Томас Вулф согласился на путешествие по северу-западу Америки, летом 1938 года, после того как он познакомился с двумя газетчиками в Сиэтле. Они, Конвой и Миллер, разработали план поездки, и решили пригласить Вулфа присоединится к ним. Вулф согласился, так как нуждался в отдыхе, и белый «форд» отправился в путь. За тринадцать дней они посетили одиннадцать национальных парков.
Примечание к «Западному журналу» Эдварда К. Асуэлла
Когда Томас Вулф отправился на Тихоокеанский северо-запад в начале лета 1938 года, его побудило к этому сочетание сильных мотивов. Он только что сдал издателю рукопись объемом двенадцать миллионов слов. Он устал и хотел отдохнуть. Тихоокеанский северо-запад был единственной частью Соединенных Штатов, которую он никогда не посещал. Наконец, он не утратил чувства удивления, свойственного маленькому мальчику, и хотел прокатиться на поезде с обтекаемой формой.
Приехав в Портленд (штат Орегон), он познакомился с двумя газетчиками, которые планировали совершить автомобильное путешествие по всем национальным паркам Дальнего Запада. Они пригласили Вулфа, который сам не умел водить машину, поехать с ними. Он всегда стремился узнать о своей Америке все, что только можно, и мог опьянеть от новой географии, как от крепкого спиртного. Поэтому, забыв о своей усталости, он отправился с двумя новыми друзьями.
4 июля 1938 года поездка закончилась, и Вулф был в Сиэтле. В этот день он написал мне письмо, в котором в первый и единственный раз рассказал о «Западном журнале»:
Это была часть последнего письма, которое мне довелось получить от Вулфа. Через два дня у него началась пневмония, от осложнений которой он должен был умереть в больнице Джона Хопкинса в течение девяти недель.
Там, в Балтиморе, в то печальное пятнадцатое сентября, через несколько часов после смерти Вулфа, я сидел в больнице и беседовал с членами его семьи. Зашла речь о его неопубликованных рукописях. Я спросил, известно ли им что-нибудь о «Западном журнале». Его мать взялась порыться в его сумках. И вот она – переплетенная бухгалтерская книга, из тех, что используются в простой бухгалтерии; именно в таких книгах Вулф писал свои первые рукописные черновики. Книга была заполнена до последней страницы его почти неразборчивыми карандашными каракулями, а в начале стояло название «Западный журнал». Там не было ни пятидесяти тысяч слов, ничего подобного. Вулф всегда оперировал круглыми цифрами. Когда он говорил: «Я написал миллион слов», он имел в виду: «Я написал много». Когда он говорил: «Я написал пятьдесят тысяч слов», он имел в виду: «Я написал совсем немного; на самом деле я только начал». Это была последняя рукопись, которую написал Томас Вулф.
Ежедневный журнал путешествия по великим паркам.
Понедельник, 20 июня. Крейтер
Выехали из Портленда ровно в 8:15 понедельника, 20 июня, с Миллером и Конвоем на белом Форде. Проехали с юго-восток на восток по фермерским полям верхней части Уилламетта, огибая гору Худ, которая сияла в лучах яркого солнца. Затем поднялись и пересекли Каскады, и с внезапностью ножа спустились в сухие земли восточного склона. Затем по высокогорному плато, через голые холмы, каньоны и фермы, то тут, то там, и в 12:45 были в Бенде – 200 миль за четыре с половиной часа.
Потом поднялись до Пилот-Батта вдоль города – великая равнина, простирающаяся бесконечно далеко, и неприступная линия Каскадов с их скорбными часовыми: Худ, Адамс, Джефферсон, Три Сестры и все остальные. Выехали из Бенда в три часа дня и проехали по обширным и ровным сосновым лесам более ста миль. Затем спустились в обширную равнинную долину реки Кламат, снова земля Ханаана – дальние хребты бесконечны – Орегон и Земля Обетованная. Мимо индейской резервации – огромные деревья на подходе к парку – затем подъем вверх, вверх и еще раз вверх, и, наконец, невероятный кратер озера. Отель и некая жизнерадостность, несмотря на радушие, – коттеджи, мальчики и девочки из колледжа, которые обслуживают и ждут, – и огромный кратер, холодно мерцающий в невероятном холодном свете. Наконец снова выезд на белом Форде – и лесные рейнджеры внизу. Потом темнота, огромные темные просторы озера Кламат, и, наконец, решение остаться здесь на ночь. Пишу это в 1:30 ночи – и сразу в постель!
