалась роскошью на белых террасах, под сияющим солнцем; история заканчивалась наводнением, мятежом, оглушительным битьем стеклянных перегонных кубов и – всеобщим ликованием и примирением. И я спрашивал себя: почему же эти не восстают? По воскресеньям я часто увозил Марселя в Обервилье или в Пантен, и мы часами бродили там по пустынным улочкам с их газгольдерами, заводскими трубами и почерневшими кирпичными домами. Здесь люди проводили всю свою жизнь. С утра до вечера проделывали одни и те же изнурительные манипуляции. Единственный выходной в неделю. Ну, они же к этому привыкли! Если они к этому привыкли, значит дело было совсем плохо.

Когда я заговорил об этом с матерью и произнес слово «революция», она побагровела: «Ты еще ребенок, болтаешь невесть что!» Я было попытался спорить, но она прервала меня, ее трясло от страха. «Это же бессмысленно – стремиться изменить что-нибудь в мире, в жизни; она и без того достаточно плачевна, и лучше уж ничего не трогать!» Она яростно защищала все, что затрагивало ее сердце, ее разум: моего отца, институт брака, капитализм. Потому что зло, по ее словам, таилось вовсе не в политических устоях, а в нас самих, в наших душах. А значит, разумнее всего забиться в уголок, стать совсем незаметным, не рваться изменить мир, а принимать все как есть. Ох уж эта осторожность, это бессмысленное благоразумие! Как будто таким образом – жить, крепко заперев двери и стиснув зубы, – можно было избежать зла! Тогда как мое молчание само по себе уже протест. «Ты молчишь, значит я иду к тебе на помощь!» Или наоборот: «Ты молчишь, значит я не приду». Любое мое присутствие – уже слово. Так подойди же, подойди во тьме ночи! Решайся! Я обрек тебя на смерть, но мне этого мало! Еще! Я хотел бы просить пощады. Нет, не будет тебе пощады…

О любимая, так неумело любимая! Если бы я успел избежать ловушек осмотрительности, я распахнул бы свою дверь, я раскрыл бы объятия и свое сердце. Но нет, онемевший, скованный, я не шевельну и пальцем, чтобы не позволить убить человека. И придавлю землю всей тяжестью своего неподвижного тела. Ты умираешь. Другие агонизируют на медленном огне, с телами, истерзанными ударами, с кожей, приставшей к костям. Два миллиона пленников дрожат от холода за колючей проволокой. Малышка Роза выбросилась из окна. А еще одного нашли в камере повесившимся на своих кальсонах. Непостижимо! Он ненавидел эту осторожность. Он бурно жестикулировал, гневно смотрел на мать. «Мы изменим мир!» Какая неосторожность! Какая дикая, бессмысленная неосторожность! Он хотел говорить, хотел действовать. И вот результат: Жак лежит на скамье, в своей распахнутой рубашке, с закрытыми глазами, с запекшейся кровью на лице.

Но тогда все казалось таким простым… бедный наивный юноша. Он воздымал руку, сжатую в кулак, он пел вместе с другими: «С Интернационалом восстанет род людской!»

«Долой войну, долой безработицу, долой рабский труд и нищету! Смерть людям злой воли, да воцарится радость на земле!» В мечтах он изничтожал старый мир и возводил из его обломков новую вселенную – так ребенок меняет местами детали своего игрушечного конструктора.

– Ну вот: я вступил в партию! – торжественно объявил я, войдя в мастерскую Марселя.

Он отложил кисть и повернул свой мольберт лицом к стене: все его холсты стояли именно так; посетителям была видна только шершавая оборотная сторона картины.

– Ну естественно, – сказал он, – этим и должно было кончиться.

– Если мы будем бездействовать, ты думаешь, мир изменится сам собой? – вопросил я.

Марсель покачал головой.

– От этого мира ждать уже нечего. Слишком скверная у него закваска. Лично я предпочитаю создать новый, сверху донизу.

– Но ведь он существует только на твоих холстах.

Марсель загадочно усмехнулся: «Это еще как посмотреть».

И он посмотрел. В те времена он тоже был молод (хотя и полон сомнений) и на что-то еще уповал. Я стучался к нему почти каждый день, и он встречал меня то весело, то равнодушно. Однако встречал. А ведь мог бесцеремонно запереться, и точка. Он ведь тоже не знал. Или же понимал, что нельзя вечно сидеть за закрытой дверью. Я входил. Жак работал, сидя за маленьким столиком; он был похож на своего брата, только его черты были словно выточены искусным резцом любящего скульптора, а не топорны, как у старшего. Марсель водружал бутылку скверной виноградной водки на стол, заставленный кактусами, заваленный раковинами, мандрагорами, причудливыми мозаиками, которые он, шутки ради, выделывал из камешков, гвоздей, спичек и обрывков веревки. В стеклянной банке красовался морской конек – колючий черный корень, увенчанный благородной лошадиной головкой. Мы раскуривали сигареты и начинали беседовать. Я очень любил эти беседы и заранее тщательно подбирал слова: они должны были привести Марселя к той обетованной земле, которая так манила меня, но слышал их не Марсель, а Жак.

Он поднимал голову.

– Бороться на стороне пролетариата… – говорил он. – Какое мы имеем на это право? Мы же не пролетарии.

– Но ведь мы хотим того же, что и они!

– Как раз нет! Рабочий желает своего, личного освобождения, а ты ратуешь за освобождение других.

– Неважно! Главное – прийти к тому же результату.

– Но результат неотделим от борьбы, которая к нему ведет. Это прекрасно объясняет Гегель. Тебе следовало бы почитать его.

– Мне некогда читать!

Он раздражал меня своими высокопарными философскими суждениями. Казалось, он только и делает, что разглагольствует, но на самом деле он жил полной жизнью, безраздельно отдаваясь ей.

– Конечно, люди требуют того, что считают своим по праву, – говорил он. – Но они всего лишь хотят получить требуемое; а ведь достояние, в котором я не нуждаюсь, – оно не мое, оно вообще не достояние. Вот этого-то фашисты и не понимают. Я восхищаюсь Марксом: он призывает людей завоевывать, а не получать. Правда, нам с тобой завоевывать нечего; мы оба по ту сторону фронта. Коммунистом сделаться не так-то легко.

– И что нам тогда остается?

Он уныло пожимал плечами: «Не знаю…»

И я усмехался: да он же просто школьник! Однако напрасно я посмеивался: уж он-то, по крайней мере, знал, что занимает реальное место на земле и никогда не перейдет рубеж своего присутствия. А я все еще маялся. Меня манили лишь горизонты будущего, где не было места никаким сомнениям.

Ну а потом, в один прекрасный день, я вдруг увидел себя таким, каким я был, – солидным, непроницаемым, за этим семейным столом, где исходил паром горячий омлет, где свет был направлен на мой безупречно сшитый костюм и на мои холеные руки; таким, каким видел меня Жак, каким видели рабочие, когда я прохаживался по цехам, – словом, таким, каким я и был в действительности: Бломар-младший; для моих испуганных домочадцев (четыре пары изумленных глаз, устремленных на мою распухшую щеку) я неожиданно стал реальным, присутствующим. К утру щека вспухла еще больше.

«Что бы мне такое придумать?» Перед тем как войти в столовую, он долго прикладывал к лицу мокрое полотенце. Глаз почти совсем заплыл.

– Добрый день, мама; добрый день, папа, – сказал он, стараясь держаться непринужденно. И наклонился к матери, чтобы поцеловать ее.

– Господи боже, что это с тобой? – воскликнула, ужаснувшись, мадам Бломар.

– Ничего себе физиономия! – сказала Сюзон.

Но он смолчал и, сев за стол, развернул салфетку.

– Кажется, твоя мать спросила, что с тобой, – сухо сказал месье Бломар.

– Да ничего, пустяки, – ответил Жан и отломил кусочек хлеба. – Вчера я сидел с приятелями в одном баре на Монмартре, и там началась драка.

– С какими это приятелями? – спросила мать; у нее порозовели щеки, как всегда при тягостных объяснениях.

– С Марселем и Жаком Ледрю. – Жан боялся покраснеть, как всегда, если приходилось лгать.

– Значит, тебе там влепили? – медленно переспросил месье Бломар. Его глаз за стеклом монокля испытующе смотрел на сына.

– Ну да, – ответил Жан, проведя рукой по вздувшейся щеке.

– Крепкий же кулак у этого типа, прямо как полицейская дубинка, – сказал месье Бломар и потребовал, сурово глядя на сына: – А теперь расскажи, что ты делал в полночь перед «Бюлье» в толпе одержимых, которые орали «Интернационал»?

Жан залился краской стыда, он с трудом проглотил слюну:

– Ладно… Я был на митинге.

– Господи, это еще что за история?! – воскликнула мадам Бломар.

– История вот какая, – сухо сказал месье Бломар. – Нынче утром мне позвонил комиссар полиции и сообщил, что твоего сына собирались обвинить в оскорблениях полицейского – словами и действием. К счастью, Перфюжи оказался приличным человеком: он велел отпустить этого бунтаря, как только узнал его фамилию. Вот она – награда за всю мою честную трудовую жизнь…

Жан смотрел на апоплексические щеки отца, испещренные тоненькими фиолетовыми жилками. Спокойствие господина Бломара свидетельствовало о трудно достигнутом умении владеть собой. Жан тщетно пытался хорохориться: это лицо и полуседая бородка, да и весь внушительный облик отца наводили на него робость.

– Они набросились на нас без всякой причины! – возразил он. – Под тем предлогом, что мы скопились в публичном месте; отметелили дубинками и притащили в полицию.

– Полагаю, что полиция действовала в соответствии с законом, – возразил месье Бломар. – Но я хотел бы узнать, как ты оказался там, на этом митинге коммунистов?

Наступила мертвая тишина. Жан нервно мял кусок хлеба. И наконец сказал:

– Вам давно известно, что в этих вопросах у меня с вами всегда были разногласия.

– Стало быть, ты у нас коммунист? – спросил месье Бломар.

– Да, – ответил Жан.

– Жан! – умоляюще воскликнула его мать, как будто просила взять обратно это бесстыдное признание.

Месье Бломар перевел дыхание и широким жестом указал на накрытый стол.

– В таком случае, что ты делаешь здесь, в моей квартире, за столом у такого отпетого капиталиста, как я? – спросил он, с усмешкой глядя на сына.

И вот тогда Жан внезапно увидел себя со стороны. Он растерянно оглядел просторную столовую, буфет, заставленный бутылками со старыми, выдержанными винами, омлет с сыром на столе, за которым сидел вместе с остальными. Он встал и вышел из комнаты. Моя квартира, мой дом… Человеческое тело занимает так мало места, вдыхает так мало воздуха; это же чудовищно – такой огромный панцирь вокруг такого ничтожного существа! А его платяной шкаф, набитый костюмами из дорогой ткани, сшитыми персонально для него, Бломара-младшего!..

Он яростно хлопнул дверью и долго бродил по улицам. Стоял погожий осенний вечер. Каштаны с рыжей листвой качали гибкими ветвями, редкие цветы, явно забывшие о времени года, все еще хранили летнюю свежесть. А он шагал, в своих модельных туфлях, в хорошо скроенном костюме – Бломар-младший, занимавший свое место на земле, место, которое не выбирал. Он никак не мог разобраться в себе, но это его не слишком тревожило: все наверняка уладится, и сам он наверняка найдет другое место в жизни.

Мог ли он представить себе, что был опасен? Опасен, как неодушевленное дерево, отбрасывающее на повороте дороги невесомую тень; опасен, как вот эта черная, твердая игрушка, на которую Жак смотрел с улыбкой. Все казалось таким невинным – и это шатание по улицам руки-в-брюки, и горьковатый аромат деревьев, и каштан на асфальте, который можно было поддеть ногой, и воздух, которым он дышал, не отнимая его у других… Он шагал и думал: «Вот и нет больше Бломара-младшего». Он, конечно, быстро освоит какое-нибудь ремесло – самое большее за пару лет, и тогда хлеб, который он будет есть, станет его законным, честно заработанным хлебом. Внезапно он почувствовал себя необыкновенно счастливым; теперь он понимал, почему его детство и юность имели такой мерзкий вкус: это был гнилой вкус старого мира, проникший в его вены; но теперь он отсечет свои корни и будет создавать себя заново.

На лестничной площадке витал запах жареного лука; его аппетитное скворчание на сковороде слышалось даже сквозь дверь. Он постучал.

– Входите! – крикнул Марсель.

Жак стоял, склонившись над сковородкой, в облаке густого, ядреного пара. Жан потрепал его по волосам, спросив:

– Ну, как дела, юный подмастерье? – и подошел к дивану, где разлегся Марсель. – Привет, старина!

– Привет, – ответил тот, вяло пожав ему руку. Но вдруг испуганно вскочил, воскликнув: – Что у тебя с лицом? Ты только посмотри, Жак!

Тот неохотно отвернулся от дымящейся сковороды, на которой поджаривались, шипя и плюясь жиром, две толстенные сардельки, и испуганно спросил:

– О господи, это кто ж тебя так разукрасил?

Жан потрогал раненую щеку и ответил:

– Да вот, получил смачный удар дубинкой.

– Классно тебе приложили! – восхищенно сказал Жак. – Это что – вчера вечером?

– Ну да, мы как раз выходили из «Бюлье», тут-то полицейские на нас и набросились.

В его голосе звучала гордость. Дурак, слепой дурак – он даже не сознавал опасности своего прихода, ловушки, скрытой в каждом слове, в каждом звуке этого беззаботного ответа… А Марсель – такой же дурак и слепец! – ухмылялся во весь рот, словно сытый людоед, позволяя мне хвастаться, вместо того чтобы спустить с лестницы!..

– Они вполне могли разделать тебя как бог черепаху! – воскликнул Жак.

– Не переживай, малыш. Как видишь, он еще жив, – сказал Марсель и добавил, потрогав щеку Жана: – Невредно бы выпить по такому поводу.

– Ты лучше дай мне поесть, – сказал Жан, жадно поглядывая на пухлые сардельки, скворчавшие на толстом слое золотистого поджаристого лука; их хрустящая кожица лопнула от жара, выпустив наружу из широких прорех красноватую мякоть.

– А ты что, даже не обедал? – удивился Марсель. – Боишься показываться домашним?

– Увы, к сожалению, показался, – ответил Жан.

– Ну и что, твои устроили трамтарарам?

– Вроде того, – ответил Жан и, пройдясь по комнате, остановился перед пустым мольбертом. – Слушай, – сказал он, – мне тут пришла в голову одна мыслишка. Я хочу обучиться ремеслу печатника у старика Мартена, втайне от моего папаши. И как только стану опытным наборщиком, свалю из дома.

– Я так и знал! – откликнулся Жак. У него блестели глаза, он смотрел на Жана с недоверчивым восторгом.

– Зачем оно тебе? – спросил Марсель. – Какая от этого польза?

– Я не желаю всю жизнь находиться в ложном положении.

– А ты думаешь, в жизни есть нормальные положения? – спросил Марсель. Он отрезал от сардельки здоровенный кусок и сунул в рот. – Давайте-ка поедим.

Затем, расправившись с едой, скомандовал:

– А теперь вали отсюда, мне надо работать.

– Сейчас свалю, не волнуйся, – сказал Жан и взглянул на Жака: ему не хотелось оставаться одному, тем более что на улице стояла прекрасная погода. – А тебе тоже нужно работать? Может, прогуляешься вместе со мной?

Жак даже зарделся от удивления и радости.

– А я тебе не помешаю?

– Да нет, я же сам предложил.

Они пришли в парк Монсури и сели на скамейку возле бассейна. По водной глади плыл лебедь; вокруг них играли детишки.

– Эх, повезло тебе, – сказал Жак. – Похоже, ты всегда знаешь, что нужно делать.

– Если бы ты не забивал себе голову всякими интеллигентскими угрызениями совести…

– Но ведь я и есть интеллигент! – возразил Жак.

Я пожал плечами:

– Тогда смирись. И продолжай философствовать.

– И потом, действие ради действия – это глупость, – сказал он. – Хотя мои колебания, наверно, тоже глупы?

И он вопросительно взглянул на меня, такой юный, такой пылкий; очевидно, ему было легко жить, разве что не хватало уверенности в себе.

– Ты слишком робок, – сказал я. – И пока будешь раздумывать, стоит ли тебе посвятить себя делу пролетариата, оно твоим не станет. Нужно только решиться и сказать себе раз и навсегда: это мое дело.

– Да, – сказал Жак. – Но я не могу сказать это просто так. А хорошо бы…

Несколько минут он молча смотрел на большого белого лебедя, потом улыбнулся и проговорил:

– Хочешь, я тебе кое-что покажу?

– Покажи.

Поколебавшись, он сунул руку в карман и сказал:

– Это мои стихи, самые недавние.

Я немногого ожидал от поэзии, но его стихи мне понравились.

– По-моему, это хорошие стихи, – сказал я. – Во всяком случае, мне понравилось. А у тебя их много?

– Да, есть еще другие… Я тебе их покажу, если захочешь.

Он выглядел счастливым.

– А Марсель что о них говорит?

– Ну, Марсель… он все-таки мой брат, – смущенно ответил Жак.

Я заподозрил, что Марсель считает своего братишку гением. Впрочем, кем он был на самом деле – тот, кого мне предстояло хладнокровно убить и кто сидел сейчас, под безмятежными взглядами матерей семейств, возле бассейна, где плавал лебедь? Вернее… кем он мог бы стать?

Отныне я проводил целые дни в цехах типографии.

«Хочу овладеть техникой печати» – так говорил я отцу. И теперь, в свой черед, впитывал запах этой работы, в мертвенном свете лампочек под зелеными колпаками.

– У вас тут плохо с вентиляцией, – говорил я старику Мартену. – Нужно установить новые вентиляторы, вы должны поговорить об этом с моим отцом!

Он задумчиво крутил ус и отвечал:

– Да так оно всегда тут было.

Их насчитывалось здесь немного – старых рабочих, походивших больше на покорных служащих фирмы, чем на истинный пролетариат; я ненавидел их смиренные голоса, их тупую покорность. Так всегда было… – вот именно! Давно следовало уничтожить эту инертность, все эти застывшие устои, которые им навязали хозяева. Я сидел перед клавиатурой линотипа, стараясь переродиться, и твердил себе: «Я это сделаю!»

Я теребил свой серый холщовый халат и думал: «Ну ничего, в один прекрасный день я захлопну за собой эту дверь и пройду по улице с высоко поднятой головой, с пустыми руками. И тогда уж я буду не Бломаром-младшим, а просто человеком – настоящим, безупречным, зависящим только от себя самого!» Подняв голову, я встречался глазами с молодым рабочим, но тот сразу отводил взгляд. Под моим пыльным серым халатом он угадывал костюм из светлого твида; вздумай я заговорить с ним, он счел бы меня провокатором. Я все еще был для него хозяйским сынком.

– Ну, когда же ты решишься? – спрашивал Жак.

– Когда стану хорошим типографом.

Так прошло два года. Я стал хорошим типографом, изучил все тонкости набора текстов и печати. Но все еще медлил и не уходил, говоря себе: «Вот когда найду место…» Однако я его не искал. Не искал из-за матери. Она была тут, рядом – молчаливая, сдержанная, не задававшая никаких вопросов, но готовая поджать губы при первом же выпаде, как тогда, на том обеде, после митинга в «Бюлье», или как в тот день, когда ей стало известно о тайных свиданиях моей сестры Сюзон. Мы были свободны – свободны развращать наши души, губить наши жизни, а ей оставалось только молча страдать…

И это было еще хуже – уж лучше бы она что-то потребовала от нас. Тогда я смог бы возненавидеть эти требования, эти попреки. А она просто была тут, рядом, вот и все – и я не мог простить ей этого немого присутствия, которое мне приходилось ненавидеть. Мог ли я одновременно любить и презирать ее?! Я сам себя не понимал и боролся с истиной. С истиной моей любви и твоей смерти. В этом никто не был виноват – ни ты, ни я. Но эта вина стояла между нами, и оставалось только трусливо бежать от нее. От нее и от того горя, которое я причинял ей, скрывая от себя самого то тайное, что довлело над нею.

«Нужно просто объясниться с ней, – думал я, – в конце концов, она должна понять».

И вот однажды вечером я подошел к ней.

Она сидела в малой гостиной возле лампы и читала. Год назад она обрезала свои прекрасные черные волосы, и теперь они обрамляли ее лицо короткими крутыми завитками; они были именно человеческим богатством, в отличие от вьющихся побегов растений или курчавых завитков шерсти животных, – эти женские волосы, ухоженные, блестящие, умело расчесанные щеткой… Он долго смотрел на эту модную прическу, затем подсел к матери. И сразу же заговорил:

– Знаешь, мама, я не останусь в печатне.

Она выслушала его и заговорила в свой черед, выпрямившись, положив обе руки на поручни кресла:

– Но это просто безумие!

Возмущение придавало ее голосу светскую интонацию. А он умоляюще попросил:

– Слушай! Постарайся меня понять; я ненавижу этот режим, так неужто ты хочешь, чтобы я пользовался его благами?!

– Но ты давно уже ими пользуешься и теперь просто отрекаешься от своего долга. Твое воспитание, твое здоровье – всем этим ты обязан отцу; а сейчас, когда он нуждается в твоей помощи, ты его бросаешь!

– Все, чем я пользовался до сих пор, претило мне. И потому я не считаю себя обязанным работать на отца.

Она встала, подошла к роялю, поправила цветы в вазе и обернулась ко мне.

– Так чего же ты ждешь, почему не поговорил с ним?

– Я хотел сначала обсудить это с тобой.

– Ты поступаешь нечестно: сперва позволял ему оплачивать твое обучение, а теперь преспокойно ешь его хлеб, подыскивая себе другое место; тебе не кажется, что это… слишком уж легко?

Он гневно взглянул на мать. Его колебания и эта трусость, в которой она его упрекала, – ведь все это было из-за нее! Она тоже смотрела на него, сжав губы; щеки ее покраснели. Так они мерили друг друга взглядами, и каждый из них видел на лице другого отражение собственных колебаний.

– Ладно, – сказал он, – я сейчас же поговорю с ним.

– Да, это все, что тебе остается.

Ее голос звучал резко, непримиримо. Но он расслышал другой голос, таившийся внутри ее, умолявший: «Нет, не говори с ним, не сейчас… подожди! Оставь мне хоть немного времени!» Увы, эта немая мольба уже не имела значения – ни для него, ни для нее. Он вышел из гостиной, свирепо пнув по дороге обитый шелком пуф. Подумать только: как горячо, с каким горьким чувством справедливости она защищала этого человека, которого не любила! И всегда была готова в первую очередь пожертвовать собой и всем, что было для нее самым дорогим. Что ж, она сама того хотела. «А впрочем, она права – я не могу поступить иначе!» Он спустился на один этаж и постучал в дверь отцовского кабинета.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Садись.

Он сел. И заговорил – без робости, без околичностей, с радостным чувством освобождения. Коль скоро его к этому принудили, он был счастлив разом сжечь за собой все мосты; таким образом, судьба выбросит его в гущу схватки, и он уже ничем не будет отличаться от любого безработного в поисках хлеба насущного. Он вывалил на стол отца все содержимое своего бумажника со словами:

– Клянусь, что ты больше никогда не услышишь обо мне!

Я все-таки сделал это! Он открыл свой платяной шкаф и с облегчением обвел взглядом костюмы на вешалках. Что ж, с этим покончено. Разложив на кровати старый номер «Юманите», он бросил на газету зубную щетку, мыло и бритву. Затем, поколебавшись, вынул из шкафа еще одну рубашку, носовые платки, двое трусов и три пары носков. Сверток получился не такой уж тяжелый. «Надо будет сходить в „Тьерри“, или в „Кутан и сын“, или в „Фабье“», – подумал он и сунул сверток под мышку, сказав себе: «Готово дело!» Ему вспомнились лампочки под зелеными колпаками, пыльное помещение типографии, серый рабочий халат и собственное решение: «Я это сделаю!» Тогда, раньше, это казалось таким легким: просто решиться никогда больше ее не видеть – и он ее не видел. Но пока он собирал и заворачивал свои пожитки, она незримо стояла перед ним. В малой гостиной или в своей спальне. В общем, где-то здесь, в квартире.

Он гневно сказал: «Это не моя вина! Я не мог поступить иначе!» Я не мог… Как будто им распоряжалась некая слепая, безликая, равнодушная сила; как будто можно было призвать ее себе на помощь… И все-таки в его сердце словно осталась колючка: «У нее был только я». И теперь она останется одна – среди своих атласных и бархатных нарядов, с неотвязным чувством вины и тысячами шипов, безжалостно вонзившихся в сердце. Она не прольет ни одной слезы, но будет еще позже ложиться спать, с холодным усердием склоняясь над платьями Элизабет и Сюзон, требующими починки. И все же… все же это не ее вина. Не ее и не моя. Да и где тут вина?!

Он злился на себя. Воображал, что она сможет вырвать его из сердца, как вырывают сорную траву. «Я должен был подготовить ее к этому постепенно. И тогда она не стала бы противиться. Но результат был бы тот же: мой уход, ее одиночество и незаслуженное горе…» В последний раз он обвел взглядом свою комнату – комнату, где его больше не будет. Эта мебель, эти гравюры, которые она выбирала для него, станут теперь лишь напоминанием о его отсутствии, и она ускорит шаг, проходя мимо запертой двери. Он вышел за порог. В коридоре никого не было; паркетины скрипнули у него под ногами. Пройдя в конец коридора, он постучал в ее дверь.

– Входи!

Она стояла на коленях перед грудой шелковых чулок, бежевых и серых. Нарочно… да, она нарочно портила себе жизнь. Но как защитить ее от нее самой?! Иногда ему это удавалось – только ему одному. А теперь он уходил.

– Я говорил с папой. – (Она подняла голову.) – Он велел мне немедленно покинуть дом.

– Прямо сейчас?

Она продолжала стоять на коленях, но пакет с чулками выпал у нее из рук. Он пожал плечами:

– Этого следовало ожидать. Ты была права, мне больше нечего здесь делать.

– Немедленно… – беззвучно повторила она. – Ну и что же с тобой будет?

– Думаю, скоро найду себе работу. А до тех пор поживу у Марселя.

Он подошел к ней, тронул за плечо:

– Я не хотел тебя огорчать.

Она откинула назад волосы, открыв морщинки на лбу.

– Ну раз ты считаешь, что так будет лучше…

Он медленно спустился по лестнице. «Что ж, я ведь сам этого хотел. И не о чем теперь жалеть». А она осталась там, наверху, на коленях перед кучей чулок, одна… Я это сделал. Но я сделал и кое-что другое – причинил ей боль, хотя и не хотел. Так же, как не хотел твоей смерти, Элен! А теперь ты распростерта на кровати: веки бессильно опущены, желтые волосы на подушке напоминают палую листву. Увижу ли я твои живые глаза? Он твердил себе: «Мне не о чем жалеть!» Какая бессмыслица! Нужно было жалеть обо всем, преступление живет повсюду – непоправимое, необъяснимое, ибо само существование уже преступно. «Не о чем жалеть…» Он исступленно твердил про себя это безнадежное утешение, пытаясь оправдать свой поступок и все-таки ощущая тягу, что влекла его назад, и думая в приступе гнева: «Нужно ничего не оставлять позади себя!»

– Но там, в прошлом, всегда что-то остается, – сказал Марсель. – Вот почему твоя попытка кажется мне сомнительной.

– Но ведь я не стремлюсь к чему-то необыкновенному! – отвечал Жан. Он сидел на диване, набитом жесткой стружкой, с рюмкой коньяка в руке. – Я хочу только одного – начать свою жизнь с теми же шансами, что и все другие, и владеть лишь тем, что человек может заработать собственными силами!

– Собственными силами? – переспросил Марсель, оглядев его с головы до ног. – А ты не ошибся, друг?

– Да, ты прав, – сказал Жан, – за этот костюм и за эти туфли заплатил отец; и за мое обучение тоже. Но ведь никто не может начать самостоятельную жизнь с нуля!

– Вот это самое я и говорю, – ответил Марсель. Он усмехался, и эта усмешка обнажала его серые зубы и прорезала глубокие морщины на грубой коже лица. – Да если бы речь шла только о костюме… Ты еще забыл о своем образовании, о своих друзьях, о своем крепком здоровье молодого, сытого буржуйчика. Нет, ты не сможешь отделаться от своего прошлого!

– Когда я проживу несколько месяцев как настоящий рабочий, оно уже не будет казаться таким тягостным.

– И все равно, между настоящим рабочим и тобой всегда будет лежать пропасть: ты по своей воле выбрал участь, на которую он был обречен изначально.

– Это верно, – ответил Жан, – но я, по крайней мере, сделал все от меня зависящее.

В ответ Марсель только пожал плечами. А мне казалось, что мой порыв был не так уж нелеп; жизнь круто изменилась в лучшую сторону. Я отрекся от своего имени и лица, став в типографии «Кутан и сын» таким же простым рабочим, как все остальные. Каждый день, в восемь часов утра, я проходил через серый двор, заваленный накрытыми брезентом тюками бумаги. Рабочие не оглядывались на меня, мастера не улыбались; я подходил к своему станку, внимательно оглядывал его, проверял, все ли в порядке – ведь я отвечал за его работу, – и начинал набирать, думая: «Вот это – настоящее. Это на всю жизнь!» И когда я скидывал свою рабочую блузу, то знал, что не войду сейчас в роскошный салон, украшенный тюльпанами. Сев в автобус, я проезжал по убогим улицам Клиши, входил в тесную комнатку с застарелым запахом кухни и стирки, с газовой плиткой в одном углу и ржавым умывальником – в другом. «Убогое жилье», – говорила моя мать. А вот мне нравилось, что мое тесное обиталище сведено к шести поверхностям, образующим куб, к одному проему, впускавшему дневной свет, и к другому – впускавшему сюда меня самого.

– Ты, наверно, счастлив, – говорил мне Жак.

– Я очень счастлив.

Он часто поджидал меня у выхода из мастерской; мы ужинали в дешевых кафе по твердым ценам; он находил какое-то очарование в бумажных скатерках, в тридцати семи солонках, из которых не сыпалась соль, в стаканах с отпечатками чужих пальцев и даже в прогорклом запахе, сопровождавшем однообразный вкус любой пищи; а еще мы ходили в здешние киношки с деревянными скамьями и попивали красное винцо в дешевых бистро. Он спрашивал:

– Скажи, тебе не очень трудно приспосабливаться ко всему этому? Ты действительно как-то ладишь с остальными?

– Я думаю, мне легко удастся на них повлиять, – отвечал я.

Нужно было только запастись терпением. Я знал, что на таких мелких предприятиях коммунизм приживается с трудом, однако язык у меня был подвешен неплохо и на профсоюзных собраниях меня слушали с интересом. Я надеялся стать делегатом от комитета Федерации профсоюзов: вот где можно было бы развернуться вовсю… За соседним столиком двое каменщиков, все в известке, потягивали красное вино из литровой бутылки.

– Мне нужно сообщить тебе новость, – однажды сказал мне Жак.

Мы сидели в забегаловке на Порт-де-Клиши, возле витрины, на которой было написано мелом: «Еду разрешается приносить с собой».

– Хорошая новость?

– Суди сам: я хочу вступить в партию.

– Нет, правда?! Значит, решился? – Я смотрел на Жака с некоторым сомнением.

– Да, я этого хотел.

И все-таки я сомневался. С некоторых пор мне стало казаться, что ничто никогда не происходит так, как хотелось.

– Я твердо решил. Тебя это удивляет? – спросил он с торжествующей улыбкой.

– Но ты как-то вечером высказал столько возражений по поводу марксизма…

Он пожал плечами:

– Доктрина не так уж важна. Для меня главный вопрос был в другом: способен ли я действовать? И вдруг мне стало ясно: да, способен! – И он с улыбкой добавил: – Я убедился в этом, глядя на тебя.

Я ответил:

– Ну что ж, рад слышать.

И все же я не радовался. Мне хотелось, чтобы Жак самостоятельно убедился в правильности своего решения. Иначе получалось, что я каким-то образом загнал его в угол. И потому я сказал:

– Мне хотелось бы понять, что именно тебя убедило.

– В тот вечер, – сказал Жак, – после нашего разговора, я вернулся домой пешком. Я уже не думал о том, что мы обсуждали, а просто размышлял о тебе и о себе. И внезапно почувствовал, как невыносимо жить, когда моя жизнь так никчемна.

– Понимаю, – ответил я.

Но мое уныние не рассеивалось. Чему я служу? Для меня ответ был ясен: нельзя жить благополучно в неблагополучном мире; я жаждал справедливости. Но для кого – для других или для себя? Ты однажды так пылко сказала мне: человек всегда борется за себя самого. Я боролся с угрызениями совести и ошибками, с моим никчемным пребыванием в этом мире. Так как же я посмел бы вовлечь в эту борьбу еще кого-то, кроме себя?!

И я сказал:

– Я пытаюсь найти другой путь служения обществу.

Но Жак меня не слышал. Он рвался к своей борьбе, не к чужой.

– Ты считаешь, что я слишком молод и ни на что не способен?

Я возразил:

– Ничуть не бывало. Молодежь – главная наша сила! – И посмотрел на Жака так, как он ожидал от меня: испытующим взглядом борца, уверенного в праведности своей цели. Потом добавил: – Мы сейчас нуждаемся в крепких кулаках и в луженых глотках. Послезавтра я познакомлю тебя с Бургадом.

Тех, кто хотел перестроить мир, в предстоящие месяцы ждала большая работа: стены Парижа были сплошь залеплены избирательными плакатами, и теперь почти каждый вечер наши друзья и наши противники вступали в схватки как в городе, так и в предместьях. Жак приходил ко мне чуть ли не ежевечерне, и мы вместе шли в какой-нибудь ангар или в школьный зал, где бурлила взволнованная толпа. Мне было приятно видеть, как он переживает, шагая рядом со мной, пунцовый и счастливый. Мы заглушали громким шиканьем красивые, гладкие речи всяких благонамеренных умников-ораторов; когда же слово брали наши, раздавали тумаки направо и налево, чтобы все молчали и слушали.

– Как ты думаешь, сегодня будет схватка, настоящая схватка? – спросил меня Жак.

– Хорошо бы. Позавчера мы не дали Теттенже[2] даже рта раскрыть; так что сегодня они наверняка заставят нас поплясать.

В тот день нам было как-то особенно радостно. Дениза прямо светилась от счастья. Один только Марсель был мрачен и угрюм. По такому торжественному случаю он подстригся, но все равно выглядел не особо солидно и с напускной учтивостью принимал комплименты светской элиты и прочих любителей искусства.

– Браун уже получил вчера восемь предложений! – объявила Луиза. – Он говорит, что это потрясающий успех. А один критик из «Хроники искусства» объявил, что ты величайший художник нашего поколения!

У нее блестели глаза, на щеках горел яркий румянец, и мы вдруг с удивлением вспомнили, что ей только восемнадцать лет; прежде мы об этом как-то не задумывались. Ее голос, улыбки, макияж – все это было так умело сделано, что даже природная свежесть выглядела искусственной; одна только пышная рыжая копна волос позволяла угадать, что ее роскошные дорогие наряды скрывают тело, наделенное дикой, первобытной силой. Она схватила с блюда последний одинокий птифур. И сказала:

– Берите сэндвичи, там еще много осталось.

Жан надкусил булочку с фуа-гра; сладковатый вкус гусиной печенки ассоциировался у него с хрустальной люстрой и красивыми любезными дамами времен его детства; тогда под ногами лежал пушистый ковер, а в воздухе витал аромат изысканной женственности, смешанный с запахами масляных красок на картинах. С тех пор прошло всего три месяца, и он с удивлением отметил, что очутился все в той же уютной атмосфере, тогда как его нынешнее ежедневное бытие состояло из запаха бумаги, шума типографских станков и вкуса непрожаренных отбивных. «Я уже не из их компании…» Женщины походили на статуэтки из литого стекла; он с усмешкой слушал их щебет, их голоса с бархатными интонациями. Он отошел к стене. Сначала, когда он попал в этот человеческий вольер, образы, скромно замкнутые в багетную раму, показались ему плоскими и немыми; чтобы разгадать их тайну, нужно было уверовать в них. Ему этого и хотелось – уверовать. Он остановился перед одним из холстов. Одинокий обруч серсо катился между двумя стенами, безжалостно опаленными солнцем, – катился к той удаленной точке, где они должны были сойтись. По мере того как он смотрел на него, образ оживал. Его смысл нельзя было выразить словами; это был совсем другой язык – язык живописи, но здесь она говорила. Он прошел чуть дальше. И под его внимательным взглядом все холсты начали оживать. Они пробуждали воспоминания, еще более древние, чем рождение мира; описывали – через грядущие революции – новый, невообразимый облик земли; поверяли тайны развороченного берега, пустыни, усыпанной ракушками, веками, покоившимися здесь, сами по себе, вдали от всякого сознания. Эти безликие статуи, эти люди, превращенные в соляные столбы, эти площади, сожженные неумолимым смертоносным огнем, океаны, застывшие в недвижности чистого мгновения… Все они были тысячами лицами отсутствия.

И пока он созерцал эту вселенную без единого свидетеля, ему чудилось, что он отсутствует в себе самом, пребывает вне своей истории, в какой-то пустой, белой вечности. Однако эта греза чистоты и отсутствия существовала лишь потому, что я был тут, рядом, готовый поделиться с ней силой моей жизни. И Марсель знал это.

– Брось, – сказал он, – пойдем-ка лучше выпьем! – И потащил Жана к длинному столу под белой скатертью, у которого хлопотала Дениза. – Неужели у тебя нет ничего получше этого мерзкого шампанского?

– Есть портвейн, – сказала Дениза.

– Портвешок из ближайшей лавки, – сказал Марсель. – Ну да ладно, у нас сегодня праздник.

– Не привередничай, – ответила Дениза. – Денек был тяжелый, слава богу, что все кончилось.

– Ничего себе кончилось! – воскликнул Марсель. – Все это будет висеть здесь еще целый месяц! И зачем только я вас послушался?!

– Что тут нужно, – сказал Жан, – так это другая публика, настоящие знатоки.

– Нет, нужно, чтобы я вообще не нуждался в публике! – возразил Марсель и, ухватив двумя руками стул, продолжал: – Нужно, чтобы мои картины существовали так же реально, как вот этот стул… Он надежен, устойчив, на нем можно сидеть; когда мы уйдем, он останется здесь, на крепких четырех ножках!

Дениза пожала плечами и сердито бросила:

– Ну, тогда тебе следовало бы работать столяром.

Марсель толкнул стул, и тот опрокинулся на ковер.

– Нет, стул – вещь неинтересная, – сказал он.

– Давай-давай, жалуйся, – ответила Дениза. – Через месяц ты станешь знаменитым! – И добавила с хитрой усмешкой: – Вообще-то, это не так уж и плохо – быть великим художником; на свете есть много людей, которых это вполне устраивало!

Никто не ответил. Дениза частенько говорила слова, не имевшие для нас никакого смысла. Мы с Жаком, хоть убей, не понимали, почему Марсель решил на ней жениться. Он, конечно, любил это сухощавое умное лицо под шапкой густых волос, а кроме того, не придавал большого значения тому, что делал со своей жизнью. Дениза решила его завоевать – и завоевала; а теперь добилась того, чтобы он устроил этот вернисаж, и твердо намеревалась идти рядом с ним к славе и счастью.

Я хорошо помню ее ослепительную улыбку, теплый взгляд и темное золото ее волос. Эта избалованная девушка была блестящей студенткой, знать не знала никаких препятствий и шла по жизни с отважной, чисто светской непринужденностью. Нынешний, уже кончавшийся день стал для нее подлинным триумфом.

– Ну что, пойдем прямо туда или сперва заглянем к тебе? – спросил Жак.

– Давай сперва ко мне, за револьверами.

– Ты думаешь, их надо взять с собой?

– Не помешало бы. Помнишь, в прошлый понедельник, когда те подняли стрельбу, ребятам даже нечем было обороняться.

Уже стемнело; мы шагали по богатым кварталам, и мне было как-то не по себе. Среди всех этих пешеходов, высыпавших на проезжую часть, я чувствовал себя еще более одиноким, чем какой-нибудь атом в эфире. Я был для них только неудобным придатком и ощущал вокруг себя лишь какую-то слепую возню. В этот поздний час магазины уже закрывались; продавщицы выглядывали в окна: им не терпелось вырваться на свободу, к своим ухажерам. Наконец зажглись уличные фонари. Ты убирала конфеты с витрины в лавке и грызла шоколадку, поглядывая сквозь стекло на этих счастливых людей, которые имели право разгуливать по ночам без присмотра, и думая: до чего же грустно быть маленькой! Но я видел за витринным стеклом всего лишь неизвестных девчушек, чья судьба бесконечно вращалась вокруг своей оси, навсегда отделившись от моей.

Оставив позади богатые кварталы, мы зашагали по длинной улице, забитой простонародьем, и наконец добрались до моего жилья. В комнатушке стоял платяной шкаф, служивший мне кладовкой; я достал из него краюху хлеба и сыр.

– У меня осталось немного колбасы, хочешь? – спросил я Жака.

– Нет, – ответил он, – все эти кофе глясе отбили мне аппетит.

Я засунул руку в ящик комода. Под рубашками и носовыми платками лежали два револьвера: один я купил на свои сбережения, второй Жак стащил у своего отца. Я проверил, в порядке ли курки.