Первый день: 404 мили!
Вторник, 21 июня. Йосемити
День гнева: Проснулись в 05:30 – перетащили уставшие кости, и мы снова в пути. Едем из Кламата и примечательна пустыня: шалфейный кустарник, и голые, голые холмы, величественно-вылепленные, кратерообразные, купоросные, лощеные – разнотравье с зарослями великой сосны, и вулканическое оледенение, дьявольское, пустынное, взрывчатое. Развалины усадеб старых поселенцев, города-призраки и мрачные фасады давно забытых почтовых отделений прекрасны в лучах восходящего солнца. Затем пинеленды, каньоны, реки и подъемы, голые кратерные холмы и массы вулканической лавы, вездесущая гора Шаста – гора Шаста все время, всегда гора Шаста – и, наконец, город под названием Уид.
Завтрак в 7:45 в Виде (названным с дорогой радостью), а затем отъезд от возвышающейся Шасты в 8:15 – и подъем, и подъем, и в конце концов – перевалы прекрасных лесистых Сискиус. Теперь вниз, в каньон Сакраменто, и все утро вниз, вниз, вниз, вниз по каньону, и железная дорога змеящаяся, змеящаяся всегда с тысячью маленьких пунктуальных разрывов, и товарные поезда, и локомотивы с кабинами впереди, все внизу, вдоль прекрасного Сакраменто змеящегося, змеящегося, змеящегося. Наконец, город Реддинг и исчезающий лес, исчезающие холмы, исчезающие купы лавы – и почти сразу могучая долина Сакраменто – твердая, как континент.
Все утро мы едем по огромному дну этой равнинной долины. Бескрайние поля заросли соломой, более светлой, чем волосы шведов, и бесконечно далекие и неприступные города, прижавшиеся к горам с обеих сторон, и огромные стада тучных коричневых бычков, пасущихся на светлых от соломы полях. Это сухая земля со странным, жарким, пьянящим ароматом и плодородием. Наконец, гор нет совсем, а есть только огромная, залитая солнцем и жаром, соломенно-светлая равнина и прямое чудо дороги, по которой машина мчится как по волшебству, не чувствуя скорости в шестьдесят миль в час.
В 11:30 короткий привал, чтобы посмотреть на отель – и большие пальмы, и испанская плитка, и арки, и внутренний дворик в отеле, и бассейн. И так снова и снова по огромной, жаркой, светящейся соломой равнине, и огромные поля, скошенные сейчас и разбросанные бесконечными пучками сена, и океанские капли зелени, и дома, и сараи, где есть вода. По мере приближения к Сакраменто земля становится немного зеленее, больше запаха, и дома теперь лучше, и огромные тучные стада бычков неизмеримо больше, и все кажется светлее и больше солнца. Наконец сквозь знойную дымку мы видим склоны Сакраменто. Мы проезжаем по огромному виадуку, затем мимо разбросанных вдали заправочных станций, магазинов с хот-догами, «три маленьких поросенка» и барбекю калифорнийского городка. Потом сразу город, и уже дома, и могучие пальмы, и деревья, и гуляющие люди, и Дом штата с золотым куполом.