С оружием я обращался бережно, ничего не оставляя на волю случая.

– Слушай и запоминай, – сказал я. – Револьвер вынимаешь только при реальной угрозе. Эти мерзавцы были бы страшно рады устроить еще одни национальные похороны.

Жак с интересом взвесил револьвер на ладони.

– Никогда не подумал бы, что из него можно убить, – сказал он. – С виду просто безобидная игрушка. А на самом деле…

Да, это не игрушка. Но разве и я не выглядел просто приличным, безобидным молодым человеком, который сидел рядом со своими товарищами и восторженно аплодировал оратору? Они были моими братьями, и Жак был моим братом по борьбе; нами владел общий, единый порыв. Завтра благодаря нам революция восторжествует, и мы сумеем заткнуть рот тем, кто нас освистывал.

В рубашке, распахнутой на груди, с волосами, спадавшими длинными прядями на румяное лицо, Жак дрался, стискивая зубы, невзирая на удары дубинок, – счастливый, готовый отдать свою жизнь за правое дело.

«Рут! Рут!» Она мечется на постели, зовет кого-то. Я не знаю, кого она зовет. Мы с ней вдвоем в этой комнате, больше никого. Рут… Кто ей мерещится? Я слышу это имя, но не вижу никакого лица. Смотрю на нее… часами смотрю на нее, но под ее сомкнутыми веками ничего не вижу; а вокруг меня теснятся воспоминания – это разворачивается моя история. В общем гомоне звучит выстрел, и сразу же за ним – второй… «Первым выстрелил тот, низенький…»

Убийца… Убийца… Я шел в ночной тьме, шатаясь, переходя на бег, пускаясь в бегство. А он был там – спокойный, среди своих стихов и своих книг. Я схватил его за руку, сунул ему револьвер и послал под пули. Убийца… Там, наверху, – Марсель, который читает или спит в комнате, пропахшей масляными красками, возле своего недвижного морского конька; он ждет Жака. Я всхожу по лестнице; нет, не могу подняться, и спуститься не могу… нужно, чтобы время остановилось, чтобы я исчез, чтобы Марсель исчез, чтобы весь мир исчез; а ступени под моими ногами так крепки, и каждая балясина перил на своем месте, и дверь тоже на своем месте. А за дверью Марсель, он ждет Жака, и я здесь, перед дверью, и сейчас мне придется ему сказать… Одно только слово – и это станет реальностью и останется ею навсегда. Один короткий хлопок, одно слово, и время треснуло, распалось на части, на две половины, которые никогда уже не соединить. Я стучу в дверь.

Сперва Жак, а теперь Элен. И этого еще недостаточно. Потом придет черед Лорана… А мгновения продолжают свой бег, подгоняя друг друга, безжалостно толкая меня вперед. Иди, иди туда, во тьму будущего! Решайся! Жизнь станет гнать тебя к новым трупам, к новым рыдающим женщинам, к новым дверям тюремных камер, которые захлопываются и открываются – открываются, чтобы впустить смерть. На стенах Парижа, на белых кафельных плитках метро – желтые, совсем свеженькие объявления с новыми именами. «Не ходи туда!» И значит, все будет напрасно, и она тоже умрет напрасно. Ах, как остановить эту неумолимую колесницу смерти?! Вперед, вперед, решайся! Каждый удар моего сердца выбрасывает в мир неумолимое решение. Закрыть дверь, закрыть глаза. Решиться закрыть дверь, закрыть глаза.

И нет никакого спасения. Нет даже опьяняющего отчаяния и слепой решимости, потому что ты здесь, на этой кровати, в безжалостном свете смерти.

Велосипед, как всегда, стоял на своем месте, прислоненный к темной каменной стене, – новенький, нарядный, с бледно-голубой рамой и никелированным рулем. Он выглядел таким ладным, таким элегантным, что казалось, будто он и сейчас – здесь, на стоянке – стремительно рассекает воздух; никогда еще Элен не видела такого красавца-велосипеда. «Я перекрашу его в темно-зеленый цвет, – подумала она, – тогда он будет еще лучше». И, помрачнев, отошла от окна. К чему все это – любоваться чужим велосипедом, восхищаться его красотой… Вот уже неделя, как ей ничего другого не оставалось. «Такая заманчивая добыча!» – она неотрывно думала об этом, двадцать раз на дню выглядывала в окно, но до сих пор так и не отважилась сесть на этот велосипед. «Старею, что ли?» – грустно подумала Элен. В детстве она делала все, что придет в голову, сразу, не колеблясь ни минуты… Она вытерла кисть о свой фартук. Ну вот и кончился очередной рабочий день. А завтра начнется следующий, точно такой же. Элен вынула из сумки картонный календарик и замазала серой краской пустую клеточку – 20 ноября 1934 года. Серый, черный… и только два красных дня с начала месяца. Внизу, у входа в лавку, звякнул колокольчик. Элен спустилась по лестнице.

Посреди лавки стоял маленький мальчик, робко оглядывая стеклянные банки с конфетами.

– Чего желаете? – спросила Элен.

– Вот это, – ответил он, указав пальцем на шоколадный трюфель.

Элен достала щипчиками конфету и завернула ее в папиросную бумагу.

– С вас один франк.

Она бросила монету в кассовый ящик и посмотрела в витринное окно, провожая взглядом мальчишку, который шел по улице, жуя свою сладкую добычу. Наверно, идет домой после уроков; в это унылое предвечернее время все возвращаются домой; вот и они тоже скоро вернутся. Вечерний сумрак окутывал банки с конфетами. Элен почувствовала во рту привычный прогорклый вкус.

Она отворила заднюю дверь, ведущую во двор; велосипедный руль и крылья блестели даже сейчас, в сумерках.

Она подошла к велосипеду; как было бы приятно усесться на это красивое желтое кожаное седло и сжать руками этот мощный руль! Элен покосилась на окошко каморки консьержки. Казалось, та нарочно не выходит все эти дни во двор. «И все-таки я хочу его, он мне нужен! – сказала себе Элен. – Такой блестящий, такой чистенький и веселый; изящный и в то же время прочный, с этими его сквозными колесами и выпуклыми надежными шинами». Она пощупала тоненькую спицу, погладила шину кирпичного цвета, твердую, как камень, – трудно было представить себе, что это всего лишь резиновая оболочка с накачанным в нее воздухом. Отступив назад, Элен залюбовалась велосипедом: какой гордый у него вид, гордый и – свободный. «Я поеду на нем куда захочу. И верну его назад поздно вечером. Луч от его фонарика побежит впереди по тихим ночным улицам, а я буду слушать легкое поскрипывание седла и педалей. Буду его холить и лелеять, заведу ручную масленку, как у всех механиков, чтобы смазывать шарниры».

Подняв голову, Элен взглянула на окна четвертого этажа. «Лишь бы хозяйка не побоялась воров и не забрала его в свою квартиру!» У Элен гудела голова, а губы и руки дрожали от вожделения. «Сразу, как только консьержка уйдет куда-нибудь…» Но тут у двери лавки затрезвонил колокольчик, и Элен ринулась туда.

– Это ты, Поль! Вот молодец, что зашел! – радостно воскликнула она.

Поль обнял ее и чмокнул в щеку; она ответила беглым поцелуем.

– Ты мне поможешь закрыть лавку? А потом поднимись ко мне наверх. Хочешь, я сварю тебе какао?

– Нет, поздно уже, – ответил Поль. Открыв дверь, он поднял один из тяжелых молочных бидонов, стоявших на тротуаре. – Ты всегда удивляешься, когда кто-нибудь отказывается от какао! – со смехом сказал он. – В первый раз, когда я тебя увидел, ты тоже непременно хотела влить в меня какао!

– Это был единственный способ соблазнить тебя, – ответила Элен.

– Ну, для этого даже какао не понадобилось, – ответил Поль.

– Что верно, то верно, ты всегда был моим бескорыстным рыцарем, – признала Элен. И с улыбкой продолжила: – Слушай, поведи меня куда-нибудь ужинать. У меня есть немного денег, я тебя приглашаю!

– Только не сегодня, – ответил Поль. – Я договорился поужинать с одним приятелем.

– Ах, вот как…

– Давай завтра, если хочешь, – предложил Поль.

Элен, не ответив, взялась передвигать банки с конфетами. Эти ужины с Полем были не таким уж торжественным событием, но все же лучше, чем семейные трапезы, а нынче ей особенно хотелось посидеть за столом с кем-нибудь из друзей. Ну что ж, ладно, пусть это будет завтра. Они молча затащили в лавку все бидоны.

– Чем ты занималась сегодня? – заботливо спросил Поль.

– Рисовала. Чем же, по-твоему, я еще могу заниматься?

– Покажешь мне?

– Ну, если хочешь, – ответила Элен.

Она впустила Поля в комнату; он просмотрел ее эскизы платьев и сказал:

– Да это просто здорово!

– Знаешь, Вердье сообщила мне, что три четверти купленных у нее моделей созданы мной. Но вот увидишь, эта паразитка не заплатит мне ни одного лишнего гроша!

Каждый раз все происходило именно так: Элен охотно приглашала Поля к себе, но уже через пять минут начинала смертельно скучать. Она смерила его критическим взглядом: вполне пригожий парень – копна светлых волос, гладкое, свежее лицо в веснушках, упрямый лоб; вот только глаза под этим лбом смотрели слишком уж нежно. Раковина была твердой, но прозрачной, и под этой оболочкой сразу обнаруживался невинный, беззащитный моллюск, ровно такой же, какого она ощущала в себе.

– О чем задумалась? – спросил Поль.

– О том, что жизнь – невеселая штука, – ответила Элен.

– Ну, тебе-то повезло, – возразил Поль. – Ты только прикинь: тебе светила восьмичасовая работа в конторе или в заводском цеху…

– Лучше повеситься! – перебила его Элен. И добавила, довольно враждебно: – Не могу понять, как это тебе удается всегда быть в превосходном настроении!

– Знаешь, у рабочих как-то не хватает времени заниматься своими настроениями, – суховато ответил Поль.

Элен сердито взглянула на него: до чего же он зануден, когда начинает донимать ее этими рабочими добродетелями!

– Ну как же – я не забыла, что принадлежу к мелкой буржуазии, недаром ты частенько попрекаешь меня этим. И что ты хочешь доказать? Это же просто смешно – судить о людях только по их происхождению; как будто то, что мы думаем и делаем, от нас самих не зависит.

– Это очень даже зависит от нашего происхождения! – возразил Поль и с улыбкой продолжил: – Вот именно потому, что ты принадлежишь к мелкой буржуазии, эта мысль тебя возмущает; ты стремишься доказать себе самой, что все происходящее с тобой – уникально, что ты сама – уникальна.

– Да, я в этом твердо убеждена! – парировала Элен.

– Все представители мелкой буржуазии одержимы этой манией оригинальности, – ответил ей Поль. – Они не понимают, что это просто еще один способ стать похожими друг на друга.

Он развивал свою мысль с упрямым и довольным видом:

– Рабочему плевать на эту пресловутую оригинальность; вот мне даже приятно чувствовать себя похожим на моих товарищей.

– Ну, во-первых, ты не настоящий рабочий, – возразила Элен. – Ты типограф, и ты получил образование.

– Это ничего не меняет. Рабочий – он и есть рабочий.

– Если твои доводы верны, значит на свете есть тысячи девушек, похожих на меня, как две капли воды, так? – спросила Элен.

Поль благодушно рассмеялся:

– Знаешь, говорят, что на дереве не бывает двух похожих листочков.

Элен раздраженно передернула плечами:

– Но, в принципе, их можно спутать – одного рабочего с другим?

– В принципе, да, – ответил Поль, все еще смеясь.

– Хорошо, – сказала Элен и, встав перед ним, спросила: – Тогда почему ты утверждаешь, что любишь именно меня, а не какую-нибудь другую девушку?

– На земле есть тысячи парней, таких как я, – ответил Поль. – А значит, тысячи других таких же влюбленностей.

Он взял Элен за плечи и весело взглянул на нее:

– И каждый из них любит каждую свою!

– Ага, значит, вполне возможно подменить и каждого, и каждую другими! – заключила Элен и, высвободившись, добавила: – Я думаю, что, если любишь кого-то по-настоящему, нельзя даже представить себе на его месте кого-то другого.

– Естественно, – ответил Поль. – И это тоже наблюдается во всех случаях любви: влюбленный хочет завладеть только предметом своего чувства.

– Ну, ты меня совсем запутал, – сказала Элен и, подойдя к нему, спросила в упор: – Ты мог бы полюбить другую девушку, а не меня? Да или нет?

Поль на миг заколебался; самое скучное в нем было то, что он все принимал всерьез, тогда как она вовсе не требовала от него полной откровенности.

– Сейчас мне трудно представить такое, и все же я точно знаю, что – да. Но ведь ты тоже… тоже могла бы влюбиться в кого-то другого.

– А я никогда и не отрицала! – отрезала Элен.

Поль слегка покраснел, но ее выпад не достиг своей цели: ему только было неприятно, что она унизилась до намерения обидеть его. А ей иногда безумно хотелось избить его, лишь бы пошатнуть эту незыблемую скромность. Он не считал себя кем-то выдающимся, но и Элен не была в его глазах уникальным созданием: все люди обыкновенны, и взаимная любовь – это тоже самая что ни на есть обыкновенная вещь. А Поль был твердо уверен, что Элен его любит.

– По-моему, не стоит задавать себе такие вопросы, – сказал он. – Наверно, это просто глупо – думать, что может быть иначе. Я тебя люблю, вот и все! – При этих словах он легонько ткнул ее в плечо: – Ты же это прекрасно знаешь, маленькая разбойница!

– А ты слишком часто это повторяешь, – ответила Элен.

– Не говори глупостей, – сказал Поль.

Он крепко обнял девушку и приник губами к ее рту; у него были прекрасные губы – искренние, прохладные, она любила ощущать их поцелуи и в такие мгновения закрывала глаза; девушке было так уютно в его надежных объятиях, передающих ей свое тепло, свою обволакивающую нежность. Наконец она высвободилась и сказала с улыбкой:

– Ну ладно… Если ты меня вправду любишь, сделай для меня одну вещь!

– Что именно? – спросил Поль.

– Отмени встречу со своим приятелем и поведи меня куда-нибудь ужинать.

Поль нахмурился.

– Я не могу, – сказал он.

– То есть не хочешь! – отрезала Элен. Отвернувшись от него, она вынула из сумки расческу и провела ею по своим растрепанным волосам. – Этот тип хотя бы член партии?

– Нет, – взволнованно ответил Поль, – это Бломар, ну, ты знаешь…

– Ах, Бломар… – сказала Элен, накручивая волосы на палец. Из всех товарищей, о которых рассказывал Поль, этот человек был единственным, с кем ей хотелось познакомиться. – Тогда вот что: не отменяй встречу с ним, а просто возьми меня с собой!

– Ну вот еще выдумала! – ответил Поль.

– А почему нет? Ты меня стыдишься?

– Да просто это не имеет никакого смысла, – возразил он. – Я же сказал: нам с ним нужно поговорить о деле, притом очень серьезном.

– О каком?

– Тебе это неинтересно.

– Нет, как раз очень даже интересно!

Поль пожал плечами, вид у него был довольно унылый. «Я слишком круто с ним обошлась», – подумала Элен. Хотя… что с того?! Она уже давным-давно варится в своем соку, вот ей и захотелось чего-то нового; если она сама не постарается себя развлечь, никто другой этого не сделает – так уж сложилось: каждый сам за себя.

– А я тебе говорю, что меня это интересует, – сказала она. – Ты ведь можешь мне все объяснить?

– Ну ладно. Тебе известно, что у нас образовалась целая куча профсоюзных группировок. Их слишком много, мы напрасно тратим на них силы, и вот в Тулузе скоро пройдет съезд, где их попытаются объединить. А Бломар делегирован туда одной из этих группировок. И я хочу убедить его голосовать за нас.

– Ясно, – ответила Элен. – Это потому, что вы не принадлежите к той же группе?

– Раньше он был коммунистом, но теперь вышел из партии, – с горечью ответил Поль. – И категорически отказывается примыкать к Интернационалу. Он стремится возродить добрый старый французский синдикализм – никакой политики, профсоюзы занимаются только производственными делами. Но ведь в настоящее время партия действует на политической арене!

Поль уже не мог остановиться; в этих вопросах он не знал меры: либо просто молчал, либо говорил слишком много. Но Элен его прервала.

– Я не буду мешать вам беседовать, – сказала она. – Где вы встречаетесь?

– В «Пор-Салю», – ответил Поль и, поколебавшись, добавил: – Но я не могу взять тебя с собой, тебе там нечего делать.

– Мне хочется туда пойти! – упрямо возразила Элен.

– Ну прошу тебя, не капризничай, – мягко сказал Поль. – Давай встретимся завтра вечером!

– Завтра меня не интересует, – ответила Элен, и ее голос жалобно дрогнул. – Ты уверяешь, что любишь меня, а сам отказываешь в такой пустяковой просьбе.

– Странно, что ты не хочешь меня понять, – ответил Поль уже слегка раздраженно. – Я-то все прекрасно понимаю, но так не делают!

– Наоборот, – сказала Элен, пожав плечами, – именно когда человек любит, он и совершает то, чего не делают.

– Ну, такие глупости бывают только в кино, – ответил Поль. Он говорил мягко, но решительно, и это вконец разозлило Элен.

– Это твое последнее слово? – спросила она. – Ты не берешь меня с собой?

Поль помотал головой, принужденно смеясь.

– Прекрасно! Тогда можешь убираться сию же минуту, я тебя не задерживаю!

Она подошла к двери и распахнула ее.

– Элен, не глупи!

– Так ты берешь меня с собой или нет?

– Ну хватит! – сказал Поль и шагнул за порог. – Пока, до завтрашнего вечера.

– Это если я не передумаю! – разъяренно выкрикнула Элен, перегнувшись через перила и глядя ему вслед.

Внизу звякнул колокольчик, дверь захлопнулась. «Ушел… Ему наплевать, что я сижу одна здесь, в этой халупе, что я на него рассердилась, – он уже и думать об этом забыл!» Она присела на ступеньку. Поль, конечно, любит ее, вот уже три года любит преданно и пылко, но она чувствовала, что немногого стоит в его глазах, да и в глазах всех других тоже. Кто сейчас думает о ней, тревожится за нее?! Вот она сидит на лестнице, пропитанной запахами меда и какао, доходящими сюда из лавки, а могла бы сидеть в любом другом месте, и это ровно ничего не изменило бы. В детстве она никогда не была здесь или там – она была в руках доброго Боженьки, который любил ее вечной любовью, и чувствовала себя такой же вечной, как Он; сидя в полумраке, она посвящала Ему каждый удар своего сердца, и каждый вздох, даже самый легкий, обретал бесконечное значение, поскольку его принимал Бог. А вот Поль не так внимателен к ней; да даже и будь он повнимательней, он все-таки не Бог. «Значит, Поля тебе недостаточно?» – подумала Элен.

Она поднялась в свою комнату и подошла к зеркалу.

– Мои глаза, мое лицо… – пробормотала она с легким умилением. – Я – это только я, я сама.

Ей редко удавалось высечь из себя эти короткие искры фантазии; можно сколько угодно трогать свою руку, воображая, будто она принадлежит кому-то другому, – все равно она остается в средоточии безнадежного общения с собой. Элен плюхнулась на диван. Ее радость уже бесследно испарилась. Рядом с ней никого не было, она была замкнута в себе самой, и можно было сколько угодно воображать, что она себя любит: эта любовь отдавалась всего лишь легким, теплым трепетом в глубине ее раковины; уныние, подобное кислому запаху свернувшегося молока, пронизывало ту плоть, из которой она состояла, вязкую и вялую плоть, охваченную мелкой дрожью. Ни дать ни взять устрица, ибо устрица, возможно, испытывает такие же ощущения; мои мысли – это ее чувствительные волоконца, которые вроде бы куда-то стремятся, а потом сжимаются, втягиваются назад, сникают…

Элен вскочила на ноги: нет, это невозможно! Ну должно же что-то происходить! Интересно, как действуют другие люди? Устрицы наверняка умней меня – они знать не знают, что за пределами их раковин что-то существует.

– Мадемуазель Бертран!

Элен перегнулась через перила:

– Да-да?

– Я тут ненадолго отлучусь – можно оставить внизу записку, чтобы к вам позвонили, если кто придет?

– Да, конечно, – сказала Элен. – А вы скоро вернетесь?

– Через полчасика, не позже, – ответила консьержка. – Спасибо вам большое.

– Не за что, – ответила Элен. И, выждав несколько минут, торопливо сбежала по лестнице; ее сердце гулко колотилось в груди. Теперь или никогда – более подходящего случая не представится. Отворив дверь, ведущую во двор, она прокралась вдоль стенки к своей цели.

Светящиеся окна на фоне темного фасада выглядели угрожающе зоркими, как взгляды. Что, если кто-нибудь ее заметит? Вдруг она столкнется с родителями либо с кем-то из жильцов? Элен застыла на месте; руки взмокли от пота, ноги дрожали. «Неужели я стала такой трусихой?!» Ей безумно хотелось завладеть этой машиной; так и чудилось, что это и есть ее доля счастья на земле и, если она не сумеет ее присвоить, больше надеяться не на что.

Я хочу его! Она схватилась за руль. Какой он легкий, этот велосипед! И снова замерла на месте: а вдруг булочница заметит ее, когда она проедет мимо? Или мясник? Да и весь их квартал тут же ее признает; с таким же успехом она могла бы оставить на месте преступления записку со своей подписью и словами: «Это я украла велосипед!» Элен пробормотала сквозь стиснутые зубы:

– Ладно, была не была!

Она дошла до подворотни, ведя велосипед за руль: сейчас ее так трясло, что она вряд ли удержалась бы в седле.

– Чепуха какая-то! – в отчаянии пробормотала она. – Через час в доме поднимется суматоха. Меня разоблачат, велосипед отнимут…

Девушка тоскливо огляделась вокруг; теперь ей стало невыносимо думать о том, что с ним придется расстаться: это было ее достояние, ее любимый, послушный железный конь, ее верный друг, ее дорогой ребенок. «Сбежать вместе с ним и никогда больше не возвращаться…» Элен провела рукой по взмокшему лбу. «Есть одно средство, только одно». Вернув велосипед на место, она бегом пересекла двор. «Тем хуже для моего самолюбия; впрочем, мы же не поссорились всерьез!» Девушка стрелой промчалась по улице Сен-Жак и остановилась у двери бистро. «А что, если Поль не захочет?» Она сделала глубокий вдох, ее лицо горело, какой-то туман отделял ее от остального мира, а в глазах так и стоял красавец-велосипед с его блестящей никелевой рамой. «Если Поль откажется, я порву с ним, я никогда больше его не увижу!» – сказала она себе. И открыла дверь. Посреди квадратного зала топилась, потрескивая, печка; посетители сидели за столиками, покрытыми клеенчатыми скатерками. Но Поля нигде не было видно.

– Чего желаете? – спросил хозяин; его живот угрожающе выпячивался под синим фартуком.

– Я ищу одного приятеля… – пробормотала Элен.

И тут ее взгляд упал на молодого человека, одиноко сидевшего за столиком в глубине зала; он не ел, а, казалось, поджидал кого-то; перед ним на столе лежала книга. Девушка подошла к нему, и он вопросительно взглянул на нее; человек этот был не так уж молод – с виду примерно лет тридцати. Он смотрел на Элен вполне благожелательно.

– Ваша фамилия Бломар? – спросила она.

– Да, именно так.

– Вы не знаете, Поль скоро придет?

– Поль Перье? Я жду его с минуты на минуту.

Он говорил со странной, сдержанной улыбкой – непонятно, любезной или иронической.

Поколебавшись, Элен сказала:

– Видите ли, я хотела попросить его об одной услуге… – И добавила, жалобно взглянув на Бломара: – Это очень срочно.

– Так, может, я могу вам помочь вместо него? – спросил он.

У Элен заколотилось сердце: это еще лучше, чем Поль, – в их квартале его никто не знает! Она всмотрелась в него: насколько можно ему доверять?

– Или вы боитесь, что я не справлюсь? – спросил он.

– Нет, я думаю, справились бы… если бы захотели… – Наверно, у нее был очень глупый вид – стоит, переминается с ноги на ногу. – Понимаете… я не хочу идти домой, потому что родители заставят меня ужинать вместе с ними, а мне это не очень-то приятно. Но мой велосипед стоит там, у нас во дворе, и он мне срочно нужен… Вы не могли бы привести его сюда? Я живу в двух шагах от этого кафе!

И она взглянула на стенные часы. Семь тридцать пять. Уже двадцать минут, как консьержка вышла из дома.

– Конечно могу, – ответил Бломар. – Но вдруг кто-нибудь увидит, как я похищаю ваш велосипед, – что люди подумают?

– Ну, тогда вы придете за мной и я скажу, что это я вас послала.

И она умоляюще посмотрела на него. Бломар встал.

– Это дом номер двести по улице Сен-Жак, во дворе; велосипед с такой бледно-голубой рамой. Да он там один такой, других нет. Не задерживайтесь во дворе, мне не хочется, чтобы вас увидели.

– Я сию минуту доставлю его вам, – заверил Бломар.

Девушка без сил упала на деревянную скамью. Успеет ли он? Что, если его там схватят? Нет, это был единственный вариант, и лучше ни о чем плохом не думать. Просто, взрослея, начинаешь слишком много размышлять.

– А ты что здесь делаешь? – изумленно спросил Поль. Он внезапно возник перед Элен и разъяренно смотрел на нее, побагровев от гнева.

– Я жду твоего товарища, – ответила она. – Он такой милый, и, по-моему, я ему очень даже приглянулась.

– Так куда же он подевался? – спросил Поль.

– Я его попросила об одной услуге.

– Ну ты и нахалка! – сказал Поль уже чуть мягче. – Ладно, оставайся, раз пришла. Но предупреждаю: ты не услышишь ничего интересного.

С этими словами он сел за стол.

– А мне уже интересно, – бросила Элен, не отрывая глаз от мутного стекла входной двери. Прошло целых семь минут, пора бы ему и вернуться…

– Что ты будешь есть? – спросил Поль.

– Все равно, я не голодна, – ответила Элен, думая: жаль будет, если он влипнет из-за меня.

На него приятно было смотреть: толстый вязаный свитер с высоким воротом, густые черные волосы, сильная шея и тонкая талия; он был не похож ни на рабочего, ни на буржуа, ни на гуляку-студента из Латинского квартала. Элен вздрогнула, когда он распахнул дверь, встал на пороге и с улыбкой сказал:

– Ваш велосипед доставлен. Поедете на нем прямо сейчас или прикажете поставить его внутри?

– Ой, как я вам благодарна! – воскликнула Элен; ей хотелось броситься ему на шею. «Ваш велосипед…» Да, он и вправду мой, и скоро я проеду на нем по улицам через весь Париж; я уверена, что он несется как ветер… Теперь ей чудилось, будто вся ее жизнь волшебно преобразилась.

– Пожалуйста, поставьте его здесь, у двери!

– Твой велосипед? – изумился Поль. – Это еще что за история?! – Он взглянул на красивую бледно-голубую машину, которую Бломар прислонил к стене. – Да разве он твой? С каких это пор?

Элен молча улыбнулась. Поль вопросительно взглянул на Бломара:

– Значит, твой?

– Да нет же, это ее велосипед, она попросила меня сходить за ним.

Теперь он тоже смотрел на Элен с недоверием.

– Ты что, с ума сошла?! – воскликнул Поль, схватив Элен за плечо. – Могла бы устраивать свои фокусы сама, а не втравливать в них посторонних. Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы его застукали?!

Бломар рассмеялся.

– Ну и ну, здорово же она меня разыграла! – весело сказал он. Его смех звучал молодо и задорно, но в глазах и в уголках рта крылось что-то загадочное, чему Элен не могла подобрать название.

– Простите меня ради бога, – сказала она. – Я просто не могла сделать это сама; меня признали бы все консьержки нашего квартала.

– Ну еще бы! – ответил Бломар. Он сел и протянул Элен меню: – Что вы закажете? У вас наверняка живот подвело от волнения!

– Я возьму паштет и бифштекс с картошкой, – сказала Элен.

– Мне то же самое, – сказал Бломар подошедшему хозяину. – И бутылку красного.

– Мне тоже паштет и бифштекс, – мрачно сказал Поль. Он все еще упрямо размышлял о случившемся. – Идиотская история! – сердито сказал он. – Я его верну на место, этот велосипед.

– Это мой велосипед! – выкрикнула Элен. – Поль, если ты это сделаешь, учти: больше ты меня никогда не увидишь!

– Я верну его на место! – упрямо повторил Поль и встал.

На глазах Элен выступили слезы. Поль был сильнее и вдобавок превосходил ее упрямством.

– Если ты это сделаешь, – сказала она сквозь зубы, – я побегу следом и устрою грандиозный скандал на всю улицу. Вот только попробуй пойти туда, попробуй…

– Послушай, – вмешался Бломар, просительно глядя на Поля, – раз уж я с таким риском спер этот велик, оставь его ей!

Поль заколебался:

– Но это же глупо! Ведь ее заподозрят в первую очередь!

– А мне плевать, – сказала Элен. – И потом, у них нет никаких доказательств!

– Ну и где же ты намерена его прятать?

– Да хоть у тебя – почему бы и нет?

– Даже не надейся, я в этом участвовать не желаю!

– Можно держать его у меня, – предложил Бломар.

– Ох, вот это было бы здорово! – воскликнула Элен. – Я могла бы его перекрасить, ну, прямо у вас. Надеюсь, вам это не помешает?

– Никоим образом, – ответил Бломар. – И в какой же цвет вы хотите его покрасить?

– В темно-зеленый, – ответила Элен. – Вы не находите, что это было бы красиво?

– Темно-зеленый? – переспросил Бломар. – Ну что ж, неплохая мысль.

– Я-то думал, что все эти проделки кончились с твоим детством, – вмешался Поль. – А теперь те, что были, кажутся мне невинными шалостями. Ты только поставь себя на место несчастной женщины, которая никогда больше не увидит свой велосипед!

– Вот именно это меня и восхищает! – ответила Элен. – Твоя несчастная женщина – мерзкая рыжая баба, которая разгуливает в дорогих мехах и у которой вся квартира увешана коврами. А главное, она никогда не пользуется этим велосипедом – вот уже неделя, как он стоит во дворе без дела.

– Да ты, верно, способна украсть что угодно – тебе плевать на людей! – выкрикнул Поль.

– Это правда, – признала Элен. И добавила, пожав плечами: – Не понимаю, с какой стати ты защищаешь частную собственность – ведь ты коммунист!

– Не вижу связи, – ответил Поль. – Ты рассуждаешь как буржуа, которые убеждены, что люди становятся коммунистами лишь для того, чтобы залезть в карман к соседу.

– А я не понимаю, почему этих мерзких толстосумов нельзя грабить! – возразила Элен. И обернулась к Бломару, ожидая найти в его лице защитника.

– Ну, лично я не стал бы так себя вести, – сказал тот.

Он по-прежнему держался любезно, хотя в его голосе звучала легкая ирония. «Говорит так, будто мне четыре годика!» – сердито подумала Элен и обиженно спросила:

– Это почему же?

– Потому что это ни к чему не приводит, – ответил Бломар.

– Как это не приводит?! – возразила Элен. – Меня же вот привело: теперь этот велосипед стал моим!

– Да, разумеется! – с улыбкой подтвердил Бломар. Но его улыбка была далеко не так проста, как улыбки Поля. Элен растерянно смотрела на него.

– Значит, вы меня осуждаете?

– Ну что вы, вовсе не осуждаю, – вежливо ответил Бломар.

– Но вы ведь сказали, что не сделали бы того же, что и я! – нетерпеливо воскликнула девушка.

Он как-то неопределенно повел рукой и сказал:

– О, мне всегда непросто искать собственную выгоду.

Бломар говорил серьезно – столь же серьезно, как Поль, но у последнего тон был назидательным до тошноты. А вот слова Бломара не были пустым звуком. Он ушел из семьи в двадцать лет – ушел именно потому, что не признавал частной собственности. Наверно, у него были для этого веские основания.

– Но человек всегда ищет собственную выгоду! – заявила Элен. И добавила, стараясь говорить убедительно: – И я считаю, что это правильно. В конце концов, каждый сам за себя!

– Вот ты и думаешь только о себе! – сказал Поль.

– Да! Потому что я жалкая мещанка, мне это известно! – отрезала Элен, сердито взглянув на него.

– Это ее преимущество, что верно, то верно, – сказал Бломар, – но все зависит от того, как таким преимуществом распорядиться.

– Что вы имеете в виду? – спросила Элен.

Он ответил неохотно, подыскивая слова, явно считая ее глупой девчонкой и не желая опускаться до дискуссий с ней:

– Наши мелочные личные желания не кажутся мне интересными. И я не считаю, что их стоит удовлетворять.

– Мои желания мне очень даже интересны! – возразила Элен.

Она злилась. С одной стороны, ей было лестно беседовать с таким человеком: похоже, у него есть много чего за душой. Приятно было думать, что он специально подбирает для нее нужные слова, чувствовать на себе взгляд его блестящих глаз. Но до чего же самоуверенным он выглядел! Послушаешь – и тут же возникает желание противоречить ему.

– Я считаю, что человек должен иметь больше гордости, – сказал Бломар.

– Больше гордости? – удивилась Элен.

– Да, – ответил он.

Она не понимала, что он имеет в виду, но его слова прозвучали для нее как оскорбление. Если вдуматься, он отнесся к похищению этого велосипеда снисходительно лишь потому, что счел это детским капризом. И смотрел на Элен сверху вниз, как взрослый мужчина.

– Ну, если человек не интересуется даже тем, чего он желает, – вызывающе сказала она, – то я вообще не понимаю, что нам остается!

– Очень многое, – мягко ответил Бломар.

Сейчас его голос звучал вполне дружелюбно… Интересно, есть ли такие люди, с которыми он всегда говорит именно так? Может, какая-нибудь женщина… Странно было думать, что у него за плечами, да и сейчас, вокруг него, – целая жизнь.

– Что, например? – спросила она.

– Долго объяснять, – весело ответил Бломар. – Пока вы еще в этом не разобрались, но со временем, думаю, разберетесь.

Лицо Элен снова вспыхнуло от гнева. Было ясно, что ему не хотелось тратить время на беседы с ней: он говорил ей в глаза обидные слова, а потом ловко выворачивался, ничего не объясняя.

– Ну да, я знаю, что вы скажете: мой долг – заботиться о счастье всего человечества! – И она с усмешкой взглянула на Поля: – Рабочие – вот кто, наверно, понимает, что такое солидарность!

– Именно так! – ответил тот.

– И все-таки каждый человек должен в первую очередь заботиться о себе самом, это куда легче! Вот я и забочусь о себе, а соседу остается только поступать так же!

– Мне кажется, что вы родились на свет уже надежно защищенной от всех проблем, – сказал Бломар.

У Элен комок подкатил к горлу: она-то старалась, расточала ему столько любезных улыбок, а он попросту издевается над ней!

– Элен не такая злая, какой хочет выглядеть, – со смехом сказал Поль. – И всегда готова продать последнюю рубашку, чтобы помочь бедняку!

Ему совсем необязательно было выгораживать Элен, она считала себя достаточно взрослой, чтобы самой постоять за себя. И потом, ей было совершенно безразлично, шокирует она Бломара или нет.

– Ну конечно, мне не нравится, когда кто-то страдает у меня на глазах, – сказала она. И вызывающе посмотрела на Бломара: – Знаете, я, может, и чудовище, но мне плевать на людей, которых я не знаю.

– Это не так уж и чудовищно, – ответил Бломар. – Напротив, весьма распространенное явление.

В его голосе звучало безразличие. Элен гневно стиснула свой бокал: ей хотелось выплеснуть вино ему в лицо. Конечно, этому типу ничего не стоит высмеять ее, он же проводит свою жизнь в дискуссиях на собраниях. «Его бы это только развеселило!» Она залпом осушила бокал, поставила его на стол и сказала слегка заплетающимся языком:

– Во всяком случае, это лучше, чем воображать, будто у вас в руках судьба всего человечества!

– Ну разумеется, – с усмешкой сказал Бломар.

Он даже не старался скрыть свое презрение. А Элен продолжала:

– Я уверена, что человечеству плевать с высокого дерева на все ваши россказни!

Она уже не могла остановиться, хотя и сама не понимала, с какой стати перешла на такой разъяренный тон; но пути назад не было: с каждой репликой ее гнев разгорался еще сильнее. А Бломар смеялся. Элен вскочила и надела пальто. Затем, бросив им напоследок: «Развлекайтесь тут без меня!», схватила за руль свой велосипед, вывела его на улицу и вскочила в седло. А они там, за ее спиной, продолжали смеяться. Поль, наверно, был все-таки чуточку смущен, ну а Бломар – тот уж наверняка считал этот инцидент забавным. У Элен на глазах закипели гневные слезы. Тоже мне, важные шишки! Теперь небось заведут серьезный мужской разговор, не то что при ней – глупенькой капризной девчонке! Она вздрогнула: мелкий дождик проникал сквозь тоненькое пальто; в такой холод не очень-то приятно разъезжать на велосипеде. «Ну почему я вдруг повела себя как последняя дура?! Почему не умею правильно держаться на людях?!» Затормозив, она пристроила велосипед у кромки тротуара. Наверно, не очень-то разумно оставлять его здесь. Ну и ладно. И вообще – подумаешь, велосипед, ничего особенного…

Она распахнула дверь большого, ярко освещенного кафе, вошла и облокотилась на стойку.

– Порцию рома!

Ром обжег ей горло. Больше всего ее раздражал Поль – вот если бы его там не было… Да разве он всерьез интересуется людьми?! Вот этими людьми – мужчинами и женщинами, молодыми и старыми?! Они смеялись, шумели, пили. Ну что в них такого интересного? Чем они лучше меня? Я-то знаю себя, вижу себя насквозь, и они ничуть не лучше меня. «Со временем, думаю, разберетесь…» Да нет, ни в чем я не разберусь! И вообще, что есть в жизни такого интересного? Что заслуживает усилий?..

Велосипед стоял на своем месте, у кромки тротуара, – верный, преданный, послушный. Элен сердито взялась за руль: неужели придется теперь разъезжать всю ночь? У нее не было никакого желания опять садиться в седло – гораздо проще идти пешком и размышлять на ходу.

«Кому же это я служу?» Нет, думать ей сейчас было трудно: мысли разбегались в разные стороны. «Что мне точно необходимо, так это еще одна порция рома!» И она вошла в кафе «Биар».

– Две порции рома!

Гарсон протирал тряпкой барную стойку. Какой скорбный, мертвенный свет… Да и там, на улице, туман и морось. И я… Вот здесь… А почему именно здесь? Я… Кто это я? Некто, утверждающий, что это я. Когда-нибудь мое присутствие перестанут замечать… Она облокотилась на цинковую стойку. Нет, это невозможно. Я всегда была здесь, и я останусь здесь – навсегда, навечно. Она взглянула на свои ноги: надо же – словно прибиты к полу; как это она будет на них передвигаться? Да и куда?..

Потом Элен снова очутилась на улице. Презрительно взглянула на велосипед: ну и ну, стоит точно там, где она его оставила, ждет ее, как верный, преданный пес. И с отвращением пошла прочь: руки должны быть свободны, да и ноги тоже, ей надоело крутить педали; к тому же теперь сохранять равновесие было совсем не так просто, как прежде.

Элен прошла еще несколько шагов и сказала:

– Это ни к чему не приведет…

Она прислонилась к дереву. Ствол был влажным от окутавшего его тумана, с голых ветвей падали ледяные капли. Девушка чувствовала, как холод пробирает ее до самых костей. Она зашагала дальше, твердя себе: «Это ни к чему не приведет». И верно: она оставалась все на том же месте, как это бывает в ночных кошмарах. Что вперед, что назад… Беда в том, что у нее не было цели.

«Вот он мог бы мне ее указать». Его матовое лицо, низкий, ироничный голос. Такой человек имел полное право жить на земле; его присутствие было оправданно. «Если бы я могла поговорить с ним с глазу на глаз, без Поля…» И внезапно в этом ледяном холоде у нее вспыхнула искра надежды: да ведь можно ему написать! Вот она – цель! И застывшее было время снова пошло своим ходом – ощутимое, теплое. Элен оступилась на краю тротуара и начала смеяться.

В дверь тихонько постучали, она чуть приоткрылась.

– Тебе ничего не нужно?

Он помотал головой:

– Нет, спасибо.

Нужно… что мне может быть нужно? И для чего? Вот там эти слова, несомненно, еще имеют смысл – в комнате за этой дверью… Да что в комнате – во всем доме, на всей улице, во всем городе. Для других людей – тех, кто спит, и тех, кто бодрствует.

– Лоран пошел спать?

– Да. Он зайдет к тебе в шесть часов. – Мадлен подходит к кровати. – Она все еще спит?

– Она все время спит.

– Не забудь, – говорит Мадлен, – что я тут рядом, с Денизой.

И она прикрывает дверь. На кровати – легкое шевеление.

– Который час?

Эти слова произнесены совсем тихо, почти шепотом, каким-то детским голоском.

Нагнувшись, он касается руки, лежащей на простыне.

– Два часа, малышка.