Мы едим спагетти в первом попавшемся греческом ресторане и тут же снова выезжаем на дорогу, проезжая улицу за улицей с лиственными деревьями, пальмами и приятными домами. Потом мы выезжаем из города, но теперь мимо нас проносится поток машин, груженых грузовиков и проносящихся с жужжанием легковых автомобилей, и нет больше этих прекрасных пятидесятимильных участков и шестидесяти миль в час. Но мы едем дальше, вниз, через весь хребет штата, с коровами, городами, коровниками и людьми, проносящимися мимо. Сейчас мы находимся в долине Сан-Хоакин, наполненной Божьим изобилием: фруктовые сады, персики, абрикосы, виноградники, апельсиновые рощи, светящиеся маленькие городки, засеянные домами-фруктами, сверкающие в жарком и сияющем воздухе, город за городом, каждый из которых находится в центре Божьего изобилия.
Наконец поворот в Мерседе на Йосемити и снова холмы, кратерные, вулканические, изрытые взрывами холмы. Но знаки говорят нам, что мы не сможем попасть в парк по размытой дороге, если не возьмем гида; и теперь уже слишком поздно, уже пять, а последняя экспериментальная машина уходит в шесть, и мы все еще в пятидесяти милях от нее. Телефонные звонки рейнджерам, суперинтендантам и так далее, заправочная станция и горячие кабины, и конец дня, когда наступила изнуряющая жара, и ветер колышет скверы вокруг кабинок. И вот, наконец, снова в путь. Почти сразу же разбитая земля, соломенно-яркие формочки, подъем на кратерные холмы и вскоре среди них – подъем, подъем, подъем, и вниз, вниз, вниз в приятные лесистые горные складки с маленькими холмистыми городками то тут, то там. Подъем, подъем, подъем, подъем, теперь уже в потрясающие горные складки, тесные, набитые, обрывистые, наложенные друг на друга, вниз и вниз, потом снова вниз по захватывающим дух изгибам, крутизнам и отвесным скалам в каньон, прорезанный на милю ниже огромными лезвиями ножей. Потом внизу закрытые ворота, маленький магазинчик, снова звонки по телефону, темнота и, наконец, успех: под свою ответственность мы можем войти в парк.
И вот, медленно поднимаясь вверх и вверх по размытой дороге, обнаружив, что она не так опасна, как мы опасались, и, наконец, миновав плохой конец, поднялись вверх, теперь уже чисто, и шум могучих вод в ущелье, и отвесная чернота вздымающихся масс, и звезды. Вскоре въезд и домик егеря – и все выше и выше – и сучья деревьев, и скалы над дорогой и над нами, и головокружительные массы, черные как тучи, и ощущение неизбежного ужаса. Наконец, долина Йосемити: дороги темнеют, но теперь уже запах дыма и гигантские палатки, и огромные деревья, и гигантские стены скал, черные как туча, и над небом звездная ночь. Потом лагеря, лодж, сотни молодых лиц и голосов – офисы, здания, магазины, сотни палаток и домиков [Лодж – охотничий домик, часто встречается на западном побережье Америки]. Танцплощадка, переполненная усталыми сотнями – 1200 маленьких продавщиц и стенографисток, школьных учителей и мальчиков, все они, благослови Господь их маленькие жизни, шеи, танцы, поцелуи, чувства и вдохи в кромешной тьме огромных красных деревьев. Шум темного гигантского водопада – и в постель!
535 миль сегодня!
Среда, 22 июня
Проснулись в 7:00 под шум водопада, голоса девушек и суету просыпающегося лагеря. Завтрак в столовой, и снова в путь – на выход из Южной Вавоны, вниз через лесистую местность к предгорьям: блестящая листва кустарниковой сосны, затем синевато-яркое золото лесистого бархата, затем сине-золотая равнина и сине-золотая жара. Но дорога в долину забита транспортом, когда мы поворачиваем и снова едем в горы. Потом генерал Грант, и огромные деревья, и красивые маленькие девочки у дороги. Затем 30 миль по хребту к Секвойям – и генерал Шерман. Потом прямо к другому входу, потом вниз по ужасно извилистой дороге: измученный вид на одиннадцать хребтов, потом низины и Висалия. Затем, уже в темноте, прямо по долине до Бейкерсфилда. Затем на восток и в пустыню через хребет Техачапи – яркий блеск огромных цементных заводов – и вот в 1:30 в Мохаве на краю пустыни. И вот мы уже в постели – и проехали сегодня около 365 миль.