Она открывает глаза:

– Я спала…

И на минутку замирает, настороженно вслушиваясь – не в то, что происходит снаружи, а в то, что внутри ее.

– Они все время шумят там, наверху, ты слышишь?

Нет, он не слышит; он зорко следит за агонией, которую не может с ней разделить.

– Хорошо бы они замолчали…

– Я поднимусь к ним и скажу, чтобы вели себя потише. А ты постарайся поспать еще…

– Да… – Взгляд голубых глаз блуждает. – Поль… – говорит она. – Где же Поль?

– Он в безопасности; завтра вечером он перейдет за демаркационную линию. Но перед этим заглянет сюда.

Она снова закрывает глаза; эти слова не дошли до ее затуманенного сознания сквозь плотный туман забытья, тяжкого забытья, где шумит, клокочет багровая кровь и куда мне нет хода. «Нет! Только не засыпай снова! Проснись для жизни, проснись навсегда!» Она открыла глаза, разомкнула губы и снова оказалась рядом со мной, и снова я не смог ее удержать. Для этого нужно было силой ворваться в ее сердце, разорвать пелену ее забытья, заставить ее слушать меня, умолять: «Останься живой, вернись ко мне!» Вернись… Еще вчера это было так легко. Положив руки на руль, ты смотрела в небо; ты говорила: «Какая прекрасная ночь!» Слишком прекрасная, слишком теплая… Ты улыбнулась и сказала: «Я вернусь».

А теперь я больше никогда не увижу ее улыбку. Чудится, будто ее верхняя губа стала чересчур короткой, она вздернулась, обнажив зубы, а ноздри сжались; пока еще живое тело уже превращается в труп. Нужно закрыть глаза и забыть эту маску смерти; завтра я уже так не смогу, завтра я буду видеть только это. «Я вернусь…» Нужно было обхватить ее тело руками и больше не разжимать их, моля: не уходи, я люблю тебя, останься со мной! Ты ведь слышала их – эти слова, слышала в мертвой тишине… и все-таки ушла; мне нужно было выкрикивать их громче. Я люблю тебя! Теперь я говорю это, но ты меня уже не слышишь. Прежде ты самозабвенно слушала меня, но тогда я молчал. Неужели мы никогда не вернемся к прошлому – там, в другой жизни?! Она здесь, такая близкая, такая юная, в своей светлой блузке, юная, как надежды этого торжествующего лета…

Она носила клетчатую плиссированную юбку в красно-зеленую клетку и светлую блузку; ее талию стягивал широкий красный кожаный пояс; челка закрывала лоб, а гладкие прямые волосы с двух сторон обрамляли лицо. Когда она неожиданно появилась в дверях, на нее обратились все взгляды; она не была похожа на жену рабочего, и тем не менее, пока она шла через цех, ее присутствие здесь вовсе не выглядело неуместным – очевидно, благодаря элегантной небрежности, свойственной ее нарядам, жестам, да и всему ее облику. Она подошла ко мне, глядя одновременно испуганно и вызывающе, и неожиданно протянула пакет, сказав:

– Вот… принесла вам поесть.

Я взял его – здоровенный сверток в коричневой бумаге, неумело обмотанный бечевкой. И сказал:

– Вы слишком любезны! – нерешительно глядя на нее; а она неловко переминалась с ноги на ногу.

Я был ужасно смущен – тем, что не отвечал на ее письма, а главное – тем, что получал их.

– Ну так как? – нетерпеливо сказала она. – Вы его развернете или нет?

Похоже, она вообразила, что мы постились все эти два дня, проведенные в добровольном заточении, и, судя по всему, разорила свою лавку, выбрав из сладких товаров самые питательные, самые мужские: огромные пряники, толстые плитки шоколада, пухлое печенье… но при этом не удержалась и сунула туда же мягкую карамель, засахаренный банан, шоколадное пирожное. И теперь с удовольствием вдыхала запахи этого угощения:

– Раздайте это поскорей своим друзьям, вы все тут наверняка оголодали.

Я оглядел цех и встретил шесть пар смеющихся глаз.

– А ну, кто желает десерт? – выкрикнул я и с размаху высыпал на верстак печенье, коробки с финиками, темную и светлую карамель, а сам впился зубами в пряник.

– А что ж вы сами не угощаетесь?

– Нет, это все вам, – ответила она.

Ее глаза сияли, она внимательно следила, как я жую ее гостинцы; мне казалось, что она сейчас ощущает у себя во рту сладость той вкусной смеси, которую я поглощал. А я чувствовал все возраставшую неловкость: ее взгляд не отрывался от моего лица, внимательно изучал форму бровей, цвет волос; до сих пор никто не уделял моей внешности такого пристального внимания.

Мадлен не смотрела на меня, она вообще никуда не смотрела; все вещи вокруг нее были непонятными, слегка пугающими, и она старалась не замечать их; Марсель иногда разглядывал меня, но лишь для того, чтобы с унылой беспристрастностью оценивать мои черты. А вот взгляды Элен вопрошали, взвешивали, требовали отчета. Кто это позволяет себе находиться здесь, передо мной? Я молча прожевал большой кусок пряника, а потом спросил:

– Значит, вас пропустили сюда?

Она пожала плечами:

– Как видите!

– Им ведь приказано пропускать только жен и матерей…

Она пренебрежительно усмехнулась:

– Я им сказала, что хочу повидаться с женихом.

– Но ведь Перье в соседнем цехе, – поспешно сказал я.

– А я назвала вашу фамилию, – сказала она. – И мне кажется, они именно поэтому не прогнали меня.

Наверно, у меня был очень уж недовольный вид, потому что она спросила:

– Вам это неприятно?

– В общем, да… Я ведь сам распорядился никого не впускать, и мне не хочется делать исключение для себя.

Она села на табурет и положила ногу на ногу – у нее были красивые загорелые ноги, в белых носочках и кожаных сандалиях.

– А почему бы и нет? – спросила она.

– Послушайте, если вы непременно хотите поговорить со мной, давайте условимся о встрече где-нибудь в другом месте. Забастовка долго не продлится. Но сейчас вам нельзя тут задерживаться.

– Ну нет, я никуда не уйду! Зря, что ли, я ехала в такую даль?! Вам все-таки придется ответить на мои вопросы.

Я усмехнулся. Ее письма мне не нравились, это были письма маленькой избалованной девочки, которая не знает, куда деваться от скуки. Правда, она сама была куда интереснее своих посланий. Ее глаза, упрямый лоб и скулы отчего-то заставляли вспомнить о свирепой силе дикого зверя, тогда как дрожащие губы выдавали мягкость натуры; мне нравилось это противоречивое лицо. Я оглянулся на своих соратников – они не обращали на нас никакого внимания. Одни играли в карты на мраморной стойке; другие курили, лежа прямо на полу; Портэ разогревал на спиртовке в котелке суп, принесенный женой; Лоран читал какое-то письмо; казалось, действие происходит где-нибудь в общежитии, а не возле типографских станков; странно было наблюдать за этим мирным ходом личной жизни в остановившихся цехах, где теперь царила атмосфера коллективной борьбы. Свинец остывал в горниле, пламя угасло, свинцовые литеры стали такими бесформенными, что их было не разобрать, и только мы одни еще беззаботно существовали в этом кавардаке, среди этих неодушевленных машин, всецело занятые самими собой.

Мы были свободны, и мы испытывали свою силу. Мы не подчинялись ничьим приказам и никому не поручали действовать вместо себя; забастовка разразилась внезапно, без давления со стороны каких-либо партий, без политических целей, по воле самих рабочих, с их нуждами, с их надеждами… Я чувствовал себя на вершине блаженства: долгие годы я упорно боролся, чтобы прийти именно к этому – к достижению такой чистой солидарности, где каждый черпал у товарищей решимость утвердить собственную волю, не ущемляя при этом свободы других людей и неся ответственность только за себя…

Ее нога нетерпеливо покачивалась, носок сандалии коснулся моей руки.

– Вы злитесь?

– Я? Нет, с чего вы взяли?

– А почему тогда молчите?

– Я уже видел такие забастовки – это прекрасный способ победить. Представьте себе подобную акцию в масштабах всей Франции, когда встанут тысячи заводов и мастерских!

Ее голубые глаза гневно потемнели под челкой, подчеркивающей ее упрямый вид.

– Вы что – насмехаетесь надо мной?

– Я… над вами?

– Я добиралась сюда, к вам, вовсе не для того, чтобы вы мне талдычили про свою забастовку!

Ее глаза безжалостно, зорко изучали мое лицо, каждую его складку, каждую морщинку на лбу; только ее нежные губы противоречили этому взгляду, и она по-детски неловко облизала их.

– Почему вы не отвечали на мои письма?

– Как так? Я же ответил!

– Только один раз. Да и то всего четыре строчки.

– Но мне больше нечего было сказать.

Она взглянула на меня так грозно, словно собиралась избить:

– Разве это так плохо – стараться еще раз увидеть того, кто может вам помочь?!

– Разве это так плохо – отказаться от встречи, если ничем не можешь помочь этому человеку?

Я твердо решил отвадить ее – мне было некогда заниматься этими разборками, – и все же находил очаровательным ее серьезное, сердитое личико, которое сейчас залил гневный румянец.

– Ну конечно, вам безразлично, что я прозябаю там, в своей лавке, не зная, чем заняться!

– Разумеется, безразлично: я же вас совсем не знаю.

– Ну а теперь-то знаете? – спросила она с игривой улыбкой.

– Послушайте, я прекрасно понимаю, что с вами творится: вы находитесь в том возрасте, когда девушкам скучно и им приятно любое развлечение. А со мной дело обстоит иначе: у меня слишком много обязанностей и нет ни минуты свободной, чтобы развлекать вас.

– Ни минуты свободной… – повторила она, нетерпеливо болтая ножкой. – Если захотеть, время всегда найдется.

– Ну тогда считайте, что у меня нет такого желания, – сказал я.

Она на миг замерла, словно осмысливая услышанное, и, понурившись, спросила:

– Значит, я вам несимпатична?

Вопрос прозвучал с такой искренней обидой, что я даже растерялся; в подобной манере реагировать на самые жестокие ответы чувствовалась некая храбрость, вызывающая уважение. Безрассудная тяга к искренности – вот первое, что поразило меня в тебе.

– Послушайте, вы мне очень симпатичны. Но поймите: вы строите иллюзии, надеясь, что я могу вам чем-то помочь, а мне нечего вам сказать. Разве что вы заинтересуетесь проблемами профсоюзов.

Она передернула плечами:

– Если вы не можете мне помочь, значит я сама как-нибудь разберусь!

Да, выскользнуть из ее цепких, упрямых ручек было нелегко.

– Ладно, оставим это. Если я начну общаться со всеми людьми, которых нахожу симпатичными, мне всей жизни не хватит!

– А вы много таких знаете? Ну и повезло же вам! – Она печально вздохнула: – А я вот ни одного!

– А как же Перье?

Ее глаза сердито вспыхнули:

– Ах, вот оно что! Это вы из-за Поля! Успокойтесь, я вовсе не собираюсь в вас влюбляться!

– Да мне такое и в голову не приходило! – ответил я. Честно говоря, я был не очень-то в этом уверен: она мечтала о пылкой страсти, и ей, конечно, казалось скучным любить своего жениха.

– Тут такое дело… – объяснила она. – Мы с Полем уже столько лет варимся в одном котле, что мне захотелось чего-то совсем другого.

– Вы, кажется, любите читать: хорошие книги – вот что может избавить вас от скуки.

Она сердито передернула плечами:

– Ну конечно, я читаю! Но это совсем другое! – И она яростно пнула табурет. – Сразу видно, что вы не знаете, каково это – с утра до вечера сидеть в своем углу!

– Ничего, это скоро изменится, я за вас спокоен, – ответил я и встал, давая понять, что мне нужно идти. – Вы извините, меня работа ждет.

– Какая еще работа – ведь у вас забастовка!

– Вот именно; я как раз и пишу статью о забастовке.

– Ой, дайте почитать!

– Она еще не готова. И потом, вам это будет неинтересно.

– Ну так вы мне все разъясните, – возразила она. – Вы разве не коммунист?

– Нет.

– Чем же вы от них отличаетесь?

– Коммунисты смотрят на людей как на пешки: главное – выиграть партию, а сами фигуры не имеют никакого значения.

Она оглядела цех и пренебрежительно спросила:

– И вы считаете, что вот эти люди имеют какое-то значение? Наверно, единственное, что есть забавного в политике, это держать в руке веревочки и сколько угодно дергать за них!

– Вы не знаете, о чем говорите, – возразил я.

Элен потянулась; она сидела, свернувшись комочком, у камина, и пламя подрумянивало ее лицо. Ивонна шила, опустив голову; ее иголка равномерно, с механической точностью протыкала отрез пунцового шелка. За окном уныло маячил серый день. «Ну вот, – подумала Элен. – Сейчас начнется. Начинается…»

– Не люблю воскресенья! – сказала она.

– А я так очень люблю, – откликнулась Ивонна.

Воскресенье, понедельник… какая разница, все едино! По воскресным дням она сидела дома, но все равно продолжала шить – она никогда не бездельничала. В камине, в кучке серой золы, негромко треснул уголек.

– А помнишь, какой треск стоял, когда мы в первый раз жарили тут каштаны? – спросила Ивонна.

– Помню, – ответила Элен и с сожалением добавила: – Эх, здорово мы тогда повеселились! – Затем поворошила каминными щипцами золу и сказала: – По-моему, уже готовы.

Из соседней комнаты кто-то позвал:

– Ивонна!

– Сейчас иду, мама! – ответила та, отложила шитье и, состроив Элен печальную гримаску, вышла из комнаты.

Элен очистила каштан и сунула его в рот целиком; ее руки пахли горелым деревом, мандарином и табаком; какой вкусный запах! Каштан хрустел на зубах, согревал десны. «И все это существует», – сказала она себе. Хотя нет, неправда: вокруг нее была одна пустота. «Ну вот и случилось. До чего ж я ненавижу страдать!» Она закрыла глаза. В соседней квартире, за стенкой, пело радио: «На всех дорогах камни лежали, на всех дорогах были печали…»[5] Элен уже не пыталась бороться с собой – все было тщетно. Нынче ровно год… Можно на пальцах сосчитать, сколько раз мы с ним виделись за это время. А ведь он существует где-то там, один…

– Знаешь, что ей понадобилось? – спросила Ивонна. В ее голосе звучала насмешка. – Чтобы я помогла ей высморкаться. Сама она боится высунуть руку из-под простыни – мол, это опасно!

Элен упорно смотрела на огонь, чтобы Ивонна не заметила, как увлажнились ее глаза.

– Зря ты ей потакаешь.

– Да бог с ней, ведь это ее единственное развлечение.

– Вот именно, развлечение – надоедать тебе. На самом деле она здоровее нас с тобой.

– И все-таки ей, видимо, совсем невесело.

Ивонна снова взялась за шитье, а Элен высыпала себе на колени горсть каштанов.

– Красота! – сказала Ивонна. – Такие хрустящие и чуточку подгорели, такие я и люблю. – И, бросив быстрый взгляд на Элен, назидательно сказала: – Ты не умеешь пользоваться скромными радостями бытия!

– Вот же ты дурочка! – отозвалась Элен.

Ивонна наверняка угадала, что с ней творится, но никогда не станет ее расспрашивать: она все видела, все понимала, но умела молчать; рядом с ней можно было чувствовать себя в безопасности.

– Я уверена, что ты собираешься работать всю ночь, – сказала Элен с легкой неприязнью.

– Ну, раз так надо, что тут поделаешь? – ответила Ивонна и, встряхнув сверкающий корсаж, расправила его. – Эх, до чего шикарно – платье подружки невесты! Отличный наряд для венчания! Жаль, что у невесты все ребра пересчитать можно.

– Пересчитать ребра?

– Ну да – она такая тощая, что на ней и платье-то не держится, – кожа да кости. Сплошные каучуковые накладки, что сзади, что спереди.

– То-то жених удивится! – сказала Элен.

Ивонна расхохоталась.

– Если бы ты знала, сколько на свете женщин-сюрпризов! Иногда приносишь заказчице бальное платье, а к нему прилагается накладной бюст!

Ее игла проворно сновала вверх-вниз, прямо чудо какое-то… Никогда, никогда… Он никогда не полюбит меня.

– Послушай, – сказала Ивонна, – не думай, что я тебя прогоняю, но ведь ты хотела быть у Поля в шесть часов…

– А который час? – спросила Элен.

– Ровно шесть.

Элен зевнула.

– Ладно, скоро пойду.

Поль… А где моя жизнь – настоящая моя жизнь? Нет у меня больше жизни. Только это отсутствие. Я еще много, много дней не увижу его. А он и не думает о том, что не увидит меня, что не любит меня; любит – не любит, ему это безразлично. У него такая наполненная жизнь… А я для него не существую. Я вообще не существую…

– Бедняжка Поль! – сказала Ивонна, усердно работая иглой.

– Почему бедняжка? – удивилась Элен, поднявшись с пола. – Поль прекрасно себя чувствует! – Она надела пальто и, склонившись над Ивонной, поцеловала ее в темноволосую голову. – Ну, до завтра; я приду в «Биар» к шести часам.

– До завтра. Веселого тебе вечера! – сказала Ивонна.

Веселого вечера… Мне должно быть стыдно – она-то всю ночь напролет будет трудиться над этой розовой туникой, рядом с комнатой, где стонет эта ненормальная… Элен ускорила шаг. Странное дело: Ивонна только тем и занималась, что шила, чистила картошку да ухаживала за матерью – мнимой больной, и все-таки ее жизнь выглядела не такой уж бессмысленной. Элен было даже спокойнее при мысли, что Ивонна существует именно такая, какая есть, склонившаяся над работой в своей одинокой комнатке. Может, я сама виновата в том, что моя жизнь так пуста? Моя жизнь… Наверно, стоило бы раз и навсегда сказать себе: да, такова моя жизнь! Но Элен не могла, не хотела убеждать себя в этом. И все-таки другой жизни у меня не будет. Никогда…

– Я немного опоздала, – сказала Элен.

– Ничего страшного, – ответил Поль. – Кофе еще не остыл.

Он освободил от вещей кресло и придвинул его к печке:

– Садись там!

Потом налил кофе в чашку и протянул ее Элен.

– Прекрасный у тебя кофе! – сказала она. – А ты прекрасный хозяин дома!

– Да уж, та, что выйдет за меня, не пожалеет, – ответил Поль.

Он присел на подлокотник ее кресла, и она приникла к нему. На печной трубе сохли носовые платки; тихонько урчал закипавший чайник с водой…

«Бедняжка Поль, – подумала растроганная Элен, – мне следовало бы помягче обращаться с ним. Бедный мой, дорогой Поль!»

– Вот увидишь, как я обустрою наше скромное, прекрасное жилье, – сказал Поль. – Сделаю для тебя большой рабочий стол из хорошего, прочного дерева и стеллаж для твоих книг! А твои акварели развесим по стенам, они там здорово будут смотреться!

– Какой ты милый! – сказала Элен.

Она любила чувствовать касание его ладони, медленно, с монотонной лаской гладившей ее волосы.

– Куплю палатку, и летом, по воскресеньям, будем выезжать на природу.

– Какой ты милый! – повторила Элен, мысленно пересматривая эти идиллические картинки скромного семейного счастья: чистенькая комнатка, говядина, доспевающая на ложе из лука, фильмы в кинотеатрах с эскимо в антракте, букетики из желтых и лиловых цветов, которые привозят по воскресеньям на багажнике велосипеда. Нынче как раз было воскресенье, и они строили планы такого воскресного отдыха.

– Тебе хорошо? – спросил Поль и прижал к себе Элен.

– Хорошо, – сказала она. И в каком-то мгновенном озарении вдруг увидела черноволосую голову над высоким воротом свитера. «Где он сейчас? Ведь где-то же он существует, реальный, живой…»

А потом этот образ растаял. Мимолетное, смутное видение… Осталась только эта рука – реальная, из плоти и крови, – легонько поглаживающая затылок Элен, и еще губы, касавшиеся ее щеки, висков, уголков рта… И Элен, закрыв глаза, погрузилась в какое-то сладкое, туманное забытье. Она покорно отдавалась этому колдовскому очарованию, потихоньку превращавшему ее в растение – в дерево, в высокий серебристый тополь, качавший под ветерком своими ветвями с пушистыми листьями. Горячие губы приникали к ее рту, мужская рука ласкала сквозь блузку ее плечи, ее груди; Элен погружалась в какое-то теплое, сладостное марево, чувствовала, как тают ее кости, ее мускулы; плоть становилась влажным, рыхлым мхом, где копошились крошечные неведомые существа; тысячи жужжащих насекомых пронзали ее своими медоточивыми жалами.

Поль взял ее на руки, уложил на кровать и лег рядом; его пальцы жадно ощупывали и мяли тунику огненного цвета, спускались к животу; она жадно хватала воздух, ей было трудно дышать, она тонула, растворялась в ночной тьме, теряла равновесие, не понимала, где она; огненные блики скользкого красного шелка плясали перед ней, обжигали ее глаза под сомкнутыми веками; ей чудилось, что она никогда уже не поднимется на поверхность из этой бездны, навеки останется пленницей этого липкого мрака, вялой медузой на ложе из колдовских актиний. Оттолкнув Поля обеими руками, Элен выпрямилась и сказала:

– Оставь меня!

Потом, не глядя на него, спрыгнула с кровати; ее щеки пылали; она подошла к зеркалу, взглянула на себя – багровое лицо, всклокоченные волосы, измятая блузка – и пришла в ужас от своего отражения.

Она вынула из сумки расческу и пудреницу; сердце по-прежнему бешено колотилось в груди, мурашки бежали по коже. Она вздрогнула, когда Поль подошел к ней и обнял за плечи.

– Почему ты не хочешь? – спросил он. Он говорил спокойно, невозмутимо, глядя на нее ясными глазами; она отвернулась от него.

– Не знаю.

Поль снисходительно улыбнулся:

– Ну, ты ведь уже не девочка. Чего ты испугалась?

– И вовсе я не испугалась! – ответила Элен и, высвободившись, начала причесываться.

– Да нет, испугалась, – сказал он и снова мягко обнял ее. – Но это нормально, женщины почти всегда боятся в первый раз. Меня только удивляет, что ты – такая храбрая – боишься, как все другие.

Он недоуменно смотрел на Элен, а она продолжала молча причесываться, думая: «Как он может рассуждать об этом так спокойно?» Девушку смущали его слова так, словно он просил ее раздеться.

– А ведь нас с тобой связывают доверие и дружба – разве этого мало для того, чтобы ты мне все позволила? – продолжал Поль.

– Да, – сказала она, не зная, как ей оправдаться, не понимая, что связывает доверие и дружбу с одиночеством личинки, о котором ее тело еще хранило боязливое воспоминание.

– Ну так как же? – спросил Поль. Он все крепче обнимал Элен, полагая, что молчание девушки означает согласие. Но она напряглась и яростно бросила:

– Мне не хочется!

Поль не разжал руки; только слегка покраснел и сказал:

– Что-то не верится.

Элен усмехнулась:

– Ну уж я-то, наверно, знаю!

– Я тоже знаю, – сказал Поль.

У Элен вспыхнуло лицо; конечно, у него есть уши, чтобы слышать, как бьется ее сердце; есть глаза и руки…

– Дело в том, что ты сразу напряглась, – продолжал он. – Вот если бы ты расслабилась…

– Ну еще бы! – отрезала Элен. – Конечно, поневоле напряжешься, когда тебя начинают лапать! – От ярости она даже начала заикаться. – Я ведь не ледышка, а ты небось думаешь, что мне хочется переспать со всеми мерзавцами, что лапают меня в кино!

– Почему ты говоришь со мной таким тоном? – спросил Поль. – Я думаю, что нам стоит выяснить отношения, раз и навсегда.

– Да нечего тут выяснять! – выкрикнула Элен, но тут же сбавила тон и сказала: – Ладно, считай, что я просто боюсь. Знаю, что это глупо, но ты потерпи – в конце концов все получится.

– Вот упрямица! – сказал Поль и поцеловал ее в глаза; она крепко сжала губы, ей не хотелось ни ударить его, ни наградить поцелуем, ни заплакать; ей просто нужно было собраться, чтобы умерить бушевавшую в ней грозу.

– Давай уйдем отсюда, – сказала она.

– Как хочешь, – ответил Поль и покорно вышел следом за ней на лестницу, в очередной раз смирившись с тем, что не понимает ее; он быстро с этим мирился.

Девушка гневно взглянула на него, но этот гнев тотчас перешел в уныние. Она сама себя не понимала. Снаружи не было ни тепло, ни прохладно; люди неспешно прохаживались по бульвару, кто в одну сторону, кто в другую; казалось, у них под кожей та же температура, что на улице, – ни жарко, ни холодно. Элен чувствовала себя ничтожной и слабой. В объятиях Поля она была бы защищена от унылой сырости этого воскресенья. Ну почему она его оттолкнула? И откуда взялась эта волна печали в ее груди, этот комок в желудке, эта сухость во рту? Неужели все это – признаки желания?!

– Послушай, – сказал Поль, – я хочу тебе кое-что предложить: что, если нам с тобой пожениться прямо сейчас?

– Пожениться?

– Ну да, – ответил он.

Элен застыла в изумлении; такой брак походил на сказку, на какой-то миф: о нем говорят с серьезным видом, но никто в него не верит.

– И где мы будем жить?

– У меня, я все устрою. К чему тебе маяться со своими до самой весны? – И он сжал руку Элен. – Бедная моя бродяжка, я понимаю, почему ты нервничаешь, – ну что у тебя за жизнь?

Она враждебно посмотрела на него, и ей захотелось крикнуть: «Не будь таким добрым!», захотелось отхлестать его по румяным щекам, чтобы он перестал наконец упорствовать в этой своей дурацкой доброте. Какая нелепость: он любил ее, но она его не любила, а тот, кого она любила, не любил ее.

– Это ничего не изменит, – сказала Элен. – И потом, я не смогу работать в такой конуре. Пока у нас не будет квартиры, мне придется проводить дни на улице Сен-Жак.

– Это изменит очень многое, – ответил Поль.

– Все равно мы будем видеться не чаще, чем сейчас.

– Зато у нас будут совсем другие отношения.

Лицо Элен вспыхнуло от обиды и гнева. «Он воображает, что мне нужен мужчина; что несколько долгих ночей любви приведут меня в чувство!»

– Я же сказала тебе, что не нуждаюсь в таких отношениях! – горько возразила она.

– Ну хватит! – воскликнул Поль. – Ты же не собираешься прожить свою жизнь девственницей!

– А ты воображаешь себя единственным мужчиной, с которым я должна спать?

Поль укоризненно взглянул на нее:

– Послушай, Элен, если я сегодня грубо себя повел, прости меня, но только не будь такой суровой; ты же знаешь, что я хочу лишь одного – чтобы ты была счастлива. Давай поговорим мирно, как добрые друзья!

Она сознавала, что несправедлива к нему, что ведет себя жестоко, но ей не терпелось замутить эти ясные, прозрачные воды; слишком уж он был уверен, что она любит его. Может, это ее вина? Ну и пусть, все равно он сам виноват, раз она так безжалостно хочет причинить ему боль.

– Если ты считаешь себя моим другом, – сказала она, – так объясни: с чего это ты решил, будто я обязана с тобой спать?

– Ох, ну может быть, хватит?! – раздраженно воскликнул Поль.

Элен злорадно усмехнулась: его трудно было вывести из себя, но иногда ей это удавалось.

– Я не шучу, – сказала она. – Ты хочешь все обсудить серьезно – что ж, давай поговорим серьезно. Почему ты этого добиваешься?

– Потому что думал, что ты меня любишь, – иронически ответил Поль.

– Ну а ты? – спросила она.

– Что я?

– Ты-то меня любишь?

Он пожал плечами:

– Чего ты от меня хочешь? К чему все эти дурацкие вопросы?

– Ну еще бы! – воскликнула она. – Разумеется, мы любим друг друга, как же иначе?! Так что даже стыдно допытываться, что это означает!

– По-моему, это и так всем ясно, – сказал Поль.

– Всем, но не мне! – отрезала Элен. И спросила, хитро глядя на него: – А вот если бы я умерла, ты бы покончил с собой?

– Ну что за детские вопросы? – ответил Поль.

– Нет, не покончил бы! Ну а если бы тебе нужно было выбрать – я или твоя политика, что бы ты выбрал?

– Элен, я сто раз тебе говорил, что моя работа – это я сам. И я не могу выбирать – это значило бы перестать быть самим собой. Но таким, какой я есть, я люблю тебя. И мечтаю только об одном – разделить с тобой свою жизнь!

– То есть я необходима для твоего счастья, – заключила Элен, – но не необходима для того, чтобы жить!

– А кто кому вообще необходим? – спросил Поль. – И все же люди как-то живут.

– Да, живут, – сказала Элен.

Для Поля важнее всего была эта крепкая связь – годы общей молодости, боевое братство в борьбе с посредственностью, дружба тел, готовых соединиться. Но вот любовь… это было совсем другое. Это было проклятие…

– А ведь ты на самом деле совсем не романтична, – сказал Поль. – Так с чего вдруг тебе захотелось, чтобы наши сердца бились сильнее при встрече и чтобы мы обменивались прядями волос?

– Насмехаться-то легче всего, – ответила Элен. – Когда людям хорошо вместе и они не внушают друг другу отвращения, ты воображаешь, что это и есть любовь!

– Нет, все-таки признайся! – сказал Поль. – Тебе кажется, что ты больше не любишь меня?

В его голосе звучал гнев. Элен молчала; у нее внезапно сжалось сердце.

– Я… не знаю… – прошептала она. И тоскливо взглянула на Поля. Если она его потеряет, что с ней будет? У нее больше никого нет на свете!

– Ну так как же? – спросил он. – Может, тебе скучно со мной?

– Да нет… – пробормотала Элен.

– Или тебе неприятно, когда я тебя целую?

– Да нет же! – повторила она.

– Так что тогда?

Они шли через сады Обсерватории, по грязи, покрывавшей тонким слоем холодную землю; с деревьев свисали редкие листья.

– Что тогда? – повторил Поль.

– Я… я привязана к тебе, – нерешительно сказала она.

– И все-таки ты считаешь, что тебе скучно будет со мной жить? – спросил Поль с усмешкой; ему было не по себе, но, несмотря на все, он по-прежнему был уверен, что это всего лишь каприз экзальтированной девочки: она часто изводила его без всякой причины.

– Нет, просто я считаю, что брак мне противопоказан! – заявила Элен.

– По-моему, час назад ты строила планы нашей совместной жизни, – сказал Поль.

– Ох, тебя не переговоришь! – воскликнула Элен; ее голос прозвучал более враждебно, чем ей хотелось бы. – Ты так уверен в своей правоте и так редко спрашиваешь моего мнения!

– Ну, обычно ты не стесняешься его высказывать даже тогда, когда его не спрашивают! – парировал Поль. И нерешительно взглянул на Элен. – Ты сердишься на меня, – сказал он примирительным тоном. – И говоришь бог знает что, лишь бы меня донять.

– Но я говорю правду! – возразила Элен. – А тебе кажется странным, что я не умираю от желания выйти за тебя!

Поль остановился и положил руку на решетку, ограждавшую сад.

– Я не ошибаюсь? – спросил он. – Ты меня не любишь?

Девушка промолчала.

– Значит, ты все это время обманывала меня?

Сейчас он говорил тем резким, уверенным тоном, каким вел политические дискуссии; его лицо окаменело. Элен вдруг оробела: он больше не принадлежал ей; она стояла перед ним как обвиняемая перед судьей.

– Я тебе не лгала, ты мне очень нравишься, – сказала она. И устремила на него умоляющий взгляд. Зачем, зачем она так сурово обошлась с ним?! Нельзя допустить, чтобы он понял причину, иначе она просто сгорит от стыда.

– Ну, хватит играть словами! – сказал Поль. – Давно нужно было предупредить меня, что наши отношения – ошибка.

– Но я пыталась… – пролепетала Элен.

– Ты вечно мучила меня дурацкими ссорами, как какая-нибудь мидинетка[6], и никогда не говорила со мной откровенно!

На глазах Элен закипели слезы: в его голосе звучало презрение; может, он и вправду иногда презирал ее, а она ничего не подозревала? И внезапно ей показалось, что он так часто позволял ей вертеть собой, просто чтобы позабавиться.

– Я… я боялась рассердить тебя… – пристыженно сказала она.

– Элен, ты хоть понимаешь, что говоришь?!

Его глаза потемнели; она мало что понимала… Похоже, он и впрямь презирал ее; это было ужасно, и в голове у нее все безнадежно спуталось.

Элен расплакалась.

– А ну кончай хныкать! – приказал Поль.

Девушка прикусила губу; она разыграла всю эту сцену как избалованный ребенок, и поделом ему: пусть знает, что она может бороться с ним на равных!

– Все дело в том, – сказала она, – что я не разбиралась в своих чувствах, просто привыкла к мысли, что я тебя люблю.

– Ну и как же ты определила, что это неправда?

У Элен не хватило сил выдержать его взгляд.

– Да как-то… постепенно… – ответила она.

Он схватил ее за плечо:

– Ты любишь кого-то другого?

Теперь уже он читал ее мысли, а она не знала, что придумать: слишком быстро шел разговор; она могла потерять его, но ей этого не хотелось…

– Кто это? – спросил Поль.

– Да нет… – ответила Элен.

Он пожал плечами:

– Не хочешь говорить?

А что она могла сказать?!

Элен даже не подозревала, что так сильно привязана к Полю. Никогда еще он не казался ей таким непонятным – и таким реальным.

– Ну все! Спокойной ночи! – сказал Поль и зашагал прочь, а Элен не успела его задержать.

Она бегом догнала его и окликнула:

– Поль!

Он обернулся:

– Чего тебе?

Она стояла перед ним, не зная, что сказать, и помня одно: нужно удержать его! Хотя надежды на это было мало: нужные слова не находились.

– Ладно, когда решишь заговорить, дай мне знать.

Она смотрела ему вслед и с отчаянием думала: «Он считает меня стервой… Да я и впрямь обращалась с ним как последняя стерва!» И она плюхнулась на ближайшую мокрую скамью. «Теперь у меня никого нет. Сама виновата!» Ее душили слезы. Вот Поль – он не плакал, он умел себя сдерживать, хотя и был несчастен – несчастен из-за нее. «Я никогда не считалась с ним; хотела только одного – чтобы он был рядом, такой верный, такой надежный. Трусиха, несправедливая, безголовая, лживая предательница! Как же гнусно я себя вела!» – в отчаянии твердила она, терзаясь сожалениями, одинокая и никчемная, как мертвец в могиле.

Я хочу его видеть!

Невыносимо больно было это грызущее сознание вины – бесплодное, не стиравшее ни одной ошибки. «Прости, прости!» Но не было больше небес, к которым могла бы взмыть душа, освобожденная от тяжкого прошлого… Элен встала со скамьи и побежала. «Он заставит меня пойти к Полю и объясниться. Но все равно, я хочу видеть его!» Она успела вскочить на подножку автобуса. Если он встретит ее ледяными словами и с каменным лицом, что ж, тем хуже для нее. Нужно, чтобы он знал… Стоило только представить себе, что он узнает, и случившееся уже не казалось таким ужасным. Этот тягостный день, угрызения совести, тоска – все это начнет существовать для него, и тогда ей не о чем будет сожалеть и нечего желать. Элен вышла из автобуса.

Улица Софруа. Его улица. Его дом. У нее мороз пошел по коже. Мир вокруг него был так насыщен, что трудно было дышать; стоило появиться перед ним, как воздуха и вовсе не хватало, можно было задохнуться. Четвертый этаж, дверь слева. А где его окно? Их тут не счесть – одни темные, в других свет… «Ну как, отважиться, что ли?» Время от времени он уделял ей от своих щедрот какой-нибудь часок для разговора, но если он сочтет ее нынешний приход навязчивым и рассердится, то может воспользоваться этим предлогом, чтобы больше совсем с ней не общаться. Элен поднялась по лестнице. Под его дверью виднелась полоска света, и она, с бьющимся сердцем, сказала себе: «Он там – живой, реальный…»

Элен затаила дыхание: ей послышались смутные звуки голосов. Она бегом спустилась вниз. Щеки ее пылали. «Что же мне делать?» Она взглянула на дом. Нет, она отсюда ни за что не уйдет – здесь, только здесь ее жизнь! Прислонившись к стене, она сосчитала окна. Вот за тем маленьким светящимся четырехугольником – он. Внезапно окно почернело. Элен отступила, спряталась за дверью подъезда. Она долго стояла неподвижно – так долго, что закоченела. Миновало еще несколько минут; из дома вышла Мадлен, а за ней Бломар; он взял ее под руку. Почему эта? Почему он любит ее? «Нужно было получше рассмотреть эту женщину», – подумала Элен. Она-то считала Мадлен уродливой, старой и глупой, но, значит, было в ней, наверно, что-то большее, чем красота и ум, раз он ее любил. Элен крадучись пошла следом за ними, держась поближе к стенам. Мадлен была в плохоньком синем пальто; на шее красный шарф, на голове фетровая шляпа, скрывавшая верхнюю часть лица. Они вошли в какой-то ресторан.

Это было скромное заведение с желтыми стенами; снаружи, за низким деревянным барьером, нечто вроде загона, вероятно служившего террасой в летнее время. Элен подобралась к окну. Они сидели за столом, друг против друга; Бломар изучал меню. Элен видела его в профиль; похоже, он часто ходил сюда. Элен рассмотрела официантку, цинковую барную стойку, сервировочный столик с хлебницей, фруктами и толстой колбасой. Довольно убогое зрелище – непонятно, почему он выбрал именно этот ресторанчик, а не другой; судки с уксусом и маслом, бумажные скатерти и прочее убранство ровно ничего не говорили о привычках Бломара, хоть смотри, хоть не смотри. И все же Элен была удовлетворена: никогда в жизни она не могла бы представить себе картинку, которую увидела и рассмотрела сейчас без всяких усилий, сразу. «Интересно, что они едят?»

Элен встала на цыпочки, но все равно плохо видела их стол. Странно было думать, что он ест как обыкновенный человек, смотрит в свою тарелку, чувствует вкус еды, прилежно жует ее. Девушке чудилось, что он ест из чистого сочувствия к остальным, чтобы не слишком отличаться от них; казалось, процесс еды не очень-то его интересует: он ни от кого и ни от чего не зависел, даже от собственного тела.

Элен отодвинулась от окна. «Наверно, нужно уходить». Они, конечно, вернутся к Бломару вместе, и ей не удастся поговорить с ним с глазу на глаз. «Сейчас уйду». Снова исчезнуть… исчезнуть, вместе со своей надеждой и усталостью, со своим разочарованием, – нет, на это она не способна. Сейчас у нее еще была хоть какая-то надежда, и, если она от нее откажется, больше ничего уже не будет – ни отсутствия, ни присутствия, абсолютно ничего. Уже восемь часов. Нужно позвонить родителям. Но их столовая отодвинулась так далеко – вместе с фарфоровыми тарелками и запахом остывшего какао: трудно даже представить, как можно вызвать ее через телефонный провод. Целая пропасть отделяла этот мирок с увядшими растениями в горшках от улиц, сиявших в присутствии Бломара.

Внезапно она вздрогнула: они выходили из ресторана. «Куда они пойдут?»

И снова Элен бесшумно пошла за ними. Видеть его, идти следом – это хоть какая-то связь между Бломаром и ею. Она была готова ходить за ними всю ночь. У нее перехватило горло. Они подошли к метро и пожали друг другу руки. Мадлен спустилась по лестнице, а Бломар пошел прочь. Элен едва успела спрятаться за фонарный столб, чтобы пропустить его мимо; ей не хотелось здесь, сразу же, нарушить его одиночество. Один. Теперь он существовал сам по себе. «Что у него сейчас на уме?» Он шел быстрее, чем недавно, под руку с Мадлен, чуть более тяжелой поступью. Вот сейчас он был самим собой, и как же это было волнующе – чувствовать, что вот он здесь, перед ней, самый что ни на есть настоящий!

– Добрый вечер! – сказала Элен. И тронула его за плечо.

Он резко обернулся.

– Что вы здесь делаете?

– Ходила за вами.

– И давно?

– Весь вечер, – сказала она и улыбнулась.

Ей было трудно говорить, трудно улыбаться, когда она видела его лицо прямо перед собой. Она никогда не помнила точно этот взгляд – одновременно отстраненный и приветливый. Он нерешительно посмотрел на нее:

– Вам нужно меня видеть?

– Да, – сказала она, – я должна с вами поговорить. Пойдемте к вам!

– Ну, если хотите.

И она молча пошла рядом с ним. Не позади – рядом.

Только что, совсем недавно, Элен кралась за ним, зыбкая, как тень; а вот теперь она здесь, вполне реальная, и эти улицы стали частью ее личной жизни. Он сам предложил ей подняться по этой лестнице, куда она совсем недавно пробиралась незваной гостьей.

– Так вот где вы живете, – сказала она.

– Да. Похоже, вас это удивляет? – спросил он с улыбкой.

Когда она думала о нем, он казался ей человеком без возраста, с суровым, решительным лицом; она уже забыла иронический огонек в его глазах, чуткие ноздри и тот скрытый пыл, который иногда придавал ему юношеский вид. Подойдя к камину, он поворошил тлевшие за решеткой угольные брикеты.

– Погрейтесь – вы, я вижу, совсем озябли.