Четверг, 23 июня
Подъем в 7 часов в отеле Мохаве, а в номере уже жарко и душно. Ветер, обещавший накануне бурю в пустыне, не стихает, а солнце уже раскалено добела, и на невероятно грязных и заляпанных оконных стеклах – мукоид. Мимолетный взгляд на раскаленную крышу и грязную форточку в ресторане внизу – и медленный грузовой транспорт, проносящийся мимо, и усталость. Выехали из города в 8:10 и направились прямо в пустыню – и так через Мохаве на большой скорости в течение четырех часов до Барстоу. Пустыня становится еще более пустыней – палящая жара – 102 (39 градусов по Цельсию) внутри заправочной станции – и вот уже пустынные горы, кратерные и вулканические, и еще более чудовищная пустыня лавовой земли, похожая на необъятную равнину смолы.
Изредка дует мелкий мозольный ветерок, раз-другой покажется вода и волшебная зелень пустынных деревьев. Но все становится жарче и злее по мере того, как белый «Форд» проносится через поджарые холмы – медные, черные, разделенные, как шлаковые отвалы. Наконец, очередная заправка, и печной воздух, обдуваемый жарким, сухим, странно бодрящим ветерком, и заправщик, не умеющий писать: «У меня руки трясутся от жары». Наконец, Нидлс, хороший обед, и снова на улицу, в палящий зной – 106 (41 °C) в пределах навеса станции, 116 (47 °C) или 120 (49 °C) за его пределами. Так мы покинули Нидлс – и через раскаленный воздух попали в пустынный мир Аризоны. Склоны гор стали еще более дьявольскими – и мы то спускаемся, то поднимаемся среди них, время от времени проезжая мимо маленького городка, несколько пылающих домов и фасадов магазинов. Теперь вверх и вверх, по огромным обжигающим грунтовым склонам, и в Оатман, к шахтам золотых приисков и полуголым мексиканцам перед ямой. Потом вверх, вверх, вверх, вверх, вверх, через Голдроад, наконец, вниз, вниз, вниз, вниз по взрытым склонам, вулканическим «трубам» и древним морским эрозиям, столообразным вершинам мез, столбчатым размахам, стратификациям и дьявольскому лесу. Под нами – бескрайняя, бледная, лимонно-мистическая равнина, а вдали, неизмеримо далеко, почти бездвижный шлейф машинного дыма и двухголовый грузовой состав, несущийся вперед – бездвижный бездвижный – сквозь безвременье.
Мы едем по огромной равнине, чтобы встретить поезд, и так, почти встречаясь, движемся без движения, никогда не встречаясь. Потом вверх, вверх и вверх, вокруг, через перевал и вниз к Кингману, и дальше, и дальше, и дальше, и дальше, и дальше, по изрытым взрывами склонам и огромным лимонно-магическим пустынным равнинам. Наконец мы останавливаемся на заправке с фонтанчиком: «Пожалуйста, будьте осторожны с водой, нам придется везти ее 60 миль». Сейчас мы находимся на высоте 5280 футов над уровнем моря – и 4800 футов, на которые мы поднялись после Нидлса. И так далее, и далее, и далее. Страна стала зеленее, и бычки на полях выдирают траву – зеленую траву среди зарослей шалфея. Начинается Национальный лес – и теперь это совсем другой мир, уже не мучимый извергами, а дружелюбный, лесной, знакомый.
Мы едем по большой дороге, ведущей на восток, пока не свернем налево к Большому Каньону. Подъемов теперь немного, но снова вверх и вниз, великое плато на высоте 7000 футов, и мы едем дальше, в направлении (ровно) далеких двойных ободов, сине-багровых, потрясающего каньона. Огромное солнце уже опускается под нами на 7000 футов – мы мчимся дальше, чтобы успеть догнать его в каньоне, пока оно не опустилось совсем, но слишком поздно, слишком поздно. В 8:35 (а уже почти стемнело) края каньона, Яркий Ангельский Домик и Гранд-Каньон – Большой Горгубий – там безмерно, темно, почти странно – бездонная тьма, в которую заглядывают с самого края ада с ужасными проблесками – почти невидимыми – просто бездонной тьмой.
Итак, в нашу хижину и на ужин в Домике. Потом прогуляться по задней части Большого Горгуби и на безмерные звезды над Большим Горгуби просто посмотреть – очень посмотреть. Так что спокойной ночи – и 560 миль сегодня.
Пятница, 24 июня
На рассвете олень за окном косит траву. Миллер пришел в 8:30, но дал мне поспать, так что я наконец-то искупался, оделся и плотно позавтракал. Затем с Миллером, Конвоем и рейнджером на смотровую площадку, причем рейнджер вел машину, а мы смотрели через смотровые стекла на Олд Горгоби и неживое время. Спустились к башне Явапай, а там все люди – и восточный ковбой, и шлюха, и ангел в широкополой шляпе, с мокрым красным ртом, белокурыми кудрями и в бриджах для верховой езды, набитых ягодицами.
И дальше, к Камерону, – индейская ложа и старая собака, двигающаяся в тени стены. Потом в пустыню Живописная Пустыня, палящий зной, испепеленная дорога и весь полдень у лазурных скал. Четыре маленькие индианки в лохмотьях и нижних юбках у дороги ждали пенни (у них были десятицентовики), две – на буреломе. Потом снова вдаль, вдаль – хорошая дорога, плохая дорога, хорошая и плохая, снова вдаль, мимо безумной и измученной дьяволом красноты вермилиевых скал: красных, сиреневых, фиолетовых, снова переходящих в красные. Теперь ущелье Большой Горгуби – мост Навахо и Горгуби, коричнево-красно-желтый, всего в тысяче футов или около того ниже.
Все дальше и дальше по пустынной земле – то серой, то зеленеющей шалфеем – и снующими туда-сюда индейцами и индейскими домами. Потом дорога поднималась на холмы, и вот уже лес, и все эти прекрасные осины, и огромная, поднимающаяся вверх полоса хребтов и лугов. Потом большой лес и, наконец, лодж, и алый миг, потрясающие сумерки Большой Горгуби – более сжатые и более цветные, более потрясающие здесь. Затем темнота и огни Южной реки.
Потом невероятное театрализованное представление с участием официанток и посыльных – официантка в костюме Хиаваты напевала песню Юнион Пасифик. Потом домой, к Миллеру в хижину, а Конвей все еще бодрствует, возбужденно читая списки и пробеги из своих записей – Луна за 30 часов возможна! И вот мы уже в постели – и 210 миль за сегодня.
Суббота, 25 июня
Поднялся в 7:30, лодж «Северный Край», Гранд Каньон. Звуки официанток и горничных, поющих прощальные песни «Пока мы не встретимся снова» и т.д. пассажирам, уезжающим на автобусах. Они выражали обычные для Ю. П. (Юнион Пасифик) чувства, и, по словам Конвея, в глазах пассажиров и некоторых девушек стояли слезы. В лодже с террасы открывается вид на Большой Горгубий в лучшем свете – и гламурно! – и гламурно! Затем завтрак, который подавала официантка со странной и обаятельной улыбкой. Она была родом из Техаса и призналась, что чувства, песни и битье ногами во время ночных театральных представлений, все это на высоте 8000 футов для дорогого старого Ю. П., выбили ее из колеи и поначалу «ужасно утомили».
В 11 часов мы выехали – и вниз через лес, и длинные луга с пасущимися оленями и скотом, и осиновые листья в ярком воздухе. Вниз, вниз, вниз, а потом под нами снова расстилались нижние земли, яростная красная земля, измученные горные массивы и лазоревые скалы. И вот мы уже едем по пустыне и въезжаем в штат Юта, в мормонский городок Канаб и «Перри лодж» – белый дом, приятный, почти как в Новой Англии, и гигантский прекрасный прохладно-яркий тополь на углу.