– Нет, все прекрасно! – сказала она.

Значит, вот она какая – его комната. Она разглядывала ковер, диван с красивым цветным покрывалом набивного рисунка, полки с множеством книг и странные картины на стенах. Он выглядел таким уверенным в себе, что казалось, будто ему не грозят никакие случайности; и все же трудно было поверить, что он мог так тщательно подбирать эту обстановку, эту мебель. Уж скорее все это – его одежда, интерьер, блюда, которые он ел, да и сам он – существовало от сотворения мира.

– Ну так что же случилось? – с интересом спросил он.

– Дело вот в чем… – начала Элен и после минутного колебания объявила: – Я рассталась с Полем!

– Расстались? – переспросил Бломар. – Вы хотите сказать, что поссорились?

– Нет. Между нами все кончено! – сказала она.

– Почему?

Он сидел перед ней, и у нее не было никакого желания посвящать его в свои любовные передряги. Главное – он здесь, а все остальное совершенно не важно.

– Я его не люблю, – сказала она.

– Вы уверены?

– Абсолютно!

Он наклонился к очагу; вид у него был слегка озабоченный. Наверно, думал о ней, о себе. А ей теперь вовсе не хотелось думать о чем бы то ни было – никаких забот, никаких угрызений совести; она безмятежно отдыхала рядом с ним.

– И что же он говорит?

– Он недоволен, – ответила Элен.

– Поль вас любит, – сказал Бломар, взглянув на Элен. – Даже если у вас нет к нему любви, это не причина, чтобы разрывать отношения.

– О, я совсем не против видеться с ним! – воскликнула Элен. – Лишь бы он не заводил разговоры о свадьбе… и о чувствах, – договорила она.

Настало молчание.

– Вы хотите, чтобы я с ним поговорил?

– Нет, – ответила Элен, – тут не о чем говорить.

– Но тогда чем же я могу помочь? – спросил Бломар.

– Ничем, – ответила Элен. – Тут уж ничего не поделаешь.

– В таком случае, почему же вы обратились ко мне?

– Я хотела, чтобы вы это знали, – ответила Элен.

Лицо Бломара омрачилось.

– Вы сердитесь, что я к вам пришла? – спросила она.

– Мне кажется, это мало поможет делу.

– Ну конечно. Вы всегда считали, что вам не полезно меня видеть!

Бломар, не ответив, снова начал ворошить кочергой раскаленные угли. Он размышляет. Говорит с самим собой. Сколько неизвестных мне мыслей скрывается под этими черными волосами, которые так приятно было бы погладить…

– Знаете, я подсчитала: вы меня видите примерно три часа в месяц. Это составляет одну двести сороковую часть вашей жизни.

– Но я уже двадцать раз объяснял вам…

– Ваши доводы неубедительны, – отрезала Элен. И добавила: – Если вы боитесь, что я к вам привяжусь, то это уже случилось.

Он опять промолчал, с замкнутым лицом глядя на огонь.

– Что вы об этом думаете? – спросила она.

– Думаю, что нам с вами вовсе не следует видеться.

Элен вцепилась в ручки кресла.

– Ну нет, этого не будет! – отрезала она. Девушку объял такой ужас, будто из нее вырывали щипцами все внутренности. – Я каждый день буду поджидать вас возле цеха и ходить за вами по улицам, я…

– Нет, вы такого не сделаете, – сказал он. – Вы же сами понимаете, что ничего не добьетесь от меня таким способом.

Из глаз Элен брызнули слезы ярости.

– Но почему? – крикнула она. – Почему?

– Потому что я вас не люблю, – безжалостно ответил он.

– Я знаю, что не любите, но мне плевать на это! – яростно крикнула она. – Я и не прошу, чтоб вы меня любили!

– А вот Поль вас любит, – сказал он. – Поль мой друг. И, кроме того, есть Мадлен. И это сделало бы ее несчастной. Она нуждается во мне.

– И я тоже, я тоже! – выкрикнула Элен сквозь слезы.

– Нет. Вам нужны развлечения. И вы забудете обо мне гораздо быстрее, чем думаете.

Он выглядел бесстрастным, на его лбу прорезались две суровые вертикальные морщинки, голос был ровным и спокойным. Не человек – скала!

– Это неправда! – выкрикнула она. – Я никогда вас не забуду. Только вам это безразлично. Если вы больше не услышите обо мне, я буду несчастней всех на свете, а вас даже совесть не будет мучить…

У нее перехватило горло, и она с трудом выговорила:

– Мерзкий притворщик!

– Ну вот что: вам пора уходить, – сказал Бломар.

Но девушка устремила на него призывный взгляд, и ее пальцы еще крепче сжали ручки кресла.

– Я не уйду! – ответила она.

Бломар встал со словами:

– Ну что ж, тогда уйду я.

– Если вы это сделаете, – проговорила Элен, задыхаясь от ярости, – я все тут разобью, я сожгу все ваши бумаги…

– Здесь нет ничего ценного, – ответил он. – Так что развлекайтесь сколько угодно!

Он взял свое пальто и отворил входную дверь, но она кинулась к нему с криком:

– Нет-нет! Вернитесь!

И побежала за ним вниз по лестнице. Однако у Бломара были длинные ноги, и шагал он быстро. Девушка уже задыхалась, а он замешался в толпу прохожих и исчез из виду. Наверно, свернул за угол.

– Ну я ему покажу, я ему покажу!.. – бормотала Элен, яростно кусая свой платок. Нет, ничего она не покажет; она была бессильна наказать его, он был неуловим. Элен привалилась к уличному фонарю. Ей казалось, что она сейчас рухнет в обморок от ярости, прямо на тротуар. «Ненавижу его!»

Она кинулась к автобусу. «Никогда… никогда… Он никогда не полюбит меня!» Боль – сладковатая, тошнотворная – не отпускала ее. Нет, она не хотела сгинуть в этой липкой, тепловатой бездне. Поль вас любит… С чего это они взяли, что я обречена спать с Полем?! Ну нет, я им покажу!..

Вот это она могла – причинить себе зло. Вываляться в грязи… А через год он встретит меня на углу какой-нибудь улицы, и я ему скажу: «Пошли ко мне, милок!», а он воскликнет: «Неужели это вы?» Она призывно посмотрела на мужчину средних лет, сидевшего напротив. Он вперился в нее глазами, и она отвернулась. «Нет, я трусиха! Но ничего, я наберусь храбрости. Вам нужны развлечения… Вот он увидит, как я умею развлекаться! Напьюсь в хлам, кинусь под автобус, и Поль скажет ему: „Элен вчера попала под автобус!“ Представляю, какую он скорчит рожу!»

Элен вышла из автобуса, нашла кафе-табак и направилась к телефонной будке.

– Алло! Можно попросить Петрюса?

В трубке раздался какой-то шум, послышался стук шагов. Если он не подойдет, позвоню Франсису или Турнелю, да любому идиоту, мне все равно!

– Алло!

– Привет, это Элен.

– Ну надо же, а я уж думал, ты померла! Нехорошо бросать друзей. Как поживаешь?

– Мы можем встретиться сегодня вечером?

– Ты хочешь со мной встретиться?

– Да, я что-то заскучала, хочу напиться в дым, – сказала Элен.

Петрюс помолчал, потом предложил:

– Слушай, приходи лучше ко мне, у меня тут неплохой портвешок и пластинки.

– Ладно, – сказала Элен. – Сейчас буду.

Любовь моя, единственная моя любовь! Ты ли это? Можно ли сказать, что ты еще здесь? Здесь кто-то есть – кто, как не ты… За прошедший час она изменилась – похоже, ей больно. Дыхание стало прерывистым и коротким, под пергаментной кожей проявилась сеть вен. Ты этого не выбирала – ни хриплого голоса, ни испарины на лбу, ни багровых приливов на твоем лице, ни тленного запаха смерти, уже исходящего от твоего тела… «Это мне надлежит выбирать…» Так кто же из нас выбрал? Сидя напротив меня, растрепанная, бледная, ты наивно полагала, что находишься здесь вся, целиком; но я-то знал, что ты была далеко, в глубинах будущего. И которую же из вас я должен был предпочесть? Каково бы ни было мое решение, я в любом случае предавал тебя…

А ведь мне казалось, что я уже покончил с Элен. Я не виделся с ней целых три месяца; она и впрямь порвала с Полем, и он тоже не знал, что с ней произошло. Я думал, что она смирилась, забыла меня, и утешился: признаться, она слегка меня пугала. Но вот однажды, в субботу утром, когда я брился, в дверь позвонили. Я открыл и увидел смуглое лицо незнакомой женщины.

– Вы Жан Бломар? – спросила она, строго глядя на меня.

Это была маленькая тощая еврейка с лихорадочно блестевшими глазами.

– Да, это я.

– А я подруга Элен Бертран. Меня зовут Ивонна. Мне нужно с вами поговорить.

Я смотрел на нее с некоторой опаской. Элен часто говорила об этой женщине – своей подруге, беззаветно ей преданной. Что еще замыслили эти двое?

– Садитесь, – сказал я. – Так в чем же дело?

Она села возле камина, который я еще не затопил, и сказала:

– Элен беременна.

– Элен? Это еще что за история?

– Никаких историй. Элен не хочет оставлять ребенка. Я нашла человека, который этим займется.

Говоря это, она смотрела не на меня, а на камин, где за решеткой лежали черные, холодные угольные брикеты. Я не знал, что и думать… И спросил:

– Послушайте, а почему вы пришли с этим ко мне? Меня это никак не касается.

Глаза Ивонны гневно блеснули.

– Ну разумеется! – ответила она.

– Элен стоит поговорить с Полем… – сказал я. – Она может на него положиться.

– Ах вот оно что: вы воображаете, что это ребенок Поля?

У меня как-то странно дрогнуло сердце:

– А разве… не от него?

– Да нет же, – ответила Ивонна, пожав плечами. – Просто Элен не хочет оставлять этого ребенка, понятно вам?

– Ну хорошо, а я-то чем могу помочь? Вам нужны деньги?

– Нет, мы не нуждаемся в ваших деньгах.

– Но тогда что же?..

Ивонна смерила меня враждебным взглядом:

– Нужно, чтобы после этого кто-то провел ночь возле нее; сама я не смогу: у меня сумасшедшая мать, которую нельзя оставлять без присмотра. И потом, для этого понадобится комната.

Теперь уже я смотрел на нее с подозрением. Не ловушка ли это? Может, очередная выдумка Элен, чтобы провести ночь рядом со мной? Но разглядеть правду в бегающих черных глазах этой женщины было невозможно.

– Я охотно оказал бы ей такую услугу, будь я уверен в правдивости этой истории, – сказал я.

– Но это чистая правда! – возмущенно вскинулась Ивонна. – Неужели вы думаете, что подобные истории выдумывают шутки ради?!

– Ну, с Элен никогда ничего нельзя знать наверняка…

– Да это просто позор! – отрезала Ивонна. – Теперь я понимаю, почему она не хотела просить вас о помощи.

– Она не хотела просить меня?

– Нет. И была совершенно права! Но мы не знаем, к кому еще можно обратиться.

Тем не менее я колебался.

– Странно – ведь в жизни Элен был один только Поль. Так как же это случилось?

Глаза Ивонны вновь гневно сверкнули.

– Однажды вечером вы ее прогнали, – сказала она. – Да-да, она пришла к вам за поддержкой, а вы ее прогнали! Она ушла к своим приятелям и напилась с горя. Вот… так это и получилось.

– А этот… приятель… он знает?

– Это мерзкий тип! И она с ним давно уже не встречается.

Наступило молчание. Да, на такое Элен была вполне способна. Потому что я ее прогнал. У меня снова защемило сердце.

– А эта… эта особа, которая согласилась помочь Элен, – на нее можно положиться?

– Похоже, что можно. Я с большим трудом разыскала ее. Мы потеряли много времени. Еще месяц назад все это было бы гораздо проще. – И она добавила: – Тогда мы не обратились бы к вам за помощью.

– Итак, что же от меня требуется?

– Просто находиться рядом с ней. Когда усилятся боли, дать ей подышать эфиром. А если к утру ей не полегчает, позвонить по номеру «Литтре тридцать два ноль один» и попросить мадам Люси; скажете ей, что вы от Ивонны, что больная плохо себя чувствует, и она сейчас же приедет.

– Хорошо, можете на меня положиться. Передайте Элен, что я ее жду.

– Она будет здесь около шести, – сказала Ивонна и, поколебавшись, добавила: – Элен хочет, чтобы я вас предупредила: если дело обернется скверно, у вас могут быть неприятности.

– Ладно, пусть не волнуется за меня.

Она встала и, сказав без улыбки: «До свиданья!», пожала мне руку. Похоже, она сердилась на меня. Выйдя из дома, она свернула за угол, унося мой образ в своей разгневанной душе.

Я снова взялся за помазок и намылил щеки. Ничего себе происшествие! Какую же цель она преследовала? Чтобы я предал Поля? Чтобы расстался с Мадлен? У меня не было никаких обязательств перед Элен. Бритва слегка оцарапала мне щеку… Какими глазами эта женщина смотрела на меня – прямо как на черного злодея! И я гневно воскликнул:

– Да ведь не я же сделал Элен этого ребенка!

И громко повторил это еще несколько раз. Но в сердце шевелилось какое-то коварное сомнение: «А что, если я?..»

– Я вам не слишком помешаю? – спросила Элен.

– Конечно нет.

Она топталась на пороге моей комнаты с робким видом, какого я доселе не наблюдал. Под мышкой она держала большой сверток. Моя последняя надежда растаяла: Ивонна не солгала, дело было серьезное. Под голубым платьем Элен, под ее нежной, как у ребенка, кожей, скрывалось новое существо, питавшееся ее кровью.

Я сказал:

– Заходите поскорее и согрейтесь, я растопил камин!

Перед ее приходом я поставил на стол цветы и застелил кровать свежими простынями. Элен нерешительно оглядывала комнату.

– Вас не затруднит выйти на минутку, чтобы мне тут устроиться?

Я снял с вешалки свое пальто и спросил:

– Хотите, я вам принесу что-нибудь?

– Нет, спасибо, – сказала она и пояснила: – Вы можете вернуться через полчаса.

На улице уже стемнело; женщины шли под руку со своими возлюбленными – смеющиеся женщины с накрашенными губами… Значит, у Элен был любовник, мерзкий тип, который задрал ей платье и причинил боль; скоро ей будет еще больнее, а ведь она совсем девчонка… В лавках горел свет; домохозяйки покупали на ужин хлеб и ветчину; все они сейчас поедят, потом лягут спать, и эта ночь станет для них всего лишь черточкой между кончавшимся днем и новым, предстоящим. А у меня в комнате была Элен с этим в животе, и предстоящая ночь казалась бескрайней, опасной, черной пустыней, которую мы должны были пересечь без всякой надежды на помощь…

Когда я вернулся, она лежала в постели; на ней была белая ночная сорочка с красным фестончиком вокруг шеи – сорочка пансионерки. Большой сверток, который она принесла с собой, исчез.

– Ну, как дела? – спросил я.

– Да как-то… странно.

У нее тряслись руки; потом я заметил, что она дрожит всем телом, стучит зубами.

– Вам холодно? – спросил я и, сев рядом, взял ее за руку.

– Нет, это нервное, – прошептала она.

Она стучала зубами, ее пальцы судорожно вцепились в простыню.

– Вам противно на меня смотреть? – спросила она.

– Бедная девочка, за кого вы меня принимаете?!

– Да-да, я знаю, что противно, – ответила она прерывающимся голосом, и по ее щеке поползла слеза.

– Лежите спокойно! И не плачьте!

Постепенно ее дрожь унималась; она слегка расслабилась, стала глядеть веселее. И спросила:

– Вы, наверно, здорово злитесь?

– Я? С чего вы взяли?

– Вы ведь не хотели меня больше видеть!

Я пожал плечами:

– Это было в ваших же интересах.

– А теперь вот оно как обернулось, – ответила она. – Вы плохо все рассчитали.

Я растерянно смотрел на нее. Неужели это правда? Значит, это я виноват? Я обошелся с ней как с взбалмошной девчонкой… да она и была такой. И сейчас ее терзает эта безжалостная женская боль. Внезапно ее губы искривились, и она смертельно побледнела.

– Вам больно?

Элен не двигалась, глаза ее были закрыты.

– Нет, ничего, уже прошло, – ответила она.

– Элен, зачем вы это сделали?

– Хотела отомстить за себя, – ответила она.

– Ну что за нелепая месть?!

– Я подумала: если вы узнаете, то вам будет стыдно.

На этот раз ее лицо судорожно исказилось, и она вонзила ногти мне в ладонь:

– Ох, как больно!

Сейчас она уже не притворялась, ей удалось напугать меня даже больше, чем она хотела. При каждом таком приступе мое сердце безжалостно терзали отчаяние и стыд. Иногда боль на миг стихала, и она тотчас приходила в себя, но приступы с каждым разом становились все более жестокими. А тем, кто уложил ее на это ложе страданий, был я. Видит бог, я не хотел участвовать в ее судьбе, я избегал ее, но мое поведение перевернуло всю ее жизнь. Да, я отказывался участвовать в ее судьбе и в результате обошелся с ней еще более жестоко, чем если бы изнасиловал. Она страдала по моей вине. Неужели это я обрек ее на такие муки?!

Внезапно под простыней раздалось какое-то странное урчание.

– Ох, мне больно, до чего же мне больно! – простонала она, вцепившись в мою руку как в спасательный круг; она смотрела на меня, я сжимал ее пальцы и видел только ее смертельно бледное лицо с испуганными глазами и курносым носиком.

– Держитесь, Элен, сейчас это пройдет, обязательно пройдет! – бессмысленно твердил я. Но боль безжалостно терзала ее живот – утихала на миг, а потом снова яростно накидывалась. Время шло, а эта пытка все не кончалась. У Элен закатывались глаза. Иногда мне казалось, что она вот-вот пронзительно закричит, и я клал ладонь на ее губы.

– Ох, не могу больше! Скорее… скорее бы это кончилось… – твердила она. Внезапно новый приступ боли заставил ее судорожно выгнуться, взгляд помутнел. – О-о-о, – простонала она. – О мой любимый!..

Слезы навернулись мне на глаза. Это было слишком несправедливо – я не заслужил такой любви и не заслужил ее страданий.

Я всего только хотел не причинять ей зла. Бедная малышка, прости меня, прости, Элен! Но нет, слишком поздно… Как это было бы просто – сказать: «Не ходи туда»! А теперь на лице, искаженном этими приступами боли, остались живыми одни глаза, говорящие: «Палач!» Грудь, разбитая ружейным прикладом, ребенок, погибший потому, что родители побоялись его родить… «Прости!» Увы, будет уже слишком поздно. Палач… Ох, как же медлила с приходом заря – та заря, которую я хотел бы забыть навсегда; как долго тянулась та ночь, такая же длинная, как коротка нынешняя ночь, ночь без надежды…

– Я больше не могу… – сказала она. И с рыданием добавила: – Это никогда не кончится… Не могу больше!

Я взял комок ваты, вылил на него несколько капель эфира и поднес к ее ноздрям.

– Кто здесь? – спросила она.

– Это я… я, Бломар!

Но ее глаза уже не узнавали меня.

– Подождите меня, я скоро вернусь, – сказал я.

Но она не слышала.

Я сбежал по лестнице и вздрогнул от уличного холода. На авеню Клиши виднелись редкие прохожие: они уже выспались, уже проснулись и торопливо шагали кто куда этим утром – новым утром, еще не определившимся и плаксивым, как личико новорожденного; но для меня день еще не начался. На улице пока царила ночная мгла, не желавшая таять, и цвет утреннего неба ничего не менял вокруг. Я вошел в маленькое, только-только открывшееся кафе «Биар». Гарсон в синем фартуке протирал тряпкой цинковый прилавок.

– Позвонить можно? – спросил я, взял у него жетон и набрал номер «Литтре 32–01».

– Что случилось? – спросил женский голос.

– Я не знаю. Но Элен очень плохо. Вы должны приехать.

– В такую рань? Да я такси не найду!

– Уверяю вас, ей очень плохо!

Я почувствовал, что женщина на другом конце провода колеблется:

– Вы точно уверены, что это серьезно?

– Очень серьезно. Она мучается уже двенадцать часов. И, похоже, дошла до предела.

– Поймите: я старый человек, – сказала она. – Мне не так-то легко разъезжать туда-сюда!.. Ну да ладно, приеду.

Я вернулся домой и снова сел рядом с Элен.

Она лежала с закрытыми глазами и больше не стонала – непонятно: то ли от эфира, то ли от слабости. Казалось, в ее венах уже не осталось ни капли крови. Я с тоской ловил звуки, доносившиеся с улицы. Мне было страшно. Двенадцатью часами раньше в этой кровати лежала почти незнакомая мне женщина; теперь борьба со смертью соединила нас крепче любовного объятия: Элен стала моей плотью и кровью, и я готов был отдать жизнь за ее спасение. Дитя мое, бедное мое юное дитя…

А как она была молода! Как любила шоколад и велосипеды, с какой юной победительной дерзостью ходила по улицам! И вот теперь она лежит здесь, в крови, в своей красной женской крови, и ее молодость, ее веселость вытекают из ее чрева с бесстыдным урчанием.

– Ну, что у нас тут стряслось, лапочка? – спросила старуха, и я с тревогой посмотрел на нее.

Подпольная акушерка. Она так походила на то, чем была, что это казалось неправдоподобным. Черная одежда, вытравленные перекисью волосы, обвислые нарумяненные щеки, оранжевая помада и старческие глаза с воспаленными веками, белесые, мигающие… Видела ли она ими хоть что-нибудь? Под румянами угадывалась дряблая, плохо вымытая кожа. Я взглянул на ее руки с накрашенными ногтями. Бывалая особа… Она приподняла простыню, и я отвернулся. Комната наполнилась едким запахом.

– Вообще-то, рановато, – сказала она. – Но вы хорошо сделали, что вызвали меня. Я ей помогу. Сейчас все быстренько кончится.

– Кончится? – переспросила Элен.

– Да, совсем скоро.

– Значит, все благополучно? – спросил я.

– Ну да, – ответила она и засмеялась. – У вас был такой перепуганный голос, что я уж приготовилась к самому худшему. Ох господи, можно подумать, что вы никогда ничего такого не видали!

Я слышал, как она возится там, за моей спиной.

– Где моя сумка?.. Ох, старость не радость, в трех шагах ничего не вижу!

– Да вот же она, – сказал я.

Она взяла эту черную сумку, раскрыла ее, и я мельком увидел носовой платок, пудреницу и портмоне; запустив в нее руку с накрашенными ногтями, она вытащила маленькие позолоченные ножницы. Я отошел к окну и стал смотреть на серый фасад дома через улицу. Меня бил озноб. Но я не осмелился велеть ей прокалить ножницы на огне.

– Не бойся, лапочка! – сказала она.

Я слышал прерывистое дыхание Элен.

– Тужься! – скомандовала старуха. – Тужься сильней! Еще сильней! Вот так… вот так…

Элен застонала, издала глухой крик.

– Ну вот и все, кончено дело! – объявила старуха. И позвала меня: – Месье!

Я обернулся. Она держала тазик; ее пальцы и руки до самых локтей были кроваво-красными, совсем как ногти.

– Ну-ка, быстренько вылейте это!

Элен лежала, вытянувшись во всю длину, с закрытыми глазами. Ее короткая рубашка задралась, обнажив колени; подстеленная под тело клеенка была усеяна окровавленными тампонами. Я взял тазик, перешел через площадку и открыл дверь уборной.

Тазик был полон крови, в которой плавало что-то похожее на ошметки телячьего легкого. Я вылил все это в унитаз и спустил воду. Когда я вернулся в комнату, старуха отмывала в кухонной раковине окровавленные комки ваты.

– Дайте мне лист бумаги побольше, я их заверну, а вы выбросьте в помойку! – скомандовала она.

– Все прошло благополучно? – спросил я.

– Ну да. Осложнений не будет. – И она усмехнулась: – Вы-то, конечно, к такому не привыкли!

Отмыв руки, она подошла к зеркалу и надела свою шляпу. Я развел огонь в камине и, проводив старуху, сел рядом с Элен. Она улыбнулась мне:

– Ну вот и кончено. Мне даже не верится. Я себя хорошо чувствую!

– Учтите, Элен, – сказал я, – вы можете оставаться здесь, сколько потребуется.

– Нет, акушерка сказала, что я могу идти домой. Так что я лучше пойду. – И она приподнялась на подушках.

– Вы позволите мне видеться с вами время от времени?

– Если захотите.

– Вы прекрасно знаете, что захочу.

– А я-то надеялся, что вы меня забудете, – сказал я.

– Вы обращались со мной как с надоедливой собачонкой, каких отгоняют от себя пинками. Но вам это не удалось.

– Да уж вижу.

– Потому что я не собачонка, – сказала она, укоризненно взглянув на меня. – Странный вы человек: так часто твердили мне, что уважаете людскую свободу, а сами решаете за меня и обращаетесь как с вещью.

– Я просто не хотел сделать вас несчастной.

– А может, я хочу быть несчастной? Ведь это мне выбирать!

– Да, – сказал я, – выбирать вам.

Она прижалась щекой к моей руке и сказала:

– Вот я и выбрала.

Я обнял ее и коснулся губами ее щеки.

«Это мне выбирать…» Ты ли произнесла эти слова? Если ты, значит я тебя не убил, возлюбленная моя. Но кто мне скажет: «Это я!», кроме нее самой? Теперь твои веки скрывают твои глаза, а губы вздергиваются, обнажая зубы, твердые зубы, что будут по-прежнему смеяться в твоем провалившемся рту. Ты больше не сможешь со мной говорить…

А он не выбирал. Мы весело бежали по снегу, и он встретился нам; было темно, и я не могу сказать наверняка, видел ли он нас. Мы держались за руки, мы прижимали к груди мешочки с горячими каштанами; и он вполне мог нас заметить.

И был я, и была Элен; и все уже было довольно сложно. Но этого мало: были еще Поль и Мадлен. И все остальные – на горизонте. Они-то не выбирали. На следующее утро, придя в цех, я пожал Полю руку. Корректорши были уже на месте, на своих высоких табуретах: женщины всегда приходили на работу первыми. Поль взялся за верстку; он сосредоточенно раскладывал на мраморном столе стопки набранных текстов.

– Я тебя встретил вчера вечером, но ты меня не заметил, – сказал я ему. – Я был с Элен.

– Нет, я вас видел, – ответил он.

У него было открытое лицо с упрямым лбом и какой-то детской складкой у рта. Я застегнул свой серый рабочий халат. Под нами, в печатном цехе, уже загудели станки.

– Никогда не мог понять, что у тебя с ней, – сказал он.

– После того как вы расстались, я ни разу ее не видел. А потом она вдруг пришла. – Я поколебался, потом добавил: – Ну, ты же ее знаешь: она любит все новенькое и к тому же скучает…

– Ах так! – ответил Поль.

– Поверь, я сделал все, чтобы отвадить ее!

– Я должен был догадаться, – ответил Поль. – Но она, конечно, не отстала?

– Я отношусь к ней по-дружески. Но не люблю ее. И сказал ей об этом. А она твердит, что это не имеет значения.

Поль пожал плечами:

– Ну что ж, тем хуже для нее. Однако меня это не касается.

Я вернулся к своей наборной клавиатуре, поняв, что объясняться бесполезно. Что бы я ни говорил, он не вернется вместе со мной на ту неверную дорогу, которая привела к нашему с Элен первому поцелую, – для этого нужно было, чтобы он стал мною; раз уж он занимал в мире это странное место, он мог уяснить из моих слов только внешнюю сторону ситуации. Я бежал вместе с Элен по снегу, а Поль думал: «Он отнял у меня Элен. Он не любит Элен, но принимает ее любовь». Я вышел из партии после долгой внутренней борьбы, а он думал: «Конечно, это же сынок из буржуазной семьи!» И внезапно я с огорчением понял, что эти внешние признаки были не ложной видимостью; они принадлежали мне точно так же, как мое тело, и то смятение, что душило меня, подтверждало их правоту. «Это же несправедливо!» Но несправедливость крылась не в неприязни Поля; она гнездилась в самом сердце моего существа, в проклятии, так часто угадываемом и так свирепо отрицаемом, – в проклятии быть другим.

«Это неправда! Это не я!» Мне хотелось выкрикнуть эти слова, когда Элен смотрела на меня с обожанием и любовью. И тем не менее это была правда, это был я. Тот самый я, который вывалил содержимое своего бумажника на стол отца, который сменил буржуазный костюм на серый халат наборщика; и моя нынешняя каморка была моим жильем, а это нынешнее лицо было моим лицом. Глядя на меня, Элен создавала для себя героя, чьи воспоминания, мысли, улыбки были моими, но в ком я не узнавал самого себя.

– Я виноват в том, что злоупотребил вашей доверчивостью, – сказал я ей, и она спросила: – Как это понимать?

Она сидела рядом со мной на диване, доверчиво положив голову мне на плечо, с видом маленькой ручной зверюшки.

– Мне кажется, что я скрываюсь под чужой личиной.

– Вы хотите сказать, что я не вижу вас таким, какой вы на самом деле?

– Да, именно так.

Она улыбнулась мне и спросила:

– Ну и какой же вы на самом деле?

– Не очень-то привлекательный, – сказал я. – Вот, например, когда вы спрашиваете, почему я вас не люблю, я отвечаю, что вы, мол, еще слишком молоды, что у нас с вами разные горести и мысли. Да, все это так. Но есть еще одна причина: у меня в жилах течет холодная кровь. Я никогда не испытывал подлинной страсти. Я анализирую собственные сожаления, собственные угрызения совести с одной лишь целью – не замарать себе руки. И называю свою натуру инертной, флегматичной… Как же я завидую Полю, да и вам тоже!..

Элен перебила меня, прильнув к моим губам своими – нежными и бледными.

– Самое главное в вас то, что вы самодостаточны; чудится, будто вы сами создали себя!

– Не вижу в этом ничего дурного; у меня так мало потребностей.

– А какие у вас могут быть потребности? – спросила она.

Ее глаза блестели. Продолжать было бесполезно; истину, которая жила во мне, я мог вырвать из себя только словами, но эти слова принимали в ушах Элен совершенно неожиданный смысл: стоило им вылететь у меня изо рта, стоило ей услышать их, как они переставали принадлежать мне; она расценивала их, независимо от меня, как порыв к искренности, как трогательную скромность, и это воспламеняло ее наивное сердечко.

– Какая же вы упрямица! – сказал я.

– Да, меня никто не заставит разлюбить вас!

Она глядела на меня с таким пылким обожанием, что мне хотелось спрятать лицо. Кого она видела? Ведь это же не я! Но увы, это был именно я – такой, каким я был вне себя, в чужих глазах. Этот неверный товарищ, этот благоразумный и уверенный в себе герой… Да, это был я сам, отделенный от себя настоящего…

Элен потерлась щекой о мою щеку. И спросила:

– Вам, верно, хочется, чтобы я вас разлюбила?

– Я не хочу, чтобы вы загубили свою жизнь по моей вине.

– Не бойтесь, это не опасно, – сказала она, наматывая себе на палец прядь моих волос. – Быть любимым не так уж занимательно – куда интереснее найти кого-то, кого можно любить.

– Со временем неразделенная любовь внушает все больше горечи… – сказал я и, обняв ее за плечи, добавил: – Мне хочется быть уверенным в одном: в том, что вы не упустите из-за меня какой-нибудь шанс из тех, что предложит вам жизнь.

Она посмотрела на меня как-то приниженно.

– Нужно продолжать изучать и узнавать людей, видеть мир. Например, если ваша фирма предложит вам поехать в Америку, как уже планировалось, вы должны отправиться туда с радостью, немедля!

– Да, конечно, – ответила она. – Надеюсь, в моей жизни будет еще что-то другое, не только вы. – С этими словами она приникла ко мне и добавила: – Но лучше позже, не сразу.

Я ласково поцеловал ее в щеку… Бывали минуты, когда я находил эту девушку такой очаровательной, что мне хотелось искренне сказать ей: «Я вас люблю!» Странное дело: ее присутствие, ее близость воспламеняли меня, однако стоило нам расстаться, как я забывал о ней и мог бы бросить, не раздумывая. Моя нежность, мое бережное отношение к ней – все эти чувства были очень далеки от любви. А она смыкала веки под моими поцелуями, и ее лицо выражало спокойную, сосредоточенную нежность… Но сейчас она открыла глаза, облизала губы и сказала:

– Послушайте…

– Да?

Она помедлила, потом продолжила:

– Обещаю вам: позже я попытаюсь оставить вас в покое. Но только пусть это не мешает нам быть близкими друзьями!

Я крепко обнял ее; меня до глубины души тронула ее решимость.

– А стоит ли нам так привязываться друг к другу, если это только временно?

– Тем хуже, – ответила она, – но давайте не будем омрачать настоящее из страха перед будущим! – Она откинулась на подушку; ее волосы рассыпались вокруг головы. – Я хотела бы стать всем для вас! – прошептала она.

По крайней мере в эту минуту моей жизни я не стал кривить душой, не вступил в сделку с совестью. И тебе удалось спасти меня от ее угрызений. С Мадлен мы занимались любовью молча и почти всегда ночью: она испытывала смятение и наслаждение с чувством, близким к ужасу; с таким же чувством она переносила голоса и взгляды людей, а также неизменяемый облик вещей; лаская ее, я неизменно ощущал себя преступником. А вот ты – ты не была в моих объятиях покорным телом: ты была настоящей женщиной. Ты нежно улыбалась мне, глядя в глаза, чтобы я знал, что ты здесь, со мной, по своей воле, а не по темному зову крови. Ты не считала себя жертвой постыдной фатальности; в самых страстных любовных порывах что-то в твоем голосе, в твоей улыбке говорило мне: «Это потому, что я согласна!»

И этим упорным стремлением провозгласить себя свободной ты примиряла меня с самим собой. Рядом с тобой я не мучился угрызениями совести. Рядом с тобой… Однако мы были не одни в этом мире.

– В моих отношениях с Элен появилось кое-что новое, – сказал я.

– Вот как… – равнодушно ответила Мадлен.

Я пытался держать ее в курсе той истории, но всякий раз, как я заводил об этом разговор, она меняла тему.

– Да. В конечном счете мы с ней переспали.

– А я и не думала, что ты будешь всю жизнь хранить мне верность, – ответила Мадлен.

Она никогда не церемонилась со мной; я не нарушил никаких обязательств по отношению к ней, и все-таки совесть моя была нечиста. Я был уверен, что ей неприятна эта новость. «Ей нечего возразить, – раздраженно думал я. – Она, несомненно, все сама понимает, потому и молчит!» Более того, после этого разговора мне показалось, что она попросту забыла о моих откровениях. Для Мадлен вообще не существовало чего-то вполне истинного или вполне ложного; она пользовалась этой двусмысленностью и безразлично плыла по течению в ненадежных водах жизни.

Единственное, о чем она просила, это не заставлять ее открыто признавать существование Элен. А Элен, со своей стороны, никогда не заводила разговоров о Мадлен. Они так категорически не желали знать друг о дружке, что мне самому часто казалось странным: как это я могу думать о той и о другой разом? Элен шла рядом со мной, на своих стройных ножках, при своих собственных воспоминаниях, устремленная к единственно возможному, счастливому будущему, в котором не было места для Мадлен. А Мадлен в своем гостиничном номере, пропахшем морилкой от клопов, являла собой неприступную крепость без единой бреши – крепость, куда Элен раз и навсегда был заказан доступ. Каждая из них была всецело поглощена собой; они были разобщены больше, чем две туманности в космосе или две улитки, прилепившиеся к противоположным сторонам морского утеса. И только я сам, связанный и с той и с другой, поневоле заставлял их существовать вместе.

– Неужели тебя это не шокирует? – спросил я Марселя. – Каково это – знать, что ты определяешь жизнь другого человека, да еще и вопреки ему?!

Мы сидели в маленьком ресторанчике на авеню Клиши и ели кровяную колбасу с лапшой. Марсель был в потертом костюме; чтобы скрыть рубашку, он повязал на шею норвежский шарф, потускневший от пыли. В ответ он тряхнул своей массивной головой:

– Лично я ничего не требую от Денизы. Пускай живет, как хочет.

– Ты прекрасно знаешь, что это неправда. Она не может сделать вас богатыми, а тебя знаменитым; не может заставить тебя любить ее.

В конце концов они бросили просторную пустую мастерскую и сняли на восьмом этаже, под крышей, убогую студию со стеклянным потолком и большими окнами, почти без простенков. Там постоянно гуляли сквозняки, а стены были разъедены сыростью.

– Я каждый день трачу целый час на то, чтобы разжечь печку! – сердито жаловалась мне Дениза. – И все равно мы дрожим от холода с утра до вечера!

– Ну, ко всему можно привыкнуть, – сказал Марсель.

– Привыкнуть?! Конечно, легко давать советы другим: мол, привыкайте!

– А что тут такого, ведь я же привыкаю, – ответил Марсель.

– Ну, это твое личное дело. Ты – это ты, а Дениза – это Дениза, и как она устраивается в жизни, касается только ее самой. Но ты отвечаешь за тот мир, в котором ее поселил.

Пока я говорил, Марсель с интересом разглядывал толстую белокурую проститутку, которая торопливо ела дешевую колбасу, перед тем как отправиться вверх по улице, в богатый квартал Монмартра. Он делал вид, что не слушает меня. Но я-то знал, что слушает.

– Эти люди свободны, – сказал я. – Но свободны только каждый для себя: мы не можем посягать на их свободу или чего-то требовать от них. Вот это-то и затрудняет мое понимание: то, что ценно для одного человека, существует только для него самого, но не для меня; я вижу одну его внешнюю сторону, и сам я для него – всего лишь внешний образ, некая абсурдная данность; данность, которую я даже не выбирал для себя…

– Ну тогда успокойся, – ответил Марсель. – Раз ты не сам выбирал, тебе не в чем себя упрекнуть…

– Да, я не выбирал, но ведь я есть! Некий абсурд, несущий ответственность за самого себя, – вот что я такое.

– Ну что ж, нужно ведь чем-то быть.

– Но это что-то могло быть и другим. Вот, например, Дениза без тебя вела бы совсем другую жизнь.

– Да какая там жизнь… – вздохнул Марсель. – Все наши жизни безнадежно загублены.

– Вот если бы ты продолжал писать картины…

Но тут он меня прервал:

– Думаешь, если бы я работал в манере смирных салонных живописцев, она любила бы меня? И вообще, люди упрямо твердят: «Ах, если бы я сделал то-то; ах, если бы я не сделал того-то!» Но вещи остаются такими, какие они есть.

Он с усмешкой взглянул на меня и добавил:

– Вечно ты копаешься в себе!

А я и впрямь иногда думал, что многое принимаю слишком близко к сердцу, тогда как другие люди живут себе как живется. Мне же все казалось неестественным. Я хотел, чтобы человеческая жизнь была исполнена чистой, прозрачной свободы, тогда как сейчас я сталкивался с чужими судьбами словно с непреодолимым барьером и был не в состоянии с этим смириться. Я избегал встреч с Полем, не мог смотреть в лицо Мадлен. Даже перед Элен чувствовал себя неспокойно. Наши поцелуи, наши ласки быстро утратили сияющую, счастливую чистоту первых дней.

Ее лицо часто омрачалось; когда я целовал ее, она закрывала глаза и страдальчески морщилась, а иногда и резко отстранялась. Как-то раз я обнял ее и спросил:

– Что с тобой, маленькая злючка?

Элен сидела на краешке кровати, болтая ногой и мрачно глядя в пространство; она была еще полуодета, ее волосы разметались по плечам. Мой вопрос застал ее врасплох, она вздрогнула.

– Да так, ничего…

– Ну а все-таки? Почему ты такая хмурая?

– О, я просто думала: как жаль, что столько времени потеряно зря, и теперь мне пора идти, а мы даже не успели толком поговорить.

Она была в плохом настроении, и это сразу угадывалось по тусклой интонации; я, конечно, очень любил ее тело, но если большую часть времени у нас занимали объятия, это была ее вина, а не моя, и она прекрасно сознавала это.

– А ведь я предлагал тебе прогуляться!

– Ну вот, я так и знала, что тебе все это безразлично!

– Что мне безразлично? Обнимать тебя или не обнимать? Но ведь ты сама заявляешь, что это потерянное время.

– Да, потерянное, потому что у тебя нет желания.

– Ты рассуждаешь глупо, – сказал я. – Разве тебе кажется, что я не дорожу твоим телом?

– Да, дорожишь, – ответила она. – Дорожишь, как одним из множества других тел.

Я помолчал, обдумывая ее слова. Мне было ясно, что когда-нибудь мы придем к этому разговору. Потом спросил:

– Почему ты так говоришь?

– Потому что это правда.

– Тебе неприятно, что у меня такие отношения с Мадлен?

– А ты хотел, чтобы мне это было приятно?

– Я полагал, что тебе это безразлично.

Она только пожала плечами, и из ее глаз выкатились две слезинки.

– Но ты ведь всегда знала, что в моей жизни есть Мадлен! – сказал я. – Почему же ты вдруг завела этот разговор именно сегодня?

– Это далеко не сегодняшняя проблема, – ответила она.

– Ты могла бы заговорить со мной об этом и раньше.

– Ну и что бы это поменяло?

Я понурился. Мне было невыносимо видеть ее плачущей. Но при этом я знал, что Мадлен жестоко оскорбится, если я предложу ей изменить наши отношения.

– Послушай, ты же прекрасно знаешь, что я ничуть не влюблен в Мадлен. Лично я готов прекратить нашу с ней физическую связь хоть сегодня, без всякого сожаления.

– Мне больно думать обо всем этом! – с отчаянием воскликнула Элен. – Ты смотришь на нее точно так же, как на меня. Обнимаешь и целуешь ее… Это невыносимо!

Я молча привлек ее к себе, чувствуя, как дрожит ее тело.

– Прежде Мадлен тебя совсем не волновала.

– Ну а теперь я поняла, что это не может так продолжаться.

– Почему?

– Потому что я начала об этом думать. – И она грустно усмехнулась. – Тебе следовало быть повнимательнее: однажды, когда ты пришел ко мне на свидание, я увидела у тебя на шее следы губной помады. Это было в тот день, когда мы с тобой ходили на собачье кладбище.

– Ах вот оно что! – воскликнул я. – Как же, отлично помню: в тот день у тебя разболелась голова.

– Да ничего у меня не болело!

Я почувствовал, что краснею. Опять… все та же история: пресловутый след губной помады, который не существовал для меня, но который увидели твои глаза; и этот легкий мазок жестоко ранил твое сердце.

– Элен, мне очень жаль…

– О нет, хорошо, что я это увидела, – ответила она и коротко всхлипнула. – Просто теперь, когда я тебя целую, мне чудится, что и она целует тебя.

Я пристыженно смотрел на нее. Она отдавалась мне вся, безраздельно. Но для того, чтобы этот дар любви не был бессмысленным, требовался свободный уголок в моем сердце, который он мог бы занять. Я ведь ясно чувствовал, как драгоценны для нее были мои ласки: от меня зависело, чем они станут для нее – иллюзией или истиной. Заключая в объятия другую женщину, я обрекал Элен не только на мимолетное огорчение: я пренебрегал самыми страстными свидетельствами любви ее тела и ее сердца.

– Послушай, – сказал я, – обещаю тебе, что поговорю об этом с Мадлен.

Она вытерла глаза и как будто чуточку утешилась, но ее лицо по-прежнему было печальным.

– Возможно, это будет даже легче уладить, чем я думаю, – добавил я.

С недавнего времени Мадлен все реже встречалась со мной, выглядела какой-то рассеянной, отдаленной.

– До чего же ты милый! – воскликнула Элен.

Я погладил ее по голове:

– А ты как будто все еще недовольна?

– Ох, как же все это глупо! Ну что с того, что ты не будешь спать с Мадлен, если тебе все равно этого хочется?

– Я же тебе сказал, что не хочется.

– Да, но ты все равно был бы не против! – Элен опять всхлипнула и пробормотала сквозь слезы: – Как все это глупо! Что ж, продолжай в том же духе…

– Я подумаю, что можно сделать.

– Нет, прошу тебя, не меняй ничего! – сказала она с неожиданной злостью. – Мне это безразлично, да иначе и быть не может. – И она спрятала лицо в ладонях. – Ох, как мне стыдно!

Я обнял ее – молча, понимая, что ничем не могу утешить. Ведь для этого нужно, чтобы я не желал никого, кроме нее; чтобы я мог принять то, чем она хотела меня одарить, только от нее одной. Вся моя нежность была бессильна удовлетворить это желание; я зависел только от своих поступков, я был таков, каков есть, несмотря на нее, несмотря на себя, и это было не изменить. А мне так хотелось хоть одним жестом, одним словом исправить положение дел. И я сказал:

– Попробую поговорить с Мадлен.

Но при одном взгляде на Мадлен у меня сжималось горло. Она сидела передо мной с отсутствующим видом, болтая ложкой в чашке кофе с молоком и явно не желая думать о чем-то, верить во что-то. В ее душе с каждым днем возрастали сожаления, уныние, сознание несчастья; достаточно было одного слова, чтобы взбаламутить эту тину, и у меня не хватало духа, чтобы произнести его. Встречаясь с Элен, я читал в ее глазах вопрос: «Ты еще ничего не сказал?» Ее обида была вполне оправданной, и такой же оправданной была ее неприязнь к Мадлен. Что же выбрать – слезы Мадлен или слезы Элен? Это были не мои слезы; так мог ли я сравнивать чужие, неведомые мне горести?! Если бы я был Богом, но увы…

– Ну так как, до среды? – спросил я, протянув руку Мадлен.

– Нет, только не в среду, – ответила она, с сосредоточенным видом натягивая перчатки. – В среду я встречаюсь с Шарлем Арно.

– С Арно? – удивленно спросил я. – Так ты опять с ним видишься?

– Ну да, уже больше месяца, – ответила Мадлен с какой-то неопределенной улыбкой. – Он выписывается из клиники после курса дезинтоксикации; вот только, чтобы выдержать это лечение, он тайком накачивался перно и в результате вконец спился.

Это было единственное, в чем я когда-либо повлиял на Мадлен: я не позволил ей встречаться с этим наркоманом и баловаться вместе с ним наркотой. Что же касается выпивки, то с начала нашего знакомства она не слишком злоупотребляла ею.

– Надеюсь, ты не станешь возвращаться к этому? – спросил я.

– К чему к этому?

– К выпивке и к прочим идиотским привычкам!

Она устремила на меня сонный взгляд:

– А тебе-то какое дело?

Я колебался. Конечно, я мог схватить ее за руку, оттащить подальше от входа в метро, сказать: «Не дуйся на меня! История с Элен никак не влияет на наши отношения. Давай начнем видеться снова, как прежде! Брось ты этого типа!» Да, я мог бы уговорить, убедить ее. Она слушала бы меня с пренебрежением, но ее все равно тронул бы мой страстный, умоляющий тон. Я был уверен, что она послушалась бы меня. Но тут передо мной всплыло потрясенное лицо Элен. «Как представлю, что она тебя обнимает…» Да, возобновить отношения с Мадлен было бы предательством с моей стороны.

– Ну ладно, – сказал я. Наступило короткое молчание. – Хочешь, увидимся в четверг?

– Пусть будет четверг.

И я ушел, крайне недовольный собой, думая: «Я не мог поступить иначе». Но это самооправдание давно уже устарело. Я не мог поступить иначе; но в результате моя мать осталась одна в холодных комнатах нашей огромной квартиры, а Мадлен продолжила отравляться наркотиками. И речь шла не о том, чтобы сделать что-нибудь; действия тут были ни при чем. Я начал понимать, что ошибки были частью моего существа, самим мною. И впервые подумал: «А есть ли вообще какое-то разумное решение?..»

Говорить или молчать? Бесполезный вопрос: я был бы виноват в любом случае.

Итак, история повторялась вновь – в этом я был уверен. Та же самая история. Моя история. «Чего она хочет от меня?»

За последний месяц я почти не виделся с ней; она дважды приходила в ресторан, где я ужинал с Элен, и с зазывной улыбкой просила подкинуть ей деньжат на выпивку. Она пила, она спала с Арно и принимала наркотики… Я со стесненным сердцем вошел в кафе у метро «Ла-Фурш». Неужели другие мужчины значили меньше меня на этой земле? Или, может, их меньше заботило, какую память они оставят? Повсюду я замечал тревожные свидетельства своего присутствия. Что, если мне было так предначертано; если каждый мой жест, как и каждый из моих отказов, приводил к смертельной опасности? Мне казалось, что, целуя Элен, я предавал Поля и больно ранил Мадлен.

«Какую еще глупость она совершила?» – подумал я, прикрывая за собой дверь кафе.

Мадлен преспокойно пила какао и читала вечернюю газету; она даже не протянула мне руку, словно я сел рядом с ней после десятиминутного отсутствия, и показала мне статью о войне в Испании, сказав:

– Негодяи! Они оставят их на погибель, без всякой помощи!

– Знаешь, всякое вмешательство извне могло бы иметь тяжкие последствия.

– Но почему вы не бастуете в знак протеста? Может, тогда Блюм[7] и пошел бы на уступки.

– Лично я против политических забастовок, – ответил я.

Я, конечно, тоже горячо желал поражения маврам Франко[8], однако это был чисто индивидуальный, скрытый порыв: я не признавал за собой права влиять на решения моих товарищей, вовлекать их в борьбу, в мою собственную борьбу. Один выстрел, за ним второй – и вот Жак убит. Я вложил револьвер в его руку, и он погиб. Такое вот несчастье случилось с Жаком. А потом – изумленное лицо Марселя, цветы и свечи вокруг недвижного тела с восковым лицом. И все потому, что я влиял на него. Я навсегда запомнил, что невозможно очертить границы какого-либо задуманного акта, ибо нельзя предвидеть его результаты. И поклялся себе никогда больше не идти на этот бессмысленный риск. Теперь я и пальцем не шевельну ради того, чтобы спровоцировать вслепую то или иное событие.

– Во всяком случае, – сказала она, – нам было бы нетрудно подпольно доставлять им оружие и помогать формированию добровольческих отрядов.

Время от времени она увлекалась такими авантюрными планами: два года назад эта безумица стала пламенной сионисткой и согласилась работать восемь часов в день в еврейском книжном магазине, чтобы оказывать финансовую помощь их движению. Так что я не очень удивлялся ее новым увлечениям, мне только хотелось поскорее выяснить, зачем она так срочно вызвала меня на эту встречу.

Целых полчаса я слушал, как она изливает свое возмущение политикой Блюма; потом, воспользовавшись паузой, спросил:

– Скажи мне наконец, о чем ты хотела со мной поговорить?

Она спокойно посмотрела на меня:

– Да вот именно об этом.

Я рассмеялся:

– Тебя это действительно так возмущает?

– Ты не понял: мне нужна твоя помощь. Ты ведь знаком со многими членами компартии – пусть они помогут мне перейти границу, все равно как. Сама я никогда с этим не справлюсь.

– Ты хочешь попасть в Испанию?

– Да, чтобы сражаться в ополчении. А почему бы и нет? Здесь я живу впустую.

Я знал, что она вполне на такое способна, и у меня сжалось сердце.

– Это же бессмысленно, у тебя нет никаких оснований!

– А тут и не нужны основания: наша жизнь того не стоит.

– Да ты просто рехнулась!

Но она устало посмотрела на меня:

– Я пришла к тебе не за советом, а за помощью. Ты можешь оказать мне эту услугу? Да или нет?

Я колебался.

– Странная услуга… Если с тобой там случится что-нибудь плохое, я никогда себе этого не прощу.

– Я заранее тебя прощаю и освобождаю от угрызений совести, – сказала она и с улыбкой продолжила: – К тому же что-нибудь плохое вполне может случиться со мной и здесь.

– У тебя что, неприятности?

– Нет у меня никаких неприятностей. Я просто хочу уехать туда.

Больше я ничего не смог из нее вытянуть. И сказал:

– Ладно, я посмотрю, что можно сделать.

На самом деле это было не так уж трудно: достаточно попросить Поля или Бургада. Или НЕ попросить. Они положили его в спальне, на кровать, расставив вокруг цветы и свечи; сейчас он походил на восковой манекен, причудливый манекен, изготовленный для какой-то сюрреалистической выставки. И Марсель смотрел на него. Все та же история… Потому что я существую. Разве я не могу притвориться, что не существую?! Что стираю себя с картины этого мира, стираю свое лицо и свой голос, стираю свои следы?! И что же? Да ничего не изменится, просто на моем месте возникнет коротенький, невинный прочерк. И вот уже Элен не терзается безответной любовью, Мадлен не позволяет убить себя в Испании, а земля освобождена от этакого груза, который натягивает скрытые жилы, заставляет их вибрировать и рваться в самых неожиданных местах. Стереть себя, перестать существовать… «Нет, я не стану говорить с Полем». И в комнате с удушливым запахом инсектицида найдут в одно прекрасное утро труп, начиненный кокаином.

Нет, ты не уничтожишь себя! И никто не посмеет решать за тебя, даже сама судьба. Судьба других – это ты. Так решайся! У тебя есть эта власть. А я не хочу, я больше не хочу! Они заставляют их работать в снегу, одетыми только в легкие комбинезоны, в сандалиях на босу ногу. А мы говорим: «Что поделаешь, мы тут бессильны». Но если дом взорвется, он погребет под собой целую кучу трупов! А где-то есть женщина, которая спит; ей наконец удалось заснуть, думая: «Он ничего плохого не сделал, это будет не он!» Но завтра вечером это будет он. Из-за меня. Значит, стереть себя с лица земли? Перестать существовать? Но, даже убив себя, я продолжу свое существование. Я буду мертв. А они останутся навеки прикованными к моей смерти, и эта пустота, внезапно возникшая на моем месте, на земле, заставит натянуться и лопнуть тысячи случайных нитей. Мое место займут Бертье или Ланфан. Но я по-прежнему буду нести ответственность за все действия, которые стали возможными в силу моего отсутствия. Например, кто-нибудь скажет Ланфану: «Пойди туда-то!» или «Не ходи туда!». И это произнесет мой голос. Я не могу стереть себя бесследно. Не могу исчезнуть из себя самого. Я существую независимо от себя, повсюду в мире; и нет ни сантиметра моей дороги, который не повлиял бы на чужой путь; нет ни одного способа бытия, который помешал бы мне проявлять себя в каждый миг. Эта жизнь, которую я сплетаю из волокон своего существования, предлагает другим людям тысячи незнакомых ликов, властно пересекает их жизненный путь, их судьбу. И человек просыпается, обретает надежду. «Они меня забудут…» Его жизнь впереди, такая длинная. И я здесь, рядом с той, которую убил; это я заряжаю ружья, которые завтра будут убивать его или ее. Нет, не хочу! Давайте откажемся! И мы отказываемся, склоняем головы; а там, в глубине будущего, за каждую каплю крови, которую мы пролили, прольется море крови.

Что ж, продолжим… Откажемся и продолжим. Решай! Раз ты здесь, решай! Раз ты здесь, уже нет шанса сбежать. Даже моя смерть принадлежит не только мне.

– Я поговорил с Бургадом.

Эта ночь была благословенной отсрочкой; этой ночью я еще мог принять решение, и я был не одинок: передо мной вставал силуэт Свободы. И если я не признавал за собой права повелевать ею, приходилось служить ее орудием.

– Зайди к нему завтра вечером. Он свяжет тебя с товарищами из Перпиньяна; они помогут тебе перейти границу, и то же самое с товарищами из Барселоны. Только учти: они не склонны давать ружья женщинам.

– Спасибо, – сказала Мадлен. – Ты даже не представляешь, какую ценную услугу оказал мне.

Мы сидели в ее убогой комнатушке, похожей на чулан и заваленной пустыми чемоданами и узлами с бельем; здесь пахло дезинфекцией и шампунем. На маленькой плитке стояла кастрюлька с водой, в которой варились какие-то ягоды… Ах, если бы я ее любил… если бы хоть как-то заботился о ней!.. Эта мысль – словно колючка, впившаяся в сердце… Увы, я все понял только сейчас, слишком поздно: я был виноват и теперь буду проклят навеки – с рождения и до самой смерти. Но в тот момент было еще рано, и эта агония, этот предсмертный хрип ей еще не грозили. Как будто адская машина пока лишь развлекалась, вращаясь вхолостую; как будто судьба еще ублажала себя этой пародией на смерть.

Через десять дней после ее отъезда мне пришло письмо из какой-то барселонской больницы. Ее не пустили на фронт, а отправили на кухню, где она целых два дня прилежно мыла посуду, после чего опрокинула себе на ноги большую миску с кипящим оливковым маслом. Следующие шесть месяцев она провела на больничной койке, а затем вернулась в Париж.

– Знаешь, они считают, что французы – отъявленные мерзавцы, – сказала она мне после приезда.

Стояла весна. Вечерами, после работы, я гулял с Элен по набережным Аньера; она покупала букетики фиалок на углах улиц; мы сидели за кружками пива янтарного цвета и слушали звонки кинотеатров, раздававшиеся под сумеречным синеватым небом; другие парочки, похожие на нашу, прогуливались взад-вперед по авеню Клиши, и я тоскливо провожал их глазами – этих людей, что со спокойным сердцем наслаждались приятной вечерней истомой. Они ничем не походили на отъявленных мерзавцев, да и все остальное – вкус пива и запах табака, вспышки рекламных огней, аромат молодой листвы – отнюдь не казалось мне предательством. Мы сидели тут, окутанные мягкой вечерней парижской мглой, и никому не причиняли зла. Однако при этом мысленно были там, в Барселоне, в Мадриде – не беспечные фланеры, а отъявленные мерзавцы.

И так же реально, как на этих нарядных улицах, мы существовали под черными небесами и свирепо рычащими «штуками»[9]; существовали в Берлине; в Вене; в концлагерях, где евреи спали в одном белье прямо на мокрой земле; в тюрьмах, где гноили сторонников социализма, – словом, всюду, где люди вели жалкое существование за колючей проволокой, за неприступными каменными стенами, под пулеметными очередями, рядом с могилами. И где наши беззаботные лица, на которых расцветали улыбки, становились для них зловещими масками беды.

– Вы только представьте, как питаются рабочие и мелкие служащие во Франции! – воскликнул Блюменфельд, глядя на жирные сосиски с картофельным пюре, которые я ел в эту минуту; в его голосе звучало такое возмущение, что они встали у меня поперек горла.

Впервые это случилось тоже за столом, в отчем доме, когда я встал и объявил: «Я буду зарабатывать на хлеб своими руками!» А потом шагал по теплому бульвару, подталкивая носком ботинка каштан и вдыхая полной грудью воздух, который, как мне казалось, я ни у кого не крал. Своими руками – скажите на милость! Но по какому праву я получал в обмен на свой ежедневный труд говядину, а не картошку, сваренную на воде с кусочком маргарина?

Я не хотел жить на отцовские деньги, я благородно отказался от родительского наследства и тем не менее бесстыдно пользовался благосостоянием, которое в глазах голодных масс выглядело символом скупости и угнетения. «А ты веришь в то, что на свете есть справедливость?» Марсель угадал верно. Я сбежал из дому; но теперь-то, теперь куда мне было бежать? Повсюду, на каждом шагу, меня подстерегали угрызения совести, и я уносил их с собой, в себе – эти скрытые и цепкие чувства. Я чувствовал свое сходство с матерью и, подобно ей, жался к стенам, избегая чужих взглядов, в которых отражалась моя истинная сущность: презренный француз, презренный, сытый эгоист.

– Вы об этом еще пожалеете! – сказал Блюменфельд. – Неужели вы думаете, что Гитлер удовольствуется одной Австрией? Не сомневайтесь, потом настанет черед Франции!

Он смотрел на нас с отчаянием и ненавистью. Он приехал из Вены специально, чтобы пробудить в нас возмущение и сочувствие. Это был один из самых влиятельных членов подпольного фронта, который вел в Австрии борьбу с нацизмом. Меня познакомила с ним Дениза; с недавнего времени она решила попробовать жить своим трудом и с жаром занялась антифашистской деятельностью.

Я привел Блюменфельда в штаб-квартиру профсоюза для встречи с несколькими моими товарищами. Пришли также Дениза и Марсель. Блюменфельд долго описывал нам пышные парады ополченцев в белых чулках, банкеты, на которых амнистированные нацисты пили за свои будущие победы, провокации и вооруженные нападения, происходившие на глазах снисходительной полиции. Потом он умолк и стал смотреть на нас.

– Но почему же вы не прекратите деятельность этого движения? – спросил Готье. – Ведь за вас голосовали более сорока двух процентов социалистов!

– Нас загнали в угол, – ответил Блюменфельд. – Активные действия невозможны: подпольные митинги и листовки позволяют нам разве что не дать умереть агитации.

– Но Шушниг[10] не может не понимать, что союз с вами жизненно важен! – сказал Ланфан.

– Это невозможно, – ответил Блюменфельд. – Он всегда упорно отказывался от любых вариантов соглашения. – Его глаза потемнели, взгляд стал суровым. – И к тому же, неужели вы думаете, что народные массы готовы пойти на смерть ради Шушнига? Нет, у них еще живы воспоминания о прошлом! – И он повторил: – Нас может спасти только одно – энергичные действия Франции и Англии.

Воцарилось молчание. С этим молчанием он сталкивался повсюду. Только коммунисты реагировали иначе.

– Итак, чего вы ждете от нас?

– Если вы организуете митинги и кампанию в прессе, чтобы информировать ваших товарищей о том, что у нас творится, вам, может быть, удастся разбудить общественное мнение.

– Но это не пустяк, – возразил я. – Ведь это значит подталкивать страну к войне!

– Нет, – ответил Готье. – Впрочем, надежда на мирное соглашение еще не потеряна.

– О, аннексия Австрии пройдет мирно, и нацисты без труда захватят там власть – они ведь повсюду. – Голос Блюменфельда дрогнул: – Шушниг отдает им страну, кусок за куском; я знаю из надежного источника, что он сейчас подписывает с ними новый договор. Гитлеру стоит только слово сказать… – Он опять взглянул на нас с горечью и гневом. – Его может остановить только Франция!

– Франция не может позволить себе роскошь новой войны, – возразил Готье.

– Вы об этом пожалеете, – ответил Блюменфельд. – Или вы думаете, что Гитлер ограничится Австрией? Вот увидите, скоро придет черед и Франции.

Готье холодно взглянул на Блюменфельда:

– Можно ли подталкивать страну к самоубийству? Ведь все, что вы нам тут рассказали, это история самоубийства.

Как же он был уверен в своем пацифизме и уверен в себе… «Я пацифист!» – так он позиционировал себя, раз и навсегда, и теперь действовал лишь в согласии с самим собой, не глядя ни направо, ни налево, ни вперед, словно перед ним лежала гладкая, размеченная дорога. Словно будущее не грозило нам каждую минуту зияющей пропастью.

– Самоубийство, – сказал я, – это всегда убийство.

– Ах вот оно что, – ответил Блюменфельд. – Вы так полагаете?

И тут Марсель, молчавший во время нашей беседы, улыбнулся и впервые открыл рот:

– Он всегда был убежден, что любой из его жестов есть убийство.

Но это и было убийством. Начиная с этого момента я провел много бессонных ночей. Кампания в прессе, митинги, забастовки… Да и Поль, со своей стороны, не давал мне покоя своими рассуждениями. «Война приведет к падению фашизма». Так имели ли мы право бездействовать, когда в Испании лилась кровь, в Германии шли позорные еврейские погромы и та же коричневая волна накатывалась на Австрию? Мне было стыдно под холодным и безнадежным взглядом Блюменфельда, но стыд не служил оправданием, хотя стоны раненых на кровавых, развороченных полях войны обжигали мое сердце нестерпимым ужасом.

По ту сторону Пиренеев трудящиеся Испании умирали от фашистских пуль, но мог ли я искупить их кровь ценой французских жизней, ценой одной-единственной французской жизни, которая не была бы моей? Евреи в концлагерях гибли тысячами, как мухи, но имел ли я право обменять их трупы на безвинные тела французских крестьян? Я мог заплатить за это своим телом, своей кровью, но другие тела не были разменной монетой; да и какая высшая воля посмела бы сравнивать их, считать их, уверять, что ей известна их истинная ценность? Сам Господь Бог спасовал бы перед такой невыполнимой задачей; люди не были покорными пешками, коими можно было свободно манипулировать; каждый из них нес в глубине своего сердца собственную, персональную истину, непостижимую для прочих; все, что случалось с человеком, принадлежало лишь ему одному, и никакая компенсация не восполнила бы его потерю. Веселые улыбки Элен не стерли сумрачные взгляды Мадлен, не уменьшили боль от ожогов кипящим маслом. И ничто не стерло ужас смерти Жака, никакое новое рождение не сможет заменить эту жизнь, которую отнял у него рок, – эту единственную и неповторимую жизнь.

Не было ни одного места в мире, где абсолютное разъединение этих судеб могло бы бесследно рассосаться. Кто посмел бы сказать: «Я ничего не стану делать, я навсегда запретил себе заниматься политической деятельностью!» Да, я запрещал себе навязывать этой стихии, подобно капризному божеству, мою темную волю. Заняться политикой – это было все равно что свести людей к состоянию покорного стада; все равно что обращаться с ними как со слепцами, лишь бы оставить за собой одним привилегию быть выразителем живой мысли; но даже эта мысль – чтобы впиться в инертные тела, заставить их двигаться – нуждалась в какой-то механической силе, темной силе, которую я больше не признавал. В шумном прокуренном зале я мог бы выкрикивать слова, зовущие к неведомым берегам людей, которых я никогда доселе не видел; мог бы использовать свою свободу для того, чтобы стать сообщником постыдной абсурдности – абсурдности, что существует помимо желания людей. «Нет, я не могу ввергать свою родину в войну!»

– Ну, дай вам бог никогда не пожалеть об этом! – сказал Блюменфельд.

И я ощутил стыд. Нужно было привыкнуть жить с этим чувством, с этим новым видом угрызений совести. Я мог бы изгнать его из уголка своей жизни, отполировать, сделать гладким и не таким болезненным, но он тотчас возникал в другом месте души. Он вечно где-то гнездился. Я бесстыдно заключал Элен в объятия, но пристыженно опускал глаза при виде горьких улыбок Мадлен; я без всякого стыда смотрел на товарищей по профсоюзу, однако при мысли о наших испанских или австрийских собратьях у меня пересыхали губы.

– Тебе приятно мучить себя! – говорила мне Элен.

Утренние газеты сообщили нам об аннексии Австрии; когда Элен пришла меня встретить в конце рабочего дня, я не мог говорить ни о чем другом, хотя и не любил обсуждать с ней эти вопросы: в такие минуты она казалась мне чужой. И, выслушав меня, она ответила с легким раздражением:

– В конце концов, тебя это не касается!

– В общем-то, не касается, – сказал я. – Но очень хотелось бы услышать от кого-нибудь, что касается.

– У тебя своя жизнь! – возразила Элен. – Тебе не кажется, что этого достаточно?

– Но моя жизнь как раз и состоит в отношениях с другими людьми. В ней – в этой жизни – есть и Австрия, и весь остальной мир.

– Ну конечно! И все люди, среди которых мы живем, присутствуют в твоей жизни, поскольку ты их видишь. – Элен покраснела и добавила – слегка язвительно, как и всякий раз, когда чей-нибудь аргумент приводил ее в замешательство: – Но это не значит, что ты несешь ответственность за то, что с ними происходит.

– А это еще как посмотреть, – сказал я сквозь зубы.

Было семь часов вечера, проспект Сент-Уан кишел народом, на перекрестках люди рвали друг у друга из рук свежий выпуск «Пари-Суар»; в витринах ярко освещенных булочных высились груды хрустящих круассанов, бриошей, длинных золотистых багетов; в мясных лавках, где полы посыпали опилками, свисали с потолка коровьи и бараньи туши – выпотрошенные, обмытые и украшенные кокардами, как на параде; на прилавках покоились в гофрированной бумаге огромные куски кроваво-красного мяса. Обилие, приятный досуг, мир и покой… Мужчины в бистро, облокотившись на цинковую стойку, громко беседовали, ничего не опасаясь… Но вот железные шторы опущены, кафе безлюдны, а на пустынных улицах слышится только мерный топот нацистских сапог; люди – примолкшие, с испуганными глазами – затаились в домах, за закрытыми ставнями. «И Франции придет черед…»

– У тебя такой вид, будто это ты создал мир, – сказала Элен.

– Однажды я прочитал вот что: «Каждый человек отвечает за все и перед всеми». И мне кажется, это абсолютно верно.

Элен взглянула на меня со скучающим видом и сказала:

– Не понимаю.

– Ну разумеется, если человек считает себя муравьем в муравейнике, он бессилен что-либо изменить. Я же не утверждаю, что мог бы мановением руки преградить путь нацистам.

Однако, говоря это, я вспоминал свою мать на улице Севильи, раскинувшую слабые руки, чтобы преградить путь обезумевшей толпе. А ведь если бы мы все распростерли руки…

– Может быть. Но пока никто этого не сделал. Так что все другие виноваты так же, как и ты.

– Это их дело. Конечно, все мы виноваты. Но все – это значит каждый. Я всегда чувствовал это, даже когда был мальчишкой: чтобы этот бульвар существовал, достаточно моих глаз; чтобы этот мир заговорил, достаточно одного моего голоса. И когда мир молчит, это моя вина.

Элен отвернулась.

– Ты все еще не понимаешь? – спросил я.

– Да нет, понимаю, – нехотя ответила она.

– Не я создал этот мир. Но я воссоздаю, переделываю его каждую минуту своего существования. И со мной все происходит так, словно я участвую во всем происходящем.

– Да, – ответила Элен. Она мрачно смотрела себе под ноги.

– Что с тобой? – спросил я.

– Да ничего, – ответила она.

– А почему ты такая грустная?

Она пожала плечами:

– Мне иногда кажется, что я какой-то ничтожный атом в твоей жизни.

– Вот дурочка! Хотя… пожалуй, это прогресс: когда-то ты жаловалась, что занимаешь в моей жизни одну двухсотсороковую частицу моего времени.

– Я тебе совсем не нужна, и все важное, что составляет твою жизнь, не имеет ко мне никакого отношения, – ответила она.

– Однако можно дорожить кем-то вполне бескорыстно, – сказал я и прижался к ней плечом.

Но она отстранилась и сказала:

– Я чувствую себя такой бесполезной…

Нужно было сказать: «Я тебя люблю», но у меня не хватило духу солгать. Когда-то я поклялся дать ей свободу, но чтобы стать свободной, ей нужно было ясно видеть ситуацию. И теперь она ясно видела мою нежность и мое безразличие и безрадостно тащила груз этой любви, которая была мне не так уж и нужна.

– Вы уверены, что не любите ее? – спрашивала меня Дениза.

– Это не любовь, – отвечал я.

– Но, может быть, вы и не умеете любить иначе?

– Вероятно. Но это ничего не меняет. Это не то, что она называет любовью.

И в самом деле: Элен хотела, чтобы я постоянно нуждался в ней, – вот тогда она жила бы полной жизнью, тогда смогла бы чудесным образом оправдать свое существование, быть самой собой – такой, какую я мог бы полюбить.

– Вы просто не хотите ее любить, – заключила Дениза. И добавила, пожав плечами: – Вот и вы тоже сознательно портите себе жизнь. А ведь это не так уж скверно – прекрасная любовь.

Она наивно полагала, что все люди должны любить друг друга, и с симпатией относилась ко всем и к каждому, не допуская мысли, что кто-нибудь может не питать добрых чувств к ней самой. Даже в суровости Марселя она видела только извращенное упрямство. Он не нуждался в одобрении окружающих, ненавидел так называемое братство, в котором якобы состояла Дениза, – этот идеальный человеческий рай, где реки добра текли медом, а заслуги, истина и добродетели свисали с ветвей, как спелые фрукты. Она часто раздражала и меня самого. Я терпеть не мог ее рассуждения о судьбах мира, коими она пыталась заглушить тяготы своей личной жизни: для нее превыше всего был всеобщий ход истории.

– Это не так уж плохо. Но нужно быть способным на это.

– Верно, – сказала Дениза со злым смешком, – я только не знаю, способен ли на это Марсель. Вы-то хотя бы действуете, у вас есть товарищи. А он… Вам не кажется, что он слегка свихнулся?

И она окинула меня недобрым, подозрительным взглядом. Марсель теперь совсем ничего не делал, ему не хотелось даже обтесывать куски сахара или сплетать веревочки. Целыми днями он валялся в своей пропотевшей постели, кутаясь в теплые свитера; потом вдруг встряхивался и требовал созвать к нему друзей. Он встречал нас так весело, что, не будь признаний Денизы, я никогда не заподозрил бы его в ежедневных приступах хандры. Заметил бы только, что у него появились новые мании: например, ему нужно было непрерывно занимать чем-то руки – или крепко держаться за ручку кресла, или сжимать в ладонях кисет с табаком, вазочку, апельсин; и он всегда сидел спиной к стене. «Ненавижу ощущать пустоту позади себя!» – говорил он. И, смеясь, добавлял: «Ненавижу пустоту!» Пол в его комнате был покрыт ковриками и звериными шкурами, завален диванными подушками, да и на стенах не осталось ни одного пустого места: Марсель разукрасил их бабочками, ракушками, галантными сценками и цветными открытками с изображениями святой Терезы из Лизьё, державшей в руках охапки роз.

– По-моему, он ищет что-то недостижимое, – сказал я, – но это вовсе не говорит о безумии.

– Что же он ищет? – спросила Дениза. – Вы хоть знаете? Я пытаюсь его расспрашивать, но он только хихикает.

Ее глаза жадно блестели: если Марсель презирал любовь, удачу и славу, то можно было надеяться, что он готовил себя для чего-то более ценного, и Дениза надеялась получить свою долю.

– Я думаю, это нечто, имеющее ценность только для него одного, – сказал я.

Она разочарованно пожала плечами. И решительно объявила:

– Либо это нечто имеет смысл, либо не имеет!

Именно этот непререкаемый учительский тон и приводил Марселя в бешенство. Общаясь с Денизой, он всегда был настороже. Зато со мной говорил откровенно, ничего не скрывая. Единственное, что меня смущало, это скрытое ликование, с которым он следил за каждым моим жестом.

– Как приятно смотреть на стакан, в который что-то наливают, верно? – говорил он, наблюдая, как красный напиток заполняет емкость.

– И так же приятно смотреть, как он опустошается, – сказал я и выпил до дна.

– Нет, приятно то, что ты при этом наполняешься! – возразил он, разминая пальцами свой кисет с табаком. – Все в мире ищут полноты. Обрати внимание: большинство людей на улице не ходят посредине тротуара – они жмутся к стенам домов, чтобы ощутить нечто наполненное рядом с собой; некоторые из них даже проводят рукой по стене, примерно так, как проводят по струнам гитары. – И он взглянул на свои пальцы. – Нет ничего более успокаивающего, чем трогать предметы.

– Ты окончательно отказался от творчества?

– Творить в наше время невозможно: всегда находится что-то подобное, уже существовавшее ранее.

– Вот это верно, – сказал я. – Верно по всем статьям.

Белые страницы, чье будущее целиком покоилось у меня в руках, были всего лишь наивной детской мечтой. Но теперь я знал. Ничто так не бело, как отсутствие, невозможное отсутствие. Выбирать?.. Но что же выбрать – постыдный мир или кровавую войну? Убийство или рабство? Для начала следовало выбрать сами обстоятельства, в которых можно было бы выбирать.

– Или же человек выбирает бесплодные идеи, которым не суждено претвориться в жизнь, – продолжал Марсель. Он указал мне на один из предметов, висевших на стене. – Нужно, чтобы сама форма была сотворена из соломы. А еще лучше – из той соломы, что у меня в голове, соломинка за соломинкой.

– Так что же ты собираешься делать? – спросил я.

– Больше ничего. Творчество – это усилие, направленное на то, чтобы выразить свою сущность, но для начала ею нужно обладать. А это уже очень сложно. Нужно найти способ войти в контакт с этой сущностью. – Он взялся за свою голову и несколько раз повернул ее из стороны в сторону. – Вот смотри: прикосновение – это уже контакт.

– А ты не боишься соскучиться, если и дальше будешь продолжать в том же духе?

В ответ он расхохотался:

– Я уже привык. Скучать – это вовсе не скучно!

Бедная Дениза!.. С какой ехидной улыбочкой он выслушивал ее вдохновенные рассуждения о Чехословакии, о Судетах![11] В тот день она вернулась домой, полная впечатлений от антифашистского митинга, где выступала; я уже много лет не видел у нее таких сияющих глаз.

– Смотри, как она рада, – сказал Марсель. – Ей кажется, что она совершила подвиг.

И он с довольным видом опустил свою тяжелую лапу на плечо Денизы: та съежилась, и ее глаза потухли.

– Вот видите, как он обращается со мной? – сказала она мне чуть позже. – Я задыхаюсь рядом с ним… Нет, это он меня душит! – Ее голос дрожал. – С утра до вечера – этот немой смех и этот пронизывающий взгляд! Он и меня сведет с ума!

– Понимаю, – сказал я, – вам не очень-то легко жить с ним.

Дениза смотрела в пространство с таким испугом, словно видела там что-то страшное.

– Это настоящий кошмар! Целыми днями… Целыми ночами…

Марсель часто говорил мне, что ему невыносима близость другого тела, – разве только он принимает его как что-то неодушевленное… Бывали долгие периоды, когда он вообще не прикасался к Денизе; но если все-таки сжимал ее своими мощными руками, то это было еще тяжелее.

– Почему бы вам не попробовать не жить с ним? Может, так оно было бы гораздо лучше?

– Не жить с ним? – переспрашивала Дениза, горестно глядя на меня; ей требовалось большое усилие, чтобы вернуть своему лицу спокойное, осмысленное выражение. – Но тогда что с ним станется… без меня? Нет, – решительно заключала она. – Я должна освободиться от него изнутри.

– Это намного труднее.

– Открою вам один секрет, – сказала Дениза с принужденным смехом. – Я начала писать роман.

– Да неужели?! – воскликнул я.

– Да, роман – о нем и о себе. Но конечно, с вымышленными героями. – И она упрямо сжала губы. – Ах, если бы мне удалось это сделать! В каком-то смысле Марсель прав: политическая деятельность не позволяет совершать что-то реальное. Вы со мной согласны?

– Как сказать… – ответил я. В наших беседах было столько недомолвок, что я часто не мог внятно ответить ей.

– Вот только как я могу писать? – с отчаянием сказала она. – Нужно ведь что-то есть, во что-то одеваться, а у нас ни гроша! Это терзает меня!

– Да, Марсель не отдает себе отчета… – сказал я.

– Ну ничего, – зло ответила она, – я уж как-нибудь выкрою время.

Да, на нее можно было положиться, она не тратила даром ни минуты. У нее была хорошая голова.

– Ужасная раса! – говорил Марсель, глядя на меня расширенными глазами; похоже, ему и впрямь было страшно. – Они не хотят терять времени, не хотят терять прибыль, терять деньги. И никак, никак не могут понять, что́ они приобретают, стараясь ничего не потерять.

– Ты все-таки слишком жестоко обращаешься с Денизой, – сказал я.

– А что ты хочешь: мы с ней говорим на разных языках. Денизу интересуют люди в целом – о чем они думают, что говорят, что одобряют; для нее это – главное. – И он ударил себя в широкую грудь. – А то, что я, жалкая, ничтожная личность, переживаю из-за своей личной судьбы, ей кажется чистым безумием! – И он покачал головой. – Поверь мне, такие люди опасны!

– Ну предположим, что она заблуждается, – ответил я. – Но это не причина, чтобы обрекать ее на такое жалкое существование.

– Я никого ни на что не обрекаю!

– Да брось, ты прекрасно знаешь, что она несчастна. Ты тешишь себя мыслью, что она не заслуживает счастья. Упрекаешь ее: как это она смеет судить о том, что хорошо, что плохо, – а сам ведешь себя точно так же! Почему ты решаешь за нее? Лично я не вижу никакой связи между заблуждениями Денизы и поступками, в которых ты ее обвиняешь.

– Но почему она считает себя несчастной?! – вскричал Марсель. – Человек может обходиться без многого. Вот обхожусь же я без виски!

– Это твое дело. Но ты не имеешь права навязывать Денизе свою мораль; ты можешь копаться в своей душе – в своей, а не в ее душе! Такие опыты человек имеет право ставить только на себе. И, кроме того, – добавил я, распалившись не на шутку, – ты не должен требовать от Денизы, чтобы она сидела рядом с тобой и ощупывала разные предметы!

Вместо ответа Марсель залился смехом.

– Ты, видимо, считаешь себя вселенским судьей! – заключил я. – Конечно, ты можешь осуждать Денизу. Но никто не уполномочил тебя наказывать ее!

Марсель слушал меня, перекидывая из руки в руку яблоко.

– Несчастная! – сказал он. – Не будь меня, земля стала бы дворцом из розового сахара! – И с усмешкой добавил: – Жаль, что я не могу уничтожить себя!

– Но ты можешь сделать ее жизнь хотя бы чуточку комфортнее!

– То есть зарабатывать деньги? – спросил Марсель. – Что ж, я готов, лишь бы доставить тебе удовольствие. Почему бы и нет? – Он подкинул и поймал яблоко. – Платья для Денизы, служанка для Денизы, красивые ковры для Денизы… Действительно, почему бы и нет?

Я исчерпал все свои доводы. Конечно, легче всего давать советы. Но что я ответил бы Марселю, если бы он мне сказал: «Ну а ты сам? Ты-то уверен, что сделал Элен счастливой?» Время шло; Элен постепенно превращалась в женщину, и ей уже мало было одной любви – безнадежной, неразделенной любви. Она не упрекала меня, но я часто видел ее грустной. Бывали дни, когда мне казалась нелепой мысль о том, какую радость я мог бы доставить ей одним-единственным словом… которое я не произносил. Но вот однажды она заговорила сама:

– Я хочу кое-что сказать тебе, только обещай, что не рассердишься!

Мы сидели, свесив ноги, на набережной Сены, на оконечности островка, занятого собачьим кладбищем: Элен особенно любила это место.

– Ну давай, говори.

Был воскресный августовский день; Элен надела самое красивое свое платье из крепа, рисунок которого придумала сама: на розовом фоне затейливая россыпь пагод и китайских шляп. Ее лицо, шея и руки были покрыты золотистым загаром. Она посмотрела на меня с боязливой улыбкой.