И вот поворот налево к каньону Сиона, а впереди – горы, поднимающиеся гряда за грядой, уже не яростно-красные и лазоревые, а из песчаного, белейшего известняка, испещренного странными полосами лососево-розового цвета – испещренного кустарником, более бледного. Вот мы уже на дороге каньона, поднимаемся, и снова розовая скала, странные формы и рубцы в скале, и даже вершины на огромных каменных массивах, а внизу, в жестких складках каньона, снова отвесные массивные мылоподобные глыбы лососево-красного цвета – более глубокие, но не такие яростные и странные, как на земле Гранд-Каньона – и возвышающиеся мылоподобные глыбы невероятного красного цвета. Теперь через туннель, наружу, вниз и вниз, и через большой, испещренный ровным иридием в скале туннель, дающий волшебные створки, открывающиеся на отвесные глыбы красного мыльного камня. Потом снова выход на яростный свет и спуск по головокружительным извивам дороги в глубину каньона. Там река Вирджин (как приятно видеть сладкую воду, сладко текущую здесь между этими головокружительными блоками мыльного камня красного цвета) и красные изгибы реки у стен из блоков мыльного камня, яростно красные. Теперь – дно долины и деревья (немного похожая на Йосемити, эта долина, но не такая пышная, не такая зачарованная, не охлажденная темным покрывалом высоченных сосен). Но вот оазис и – о чудо! – бассейн, и молодые, мокрые, полуобнаженные формы – бассейн, окруженный топольниками, над которыми возвышались отвесные глыбы мыльного камня красного цвета, увенчанные пинаклями пылающей белизны. О бассейн в тополином лесу, окруженный яростными глыбами красного цвета, храмами и царскими тронами, и ослепительной гладкостью вершин красного мыльного камня – никогда еще бассейн не выглядел так прекрасно, а вода – лучше, мокрее, привлекательнее!
Так по дороге вниз до самого конца каньона, а вокруг – жуткие глыбы красного мыльного камня и текущая река. Затем вверх, вверх и еще раз вверх и, наконец, к главной дороге на север, в Солт-Лейк-Сити. Вскоре, почти сразу, мы обнаруживаем более зеленую землю, и траву на полупустынных полях, и пасущийся скот, и лесистые холмы, по очертаниям не похожие на родные поля. Теперь фермы, зелень полей и деревьев, ханаанская приятность, текущая река Севьер и плодородная долина. Теперь изредка встречаются маленькие мормонские городки, убогие, простые и убогие на вид. Слева возвышаются холмы – вид на лососево-розовые, снова лазоревые скалы – баррикады Брайса. Здесь мы останавливаемся на ремонт дороги, пока не пройдет колонна из Каньона, и тем временем беседуем с человеком с красным флагом, который говорит: «У нас в Юте нет пустынь». Неужели Сион – это цветущая прерия, а Солт-Лейк и Алкали-Флэтс – травянистые участки королевского рая?
Наконец, мы стартуем и поднимаемся через шалфейные заросли в лес на высоком плато. Еще один домик рейнджера, еще одна наклейка – уже семь – и вот мы уже в парке и на вершине Каньона. Там мы стоим в лучах заходящего солнца, глядя на наименее головокружительную и наименее массивную из всех, но, пожалуй, самую поразительную: миллион выдуваемых ветром вершин лососево-розового и огненно-белого цвета, слившихся воедино, как конфеты из палочки, – все это наводит на мысль о детской фантазии о рае. Итак, в домик с кислыми стариками на веранде, в кафетерий, где было много индийской еды, бетринкетов, как-то уныло и дорого. Потом в домик, заглянуть к неизбежному рейнджеру и внимательным послушным кисонькам, слушающим неизбежную лекцию – Флора и фауна Брайс-Каньона – и в домик, чтобы написать это.