– Ну так вот: вчера утром мамаша Гранжуан предложила мне ехать с ней в Америку… – И договорила, отведя глаза: – А я отказалась.

– Элен, это же глупо! – воскликнул я, схватив ее за плечо. – Ты три года ждала такого случая; звони ей сегодня же вечером!

– Нет, – ответила она, взглянув на меня.

– Ну прошу тебя!

– Я не могу согласиться. Мне пришлось бы прожить там как минимум год, а на самом деле начать новую жизнь. Мадам решила создать там филиал и поручить мне возглавить его. – И она упрямо покачала головой. – А я не хочу.

– Ну вспомни наш уговор! – сказал я. – Наши отношения ни в коем случае не должны мешать тебе делать карьеру. Поезжай туда хотя бы на год. Подумай сама: ты ведь так мечтала попутешествовать!

– Целый год – без тебя!

– Ты ко мне вернешься.

– Нет, мне будет страшно расстаться. Особенно в такое время. Что, если тут действительно начнется война?

Я обнял ее, понимая, что ей уже не нужны никакие путешествия: ей был нужен только я. За прошедшие два года она создала и укрепила, с моего молчаливого согласия, нерасторжимые связи со мной – так как же она могла вдруг решительно разорвать их?

– Ты недоволен? – спросила она. – Еще бы: ведь эта поездка помогла бы тебе избавиться от меня! – И она грустно улыбнулась.

– Поверь, мне очень не хочется расставаться с тобой, – сказал я. – Но еще труднее позволить тебе упустить такой шанс.

У меня сжималось сердце: Элен любила в этом мире только меня одного; все остальное в ее глазах не имело никакой ценности. А я не мог дать ей ничего, кроме своей убогой нежности, обрекая на безнадежную безответную любовь.

– Как подумаю, что ты останешься в Париже… – сказал я. – И по-прежнему будешь ходить по тем же улицам, видеть одни и те же лица, рисовать картинки у себя в комнате и гулять в Люксембургском саду… Словом, вести то монотонное существование, которое так часто раздражало тебя… И все это из-за меня!

– Если бы я хоть знала, что ты не будешь злиться на меня за то, что я останусь… – тихо ответила она.

– Элен, зачем ты так говоришь? Если бы ты меня бросила, я бы места себе не находил!

И я крепко обнял ее, целуя золотистые волосы, щеки, губы; меня захватило чувство, близкое к страсти; я подыскивал для нее самые нежные слова и уже не понимал, почему прежде запрещал себе произносить их… Передо мной теснились собачьи могилки, украшенные ракушками, каменными изваяниями пуделей: Медор, друг моей жизни…

Под нашими ногами скрипел гравий, мы медленно шагали, держась за руки, – и как же она была красива!

– Знаешь, я привязался к тебе так крепко, как никогда и ни к кому прежде, – сказал я. – Даже не думал, что такое может случиться. И на самом деле я очень рад, что ты не уезжаешь.

Элен прикусила губу. Ее удивление покоробило меня.

– Это правда? – спросила она.

– Святая правда!

Она взглянула на меня сияющими глазами, и я с умилением залюбовался этой радостью – делом моих рук.

Что же здесь было правдой? Да и так ли важна была эта правда?!

– Но почему ты не женишься на ней? – спросила моя мать. Я познакомил ее с Элен, и время от времени они вместе пили чай в моей комнате. Элен считала мою мать строгой; мать считала Элен слишком молодой, но все же симпатизировала ей.

– Я люблю ее не такой любовью, чтобы жениться, – сказал я.

– Ну, тогда тебе не следовало так глубоко входить в ее жизнь.

– Элен сама этого захотела. Она считает себя свободной и уверена, что это ей надлежит выбирать.

– Что ж, это прекрасно – позволять людям делать свободный выбор, – ответила мать. И вздохнула: в свое время она позволила Элизабет и Сюзон самим решать свою судьбу; в результате семейная жизнь Элизабет не задалась, а брак Сюзон вполне удался, и мать до сих пор не решила, какой из этих двух браков огорчает ее больше.

– Ты всегда так поступала, и была права, – сказал я.

– Ох не знаю, – ответила она. – Что ни сделаешь, всегда приходится отвечать за содеянное.

А я вспоминал розовое личико, решительный взгляд и слова: «Это вам выбирать». Но какой выбор был уготован Элен? И могла ли она сделать так, чтобы я ее любил, или чтобы я не существовал, или чтобы она меня не встретила? Предоставить ей свободу – это опять-таки значило бы решить за нее; остаться инертным, склониться перед ее волей – значило создать, силой моего авторитета, ситуацию, с которой она должна была смириться. И она колебалась, связанная моими нерешительными руками, моей безрадостной любовью. Вопреки себе и вопреки мне.

– Но что же делать? – спросил я. – Она ведь никогда не захочет, чтобы я женился на ней без любви. Неужто я должен ей лгать?

– Ох, я не могу давать тебе советы, – грустно промолвила мать.

Когда мы были маленькими, она сурово отучала нас лгать; но теперь и сама ни в чем не была уверена – ни в осмотрительности, ни в человеколюбии, ни в правде. Так почему бы не солгать, когда нужно? Мало-помалу во мне крепло это убеждение. Если я не мог предоставить тебе свободу выбора, если одно мое существование было к тому препятствием, то отчего бы, по крайней мере, не стать хозяином ситуации, которую я тебе навязывал? Меня принуждали решать за тебя – ну что ж, прекрасно: теперь я мог решать по зову сердца. Я хотел любить тебя – и любил; хотел сделать тебя счастливой – что ж, прекрасно, ты будешь счастливой благодаря мне. Ложь… В конце концов, она была единственным оружием, позволявшим отвергнуть назойливую силу реальности. Зачем же выглядеть перед тобой упрямым, глупым и бессердечным – таким, каким я и был, вопреки себе самому? Как я мог обдумывать свои слова, свои поступки – и обманывать твою судьбу?

Тем вечером над Парижем веяло чем-то праздничным; люди пели и улыбались друг другу, влюбленные обнимались: мы сдали немцам Чехословакию – и утверждали, что провозгласили мир во всем мире.

– Ну что, теперь ты доволен? – спросил меня Поль. – Вот такие люди, как ты, и сделали возможными эти позорные соглашения!

Я стоял в раздевалке рядом с Лораном и Жардине и мыл руки; Поль и Массон гневно смотрели на нас.

– Эти соглашения, – ответил Лоран, – сулят мир. Мир, который создали мы сами. Война стала невозможной именно потому, что мы не хотели воевать!

Он был очень молод. Его энтузиазм смущал меня.

– Своим пацифизмом вы играете на руку буржуазии! – возразил Поль. – Под предлогом уклонения от войны она ввергнет вас в позорный мир.

– И под предлогом революции вы ввергнете нас в войну, – добавил Жардине.

– Все потому, что мы революционеры, – сказал Массон. – А вы боитесь революции.

– Нет, – ответил я. – Просто мы не хотим покупать мир ценой мировой войны. Это была бы слишком дорогая цена.

– Цена никогда не будет слишком дорогой, – возразил Поль, смерив меня презрительным взглядом. – Вы никогда ничего не добьетесь, потому что не хотите платить.

– Легко тебе платить кровью других!

– Кровь других – это наша кровь, та же самая, – сказал Поль.

– Когда есть цель, средства уже не имеют значения, – сказал Массон. – Мы умеем хотеть!

– Хотеть-то вы умеете, вот только не знаете, чего хотите, – возразил я. – Если вы так дешево цените жизни людей, то какой смысл бороться за их счастье и достоинство?

– Ты-то не рабочий, – сказал Поль. – Поэтому и не остался в партии, а примкнул к буржуям.

Да, я не был рабочим и помнил это – что не мешало Полю заблуждаться. Если люди представляли для него покорное стадо, то почему же он заботился об их будущем? Если кровавая бойня и тирания так мало значили для него, то к чему были правосудие и процветание нации? В глубине души я отвергал их слепую борьбу. Но и тот мир, за который мы боролись, не выглядел для меня победой…

Элен ждала меня на выходе из цеха, с сияющим лицом.

– Так это правда? – спросила она. – Значит, у нас теперь мир?

– Да, мир, – ответил я. – По крайней мере, хоть на короткое время.

Повиснув у меня на руке, она смеялась – беспечно, как смеются все счастливые женщины.

– Ну что поделаешь, это было бы слишком глупо – идти сражаться ради каких-то чехов!

А тем временем в Вене евреи, под веселыми взглядами прохожих, чистили тротуары зубными щетками с едкими моющими средствами, которые разъедали им пальцы, – так что же, разве мы должны были позволять немцам убивать нас ради их спасения, ради того, чтобы помешать самоубийствам пражскими ночами, ради того, чтобы предотвратить пожары, которые скоро вспыхнут в польских деревнях?.. Мы громогласно объясняли, почему не хотим умирать, тогда как нам следовало бы задуматься: а для чего, собственно, мы еще живем?

– Ну что, ты все-таки недоволен? – спросила Элен. – А ведь ты был против войны!

Против войны, против мира… Я уже ни за что не ратовал… Я был одинок. И больше не мог ни радоваться, ни возмущаться, будучи привязанным к этому миру цепкими корнями, сплетенными с тысячами чужих; будучи неспособным к бегству, чтобы взлететь над этим миром, разрушить его, переделать; будучи отрезанным от него только этим давящим унынием, которое свидетельствовало о моем присутствии в нем…

– Уже не знаешь, чего и хотеть, – уныло промолвил я.

– А вот я счастлива! – воскликнула Элен. – Раньше мне было так страшно, а теперь я чувствую, что оживаю. – И она погладила меня по руке. – Они могли бы похитить тебя, засадить в какую-нибудь дыру, поставить перед ружьями и пушками… Вот уж смертельная пытка: каждую минуту думать, что тому, кого ты любишь, грозит смертельная опасность! – Потом она улыбнулась мне и спросила: – Тебя мучит совесть из-за чехов?

– Мне противно смотреть на всех этих людей вокруг: как же они довольны, что спасли свою шкуру!

– А я их прекрасно понимаю, – возразила Элен. – Уж коли человек умер, к чему тогда его благородство, храбрость и все прочее? Ох, мне страшно даже подумать о смерти!

Ты шла рядом со мной своей гибкой, широкой походкой, и подол платья обвевал твои загорелые колени; кто бы мог подумать, что и тебе суждено умереть… Потом ты прижалась ко мне:

– Теперь я буду еще сильнее бояться, как бы ты не умер!

Она любила меня, она была счастлива, что судьба оставила ей меня. И мне не хватило духа омрачить эту ее радость. Я улыбнулся, я весело заговорил с ней.

Мы прошли через весь Париж, поели мороженого на площади Медичи. Спустилась ночь, мягкая летняя ночь. Мы присели на ступеньку узенькой лестницы рядом с улицей Сен-Жак; она положила голову мне на плечо и спросила:

– Ты считаешь, что я еще слишком маленькая, верно? И что я тебя плохо понимаю?

Я погладил ее по голове, думая: «Непонятно, чего теперь хотеть. Все, что мы делали, плохо кончалось; в конечном счете перестаешь понимать, как нужно действовать – так или иначе…» Раз уж мне хотелось, чтобы она чувствовала себя любимой, достаточно было всего лишь произнести нужные слова, которых она так ждала.

– Знаешь, ты ведь выросла за эти два года, – сказал я и добавил: – Мои чувства к тебе тоже выросли.

– Правда? – спросила она, сжав мою руку. – Мне кажется, ты и в самом деле привязан ко мне сильнее, чем раньше!

– Я помню, ты жаловалась, что не нужна мне, и это было правдой. Но потом ты разбудила во мне это желание, и теперь я чувствую, что ты мне необходима, – сказал я.

– Это правда? – повторила она. – Я необходима тебе?

– Да. Ты мне необходима, потому что я тебя люблю.

Ты была в моих объятиях, а я обнимал тебя с тяжелым сердцем из-за этих смутных отзвуков праздника и еще потому, что я тебе лгал. Лгал, находясь под гнетом событий, существовавших помимо меня, от которых меня ограждала только собственная тоска. А теперь нет больше ничего. И нет никого на этой кровати; а впереди – только пропасть небытия… И в этой пустоте, над этими мертвыми вещами царит смертная тоска. Я одинок. Я сам – олицетворение этой тоски, существующей помимо меня; я растворяюсь в этом слепом, невнятном существовании, рождающемся во мне самом. «Откажись существовать!» – но я существую! «Решись существовать!» – но я и так существую! Откажись… Решись… Я существую. И когда-нибудь наступит заря.

Там, в уголке одной из здешних авеню, засаженных каштанами, которые охранял бронзовый лев, он когда-то сидел на скамейке, между отцом и матерью. Присутствие ребенка одушевляло эту улицу до самого перекрестка, одушевляло всю землю, преображало весь окружающий мир – это был его мир, богатый, гармоничный мир, насквозь пронизанный радостью… Элен сунула под мышку свой складной стульчик и этюдник. Спешить некуда; не дай бог прийти раньше времени и столкнуться нос к носу с месье Бломаром. Два часа дня. Через несколько минут я услышу его голос: «Ну как, хорошо поработала?» И – до завтрашнего вечера. Теперь я люблю воскресенья. Эта ночь – в его объятиях. Он любит меня… Она бросила взгляд в стекло витрины и кокетливо пригладила челку: цвет ее волос, форма носа – все приобрело значение: ведь это было лицо, которое любил он. Она подошла к дому. «Бломар и сын, печатники». Нажала на кнопку звонка; что-то зажужжало, и дверь отворилась. На лестнице царил душный запах пыли. Он поднимался по этой лестнице, вдыхал этот запах. Запах остался прежним, как и синий коврик у двери; вот только румяного, умненького мальчика давно нигде нет.

И все же возникало ощущение, что прошлое где-то продолжает существовать – не очень далеко, ближе, чем Шанхай или Константинополь. Он отворял дверь печатни, с отвращением поднимался в квартиру. Тогда он прекрасно обходился без меня! Мог бы вообще никогда со мной не встретиться. У Элен сжалось сердце; ей почудилось, что земля качнулась у нее под ногами. Она нажала на кнопку звонка.

– Мадемуазель угодно войти?

Горничная посторонилась, пропуская ее. Элен сошла по ступенькам, ведущим в большую гостиную. И радость вспыхнула в ее душе. Он был здесь, рядом с матерью, они сидели перед низеньким столиком, накрытым для чаепития. В хрустальной вазе стояли, будто восковые, яркие тюльпаны.

– Добрый день, мадам!

– Добрый день, Элен!

Элен спрятала руку:

– Простите, мадам, у меня пальцы в краске: я работала все утро. – И с улыбкой сказала Жану: – Добрый день!

– А вот и кофе, – весело сказал Жан. – Может, хочешь рюмочку коньяку?

– Почему бы и нет? – ответила Элен и села рядом с мадам Бломар. Его мать… Странно было думать, что он кому-то обязан своей жизнью… И что он мог бы вообще не родиться! Мадам Бломар сидела в низком широком кресле, подобрав под себя ноги и массируя лодыжку. Она выглядела еще очень молодо.

– Что это тебя так удивило? – спросил Жан.

Элен принужденно рассмеялась. Она так и не привыкла к тому, что он читает ее мысли.

– Мне прямо не верится, что вы его мать, – сказала она госпоже Бломар.

– Это потому, что он такой большой, – ответила мадам Бломар. И окинула сына удивленно-счастливым взглядом. Вот еще одна странность: оказывается, его можно описывать такими словами: он большой, он темноволосый, ему немного за тридцать… Именно таким он предстал перед Элен впервые, в «Пор-Салю».

– Ну и чем же вы займетесь сегодня днем? – спросила мадам Бломар.

– Пойдем гулять с Марселем и Денизой, – ответил Жан. – Элен хочет показать нам зоопарк.

– Да, это очень занимательно, – сказала Элен.

– А еще я должен сказать Денизе, что думаю о ее романе, и это будет уже не так занимательно! – объявил Жан.

– И что ты ей скажешь?

– Ну, ты ведь его прочитала. Что тут поделать… это безнадежно плохо!

– Скажем так: посредственно, – заметила мадам Бломар.

– Посредственно… – нежно повторил Жан. – Ты помнишь, как нам однажды подали тухлого карпа и ты тоже назвала его посредственным?

– Бедная Дениза! Ей так хотелось, чтобы в их семье был хоть один гений! – сказала Элен.

– Возможно, она могла бы улучшить свой стиль, если бы упорно работала? – спросила мадам Бломар.

– Она работала до посинения, – ответил Жан. – Ежедневно вставала в шесть утра и трудилась как пчелка – даже не общалась ни с кем. – И он тоскливо взглянул на мать. – Ты считаешь, что я должен откровенно высказать свое мнение, раз она меня попросила об этом?

Элен почувствовала легкий укол в сердце. «Он никогда не обратится ко мне так же серьезно!» – подумала она.

– А нельзя ли как-нибудь направить ее на другую стезю? – спросила мадам Бломар.

– Нет, – ответил Жан. – Одной политики ей уже мало. Жаль, конечно, что Бог не дал ей таланта, иначе все было бы благополучно.

– Да, жаль, – ответила мадам Бломар. – Она такая работящая!

– У нее куча всяких достоинств, – сказала Элен, – но самое ужасное, что их никто за ней не признает.

– А я нахожу ее очень симпатичной! – воскликнула мадам Бломар.

– Да, но ее роман далеко не так хорош: это рассказ о женщине, подавляемой личностью ее мужа. А он изображен там смешным, нелепым – эдаким гением, отрицающим все на свете. Интересно, она действительно видит Марселя именно таким?

– Марсель невозможен, – сказала мадам Бломар. – Он очень странно себя ведет.

– Нет, сейчас у него наметилось улучшение, – объявил Жан. – Он согласился сделать декорации для Шлосберга, так что подработает на этом.

– На самом деле он хочет только одного: чтобы его оставили в покое, – сказала Элен. – А Дениза не будет заставлять его поступать против совести.

– Совесть должна была бы напомнить ему, что Дениза еще существует, – возразила мадам Бломар; ее лицо слегка раскраснелось. – Терзаться моральными страданиями, конечно, прекрасно, но если ограничить их тем, что нам нравится, то это уж слишком удобно.

– А почему окружающие должны иметь какие-то права на нас? – спросила Элен. – Вот чего я никогда не могла понять.

– Речь не о правах, – возразил Жан. – Права есть у всех.

– Да! – подтвердила мадам Бломар. – И нужно быть слепым, чтобы не замечать этого.

Элен взглянула на нее, взглянула на Жана и уныло подумала: «Значит, я слепа».

Но тут Жан встал со словами:

– Ладно, мне пора за работу, – и нагнулся к матери. – Какие у тебя красивые башмачки! – сказал он, взяв в руки один из них.

– Жан! – укоризненно воскликнула мадам Бломар.

А он вынул из туфельки, обтянутой кожей ящерицы, подкладную стельку, сказав:

– Ты никогда не перестанешь жалеть, что не выросла высокой толстой бабищей.

– Бесстыдник! – воскликнула его мать.

– Ладно-ладно, забери свое сокровище, – ответил он и поцеловал мать. – Итак, до среды! Я сообщу Элен о наших планах!

– О каких таких планах? – спросила Элен, когда они вышли на бульвар.

– Сейчас расскажу, – ответил он и объявил, погладив ее плечо: – Ах, как ты хороша сегодня!

– Так какие у тебя планы? – повторила Элен.

– Ну до чего ж ты любопытна! Так вот. Мама задала мне вопрос, который я сам давным-давно себе задаю: почему бы нам с тобой не пожениться?

– Пожениться… – эхом повторила Элен, облизав пересохшие губы. Каждую ночь в его объятиях, каждое утро видеть, проснувшись, его лицо… Однако Элен не хотела выражать вслух эту радость, еще более интимную, чем молитва. – Но ты как будто вообще не собирался жениться?

– А почему бы и нет? – ответил он с улыбкой. – Я думаю, ты не будешь со мной несчастна.

– Ах, как ты мил, – ответила Элен.

– Я совсем не мил, просто я тебя люблю.

– И это очень мило с твоей стороны – любить меня. – Она взглянула на него с сомнением: вправду ли он так нежен, так щедр в своих чувствах? Вправду ли мечтает только о ней одной?

– Боюсь, что стану тебе обузой, – сказала она.

– Вот дурочка! – воскликнул Жан. – Что еще за приступ скромности? – И он крепко сжал руку Элен. – Хочешь, давай сейчас же решим, что поженимся?

– Давай решим, – согласилась Элен, вне себя от счастья.

Как она ни сдерживала себя, ее губы улыбались, глаза сияли и сердце билось так, словно в нем кипело расплавленное золото. Он тоже улыбался. Несколько минут они шагали молча: им больше нечего было сказать – они любили друг друга.

– Ну и удивим же мы Марселя! – сказал Жан.

Они поднялись по лестнице. На двери висела табличка: «Стучите громче!» Звонок, как всегда, не работал. Жан постучал; им открыла Дениза, в шляпке с вуалеткой, придававшей ей вид светской дамы; в руках она держала перчатки и сумочку.

– Не входите, – сказала она с гримасой отвращения. – У нас там полный бардак. В этой помойке невозможно навести порядок.

В ее устах – устах изысканной дамы – эти грубые слова звучали вдвойне вульгарно и неуместно.

– А разве Марсель не пойдет с нами? – спросил Жан.

– Мы с ним встретимся за ужином. Он не пожелал оторваться от своей шахматной партии!

– Значит, по-прежнему упрямится?

– Он вбил себе в голову, что должен стать чемпионом, – сухо ответила Дениза.

Они медленно спустились по проваленной лестнице. «Хорошенькое начало!» – подумала Элен. На щеках Денизы, под вуалеткой, виднелись красные пятна; уголки губ были скорбно опущены.

– Берем такси за мой счет, – сказала она, и по ее знаку одна из машин подъехала к тротуару. – Будьте добры, подвезите нас к Венсенскому зоопарку, – произнесла она светским тоном, каким всегда говорила с таксистами и гарсонами в кафе. И тут же отрывисто произнесла: – Поспешим воспользоваться деньгами Марселя, раз уж он наконец решил их зарабатывать.

– И что же, удается? – спросил Жан.

– Еще как! Малюет какие-то дурацкие макеты – широкими мазками, будто дома́ красит, – а потом с легким сердцем занимается своими деревяшками.

– Ну и слава богу, зато прилично зарабатывает, – сказал Жан.

– Можно подумать, что я когда-нибудь жаловалась на бедность! – отрезала Дениза.

Наступила тягостная тишина. Дениза свирепо и в то же время рассеянно глядела куда-то в пространство. А Элен вспоминала ее слова: «Как ужасно быть несчастной, чувствуешь себя такой одинокой в целом мире!»

– Сейчас я вам все покажу, – сказала Элен, проходя через входную вертушку. – Аквариум, попугаев, хищников, кенгуру. Хочешь? – спросила она Жана.

– Конечно, – ответил тот. – Обожаю смотреть на зверей.

Элен улыбнулась. Она часто бывала здесь – рисовала фламинго, жирафов, броненосцев, муравьедов. А в полдень забиралась на Обезьяний утес, чтобы любоваться сверху Парижем, поедая бутерброды со свиным паштетом. Хорошие были дни. Красные дни. Но в те времена даже дни счастья все-таки были какими-то неполными.

– Подождите-ка, – сказал Жан, – я хочу купить рыбу для морского льва.

Он отошел к торговке, стоявшей за прилавком с корзиной, в которой кишела какая-то живность. Сказал ей несколько слов, и та расхохоталась от души. К Жану все и всегда относились с симпатией. Наверно, из-за его манеры смотреть на людей и говорить с ними по-свойски.

– Хотите? – спросил он Денизу.

– Нет, спасибо, – ответила та.

Жан схватил за хвост маленькую рыбку и перегнулся через бетонный барьер; большая усатая самка морского льва приподнялась на ластах, разинула пасть и с жадным ревом подпрыгнула, стараясь ухватить добычу. Жан тотчас отдернул руку.

– Смотри, как бы она тебе пальцы не откусила, – сказала Элен.

– Не бойся, не откусит, – ответил Жан.

И повторил тот же фокус. Сейчас он был похож на веселого беззаботного мальчишку. А ведь обычно выглядел озабоченным. «Он любит меня!» – подумала Элен. Жан выпустил из пальцев рыбку, и та шлепнулась прямо в пасть морской львице.

– Потешная зверюга, – задумчиво сказал он.

– Все животные потешны, – ответила Элен и улыбнулась ему.

Он любит ее!.. Теперь в душе Элен уже не осталось никакой пустоты, никаких сомнений. Она больше не спрашивала себя, куда ей идти и зачем вообще жить там, где она живет. Отныне у нее нашлось определенное место на земле, где она могла надежно утвердиться. И это место было рядом с ним, рядом с его плечом, к которому она могла прильнуть, посреди этого обширного парка, усеянного скалами, где смешивались запахи зверей и свежий аромат распустившихся почек. Мы поженимся!..

Близится рассвет. Четыре удара башенных часов. На пустынных перекрестках вращаются стрелки уличных часов, и вращается стрелка стенных – в спальне Лоран. Расширяется рана в легких, слабеет сердце. Она тихонько, прилежно дышит. Неужели она умрет, даже не заметив этого? Что, если ее разбудить? Увы, даже если ее глаза останутся открытыми до последней минуты, смерть свое возьмет. Ее смерть; она принадлежит ей и все же навеки отделена от нее; она не переживет свою смерть, и не будет никакой зари.

Элен спрыгнула с подножки на перрон и подбежала к дежурному по вокзалу:

– Скажите, когда будет экспресс на Пекиньи?

– Да он уже час как отправился! – сказал тот.

– А когда будет следующий?

– Завтра, – ответил дежурный и ушел.

У Элен брызнули слезы: Жан сейчас стоит там, в Пекиньи, с двумя велосипедами, и с улыбкой смотрит на экспресс, подходящий к вокзалу; потом его улыбка гаснет… Она догнала дежурного и спросила:

– Скажите, автобусы туда ходят?

– Понятия не имею. – И, взглянув на Элен, добавил: – Но в девятнадцать часов вы можете сесть в экспресс, идущий в Ревиньи, а оттуда до Пекиньи всего пятнадцать километров. Может, вам повезет и вы найдете там машину.

– Спасибо, – ответила Элен.

Пятнадцать километров, с таким-то тяжеленным чемоданом… Она стиснула зубы. «Я хочу увидеть его сегодня вечером! Не завтра, а сегодня вечером!» Завтра может быть слишком поздно: она приедет, а старуха ей скажет: «Да они только-только уехали!» «Тогда я отправлюсь вслед за ним. Вслед за его полком. Проберусь ночью туда, где их расквартируют…» И она протянула чемодан служащему камеры хранения. Что, если он уже там: сидит в каком-нибудь окопе, а вокруг него рвутся снаряды… Нет, не завтра! Только сегодня вечером!

Над серыми улицами нависало серое небо; Элен шагала по длинному прямому шоссе. Все магазины были закрыты; ни живой души на тротуарах, ни одной машины на проезжей части. Как будто весь город куда-то эвакуировался. Улицы скрещивались под прямыми углами, дома напоминали казармы. Типичный восточный городишко, такой же убогий, как скучные равнины, по которым мчался ее поезд. На горизонте угадывались еще невидимые, но уже вполне реальные проволочные заграждения, оборонительные валы, пушки… Элен вздрогнула от внезапного, душераздирающего воя сирен. Неожиданно откуда-то, словно из-под земли, появились машины, пешеходы, солдаты. Элен изумленно смотрела на это неожиданное нашествие.

– Простите, мадам, вы не скажете, где тут у вас ресторан? – спросила она у какой-то женщины.

– Рестораны в это время уже закрыты, – ответила та и, ткнув пальцем куда-то в пространство, добавила: – Попробуйте заглянуть в «Брассери Модерн».

– А как же воздушная тревога? – спросила Элен.

– Да они тут каждый день, – сказала женщина, пожав плечами.

Элен пошла через площадь. Гарсон переставлял столики на террасе, которую ограждали кусты в зеленых деревянных кадках. В зале царила пустота. Элен села за столик со столешницей из искусственного мрамора.

– У вас найдется что-нибудь поесть? – спросила она.

Он хмуро посмотрел на нее и бросил:

– Это в такое-то время?

– Ну, может, яичница или холодное мясо?

– Сейчас ничего нет, – сказал он.

Элен встала.

– Ладно, поищу где-нибудь в другом месте.

На улице моросил мелкий дождик. Перейдя площадь, Элен вошла в кафе «Коммерция». Просторное помещение пустовало так же, как и кафе напротив; диванчики с волосяной набивкой были кое-где изрезаны, их начинка вылезала наружу.

– У вас найдется что-нибудь поесть? – опять спросила Элен. – Омлет или какао с хлебом?

– Омлет? – ответил гарсон. – Да у нас во всем городе не сыщешь ни одного яйца!

– Что же, у вас вообще ничего нет?

– Только пиво или кофе.

– Ну давайте кофе, – сказала Элен.

Она села и вынула из сумки сигареты. Сейчас он, наверно, мечется по деревне, сходя с ума от беспокойства. А она застряла здесь, в этом сереньком захолустном городишке, и нигде ей нет места. Даже сообщить ему о себе невозможно… «Остается только ждать… Как-то он расценит мое отсутствие?» Элен залпом выпила кофе и бросила на стол три франка.

Снаружи зарядил сильный дождь, но делать нечего – пришлось идти, шагать быстро, как можно быстрее, лишь бы унять терзавшую ее тревогу. «Завтра же он подпишет эту просьбу. Нужно, чтобы он подписал!» На какой-то миг ее паника улеглась: «Его переведут в Шартр, он будет смазывать моторы самолетов, там опасность пройдет, и я смогу с ним видеться». И Элен мысленно повторила: «Он подпишет!..» Она замедлила шаг. По улицам стайками бродили солдаты в ожидании момента, когда можно будет ворваться в кафе; другие стояли в очереди у кассы кинотеатра. Они будут валяться в грязи, с пулей в голове, всеми брошенные. И может быть, в эту минуту, как раз в эту минуту… Элен беспощадно искусала губы; она чувствовала, как застыл ее взгляд, застыл, как камень, до боли; если смотреть вот так пристально, в одну точку, страшным картинам будет куда труднее рождаться в воображении…

«Нужно все-таки хоть что-нибудь съесть», – подумала она и вернулась на центральную улицу. Ни единого фруктового магазина. Ни единой бакалеи. Она заглянула в кондитерскую: прилавки пусты, солдаты подъели все дочиста, и только на одном жестяном блюде сиротливо лежали три жалкие тарталетки. Элен сжевала их, запив стаканом воды, и пошла на вокзал. Оставалось одно: сесть где-нибудь в углу и ждать; она не спала всю ночь и была так измучена, что едва держалась на ногах.

Элен вошла в зал ожидания. Люди сидели на скамьях, на столах, на полу, среди огромных узлов. Это были беженцы, прибывшие с востока. Уронив руки на колени, тупо глядя в пространство, они ждали. С самого начала войны все ждали – без конца, сами не зная чего. Элен пристроилась на полу у двери, согнувшись в три погибели, задыхаясь от жары и вони.

– Они не хотят сообщать, – сказала одна из женщин. – Но у нас уже многие погибли.

– А к нам приходит столько похоронок, что мэр боится разносить их по домам, – сказала другая.

Мимо перрона с громкими гудками промчался поезд. В передних вагонах были только мужчины; некоторые солдаты, в касках, с вещмешками и ружьями, сидели на подножках; на хвостовых платформах стояли пушки в камуфляже цвета осенней листвы, с дулами, задранными к небу. Поезд шел на восток. Там, где кончались блестящие рельсы, война поджидала пушки и людей. Там, совсем близко отсюда… Впрочем, она уже была и здесь – в безнадежных взглядах людей, среди наспех собранных узлов, в тревожных гудках поездов. Элен закрыла глаза, уткнулась лбом в колени, и ее голову заволокла тьма.

…Наконец она села в пригородный поезд, в купе с деревянными перегородками, совсем закоченев от холода. По крыше вагона барабанил сильный дождь. Но зато в ней ожила надежда: «Я его увижу!» Каждый оборот колес приближал ее к нему. «Я найду машину. И через несколько часов буду в его объятиях. Он согласится! Он не может не согласиться!» – думала она, страстно надеясь на успех.

А вот и вокзал в Ревиньи, черный, убогий.

– Где тут у вас камера хранения? – спросила Элен.

– Оставьте свой чемодан вон там, – буркнул служащий, указав на часового, стоявшего у дверей. – Он за ним присмотрит.

– Хорошо, – ответила Элен и подошла к выходу.

– Ваши документы! – сказал часовой.

Элен достала пропуск и удостоверение личности. Ее пропуск был в порядке; но цель поездки не указана.

– Пекиньи? Но здесь не Пекиньи, мадам!

– Я знаю, но я хочу найти машину, чтобы добраться туда.

– Ладно, проходите, – сказал солдат.

Элен бережно сложила драгоценный документ. «Лишь бы ничего не случилось, лишь бы его не арестовали, не отняли у меня!» – с тоской думала она. Ночь была темная, хоть глаз выколи; дождь все еще лил. Элен ступила в черную лужу, потом в другую; ноги промокли до самых щиколоток. Куда же идти? Она побоялась спросить дорогу у жандарма, дежурившего на перекрестке. Прошла по мосту и наугад побрела по улице. А вот и гараж.

– Скажите, здесь можно взять машину напрокат?

– Нет, – ответил мужчина.

– А вы не подскажете, где я смогу ее найти?

– Попробуйте разузнать в «Майяре», на вокзальной площади.

Элен пошла назад. По улице неторопливо прогуливались группки солдат; кафе тоже были забиты солдатами, их гогот был слышен даже сквозь плотно закрытые двери.

Элен постучала в низенькую дверцу рядом с гаражом.

– Простите, пожалуйста, мне сказали, что я могу арендовать у вас машину.

Женщина мрачно взглянула на нее:

– Мужа нет дома.

– А вы не знаете, скоро ли он вернется?

– Он все равно не выведет машину в такой поздний час!

И снова черные улицы, хлюпанье воды под ногами, дождь, влага, пропитавшая даже пальто. Другая дверь. Нет. Третья. Снова нет. И наконец:

– Загляните в кафе «Спорт», это в конце улицы Нанси.

Элен приоткрыла дверь кафе, и у нее упало сердце: зал был полон под завязку, всюду сидели солдаты за бокалами красного вина; их смешки… их взгляды… Набравшись храбрости, она подошла к стойке. Хозяева заведения сидели за ужином, весело поедая тушеную фасоль с большого блюда.

– Простите, пожалуйста, месье, – сказала Элен; голос ее дрожал, она чувствовала, что вот-вот разрыдается. – Мне сказали, что у вас есть машина…

Мужчина продолжал есть; ему было жарко в толстом сухом свитере, его ждала мягкая постель.

– Я по ночам не езжу, – ответил он и добавил, пожав плечами: – Сейчас запрещено включать фары, так что сами понимаете… Никто теперь не ездит в темноте.

Элен закусила губы; она поняла, что все пропало. Оставалось только найти ночлег и забыть, смириться.

– А у вас тут можно снять комнату?

– Комнату?! Ну вы хватили! Да во всем городе не сыщется ни одного свободного тюфяка! Здесь же армия расквартирована.

– Спасибо, – прошептала Элен.

Она не чувствовала под собой ног. Значит, нынче вечером встреча не состоится. У нее брызнули слезы. Она прошла мимо гостиницы «Золотой лев». Заходить в нее и спрашивать номер было бесполезно. «Нет… Нет… Нет…» Любая мелочь стала теперь недоступной. Элен чудилось, что она продирается сквозь какие-то неприступные джунгли. Жан… Неужто она так и не встретится с ним?! Да кончится ли когда-нибудь эта кошмарная ночь – и эта ночь, и эта война, и это безгласное, смертельное отсутствие…

Он привел меня сюда. А ведь казался таким невинным в своем мундире цвета хаки, с пилоткой на голове… Как будто кто-то отменил Божье проклятие – проклятие существования; да и существовал ли он на самом деле? В амбарах Пекиньи и Комона, в грузовиках и вагонах, на дорогах и в мрачных окопах, где он стоял на часах, – всюду был только он, безымянный солдат – солдат, не знавший сомнений и угрызений совести. И все было так просто!.. Ему не приходилось выбирать, чего он хочет: он просто хотел. Был в ладу с самим собой. Никаких вопросов, никаких сомнений. И конечная цель была простой и понятной: победа над фашизмом. Эта очевидная необходимость руководила всеми его поступками. Но вот внезапно ему пришлось снова взглянуть на самого себя, только теперь уже с гневом и стыдом. Он выходил из высокого здания с синими маскировочными шторами, и лейтенант за его спиной презрительно усмехался; он пересекал маленькую площадь, и взгляды встречных солдат обжигали ему лицо. Вот что она сделала – посмела сделать! Они пока еще не знают, но скоро узнают: ему придется все рассказать им. Рассказать Буше, Дюбуа, Ривьеру. Они услышат и подумают, что все прежнее было враньем – мундир, закопченный котелок, наш пьяный смех, сено в хлевах, где царило то особое, животное тепло, в котором отогревались наши закоченевшие ноги…

С какой радостью он надел солдатскую шинель земляного цвета и сбрил в парикмахерской волосы, слишком пышные, слишком густые, унаследованные от матери! Увы – это был всего лишь обман, он никогда не принадлежал и не будет принадлежать к числу других, голых и босых, без протекций и привилегий… «Мобилизованный, невоеннообязанный, ныне особым приказом назначенный корректором Государственной типографии…» Он часто смотрел с ненавистью на свое лицо, но теперь оно казалось ему особенно мерзким – лицом тыловой крысы…

– Клянусь, что надолго здесь, у вас, не останусь!

– Ну и дурак будешь, если вернешься на фронт, – сказал Ривьер.

На столе было полдюжины пустых бутылок, на каждой тарелке высилась груда костей; вкус вина нисколько не изменился, как и запах жаркого и смех друзей. И тем не менее все было другим. «Но я же ни о чем не просил!» – уверял я, а они хлопали меня по плечу, ободряя: «Да ладно, на твоем месте каждый из нас поступил бы точно так же!» Но они не были на моем месте и прекрасно знали это; на нем оказался я сам, и теперь у каждого было свое место, только я остался в одиночестве. Ведь это я сел в поезд и сбежал подальше от войны; это я вышел в Париже из здания Восточного вокзала, притворяясь эдаким героем-отпускником. В Комоне еще царила зима, а здесь, в Париже, уже нарождалась весна, и женщины улыбались ему – парижские женщины с накрашенными губами, с очень светлыми или слишком темными волосами; они не знали, что улыбаются дезертиру – липовому рабочему, липовому солдату. Мои товарищи пойдут в атаку без меня, а я в это время буду спать в своей комнате и обедать в ресторанах с бумажными скатертями, среди стариков и женщин, в полном одиночестве.

Я шел, держась поближе к стенам, боясь встретить Лорана, или Готье, или Перье; когда мои товарищи узнают о том, что я здесь, они скажут: «А Бломар-то пристроился на теплое местечко в Париже!» – и даже если я закричу: «Неправда, это не моя вина!» – они холодно взглянут на меня и ответят: «Какая разница чья – ты же здесь!» И будут правы: да, это я виноват, именно я. От гнева у меня перехватило горло; как же мне хотелось стиснуть руки на ее шее и сжимать, сжимать их до тех пор, пока между ними ничего не останется!

– Алло, можно попросить Элен?

– Алло, Элен слушает.

– Это Жан.

В трубке послышался приглушенный возглас:

– Ты в Париже?!

– А ты в этом сомневалась?

– Ты сердишься на меня?

– Мне нужно кое-что тебе сказать. Когда я могу прийти?

– Давай лучше я приду к тебе, – ответила она. – Хоть сейчас!

– Как угодно. Скажем, через час.

– Жан…

– Что?

– Послушай, Жан…

– Ты все скажешь через час, – ответил я и повесил трубку. Она придет. Теперь мне дышалось легче. Я пошел в конец авеню Клиши.

И вот я возвращаюсь домой – совсем как прежде. Все те же кафе, те же магазины. И все-таки с начала сентября кое-что изменилось. Прежде мне казалось, что моя жизнь протекает между этими высокими домами: они издавна стояли здесь и будут стоять всегда, а я очутился тут как бы проездом, и, когда исчезну, они по-прежнему будут стоять – незыблемые, неизменные. Я взглянул на них и вдруг понял, что теперь они выглядят иначе: прежде несокрушимые, теперь они представляли собой просто сооружения из камней, чье хрупкое равновесие могло быть уничтожено в один миг. Прежде каждый из этих фасадов имел свое неповторимое лицо, а нынче это были конструкции из нестойких материалов, державшихся только на железных скелетах. Остовы из покореженного металла, обрушенные стены, осыпавшаяся штукатурка, почерневшие камни – вот что, может быть, уже завтра останется от них, а я, наверно, все еще буду здесь, целый и невредимый среди этих руин. Мое будущее не совпадало с будущим этих улиц. Оно стало сугубо моим, личным. Ничто уже не окружало меня. Я был нигде, я был недосягаем. И внезапно все стало возможным.

«Я порву с Элен!»

Я уже и раньше собирался избить или придушить ее, но был слишком далеко, и мне даже в голову не приходило, что можно просто порвать с ней. А вот теперь я увижу ее, поговорю с ней… но что я ей скажу? Я смотрел на длинную прямую улицу – такой одинокий, такой свободный, стряхнувший с себя прошлое. Былые лживые измышления больше не отягощали меня. И, если я ей сейчас солгу, это будет уже новая ложь. Мой гнев улегся; теперь я с каким-то удивлением думал: нужно порвать, порвать навсегда.

Да и смогу ли я еще лгать, зная, что любой мой поступок опровергнет мои же клятвы? Завтра мне предстоит столкнуться со смертью, изгнанием или революцией; я встречу их одиноким и свободным, я буду принимать решения, не завися от Элен. Она, конечно, возненавидит меня, будет мне препятствовать, и мы станем врагами. Нет, это невозможно, так дальше жить нельзя. И все же… смогу ли я ее бросить? Моя мать осталась одна в своей роскошной квартире; значит, теперь Элен предстоит такое же одиночество. Ах, как легко быть солдатом, куда легче, чем вновь стать мужчиной. И снова все показалось невозможным. Тем не менее мне предстоял этот неизбежный разговор. И произойдет что-то, чего пока еще нигде нет.

Я медленно поднялся по лестнице. Обычно я чувствовал себя виноватым после совершенного проступка, но на сей раз я был виноват заранее. Итак: ложь или несчастье? Мне предстояло самому выбрать свою вину. «Не нужно было встречать ее. И вообще не нужно было рождаться на свет!» Но ведь я родился…

Элен протянула мне руку, пряча глаза:

– Здравствуй!

– Здравствуй, садись…

Она стояла передо мной – робкая, несчастная, и я почувствовал, как моя злость сменилась горечью.

– Элен, зачем ты это сделала?

– Я не хочу, чтобы тебя убили! – ответила она, с вызовом глядя на меня. – Можешь бросить меня или избить; делай что угодно, я на все готова, лишь бы тебе не оторвало голову каким-нибудь снарядом.

– Только не надейся, что я надолго здесь задержусь; на сей раз я таки воспользуюсь связями моего отца.

– Но зато ты хоть какое-то время будешь здесь.

Мне было приятно увидеть, как ее глаза зажглись прежним дерзким вызовом.

– Да ты хоть понимаешь, что натворила? Понимаешь, что между нами все кончено?

Ее лицо залилось краской, и она бросила:

– Ну, это тебе решать!

– Да что тут решать? Ты все испортила!

– Ну конечно – ты рад избавиться от меня, вот и пользуешься любым предлогом.

– Это не предлог! Ты обошлась со мной как злейший враг.

Она заплакала:

– Да, я обошлась с тобой как враг! Ненавижу тебя; ты никогда меня не любил!.. Ладно, не бойся, я оставлю тебя в покое, мне все уже безразлично.

Она рыдала, содрогаясь от спазмов; ее щеки и нос распухли и покраснели. Я почувствовал какой-то мерзкий соленый вкус во рту, и мне захотелось сказать ей: «Ну, довольно, не будем больше говорить об этом». Но ведь тогда между нами снова начнется борьба, прежняя ожесточенная борьба… Она посмотрела на меня сквозь слезы:

– Это правда? Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Ты была мне дороже всех на свете, – ответил я. – Но между нами стоит слишком серьезная преграда: непонимание. Ты никогда не стремилась разделить со мной мою жизнь, ты любила меня для себя.

– Неправда, я хотела стать необходимой тебе! – с отчаянием возразила она.

– Это невозможно; я не могу любить тебя так, как ты этого желаешь.

Ее лицо исказил испуг.

– Ты меня не любишь, – прошептала она, посмотрев на меня расширенными глазами; потом облизала пересохшие губы. – Но тогда зачем говорил, что любишь?

– Я с такой нежностью относился к тебе, так хотел тебя любить! – сказал я и, поколебавшись, добавил: – Мне сразу следовало понять, что мы с тобой слишком разные; это не твоя вина – просто у нас нет общих интересов.

– Ты меня не любишь, – медленно повторила она. – Как странно: ведь я так люблю тебя!

Она говорила это, глядя куда-то в пустоту, медленно, словно расшифровывала трудный текст. У меня сжалось сердце. Неужели я и вправду не люблю ее? Она казалась мне такой близкой, и я так хотел утешить ее.

– Как странно, – повторила она. – Хотя… конечно, с чего бы ты стал меня любить после всего?

– Элен!

Но она уже ушла в себя и, казалось, была где-то очень далеко… А мне чудилось, что она тут, совсем рядом, прильнула ко мне, такая близкая, такая теплая…

– Что тебе?

Однако я уже сник, я больше ничего не мог ей сказать. И это скорбное бессилие, поразившее мое сердце, имело мерзкий вкус болотной трясины.

– Прости меня!

– О, я на тебя не сержусь, – прошептала она. – Так даже лучше! Теперь мне не придется себя обманывать.

И она встала:

– Я хочу уйти.

– Нет, ты не уйдешь вот так!

– Это еще почему? – Она обвела глазами комнату, и ее взгляд остановился на мне с каким-то удивлением. – Ты даже не представляешь, что я пережила за этот месяц, ты не можешь понять. Это… это было хуже смерти.

– Ну, поступай как хочешь, – сказал я. Мне стоило большого труда удержаться от слез, которые наворачивались на глаза; не хватало еще расплакаться перед ней!

– Мне лучше не видеться с тобой, – сказала она и добавила, пытаясь улыбнуться: – Прощай.

А мне казалось это диким; я смотрел на нее с таким изумлением, словно мне поднесли банку с моей заспиртованной рукой, со всеми ее шрамами и ногтями, особой, присущей только мне формы.

– Прощай! – повторила Элен и направилась к двери.

Будто какой-то вихрь швырнул меня к ней: я любил ее. Но дверь уже захлопнулась; она спускалась по лестнице. Я любил ее за искренность и храбрость, любил за то, что она ушла, но я не мог позвать ее и вернуть. «Элен!..» Я вцепился в подлокотники кресла, едва сдерживая этот безнадежный, никчемный крик. Все было кончено. Этих слез, этой боли раньше не было. А теперь – вот они. И это из-за меня. Это моих рук дело.

Но почему все так – именно так?! Ты плакала, и это было бесполезно, потому что завтра я хотел снова любить тебя. И наверно, ты умираешь напрасно. Напрасны эти желтые плакаты, и двери, что открываются и закрываются, и свист пуль на рассвете. Все напрасно. Он привел меня сюда – зачем? Мы будем побеждены. Или же они станут победителями без нас. Все эти преступления – ради чего они? Об этом он не подумал. Он говорил: «Нужно что-то делать!» И что же он сделал? Одно лишь непреложно: твоя смерть и эта ночь.

«Я больше не увижу ее. Все кончено», – думал он, сидя в поезде, увозившем его далеко от Парижа. Прошлое смыкалось за его спиной – медленно, как края раны. Теперь уже решение было позади – подобное тем вещам, которые он не выбирал, но которые существовали независимо от него. Главное – решиться. И это было не более преступно, чем пережить случившееся. Разрыв с Элен казался не более важным, чем ужин в «Пор-Салю». Впрочем, он уже не смотрел назад, в прошлое. Он смотрел в будущее, туда, за горизонт, где смыкались рельсы. Одна-единственная цель, один-единственный путь. Он опять становился солдатом. Прекрасный получился отпуск! А теперь он снова был сам себе хозяин, как на лужайках своего детства, где он беззаботно вгрызался в яблоки, хрустевшие на зубах, где все было дозволено; вот и теперь он сможет так же бесстрашно ползать, валяться на земле, брать что угодно, разбивать что угодно – его жесты больше никому не угрожали, потому что ничего живого перед ним не было: люди стали всего лишь инструментами, или препятствиями, или частью пейзажа; все их голоса умолкли – шепчущие, угрожающие, испуганные, пристыженные… И теперь слышался только грохот пушек, рокот самолетов, свист пуль. Он спокойно – так же спокойно, как грызут яблоко, – метал гранаты или разряжал ружье. Пушки палили по танкам и броневикам, а его задачей была стрельба по людям. Но и бетон, и сталь, и людская плоть – все это было одной и той же мишенью. Он служил лишь винтиком в железной, огнедышащей машине, преграждавшей путь такой же машине врага. «Неужели это я?» – испуганно подумал он как-то раз, лежа на опушке леса с автоматом в руках, и его разобрал смех: там, вдали, на распаханном поле люди падали под его пулями, а у него было легко на душе. «Это я их убиваю!» Даже такое было позволено. Потому что теперь он знал, чего хочет. Он был всего-навсего солдатом и радовался тому, что больше не может причинять зло. А когда почувствовал острую боль в левом боку, то понял, что и вовсе ничего больше не может сделать. Он был вконец потерян, вконец спасен и почувствовал, как поднимается в его душе покой – словно температура.

Одурманенный запахом хлороформа, ослепленный белизной простынь, оглушенный безмолвием просторной, светлой палаты, он не ощущал ничего, кроме безымянной, незнакомой боли. Время остановилось и сжалось в один-единственный миг – миг этой чистой, не покидавшей его боли. Он парил в одиночестве, вместе со своим телом. Он уже ничего не весил на земле, это была невесомая боль. Достаточно было дунуть на нее, чтобы загасить, и никто не почувствовал бы разницы: это не освещало, это не согревало… просто легкий блуждающий огонек.

Но мало-помалу вокруг него снова возник мир, и он снова очутился в этом мире; рана уже начала заживать. «А что там происходит?» Шлепая босиком по линолеуму, он добирался до окна и смотрел на красную равнину, на поля голубой лаванды. Французская армия отступала к Сене; говорили, что немцы уже в Руане. А ему хотелось поспать, еще хоть немного поспать.

Но что его ждало после пробуждения? Пробравшись в чей-то маленький кабинет, он включил радиоприемник и услышал голос, говоривший по-французски с гортанным немецким акцентом: «Мы вошли в Орлеан… Один капитан и несколько солдат вошли в Верден, и Верден пал… Французские войска, разделенные на пять частей, обратились в беспорядочное бегство; дороги забиты миллионами беженцев; вся Франция наголову разбита…» Этот голос – наглый, торжествующий – провозглашал их победу. И наше поражение. Мое поражение. Понурившись, он долго сидел неподвижно, чувствуя во рту невыносимую горечь – вкус своей жизни. Потому что мы не посмели хотеть… Ему чудился голос Поля. И снова виделись глаза Блюменфельда. Ах, как нежны были те весенние вечера, как победно развевались на ветру красные и трехцветные флаги под солнцем 14 июля! «Никаких политических забастовок!..» О, эта осторожность, трусливая, бессмысленная осторожность! «Я не стану толкать мою родину к войне!» И вот она пришла сама – эта война, проигранная нами война. Мы не посмели убивать, мы не захотели умирать, а теперь эта зеленая гадина пожирает нас живьем! Женщины и младенцы умирают в придорожных канавах; землю, которая нам уже не принадлежит, накрыла гигантская железная сеть, обратившая в рабство миллионы французов. И все это из-за меня. Ибо каждый из нас несет ответственность за все… Когда-то в детстве, ночью, забравшись под рояль, он ощипывал ворс с ковра, и горький вкус шерсти царапал ему горло, но он был всего лишь ребенком и, наплакавшись, мирно засыпал. А позже, другой ночью, он метался по улицам, как безумный, вспоминая то окровавленное лицо, но тогда он был молод и впереди еще была целая жизнь, чтобы попытаться забыть свое преступление. И вот теперь жизнь позади – его загубленная жизнь. Слишком поздно было исправлять ее – все погибло. Потому что я решил сохранить свою чистоту, тогда как он уже воцарился во мне, проник в мою плоть и кровь – этот первородный грех. Мы побеждены, люди побеждены. На их место придет новая животная раса, и слепой трепет жизни будет уже неотличим от гниения смерти: жизнь с одинаковым ритмом вздымается и опадает, избавляясь от мускулов, крови, спермы, кишащих червей… Без свидетелей. Ибо людей уже не будет…

Шоссе бежало вперед – гладкое, блестящее и пустынное, ведущее к границам Парижа; оно казалось несоразмерно широким, и только несколько велосипедов нарушали эту пустую, мертвую тишину. Редкие прохожие выглядели потерянными, несчастными, запуганными одиночками, жертвами катаклизма, заплутавшими в пустыне. И он тоже остался в одиночестве; с утра бродил по Парижу со своей премией по демобилизации в кармане; печатня была закрыта, мать жила теперь далеко от столицы. Об Элен он ничего не знал. Один как перст. Но все же он был здесь. Обычный человек, слоняющийся под унылым, тусклым солнцем. Магазины спали железным сном: сквозь прорехи в покореженных металлических шторах мясных лавок виднелись пустые мраморные прилавки; у закрытой двери бакалеи томилась бесконечная черная очередь. Как там поется в «Марсельезе»: «День нашей славы настает…» Вена, Прага, а теперь вот – Париж… На витрине шляпной лавки красовалась широкая желтая бумажная лента: «Еврейский магазин». Он зашагал дальше. «Я здесь. Но что я могу сделать – одинокий, бессильный, как и все остальные?» А эти тем временем стояли в длинных шеренгах на пустынных бульварах, в душной вони своих сапог; они набивались в грузовики, которые доставляли их на вершину Монмартра, где они строевым шагом обходили площадь Тертр, а потом, когда свисток командира разбивал их ряды, бродили группами по двенадцать солдат вокруг собора Сакре-Кёр, фотографируя его со всех сторон. Мерный топот немецких сапог, песни и мундиры объединяли их в такую плотную массу, что невозможно было различить в ней чье-то отдельное лицо. Он купил газету и тут же яростно скомкал ее. Наши новые хозяева!.. А мы молча, покорно склоняемся перед ними, не шевельнув и пальцем! В Польше женщины стреляли в них из окон, отравляли собственные колодцы…

– Только законное сотрудничество поможет нам избежать новых несчастий, – заявил Готье. – Почему ты отказываешься? До сих пор нам не удавалось сделать «Профсоюзную жизнь» столь всеохватной. И ты сможешь писать то, что сочтешь нужным!

– Я хочу писать все, что я думаю, или не писать вообще! – отрезал он.

– Так ты и сможешь писать то, что сочтешь нужным, – сказал Готье. – В конце концов, мы ведь всегда стремились к более разумной организации Европы.

Он назначил мне встречу на террасе кафе – дорогого буржуазного кафе – и, похоже, чувствовал себя вольготно, как у себя дома, – наверно, теперь частенько бывал здесь. Вокруг нас, куда ни глянь, кишели зеленые немецкие мундиры, а желтые кожаные футляры биноклей придавали атмосфере туристический дух. Между столиками прохаживалась женщина с корзинкой на груди, набитой фотоснимками, иллюстрированными журналами и парижскими сувенирами. Прямо как во времена довоенного нашествия американских туристов. И посетители беззаботно бросали в эту корзинку красивые новенькие купюры с незнакомыми символами. Почти все они пили шампанское. А рядом с ведерками, где охлаждались во льду бутылки, лежали их покупки в изящных упаковках – шоколад, духи, шелковое белье. Эти люди как-то незаметно опустошили почти все роскошные магазины Парижа.

Я гневно взглянул на Готье:

– Интересно, многие ли наши товарищи думают так же, как ты?

– Некоторые – да, – ответил он, пряча глаза. – Никто из нас не хотел этой войны.

– Но мы хотели не такого мира, – возразил я.

– Уж какой есть.

В Вене мир, в Праге мир, и в Париже тоже вроде бы мир, разве нет?

Я взглянул на молодую немку за соседним столиком, которая вручила официанту пакетик чая, сопровождая свой жест длинными наставлениями; она выставила на стол баночку варенья, масло и сахар. А мы пили ячменный кофе с сахарином. Все они – тут, рядом с нами – выглядели как колонизаторы в толпе туземцев; это были два разных мира, которые существовали бок о бок, никогда не смешиваясь. Они передвигались на автомобилях, а мы – на своих двоих, ну самое большее – на велосипедах. Для нас и для них расстояния были разными, как и расценки за бокал вина.

– И ты действительно намерен продать им газету? – спросил я.

Готье едко усмехнулся:

– А почему бы и не поработать у них под контролем? Помнится, контроль Даладье[12] тебя не смущал! – И добавил, пожав плечами: – Я считал тебя более трезвомыслящим.

– Да, я мыслю вполне трезво. И ты тоже. Ты знаешь, что делаешь. – Я встал. – Если после этого ты еще можешь без стыда смотреть на себя в зеркало, то тем лучше для тебя.

Я дрожал от гнева. От гнева на Готье, да и на себя самого. Неужели Поль был прав и все мы оказались предателями? Я уныло перебирал воспоминания о прошлом. Нет-нет, мы не были трусами, мы не предавали. Что ж, докажи это! Докажи! Кому и доказывать, как не тебе? А может быть, я именно сейчас и предаю? Что отличает меня от Готье? Он пресмыкается перед ними, но говорит об этом более откровенно, чем я. Я ведь тоже сообщник. Я шел по Парижу, и каждый мой шаг подкреплял эту мысль: я ел хлеб из их рук, хлеб, в котором они отказывали Блюменталю, Марселю, оголодавшей Польше; моя клетка достаточно просторна, чтобы разгуливать в ней вот так, как сейчас. Но все эти вопросы бесполезны, и гнев тоже бесполезен; прошлое не изменишь, и теперь мне придется решать, как его назвать: прошлым раба или прошлым человека. Что ж, докажи это! И я докажу.

«Что можно сделать?» Он знал, что все совершается людьми, и начал разыскивать своих товарищей, одного за другим.

– Если мы объединимся, значит мы не одиноки, – говорил он им. – И если станем бороться, значит мы еще не побеждены. Пока мы будем действовать, мы будем людьми.

Так он говорил, и его товарищи находили других товарищей, говорили с ними. А когда люди говорили, они объединялись для борьбы и потому уже не были побежденными.

– Но говорить мало, – сказал он.

Оба человека смотрели на него с тревогой. И тот и другой – полуседые; у Леклерка были кроткие голубые глаза и доброе лицо, у Пармантье – правильные, резкие черты… Он походил на протестанта.

– Я знаю, в чем состоит опасность, – сказал Пармантье. – В отсутствие конкретных целей наши собрания неизбежно превратятся в учебные кружки или в салонные беседы.

– Вот почему мы готовы сотрудничать с вами, чтобы создать газету, – сказал Леклерк, – а также печатать листовки и распространять их.

– Этого недостаточно, – ответил тот.

Леклерк озадаченно потер подбородок. В комнате было тихо. Плотные портьеры и мягкие ковры приглушали уличный гомон. На массивном бюро стояли три чашки с кофе и бокалы со спиртным. Стены были заставлены книжными полками.

– Так что же делать? – спросил Леклерк. И торопливо добавил, словно хотел избежать их ответа: – Можно было бы попытаться создать разведывательную службу.

– Все это лишь видимость действия, – возразил Бломар.

Наступило молчание; в теплой, уютной комнате повеяло угрозой. Эти люди не были трусами, они умели действовать смело, но ровно настолько, чтобы жить в мире с самим собой. А сейчас их покою грозила опасность: они предпочли бы рисковать чем-нибудь другим. Пармантье собрался с духом и спросил:

– Что же вы предлагаете?

– Настоящие, реальные действия, – ответил Бломар.

– Действия… – повторил Леклерк.

Он не смотрел на Бломара. Он прислушивался к себе. Этот надежный барьер, поставленный поперек его дороги… он никогда не спрашивал себя, чьи руки его возвели. Его собственные руки. И он мог его разрушить. Он боялся не его – он боялся самого себя.

– Имея деньги, было бы нетрудно раздобыть оружие, – сказал Бломар. – У меня есть товарищи, которые могут изготавливать взрывчатку. Мы готовы взять на себя весь риск.

– О, деньги – это не проблема, они есть, – ответил Леклерк.

– Не думайте, что я против насилия в принципе, – сказал Пармантье. – Просто я не вижу смысла в убийстве нескольких несчастных подневольных солдат.

– Если мы хотим создать силу, способную поднять массы, продержаться до конца войны и построить новое будущее, наш долг – действовать, – ответил Бломар. – Мы будем существовать, только если начнем активно действовать.

– Но можно было бы организовать саботаж, – сказал Леклерк.

– Нет, нам нужны явные, открытые акции! – возразил Бломар. – Подрыв поездов, везущих оружие, гостиниц, где располагается противник. Главное – чтобы французы чувствовали, что они еще воюют. Итак, хотите вы создать движение Сопротивления или нет? Народ невозможно поднять на борьбу, только демонстрируя им знак «V» или лотарингский крест.

– А вы подумали о том, что немцы ответят на это безжалостными репрессиями? – спросил Пармантье.

– Но именно это нам и требуется! – ответил Бломар.

– Именно это?..

Пармантье возмущенно смотрел на Бломара. «Я-то знаю», – подумал тот. Да и кто знал лучше его? Он сидел здесь, с рюмкой коньяка в руке, и распоряжался кровью, которая не питала его собственное сердце, – кровью других. Но сейчас речь шла не о нем.

– Я рассчитываю именно на ответные репрессии, – сказал он. – Для того, чтобы политика коллаборационизма стала невозможной, для того, чтобы Франция не задремала, убаюканная миром, нужно, чтобы текла кровь, французская кровь!

– А вас не будет мучить совесть за то, что вы таким образом заставите немцев расстреливать невинных? – спросил Пармантье.

– Эта война научила меня тому, что непролитая кровь так же неискупима, как пролитая, – ответил Бломар. – Вспомните наши довоенные лозунги: «Никаких политических забастовок!», «Я не стану толкать свою родину к войне!». И вот чем все кончилось. Нет, довольно, хватит с нас этой преступной, бессмысленной осторожности! Подумайте обо всех тех жизнях, которые наше сопротивление, может быть, успеет спасти!

И все они надолго замолчали.

– Но учтите, – сказал наконец Пармантье, – что, если этот план провалится, нас обвинят в преступной жестокости.

– Не сомневаюсь, – ответил Бломар. Они будут виноваты в любом случае, однако его собеседники этого пока не знали, они просто боялись любых правонарушений. – Но мы будем действовать с расчетом на успех. Впрочем, вашим сторонникам и так грозит тюрьма или гибель. Ни листовки, ни газета не защитят их от этого.

– Но это совсем другое дело, – ответил Пармантье. – Наши люди идут на риск. Они согласились на него ради какого-то результата. Если мы подвергнем их опасности, не добившись успеха, это будет наша вина.

– Нет, – возразил Бломар, – мы должны стремиться лишь к достижению цели и сделать для этого все возможное.

– И вы считаете, что здесь все средства хороши? – нерешительно спросил Леклерк.

– Напротив! Здесь все средства будут плохи, – ответил Бломар.

Прежде он тоже надеялся подкрепить свои действия звонкими убедительными доводами, – увы, это было бы слишком легко. Теперь приходилось действовать без всяких гарантий. Трезво оценивать человеческие жизни, сравнивать ценность слезы с ценностью капли крови – тяжкая задача, и никакие расчеты здесь не годились. За победу не жалко было заплатить любую цену, даже кровью других.

Элен захлопнула книгу – читать больше не хотелось – и взглянула на Пантеон. Мрачное небо, нависавшее над ним, как будто сулило грозу, но солнце застили не тучи, а какой-то мелкий черный пепел, летавший в душном воздухе. Ходили слухи, что всюду вокруг Парижа горят бензохранилища. Вдали, на горизонте, громыхало; на сумрачном небосклоне мелькали мелкие белые сполохи. Они приближались. Над городом нависла какая-то свинцовая угроза; скоро падут последние препятствия и на улицы обрушатся потоки воды. Терраса кафе «Майё» опустела, как и улица Суффло. Ни одного такси. Машины ехали по бульвару Сен-Мишель только в одну сторону, к Орлеанским воротам. Бульвар превратился в главную магистраль, пересекавшую город от края до края, в дорогу исхода, по которой полчища людей спешно покидали город. Тем не менее человек в синем комбинезоне, взобравшийся на стремянку, аккуратно протирал стекло уличного фонаря.

«Завтра они уже будут здесь». Элен с легкой тревогой посмотрела в дальний конец улицы. Машина должна была подойти сюда в десять часов. Ей не хотелось застрять в этом городе, в этой безнадежной западне. Гробовая тишина окутывала улицы, застывшие между слепыми фасадами; скоро каждый обитатель города почувствует себя куда более одиноким, чем странник, блуждающий по затопленной равнине. Трудно было поверить, что дома устоят на фундаментах, так надежно вкопанных в землю; что каштаны будут по-прежнему отбрасывать свою неизменную тень на Люксембургский сад.

В сплошном потоке автомобилей кое-где виднелись медлительные колымаги с беженцами, – казалось, они везут людей целыми деревнями. Каждую из них тащили четыре, а то и пять лошадей; под зеленым брезентом, защищавшим тюки сена от дождя, были свалены в кучу матрасы, велосипеды… а среди них неподвижно, как восковые фигуры, восседали семьи под большими зонтами. Так и чудилось, что это живые картины, устроенные для торжественной церемонии. У Элен защипало глаза от навернувшихся слез.

«Вот и мне тоже… тоже предстоит изгнание!» Она огляделась. Все ее прошлое было здесь, среди этих каменных островков. Вот тротуар, где она играла в классики с Ивонной под благосклонным взглядом доброго Боженьки. Около этого уличного фонаря ее впервые поцеловал Поль. А в начале этой улицы он сказал: «Я тебя люблю». Элен вытерла глаза. Не было никакого Бога, она не любила Поля, и Жан ее не любил. Все клятвы обернулись ложью. Будущее, капля за каплей, утекало из города, а прошлое опустошалось, оставляя по себе лишь безжизненный панцирь, недостойный сожалений… Да и тот уже рассыпался в пыль; и не было больше прошлого, не было уже парижского изгнания: казалось, вся земля стала местом сплошного, безвозвратного исхода.

Из кафе вышла уборщица с тяжелым чемоданом. В этот момент у тротуара остановилась машина месье Телье; из открытой дверцы выглянула Дениза.

– Вы еще ничего не знаете? – крикнула она. – Нам сказали, что русские и англичане высадились в Гамбурге!

И она схватила чемодан Элен. На верхнем багажнике машины и в салоне все было забито чемоданами; велосипед привязали к капоту, над фарами. Элен кое-как втиснулась на сиденье рядом с Денизой, и машина тронулась. Хозяин большой бакалейной лавки опускал железные шторы над витринами, в которых стояли банки консервированных фруктов. Все другие магазины были уже закрыты.

– А разве ваши родители не уезжают? – спросила Дениза.

– Они боятся, что их магазин разграбят, – ответила Элен. И добавила, уже громче: – Как любезно со стороны вашего отца, что он взял меня вместе с вами!

– О, это вполне естественно, – сказал месье Телье. – Дом большой, там всем хватит места.

Машина выехала за Орлеанские ворота и свернула на проселочную дорогу. Небо над запертыми виллами было лазурно-голубым, так и чудилось, что они едут на пикник. «Все кончено, – думала Элен. – Кончено навсегда!» Навсегда… она мысленно осталась там, под сенью каштанов, в ароматах меда и какао; навсегда… она запомнит город, погибающий вместе с призраком ее загубленной любви. Та, что сейчас выглядывала в окошко машины, была всего лишь жалкой беженкой среди миллионов других.

На шоссе им встречались повозки, очень похожие на те, что они недавно видели на парижском бульваре, только эти уже грозили развалиться, и крестьяне шли пешком рядом со своими лошадьми; от сена осталась дай бог половина: видно, все эти люди бежали уже давно и издалека. Время от времени дорогу преграждали шлагбаумы, и машина бесконечно долго стояла в длинной очереди других автомобилей и повозок, продвигавшихся в пыли медленно и вяло, как полудохлые гусеницы.

– Завтра ехать будет уже невозможно, – сказал месье Телье и, оглянувшись, спросил: – Вы есть хотите?

– Можно остановиться в ближайшей деревне, – сказала Дениза.

– Ладно, давайте сделаем привал.

Местные крестьяне поджидали беженцев, стоя перед своими домиками, тонувшими в ирисах и розах.

– Ну как там? Париж уже взят? Кончено дело?

– Париж – это еще не вся Франция, – ответил месье Телье.

Они вошли в кафе. Дениза вынула бутерброды, бриоши, фрукты и заказала кофе. Возле приемника стояла женщина, слушая новости; у Элен слезы подступили к глазам – новые, незнакомые слезы. Прежние были слезами отчаяния и гнева, а эти – теплые и почти несоленые – легко катились по щекам, не причиняя боли.

Перед кафе затормозил автомобиль, покрытый зелеными ветками, словно для сельского маскарада; он приехал из Эврё – город был в огне, пожары бушевали и в Лувье, и в Руане. Всю вторую половину дня они встречали на дороге машины из Нормандии, битком набитые матрасами и так же замаскированные зелеными ветвями, придававшими им веселый, праздничный вид. «Что-то надвигается на мир, – подумала Элен. – Не на меня – я уже не существую, а на весь мир». Теперь это совсем не походило на временное отступление. Во всех глазах, со страхом и упреком провожавших вереницы машин, на всех грязных лицах беженцев, сидевших в грузовиках среди стульев, одеял и кувшинов, читалось одно – поражение, разгром.

Наступил вечер. Повозки остановились возле каких-то холмиков, люди распрягли лошадей, развели костры, чтобы сварить суп и устроиться на ночлег. Элен вспомнились фильмы об американских первопроходцах на Диком Западе. Она чувствовала себя такой неприкаянной, словно и впрямь очутилась на далекой, чужой земле. Как будто время превратилось в бескрайнее, неведомое пространство.

– Задержимся ненадолго в Лавале; надо позвонить маме и сообщить о нашем прибытии, – сказал месье Телье.

На этот маленький спокойный городок за один день обрушилось гигантское нашествие беженцев. Тротуары были сплошь забиты машинами, пустыри заняты приезжими; самые богатые из них сидели без сил за столиками уличных кафе, занимавших теперь все городские площади, остальные лежали прямо на земле.

– Посиди пока в машине, – сказала Дениза, – а мы с Элен сходим на почту.

Она взяла Элен под руку; как только они отошли подальше, ее лицо горестно исказилось.

– Теперь мы будем отрезаны от всего мира, – сказала она. – И я больше ничего не смогу узнать о Марселе. Ну как я буду жить, ничего не зная?

Элен промолчала, ей нечего было ответить. Как узнать… Но что было узнавать? Осталось только это измученное тело, это сердце, которое бьется впустую, ни для кого. История разворачивается, а я живу где-то на ее обочине. Нет больше жизни, и нет больше любви.

– Какое счастье, что Бломар был ранен, – сказала Дениза. – Теперь его наверняка эвакуируют куда-нибудь на юг.

– Да, конечно, – ответила Элен; она узнала о его ранении от мадам Бломар.

Они подошли к окошечку почты, у которого теснилась взволнованная толпа, пропахшая пылью и потом. Какая-то тщедушная маленькая женщина в черном умоляюще смотрела на телефонистку:

– Пожалуйста, мадам, вы можете позвонить за меня? – (Та пожала плечами.) – Пожалуйста, мадам! – повторила женщина.

Элен тронула ее за локоть:

– Куда вы хотите звонить?

– В деревню, чтобы известить мужа.

– В какую деревню?

– Это в Ружье, – ответила женщина.

– Погодите, сейчас я найду, – сказала Элен и начала листать справочник. Ружье, департамент Мен-э-Луар.

– Кому вы хотите позвонить?

– Не знаю, – ответила женщина.

В Ружье было десять абонентов.

– Может, Буссаду?

– Нет, он уже там не живет.

– Тогда Фильонну?

– Еще чего, он в это время на поле работает!

– Тогда Мерсье?

– Ох, только не ему! – испуганно воскликнула женщина.

Она безнадежно заплутала в этом слишком просторном мире. «Все мы тут заплутали. Найду ли я когда-нибудь в нем свое место?» – подумала Элен. Да и к чему? К чему ей эти ногти, которые цепляются за прошлое, и это сердце, которое хотело бы ничего не желать и все-таки еще желает, стремится желать, несмотря ни на что? Ничего не желать… Ничего не знать… Просто быть, вслушиваясь в спокойное журчание жизни, которая течет себе, сама не зная куда… Они вышли на улицу. Месье Телье стоял, прислонившись к капоту машины, и сворачивал самокрутку.

– Русские остались в стороне, – сообщил он. – А итальянцы объявили нам войну.

Я погубил тебя, погубил напрасно – твоя смерть никому не была нужна. Ведь я мог поехать туда сам, мог послать Жанну или Клер… а собственно, почему Жанну? Почему Клер? Почему тебя? Как я посмел выбирать? Помню, он говорил: «Нужно действовать ради того, что хочешь». Это было вчера. И больше я ничего не могу сказать. Может, он был прав. А может, нет. Но поскольку я ничего не могу сказать, нужно, чтобы этот голос умолк. Нужно, чтобы моя жизнь умолкла.

Но голос звучит, и история разворачивается. Моя история. А ты молчишь, и твои веки по-прежнему сомкнуты. Скоро наступит рассвет. И ты умолкнешь навсегда, а я заговорю во весь голос. И скажу Лорану: «Иди туда!» или «Не ходи туда!». Нет, я не заговорю.

А вот он говорил. Он знал, чего хочет, и говорил. Говорил, шагая по пустынным улицам, говорил в своей комнате, говорил по всему Парижу, а по воскресеньям говорил на фермах Морвана, на фермах Нормандии и Бретани, говорил с крестьянами, которые давно уже закопали в землю свои ружья. Его слушали крестьяне, рабочие, буржуа. Его слушали в Англии, а иногда по вечерам радио отвечало ему: «На могилах расцветут маки»[19]. Самолеты сбрасывали на поля Нормандии и Бретани пулеметы и гранаты.

– Скоро начнется, и тогда уж не остановить!

Они арендовали в предместье домик, стоявший на отшибе, а месье Бломар обещал раздобыть оборудование для типографии. Типография… Арсенал… Мы поедем в грузовичке за оружием, и все начнется. Наконец-то начнется – благодаря мне, а не вопреки; начнется, потому что я этого захотел.

Он вздрогнул: кто-то стучал в дверь.

Я не сразу признал его: эта бритая голова и клочковатая борода…

– Ну привет! – со смехом сказал Марсель.

– Как ты здесь очутился? Сбежал, что ли?

– Ты же не думаешь, что они выдали мне пропуск! – ответил Марсель.

Он вошел и оглядел комнату.

– Ого, ты сохранил мои картины, – сказал он с довольным видом и с минуту молча разглядывал их.

Я схватил его за плечо:

– Прямо не верится, что ты здесь, передо мной!

– Не сомневайся, это я, – ответил он.

Я достал из шкафа хлеб и масло:

– Ты наверняка хочешь есть.

– Страшно хочу! – Марсель сел к столу. – Правду говорят, что в Париже голод?

– Пока еще нет, – ответил я и поставил на огонь кастрюлю с картошкой.

Марсель здесь, Марсель с его массивной головой, мощными руками и зловещей ухмылкой каннибала; он заполнял собой всю мою комнату. Я был безмерно счастлив.

– А мы-то боялись, что тебя угонят в Германию.

– Они и хотели меня угнать, – сказал Марсель.

– Трудно было выбраться оттуда?

– Да нет, я ведь люблю ходить пешком, – ответил Марсель, намазывая маслом ломоть хлеба. Потом поднял голову: – Ты лучше расскажи, как тут у вас.

Я пожал плечами.

– Немцы гуляют по бульварам? – спросил он. – И вы сидите рядом с ними в метро? Они спрашивают у вас дорогу, а вы им отвечаете?

– Да, все так, – ответил я. – Но долго это не продлится.

И я начал рассказывать. Он ел и слушал.

– Значит, ты у нас теперь главарь движения террористов? – сказал он и расхохотался. – Нет, правда – даже от самого бесполезного человека можно ждать чего угодно!

– Нам сочувствуют и помогают многие люди. Можешь себе представить: я даже помирился со своим отцом! Буржуа-националисты наши сторонники.

– Здорово! – ответил Марсель.

Он все еще ел. Несмотря на бороду и бритую, как у каторжника, голову, он был похож на себя прежнего.

– Ну а что ты собираешься делать? – спросил я. – Хочешь, я дам тебе адрес одного приятеля, он живет около Морфлео-ле-Мин и поможет перейти демаркационную линию.

– А мне придется там регистрироваться? – спросил Марсель.

– Придется, если хочешь жить легально.

– Ладно, поеду туда.

– Ну а что дальше? – спросил я. – Будешь снова играть в шахматы?

– Я много играл в лагере; под конец даже мог провести одновременно семь партий с закрытыми глазами.

– Ну а как там вообще было?

– Там было спокойно. – Марсель вынул из кармана свою трубку. – У тебя табак найдется?

Я протянул ему свой кисет; он с восхищенным видом взвесил его на руке:

– Неужели весь отдаешь?

– А там у тебя его не было?

– Ну, не то чтобы часто… – Он медленно набил трубку и спросил: – У тебя найдется работенка для меня?

– Считаешь, что можешь работать с нами?

– Смотря что делать. Я не хочу заниматься писаниной или толкать речи.

– Но я же не могу поручить тебе бросать бомбы и поджигать гаражи. Ты сам подорвешься в первый же день.

– Это верно, – сокрушенно ответил Марсель.

Я колебался: было у нас одно дело, в котором он мог бы помочь…

– Скажи, ты действительно хочешь участвовать в борьбе?

– А тебя это удивляет? Или ты думаешь, что играть в шахматы можно при любом режиме?

– Ну, твоя политическая пассивность меня бы не шокировала. Ты ведь всегда ставил на бесчеловечное в людях.

– И проиграл, – ответил Марсель.

Наступило молчание. Потом я сказал:

– Я могу предложить тебе кое-что…

– Давай говори.

– Ну так вот: дом, где мы собираемся хранить оружие и устроить типографию, еще ни за кем официально не числится. Нам нужен человек, не связанный с нами, так сказать, посторонний. Ты женат, это лишний козырь в твою пользу. От тебя ничего особо не потребуется: просто жить там и заниматься скульптурой или живописью.

– Где он находится, этот твой домик? – спросил Марсель.

– Под Парижем. В Медоне.

– В Медоне, – повторил он с недовольным видом. – Ну ладно, мне выбирать не приходится.

– Только учти, – сказал я. – Ты рискуешь своей жизнью и жизнью Денизы.

Марсель усмехнулся:

– Дениза будет просто счастлива.

– А ты уверен, что принял мое предложение не ради того, чтобы оказать мне услугу?

– Да какое это имеет значение? – с той же усмешкой ответил Марсель. – Ты должен заботиться только об успехе своего дела.

– Не только, – ответил я. Какой-то странный внутренний голос не давал мне покоя. А ведь я думал, что давно заглушил его. Сначала Жак… – Я не хочу, чтобы ты согласился работать вслепую.

– Похоже, ты еще не научился командовать, – усмехнулся Марсель.

– Наверно, – ответил я.

Мне уже было не до улыбок. Он серьезно взглянул на меня:

– Ты все так же самонадеян. Неужели думаешь, что сможешь командовать мной? Я ведь делаю только то, что мне нравится.

– Все будет так, как ты пожелаешь, – ответил я, но мне было не по себе.

Почему именно он? Знать, чего хочешь, и делать это… Казалось бы, все так просто. Я хотел иметь оружие, помещение, где мог бы его прятать, и жильца, чтобы его охранять. Но я не хотел, чтобы им стал именно Марсель, не хотел подвергать его опасности. Тогда кто же? И почему Виньон, а не Марсель? Конечная цель была ясна, но она не определяла предстоящий ненадежный путь. Тут не годились никакие средства. Так почему же ты?

Он привел меня сюда. И ты здесь, ты умираешь, а я смотрю, как ты умираешь… Она мечется, стонет:

– Рут! Рут!

Кого это она зовет? Кто она, эта Рут? Я не знаю. Нынче история разворачивается так быстро, словно я очутился на дне реки и в легких осталось воздуха лишь на несколько секунд. На глубине реки. На глубине отчаяния. По дорогам разъезжают фургоны. Один такой фургон – немецкий, набитый тяжелыми ящиками, – даже въезжает в Париж. Водитель думает, что везет масло и ветчину; ему щедро заплатили за доставку. А вот и вилла в Медоне; они выгружают мебель, матрасы, тюки с бельем; выгружают и другие ящики. Несмотря на холод, Марсель трудится в одной рубашке, засучив рукава; к его вспотевшему лицу прилипла пыль. Он спускается по лесенке в подпол, сгибаясь под тяжестью мешка с порохом, и смеется… Потом я сижу в гостиной, где Дениза расстелила свои ковры и расставила мебель; в печке гудит огонь, а я показываю Лорану тоненькую красную линию, вьющуюся по карте Парижа.

– Смотри: первый поворот направо, второй налево, а дальше едем по бульвару.

– Ясно, – говорит он, – я все понял.

– Ты хорошо запомнил маршрут?

– Могу даже нарисовать по памяти.

Я комкаю листок и бросаю его в печку. Марсель сидит за шахматной доской; он размышляет. Дениза ходит взад-вперед по комнате.

– Хорошо бы начать с гестапо, – говорит Лоран.

Я смотрю на него: курчавые волосы, голубые глаза, жесткая складка рта – никогда еще я не разглядывал его так внимательно. Он не похож на Жака, но его кровь такого же цвета.

– У тебя в карманах ничего подозрительного нет?

– Не бойся, все в порядке, – говорит он и, вынув из бумажника фальшивое удостоверение личности, с довольным видом разглядывает его. – Отлично сделано! Скажи-ка, есть ли новости от Перье?

– Нет, ничего. Он все еще где-то там, у них. Как только его переведут в лагерь, мы попытаемся установить с ним связь.

– Похоже, что ячейка обнаружена, – говорит Дениза. – А священник уверяет, что никогда и не думал вешаться.

– Что ж, вполне возможно – странно было бы вешаться в его положении…

Я смотрю на стенные часы. Пять минут одиннадцатого – еще слишком рано. Встаю и подхожу к Марселю:

– Ну что, король защищается?

Он поднимает голову:

– Сердце не лежит к игре; нельзя делать две вещи разом.

– Я рад, что ты решил снова заняться живописью.

– Я тоже рад, – с улыбкой отвечает Марсель; он понимает, что мне нужно сейчас говорить, говорить о чем-нибудь постороннем. – Я был дураком.

– И тебе больше не кажется, что живопись – дурацкое занятие?

– Нет, – отвечает Марсель, – в лагере я многое понял. Ребята попросили меня расписать фресками читальный зал – видел бы ты, какими глазами они на них смотрели! Это было потрясающе – такое искреннее восхищение! Оно буквально перевернуло меня!

– Я-то всегда был уверен, что тебе прежде всего нужны зрители, – сказал я.

– И это тоже было моим заблуждением, – ответил Марсель. – Ведь я хотел, чтобы моя картина существовала сама по себе, не нуждаясь ни в каких зрителях. А на самом деле картины существуют только тогда, когда на них смотрят. Хотя, вообще-то, все наоборот: ведь это я вдыхаю в них жизнь! – Он усмехнулся – таинственно и чуточку хищно. – Понимаешь, вначале картина свободна, но вот прихожу я и насилую ее свободу, отнимаю ее, но в то же время оставляю свободной. Это куда интереснее, чем изготавливать какие-то вещи.

– Да, – сказал я, с любопытством глядя на него. – Так вот почему ты стал внимательнее к тому, что происходит вокруг тебя?

– Ну конечно, – сказал Марсель. – Мне же хочется выбирать своих зрителей.

Я положил руку ему на плечо. Теперь я был спокоен: с ним все благополучно. Да я никогда особо и не волновался на его счет. Я был уверен, что он всегда делал лишь то, что хотел. Я спрашиваю Денизу:

– А что, тот лысый тип все еще бродит тут?

– Я его уже три дня не видела, – с улыбкой отвечает она. – Наверно, мне почудилось: мы его совершенно не интересовали. Да и с какой стати?

– Ты права.

Она говорит спокойно, но у нее под глазами тени. По ночам ее мучат кошмары, а днем она высматривает чужих за садовой решеткой. Я знаю, что она не отступит перед опасностью, не предаст. Останется на высоте порученных ей задач. Но она не выбирала смерть – она выбрала только особый способ жизни. Ей страшно. Смерть может прийти в любой момент, пусть даже в виде глупой случайности: вдруг где-нибудь разорвется веревка или унесет бурный поток. «Как это прекрасно – предоставить людям свободу!» Только где она – эта свобода?

– Подлить вам кофе? Он еще не остыл… – спрашивает она.

– Спасибо, с удовольствием.

Она наполняет наши чашки. Часы показывают двадцать минут одиннадцатого. Лоран шумно прихлебывает свой кофе. Он всем доволен. Он был бы даже рад умереть вместе, но твердо уверен, что не умрет именно потому, что работает со мной. Хорошо ли я все обдумал? Я тщательно проверил предохранитель, все предусмотрел. Отставляю чашку и говорю:

– Ну пошли.

Дениза испуганно смотрит на меня:

– Как? Разве вы идете с Лораном?

– Конечно иду.

– Но вы не должны… Что будет с Движением, если с вами что-нибудь случится?!

– Да-да, я знаю: «Генералы умирают в своих постелях». Но я не считаю себя генералом.

– А надо бы! – отвечает Дениза. – Вы же прекрасно знаете, что никто не сможет вас заменить.

– А вы хотите, чтобы я позволил своим товарищам рисковать жизнью, а сам сидел дома, попивая кофеек? После такого я стал бы себя презирать.

Дениза осуждающе смотрит на меня:

– Вы слишком уж заняты собой.

Это меня уязвило. Похоже, она права. Может, я слишком занят собственной персоной, потому что я буржуа?

– Ваши личные переживания нас не касаются, – жестко продолжает она. – Мы доверились вам как руководителю, для которого партия превыше всего остального, и вы не имеете права подвести нас.

Я смотрю на Лорана; он равнодушно слушает ее: для него хорошо все, что я делаю. Смотрю на Марселя:

– А ты как думаешь?

Он смеется:

– Так же, как и ты.

– Да, – говорю я Денизе, – вы абсолютно правы. В следующий раз я вас послушаюсь. Но сегодня буду сопровождать Лорана: тут требуются двое, а я не могу отложить это дело. – И, встав, добавляю: – Кроме того, я хочу увидеть своими глазами, как это происходит.

– Я поставлю этот вопрос перед комитетом! – восклицает Дениза. – И заранее знаю, какое они примут решение.

– Согласен, – отвечаю я.

И вот мы выходим. Наши велосипеды бесшумно катят в темноте, отбрасывая вперед кружочки света. В моей котомке, под луком и картошкой, лежит нечто вроде банки сардин, самого невинного вида. Справа от нас, в темноте, слабо поблескивает что-то черное, оттуда веет прохладным запахом – это Сена. Дорогу преграждают мешки с песком; спешившись, перебираемся через них и едем дальше – мы в Париже. Город кажется спящим: на улицах ни души, дома выглядят черными квадратными глыбами. И только они пренебрегают затемнением: в их домах светятся окна – в дальнем конце проспекта сияет большой четырехугольник. Сунув руку в свою котомку, я выхватываю из нее банку «сардин»; Лоран едет за мной, и я знаю, что он сжимает в руке такую же холодную металлическую банку. Светящийся квадрат на правой стороне улицы приближается. Там, за стеклами, видны люди в синих мундирах с желтыми нарукавными повязками; они занимают весь дом, сверху донизу. У входной двери стоит автомобиль, рядом с ним немецкие офицеры. Я оборачиваюсь и говорю Лорану:

– Не вышло, давай за мной.

И мы проезжаем мимо; они не видят наши руки. Катим в конец проспекта, сворачиваем направо и тормозим.

– Проклятье! – говорит Лоран.

– Не будут же они стоять там всю ночь. Давай пока поездим просто так.

Меня мучит разочарование. Вчера днем здесь не было никакого автомобиля – то есть в моем воображении его не было, а теперь – нате вам, вот он, стоит себе как ни в чем не бывало! Я-то воображал, что мы весело вернемся к Мадлен и ляжем спать, а на самом деле… Его нашли в камере задушенным… Мы долго молча катим по улицам.

– Давай вернемся, посмотрим…

Мы неторопливо возвращаемся в начало проспекта; на сей раз он безлюден. Только по тротуару прохаживается взад-вперед полицейский. Я притормаживаю, целюсь в освещенное окно и запускаю в него банку.

– Есть!

Слышим позади звон разбитого стекла, взрыв, крики, свистки. Проспект, идущий с легким уклоном, на полной скорости проносится под нашими колесами. Позади все еще свистят полицейские. Первый поворот – направо. Опять свистки. Второй поворот – налево. Мы жмем на педали из последних сил. Когда нам удается перевести дух, сзади уже тихо. Улицы спят, небосвод спит. Как будто нигде ничего и никогда не происходило.

– Мы их поимели! – сказал Лоран.

– Да, похоже на то.

– Это даже не спорт, слишком уж просто.

– Погоди радоваться, просто они еще не привыкли…

Мы неторопливо крутим педали. Мне жарко, я чувствую себя невесомым. До чего же легко делать то, что хочешь, даже слишком. Завтра мы повторим этот номер. И взорвутся другие дома. Будут взрываться поезда, склады, заводы… Вот наконец и наш пансион «Колибри»; мы сидим у камина и пьем пунш вместе с Мадлен. А они там сейчас выносят раненых и убитых, выкрикивают приказы, палят в нас. Мы смотрим на пылающий пунш, такие спокойные и расслабленные, словно маки́[20] в зарослях.

На следующий день, в двенадцать, Мадлен встретила меня на выходе из цеха.

– Прекрасная работа! – объявила она. – Восемь убитых и неизвестно сколько раненых. Весь квартал перевернули вверх дном!

Я весело шагаю по улицам Клиши; эти трупы не отягощают мою совесть. На моем лице, на моих руках не осталось никаких следов содеянного: они идут мне навстречу, они на меня смотрят – и не видят, для них я всего лишь обычный, безобидный прохожий. В цехе товарищи тоже смотрят на нас без всякого удивления: мы ничуть не похожи на приговоренных к смерти. День проходит как обычно. Вечером я собираюсь на ужин к родителям. В семь часов, спустившись в метро, я заметил красный плакат на белых фаянсовых плитках стены.

– Ты видел? – спросила меня мать.

– Что?

– Плакаты. Вчера ночью на них было совершено покушение, и за это они расстреляли двенадцать заложников.

Мать смотрит на меня; запавшие глаза и щеки в багровых прожилках старят ее. Она рассказывает почти беззвучным голосом:

– Если виновники взрыва не объявятся в течение трех дней, они расстреляют еще двенадцать человек.

– Знаю, – говорю я. – Так оно все и начинается.

– Они обещали пятьсот тысяч франков за любую полезную информацию, – насмешливо говорит отец.

– Неужели эти люди не сдадутся? – спрашивает мать. – Неужели позволят им расстрелять двенадцать невинных людей?

У меня не дрожат руки, я не краснею. И все-таки на моем лице есть следы содеянного – я их чувствую, а моя мать их видит, и взгляд ее обжигает меня.

– Они не могут сдаться, – говорю я. – Если они это сделают, им не удастся продолжать начатое.

– Да, они преданы своему делу, – отвечает отец.

Он преисполнен гордости, словно сам метнул бомбу и не жалеет о содеянном; это сильный, волевой человек.

– В таком случае им не следовало этого делать, ведь они погубили французов!

– А тебе известно, что происходит в Польше? – спрашиваю я. – Они набивают евреев в поезда, наглухо запирают вагоны и пускают газ по всему составу. Неужели ты хочешь, чтобы мы стали их сообщниками в этой бойне? Ведь сейчас, в это самое время они наверняка убивают кого-нибудь.

– Да разве этот взрыв спас жизнь хотя бы одного поляка?! – восклицает мать. – Вчера к ним добавились еще двадцать четыре трупа, вот и все!

– Эти трупы дорогого стоят, – говорю я. – Неужели ты думаешь, что после этого слово «коллабо»[21] сохранит свой первоначальный, невинный смысл? Посмотрим, будут ли они теперь улыбаться нам, как старшие братья – младшим. Отныне между нами и ними всегда будет свежая пролитая кровь.

– Те, кто хочет бороться, пускай борются, но проливают при этом свою собственную кровь, – заявляет мать, приглаживая волосы. – Те люди не хотели умирать, но их мнения никто не спрашивал… – Внезапно у нее прерывается голос: – Никто не имеет на это права; это убийство!

Я беспомощно пожимаю плечами; у меня перехватило горло. К счастью, заговорил отец. Он пускается в объяснения. На ветхой галерее витает застарелый запах типографской краски и пыли; в детстве я задыхался от него и, забравшись под рояль, ощипывал ковер; у Луизы умер ребенок. Умер без лекарств, навсегда. И это я украл у них жизнь, единственную жизнь, которую никто не проживет вместо них. Они меня даже не знали, а я отнял у них жизнь. Кто-то стучит в дверь. Марсель читал, положив ноги на стол, и я постучал в дверь. Хватит! Довольно! Я знал, что так будет. Я этого хотел. И завтра мы всё начнем сначала…

Служанка вносит суп. Я не голоден, но приходится есть. А мать не ест: она смотрит на меня. Нельзя, чтобы она узнала. Но она знает. И я знаю, что она знает. Она никогда не простит мне этого.

Я ем. Потом пью ячменный кофе. А что, если сказать ей: «Ладно, я пойду и донесу на себя»? Как она поступит? Но нет, я молчу, и ей остается только одно – молча презирать меня. Она не слушает отца, смотрит теперь куда-то в пространство, отрешенная и неумолимая, а мой отец все говорит и говорит, и я ему отвечаю.

Так мы беседуем, а стрелка на циферблате стенных часов медленно ползет к одиннадцати вечера. У меня щемит сердце; внезапно чудится, что мне пять лет, что мне страшно, холодно, и хочется, чтобы мама уложила меня в кроватку, укрыла потеплее и долго-долго целовала; хочется остаться здесь, провести ночь в своей прежней, детской комнате, вспомнить прошлое, и тогда мне, может быть, удастся заснуть.

– Ну, мне пора идти, – говорю я и встаю.

Ноги словно налиты свинцом, но я не могу остаться, взгляд матери гонит меня, а когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, она сжимает губы и словно каменеет. «Ты сделал это. Теперь постарайся это перенести». Она молчит, но я слышу эти суровые слова. Она умрет, так и не простив меня.

И я ушел, растаял в ночной тьме, шагая рядом с самим собой – преступник и жертва преступления. Мне хотелось идти вот так до самого утра. В полночь я вошел в свою комнату и сел у пустого камина. Один. Заперт в своем одиноком преступлении. Я смотрел, как в камине пылают за решеткой старые газеты. «А что, если все это впустую? Если я напрасно убил их?» На заре я проснулся возле камина, замерзший, с горечью во рту, и подумал: «Нужно продолжать. Иначе все сделанное было бесполезно и я напрасно убил их».

У меня больше нет сил. Я больше не могу продолжать: ведь этой ночью, на этой кровати ты умираешь. Я хочу остановиться. Разве я не могу остановиться? Приставить револьвер к виску… И что потом? Что они сделают потом? Меня уже здесь не будет. Но ведь сейчас я здесь, и пока я здесь, будущее существует, даже невзирая на мою смерть. Я мечтаю о смерти, но я мечтаю о ней, пока жив. Так решись умереть, решись! Решись сам, один. А что потом? Что потом?..

Элен положила пилку на ночной столик и окунула левую руку в мисочку с пенной водой. Она полулежала на диване, задернув шторы и включив лампу у изголовья: так ей легче было представить, что день скоро кончится, хотя она прекрасно знала, что он еще в самом разгаре. За окном угадывались синее небо и мягкое майское воскресенье. Кондитерская лавка внизу была открыта; там детишки лакомились розовым мороженым в картонных стаканчиках. Элен вынула руку из мисочки, взяла спичку, обмотанную ватой, смочила ее в воде и начала поддевать отмершую кожу около ногтей. И вот так каждый день: сколько же времени приходится убивать на это занятие… сколько лет?.. Даже если бы он меня любил, что это изменило бы? Две устрицы в одной раковине… И пусть всегда была бы эта тишина и этот всплеск голубой, тепловатой воды… Она натянула юбку на колени. В дверь постучали.

– Войдите!

Это была Ивонна, с букетом фиалок в руке. Выглядела она как-то странно.

– Ну вот, началось, – сказала она.

Ее улыбка была какой-то натянутой, притворной, словно она хотела разыграть Элен.

– Что случилось?

– Они у нас в доме, забирают всех евреев.

– Не может быть! – изумленно воскликнула Элен и вгляделась в Ивонну: та продолжала улыбаться, но ее лицо было искажено.

– Это правда, – сказала она, и у нее затряслись губы. – Что мне делать? Я не хочу, чтобы они отправили меня в Польшу.

– Но что все-таки происходит? – спросила Элен.

– Толком не знаю. Я вышла погулять, на обратном пути остановилась около дома, чтобы купить фиалки, и цветочница велела мне бежать подальше.

Элен вскочила с дивана:

– Не бойся, никуда они тебя не увезут!

– Я боюсь за мать, – ответила Ивонна. – Если меня там не будет, они ее не пощадят. Может, они ее сейчас избивают!

– Тебе нельзя здесь оставаться, – сказала Элен. – Она первым делом пошлет их ко мне, в эту квартиру. Идем отсюда!

– Элен, я не могу бросить ее вот так, не зная, что будет дальше, – сказала Ивонна, умоляюще глядя на подругу. – Ты не могла бы сходить туда, посмотреть? Если мне нужно будет вернуться домой, ты только скажи, и я вернусь.

– Сейчас пойду, – ответила Элен и стала надевать пальто. – Где мне тебя найти?

– Я думала спрятаться в Сент-Этьенн-дю-Мон. Они устроили облаву во всем квартале, но вряд ли будут обыскивать церкви.

Девушки бегом спустились по лестнице.

– Значит, они увозят евреев. Не могу в это поверить! – сказала Элен.

Ивонна взглянула на нее с грустной иронией:

– А я могу. Я знала, что так и будет, – и тронула Элен за плечо. – Беги скорее! Я буду тебя ждать в часовне Святой Девы.

Элен помчалась со всех ног, но как бы она ни спешила, скорбный взгляд Ивонны преследовал девушку; ее горло сжималось от стыда. «Я в это не верила, я об этом не думала и спала спокойно, а она в это время лежала без сна и ждала… Я полировала себе ногти, а в это время они увозили евреев! Только что я сидела в своей уютной спаленке, в тишине и покое, и скучала, а за окном был день, в котором люди живут и страдают…»

Элен замедлила шаг – она запыхалась от бега. Улицы выглядели как всегда – было воскресенье, такое же, как все другие; одно из тех долгих воскресений, когда ничего не происходит.

Девушка вошла в парадное; там стояли двое полицейских; по всему дому разносились крики, хлопали двери, что-то тяжелое с грохотом падало на пол, какая-то женщина хрипло кричала на незнакомом языке. На середине лестницы Элен столкнулась с еще одним полицейским – он нес грудного ребенка и выглядел смущенным и растерянным. Девушка остановилась на площадке второго этажа; дверь маленькой квартирки была распахнута, оттуда доносились мужские голоса. Элен вошла и позвала:

– Ивонна!

Из задней комнаты вышел полицейский.

– Ага, явилась! – сказал он.

– Я не Ивонна, – ответила Элен.

– Ну, это мы сейчас проверим. Входите туда!

Элен заколебалась: дверь, распахнутая настежь, вела в спальню, куда прежде никого не пускали; там всегда было темно, из нее веяло ночными кошмарами и безумием. Сейчас в ней горел свет и у изножья кровати стояли двое полицейских. Мадам Коц лежала, укрывшись до подбородка одеялами; одна только голова была видна – бритая голова с дряблыми щеками и черным пушком на макушке.

– А где Ивонна? – спросила она.

– Ваши документы! – приказал полицейский.

Элен вынула из сумки удостоверение личности, продуктовые карточки и спросила:

– Что случилось?

– Где же Ивонна? – повторила мадам Коц. – Она никогда не уходит надолго!

Тем временем полицейский изучал документы Элен и что-то записывал в свой блокнот.

– Ну ладно, – сказал он наконец разочарованно. – Так что вам здесь нужно?

– Я пришла повидаться с подругой.

– А вы не знаете, где она?

– Нет.

– Да она сейчас вернется! – умоляюще произнесла мадам Коц.

– Ну так скажите ей, чтобы не вздумала пуститься в бега, – сказал полицейский. – Завтра сюда придут немцы, и если они ее не найдут, то будут не так снисходительны, как мы!

Оба полицейских удалились, с грохотом захлопнув за собой дверь.

– Она меня убьет! – сказала мадам Коц и закрыла глаза. – Ах, я умираю, умираю… Дайте мне мою микстуру, скорее!

Элен взяла наугад один из пузырьков на ночном столике и налила в ложку микстуру.

– Спасибо, – сказала, тяжело дыша, мадам Коц. – Скажите ей, чтобы она быстрее шла домой, иначе они меня убьют!

– Никто вас не убьет, – ответила Элен. – Не бойтесь, я навещу вас сегодня вечером. И буду вам помогать.

– А Ивонна? Где же Ивонна?

– Понятия не имею, – ответила Элен. – Ну, до свидания!

Она вышла из спальни и прикрыла за собой дверь. На столике Ивонны стояла пустая цветочная ваза, рядом лежали ножницы, булавки, катушки ниток. На ручке оконной створки висело голубое трикотажное платье с белой отделкой. Так и казалось, что хозяйка вернется сюда через каких-нибудь пять минут. На улице она купила фиалки. Но теперь цветочная ваза останется пустой – Ивонна сюда уже не вернется. На этажерке с книгами лежал плюшевый медвежонок, которого Элен стащила для нее десять лет назад. Сейчас он выглядел осиротевшим.

Элен спрятала его в свою сумку. На лестнице было тихо, чудилось, будто дом опустел, весь разом. Элен вышла на улицу; цветочница по-прежнему сидела на складном стульчике, рядом со своей зеленой тележкой. Никогда больше Ивонна не будет покупать у нее цветы, никогда не войдет в эту булочную. Куда ей теперь деваться? Одинокая, потерянная, без друзей… А я-то хороша – задернула занавески и стала полировать ногти!..

Вдруг она остановилась: на площади Контрэскарп стояли четыре автобуса. Два из них, слева от разделительной полосы, были пусты; два других, справа, были набиты детьми. С улицы Муфтар выходила длинная череда женщин под конвоем полицейских. Они шагали, с узлами в руках, по две в каждом ряду. На маленькой площади царила мертвая тишина. Из окон автобусов на них глядели детские личики – смуглые, затравленные. А на обочинах неподвижно стояли люди – стояли и смотрели.

Женщины прошли через разделительную полосу и направились к пустым автобусам. Одна из них вела за руку девочку – совсем маленькую, с темными косичками, перевязанными красными ленточками. К ним подошел полицейский и сказал несколько слов, которые Элен не расслышала.

– Нет! – ответила женщина. – Ни за что!

– Не упрямьтесь, – сказал полицейский. – Вам ее вернут позже. – И он взял девочку на руки.

– Нет-нет! – воскликнула женщина, вцепившись обеими руками в рукав полицейского. Теперь она кричала во весь голос: – Рут, малышка моя, Рут!

Ребенок громко заплакал. Элен сжала кулаки, слезы жгли ей глаза. Неужели мы ничего не можем сделать?! Что, если нам всем наброситься на этих полицейских, отнять у них девочку? Но никто не двинулся с места. Полицейский посадил Рут в один из автобусов, стоявших справа. Она кричала. Многие дети, сидевшие в автобусе, тоже подняли крик.

А женщина стояла, как каменная, посреди площади. Автобус медленно тронулся с места.

– Рут! Рут! – закричала ее мать и побежала вслед за ним.

На ней были туфли со стоптанными каблуками, и она бежала неуклюже, то и дело оступаясь. Сержант шел за ней следом, не торопясь, широким мужским шагом. Женщина еще раз крикнула: «Рут!», пронзительно и безнадежно. Потом остановилась на углу и стиснула голову руками. На маленькой площади царила мертвая тишина, и женщина стояла там, в этом голубом воскресном свете, стиснув голову руками, – казалось, у нее вот-вот разорвется сердце. Сержант подошел к ней и взял за плечо.

«Ох, почему… почему?» – с отчаянием подумала Элен. Она плакала, но стояла, не двигаясь, как все остальные, – плакала и смотрела. Она была там, но ее присутствие ничего не меняло. И она пошла через площадь. «Как будто я не существую. Но ведь я существую! Существую в своей запертой комнате, в пустоте. И ничего не значу. Разве это моя вина?» Перед Пантеоном стоял туристический автобус; из него выходили немецкие солдаты, они выглядели какими-то усталыми и мало напоминали тех наглых завоевателей, которые орали «Хайль!», проезжая по дорогам. «А я смотрела, как мимо меня проходит История… Но это была и моя История! И все, что сейчас творится, происходит со мной!»

Она вошла в церковь. Под каменными сводами гулко звучал орган; центральный неф был заполнен молящимися; маленькие дети стояли рядом со своими матерями, как и полагается в семье, и все сердца радовались музыке, свету и ароматам ладана. В глубине часовни, за легкой дымкой, поднимавшейся от горевших свечек, беззаботно улыбалась Святая Дева. Элен тронула Ивонну за плечо.

– Ах, вот и ты! Ну что там?

– Я видела твою мать, – сказала Элен, опустившись на колени рядом с Ивонной. – Полицейские были очень вежливы; они сразу поняли, что она больна; думаю, они оставят ее в покое. Она велела тебе передать, чтобы ты не волновалась за нее.

– Так и сказала? – удивленно переспросила Ивонна.

– Да. Она хорошо держалась.

Элен открыла свою сумку:

– Смотри, я принесла твоего медвежонка, – похоже, он заскучал без тебя.

– Как это мило с твоей стороны, – сказала Ивонна.

– Теперь давай займемся тобой. Тебе нужно встретиться с Жаном. Мне кажется, он сможет помочь тебе перейти на ту сторону[22].

– Ты обратишься к Жану?

– Дениза разрешила мне связаться с ним в случае крайней необходимости.

– А тебе это не слишком неприятно?

– Нет, почему неприятно? – ответила Элен и поднялась. – Оставайся здесь, я постараюсь вернуться как можно скорее.

– Послушай, возьми их себе, – сказала Ивонна, сунув фиалки в руки Элен. – И спасибо тебе, – тихо добавила она.

– Вот дурочка, – ответила Элен и пошла к выходу из церкви.

Орган уже смолк; теперь в тишине звенел только колокольчик, а священник воздымал над головой золотую дарохранительницу.

Элен дошла до улицы Суффло и села на свой велосипед. «Я увижу Жана!» Она не боялась этой встречи – ведь ей ничего не нужно было для себя. Рут, малышка моя Рут!.. Он не сможет остаться равнодушным к этому крику души – крику, который теперь постоянно будет терзать ее. И все остальное не имело значения – только Рут. А на улицах был конец воскресенья – воскресной молитвы в церкви, воскресного чаепития за семейным столом, воскресного отдыха в усталых сердцах. Моя история… она вершится без меня. Я сплю, иногда смотрю: и все происходит без меня.

Элен поднялась по лестнице и, прижавшись ухом к двери, вслушалась. Изнутри доносилось какое-то мерное поскрипывание. Значит, он дома. Элен позвонила.

– Добрый день… – сказала она, и слова застряли у нее в горле. Она не думала, что он будет смотреть на нее такими глазами: он не улыбался. Элен заставила себя улыбнуться первой. – Могу я поговорить с тобой пять минут?

– Конечно. Входи.

Элен села и торопливо сказала:

– Ты помнишь мою подругу Ивонну? Ее разыскивают, чтобы отправить в Германию. Дениза сказала мне, что ты мог бы помочь ей перебраться в свободную зону.

– Это возможно, – ответил Жан. – А деньги у нее есть?

– Нет, – ответила Элен и вспомнила светлое пальто и элегантный костюм в своем платяном шкафу. – То есть, может, и есть немного, но не сейчас, не сразу…

– Ладно, это неважно. Передай ей, чтобы она пришла часов в пять на улицу Орсель, в дом номер двенадцать, к месье Ланфану. Он будет ее ждать.

– Улица Орсель, дом двенадцать, месье Ланфан, – повторила Элен.

И внезапно у нее вырвались слова, которые она вовсе не собиралась произносить, но которые показались ей сейчас такими естественными и нужными, как будто она для того и пришла сюда:

– Жан, я хочу работать вместе с вами!

– Ты?!

– Неужели у вас не найдется никакого дела для меня?

Жан пристально посмотрел на нее:

– А тебе известно, чем мы занимаемся?

– Я знаю, что вы помогаете людям. Знаю, что вы хоть что-то делаете. Так позволь мне тоже хоть что-нибудь делать!

– Погоди, – сказал он. – Дай подумать…

– Ты что, не доверяешь мне?

– Какое сейчас может быть доверие… – ответил Жан.

– Тебе, наверно, нашептали, что я собиралась уехать в Берлин? – спросила Элен и усмехнулась. – Но я никуда не уехала.

– А почему ты хочешь работать с нами?

– Можешь быть спокоен, это не из-за тебя!

– А я и не думал, что из-за меня.

– Но мог бы подумать… – Она обвела взглядом комнату. Ничего не изменилось. И моя любовь не изменилась. – Ну так вот: я вовсе не собираюсь опять вторгаться в твою жизнь.

– Это опасная работа, – сказал Жан.

– А мне все равно! – Эти слова прежде тоже никогда не приходили ей в голову, и все-таки они звучали там, в ее душе, готовые выразиться в словах: «Я больше не живу, я словно мертвая». – Ты помнишь, как сказал мне однажды, что готов пойти на смерть, лишь бы жизнь обрела смысл? Я думаю, ты был прав.

– И это говоришь ты? – спросил Жан.

– Думаешь, я изменилась?

– Нет. Ты должна была к этому прийти, – ответил он и призадумался. – Скажи, ты машину водить умеешь?

– И даже очень хорошо. У меня отличная реакция.

– Ну, в таком случае сможешь во многом помогать нам.

Наступило короткое молчание. Потом Жан спросил:

– А ты полностью уверена в себе? Сможешь молчать, если тебя арестуют? Ты должна знать, что, если нашу группу обнаружат, мы будем расстреляны без суда и следствия.

– Да, смогу, – сказала Элен. И, поколебавшись, спросила: – Вы помогаете людям, и… это все?

– Нет, не все.

– Вот оно что… А ты тоже изменился, – сказала Элен.

– Ну, не так чтобы очень, – ответил Жан, грустно глядя в пространство.

«Он встревожен. Он одинок… а я не сумела правильно его любить, – подумала Элен. – Что ж, еще не поздно, ведь я буду всегда любить его».

Она встала и спросила:

– Ты сообщишь мне, когда я понадоблюсь?

– Через два-три дня, – ответил он и, взглянув на нее, с улыбкой добавил: – Рад был снова тебя увидеть.

Элен прикусила губу, она боялась расплакаться.

– Знаешь, я многое поняла, – сказала она. – Мне не следовало вести себя так… так отвратительно!

– Ну, я тоже виноват, – ответил Жан.

С минуту они молча испытующе смотрели друг на друга.

– Ладно, до свидания, – сказала Элен. – Хотелось бы, чтобы ты меня больше не презирал.

Не дожидаясь его ответа, она вышла из квартиры и спустилась по лестнице.

В щель между шторами пробивается тоненькая полоска света. Пять часов утра. Отворяются первые двери. Врач и акушерка спешат к изголовью больного или роженицы. Из подпольных дансингов выходят на пустынные улицы ночные гуляки. В некоторых кафе, ближайших к вокзалу, зажигается свет. А их выстраивают у стены. Он сунул руку в карман. Твердый, холодный предмет. Игрушка. «Кто бы мог подумать, что это может убить…» Но это убивает. Он подошел к кровати. Она не переживет эту ночь. А ночь почти уже прошла. Буду ли я еще здесь, чтобы сказать: «Я ее убил»? Чтобы сказать: «Нужно убивать и дальше»? Этот голос… Ради меня она говорит; ради меня она должна молчать. И разве важно, что для них мое молчание еще звучит как голос? Ничто меня не спасет. Но я могу заснуть, уйти с головой в этот поток вины. Тоска мучит меня, терзает, вынимает душу. Когда же кончится эта пытка?..

– Жан!

Он обернулся. Она открыла глаза. Она смотрела на него.

– Поль вернулся?

– Да, он здесь. Все хорошо.

– Я так рада, – сказала она.

Голос был слабым, но отчетливым. Он присел на край постели:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. – Она взяла мою руку в свои. – Знаешь, мне совсем не грустно. И не страшно умирать.

– Ты не умрешь!

– Ты так думаешь?

Она взглянула на меня: это был ее прежний взгляд, вопрошающий, требовательный:

– А что сказал врач?

На этот раз он не должен был колебаться, ибо сомнений не было: несмотря на испарину на висках, на дрожащий голос, это была не просто страждущая плоть – в ее взгляде была свобода, и эти последние мгновения принадлежали только ей.

– Врач сказал, что надежды мало.

– Да… я так и думала, – ответила она. И на минуту замолчала.

Нагнувшись к ней, он коснулся губами бледной щеки.

– Элен, ты ведь знаешь, что я люблю тебя.

– Да, теперь ты меня любишь, – сказала она и сжала его руку. – Как я счастлива, что ты здесь. Ты будешь помнить обо мне?

– Ты моя единственная любовь, – ответил он. – Ты здесь. И все это по моей вине!

– Ты не виноват, я сама захотела ехать туда.

– Но я же мог тебе запретить!

Элен улыбнулась:

– Ты не имел права решать за меня.

Все те же слова. Он взглянул на нее. Да, это она. И это она говорила: «Мне самой решать!» Эти блеклые волосы тогда сияли, эти впалые щеки были тогда румяными – такой она была. Все та же свобода… Значит, я никого не предал? Значит, говорил именно с тобой, с тобой, верной единственной истине своей жизни? Узнаёшь ли ты еще в этом прерывистом дыхании, в глазах под этими посиневшими веками свою упрямую волю?

– Я дал тебе свободу выбора, но знала ли ты, что выбираешь?

– Я выбрала тебя и сейчас сделала бы то же самое. – Она покачала головой и добавила: – Я не хотела бы иной жизни.

Он еще не смел верить этим словам, но тиски, сжимавшие его сердце, слабели, и надежда забрезжила в ночи.

– Ты не выбрала встречу со мной, – сказал он. – Просто споткнулась о меня, как спотыкаются о камень. А теперь…

– Теперь… – повторила она. – Но о чем мне жалеть? Разве мне так уж нужно было дожить до старости?

Ее губы с трудом выговаривали эти слова. И только взгляд был все еще зорким. Живая, присутствующая… Внезапно ему почудилось, что время утратило всякое значение – все то время, когда ее уже не будет, – ибо в эту минуту она существовала – свободная, безгранично свободная…

– А ты и вправду ни о чем не жалеешь? – спросила она.

– Нет. Почему ты спрашиваешь?.. Почему? – повторил он.

– Ты, главное, ни в чем не упрекай себя, – сказала она.

– Попытаюсь.

– Да, не упрекай, – повторила она со слабой улыбкой. – Я сделала что хотела. Ты был для меня камнем… Камни… они нужны, чтобы мостить дороги, а иначе как люди могли бы выбрать свой путь?

– Если бы это было так… – ответил он.

– Но это именно так, я уверена. Чем бы я была, если бы со мной ничего не случилось?

– Как бы мне хотелось тебе верить! – сказал он.

– А кому еще тебе верить?

– Когда я смотрю на тебя, я верю тебе, – ответил он.

– Посмотри на меня! – Но она закрыла глаза. – Я устала… посплю еще немного…

Он смотрел на нее. Это хорошо! Наверно, Поль был прав, когда так сказал. Она тихо дышала, а он смотрел на нее, и ему казалось, что он не мог бы придумать для нее другую смерть, другую жизнь. «Я верю тебе, я должен тебе верить. Верить, что никакое зло не настигло тебя по моей вине. Что под твоими ногами я был всего лишь обыкновенным камешком, таким же безобидным, как тот кусочек свинца, что разорвал твою грудь. Что он не убил тебя… что я не убил тебя, дорогая, любимая моя!»

– Элен!..

Он подавил этот крик. Вздутые вены, приоткрытый рот. Она спит, она забыла, что ей предстоит умирать. Только что она это знала; и вот теперь умирает, уже не зная этого. Не спи, проснись, любимая! Он склонился над ней. Ему хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть, взмолиться, изо всех сил дуть на этот колеблющийся огонек, чтобы он разгорелся. Но от моих губ до ее жизни уже нет пути; только она сама могла бы заставить себя вернуться к свету. Элен! – ведь у нее еще есть это имя, неужели ее уже нельзя называть так? Дыхание с трудом поднимается из легких к губам и с хрипом уходит обратно, от губ к легким; жизнь колеблется, борется со смертью, она еще здесь, она останется здесь до последнего мгновения; постарайся же удержать ее, сохранить для чего-то другого, а не для смерти! Каждый удар сердца приближает ее к роковому концу. Остановись! Ее сердце все еще продолжает биться, упорно биться; когда оно остановится, будет слишком поздно, она уже умрет. Так перестань же, перестань умирать!..

Глаза вдруг открылись; он обнял ее. Но эти глаза уже ничего не видели… Элен! Она уже не слышала его.

Что-то осталось – еще не отсутствие, но уже не существующее на земле, для меня. Эти глаза еще смотрят, но их застывший взгляд устремлен в никуда. Дыхание замирает. Она сказала: «Я счастлива, что ты здесь»; но здесь меня уже нет – я знаю, что происходит нечто, в чем я не могу участвовать; оно происходит не тут и не там, но вне всякого людского присутствия… Она делает еще один вдох; ее глаза заволакивает пелена, мир отдаляется от нее, исчезает, и все-таки она еще остается в нем, в его средоточии; она становится мертвой, которую я держу в своих объятиях. Ее губы растянуты в предсмертной гримасе, взгляд погас. Он опустил ее веки на эти застывшие глаза. Любимое лицо… Любимое тело… Это был твой лоб, это были твои губы. Ты покинула меня, но я еще могу лелеять твое отсутствие; оно хранит твой облик, оно здесь, в этом застывшем теле. Останься… останься со мной!..

Он поднял голову. Наверно, он долго сидел так, прижавшись лбом к этому остановившемуся сердцу. Это тело… неужели это была ты? Он с тоской вгляделся в застывшее лицо. Оно осталось прежним, но это была уже не она. Останки… Подобие… Ее больше нет. И вот ее отсутствие утратило четкие контуры, она окончательно ушла из этого мира. А мир остался таким же полным, как вчера: он знать не знает об этой утрате. Как такое возможно? Как будто она ничего не значила на этой земле. Как будто я сам был ничем – живым для всех прочих людей в мире и навсегда отделенным от них; виновным и невиноватым – как булыжник, попавшийся под ноги на дороге. Такой тяжелый – и совершенно невесомый…

Он вздрогнул: кто-то стучал в дверь. Он подошел, открыл.

– Чего тебе?

– Мне нужен твой ответ, – сказал Лоран.

Он шагнул в комнату и взглянул на кровать.

– Да, – сказал Бломар. – Все кончено.

– Она не мучилась?

– Нет.

Он посмотрел в окно. Там уже рассвело. Минуты шли, одна за другой, вытесняя истекшие мгновения, истекая сами, без конца. Иди вперед. Решай. И снова звучит похоронный колокол; он будет звонить до самой моей смерти.

– Машина может подойти примерно через час, – сказал Лоран. – Так ты согласен или нет?

Он взглянул на кровать. Тебе легко решать – ты уже выбрала могильный камень. А те, кого завтра расстреляют, не выбирали: я – тот камень, который раздавит их; я не уйду от проклятия, навсегда останусь для них другим, слепой силой судьбы.

Но я хотя бы попытаюсь защитить то высшее благо, что оправдывает невинных и карает виноватых, что спасает человека от окружающих и от него самого: имя ему – свобода, и если мне удастся его спасти, значит я не напрасно жил на земле. Ты не дала мне покоя, но мне он ни к чему. Ты даровала мне мужество, помогавшее вынести преступления и угрызения совести, без конца мучившие меня. И нет мне иного пути.

– Ты не согласен? – спросил Лоран.

– Нет, – сказал он. – Я согласен.

Имеется в виду государственный переворот 1936 года в Испании. – Здесь и далее примеч. перев.

Пьер Шарль Теттенже (1887–1965) – французский политик, правый националист, консерватор, антикоммунист. Видный деятель Лиги патриотов.

Франсуа де Ларок (1885–1946) – офицер и политический деятель. В 1939 году создал национал-консервативную Французскую социальную партию.

Линия Мажино – система укреплений, созданных в 1928 году на северо-востоке Франции по инициативе французского политического деятеля Андре Мажино (1877–1932).

Строка из неофициального марша Французского иностранного легиона, автор неизвестен.

Мидинетка (от фр. «midi» – «полдень» и «dinette» – «легкий обед») – так в XIX веке в Париже называли молодых девушек, как правило работавших в лавках или швейных мастерских. В переносном значении – простушка, наивная девица.

Леон Блюм (1872–1950) – французский писатель и политический деятель, в описываемый период – премьер-министр Франции.

Франсиско Франко (1892–1975) – испанский генерал и политический деятель правого толка, стал главой Испанского государства после военного переворота 1936 года и победы в кровопролитной гражданской войне.

«Штука» (нем. «Stuka») – немецкий пикирующий бомбардировщик времен Второй мировой войны.

Курт Шушниг (1897–1977) – глава Австрийского правительства (1934–1938).

Речь идет о немецкоязычной части страны, которую чехи отказывались отдать Германии в 1938 году, но под давлением Франции и Англии, опасавшихся войны, все-таки уступили ее Гитлеру.

Эдуар Даладье (1884–1970) – французский политик, премьер-министр Франции до 1940 года.

Жан Поль Рейно (1878–1966) – французский политик, противник Германии.

Комендатура (нем.).

Иронический парафраз слов «Марсельезы»: «День нашей славы настает».

Только двое! (нем.)

Здесь: Привет! (нем.)

Лион издавна славился производством шелковых тканей.

Отсылка к стихотворению Джона Маккрея «На полях Фландрии» (1915). Маки стали символом памяти героев Первой мировой войны.

Маки́ – французские партизаны времен Второй мировой войны. Название происходит от местности на юго-востоке Франции, покрытой труднопроходимым кустарником.

«Коллаборационист» – здесь: человек, сотрудничающий с врагом.

Имеется в виду так называемая «свободная» зона Франции, отделенная демаркационной линией от территории, оккупированной немцами.