А после этого – в лодж, где шел ужин, и в лагерный магазин, где я с некоторым трудом купил пиво в банках и выпил две, чувствуя себя все более и более заброшенным в этом штате Юта. Завязался разговор с причудливой старушкой по имени Флоренс, подражающей птичьим крикам, и со смуглой, довольно привлекательной женщиной, канадкой, возможно, француженкой, в которой была жизнь, и она охотно делилась ею. Так мы и беседовали с ними в холле, пока в 10:30 не закончился ужин и не вышли молодые люди, выглядевшие, как мне показалось, довольно потерянными и с неопределенным нетерпением, как будто они хотели чего-то, чего не было, и не знали, как это найти. Я предавался унылым размышлениям об американцах в поисках веселья, о домиках в национальных парках, о Юте и о разочаровании. И вот я дома, где обнаружил Си, занятого своими расчетами: «Если мы завтра сделаем столько-то и столько-то, то в понедельник у нас будет только столько-то и столько-то дел»… Так что в постель – и 265 миль сегодня.
Воскресенье, 26 июня
Поднялись в Брайс-Каньоне в 7:30 – оделись, прошли с Миллером к ободу, посмотрели на Каньон. Небо было несколько пасмурным, солнце в Каньон не попадало, но от этого он не стал менее удивительным – по сравнению с другими великими каньонами, которые мы видели, он выглядел хрупким, как филигранная работа фантастического объема, огромные плечистые валы выветренного песка спускались к нему, отчего он казался очень хрупким и мягким. Песок размывается со скоростью один дюйм в год – получается что-то вроде сахарной конфеты на карнавале, мучнистой, беловатой, тающей.
Здесь мы застали старика, грубо одетого, с одним зубом, и его дочь, удивительно умную девушку в пижамных брюках и дымчатых очках, беседующих о геологии. Слова срывались с ее языка: «эрозия», «ветровая эрозия», «125 миллионов лет» и так далее. Затем быстро вернулись через лес к домику, и после вчерашнего дождя запах шалфея и хвои был удивительно резким, сладким и ароматным. Позавтракали в лодже, поговорили с официанткой, которая была из Пердью – изучала «домашнее хозяйство» и дизайн одежды и надеялась стать «закупщицей» в чикагском магазине. Наблюдал за туристами – за соседним столиком сидели две мрачноватые женщины, школьные учительницы, которые мрачно смотрели на всех и вся с жесткими непреклонными лицами. Туристы поднимаются, чтобы уйти, и тут раздаются звуки собравшихся у автобуса официанток, горничных и посыльных, поющих « Пока мы не встретимся снова» и «До свидания, дамы». Одна из школьных учительниц с кислым видом косится глазами, автобус отъезжает, эмоциональные прощания. Молодые люди возвращаются к своей работе, ликующе хвастаясь: «Сегодня утром мы выжали слезы из четырех из них. О, я люблю, когда они плачут, это значит, что дело сделано»… Вот так искусство ублажать гостей и выжимать из них слезы – а для меня воспоминание о том, как учительница с кислым лицом марает глаза, и в сердце закрадывается жалость и что-то такое, что не может быть грустным.
И вот прощание, и спуск из Каньона через лес, и, наконец, главная дорога на Солт-Лейк в 250 милях. И так все утро по расширяющейся долине, сначала смешанной с пустыней – лысые, усеянные кустарником хребты с каждой стороны поднимаются к прекрасным лесам, затем к гранитным вершинам. Затем полупустыня, полузеленая местность, заросшая шалфеем и глиной, но чудесно зеленеющая там, где в нее проникает вода – и река Севьер освежает ее. Потом прохладная густая зелень деревьев, плотно сгрудившихся вокруг маленького домика, и поля, покрытые густой зеленью, на которых пасутся тучные мормонские бычки, коровы и лошади. И движущееся болото с перелесками, и поля, усыпанные срезанными курганами зелени. И вода, мутная видимость арыков, наполненных водой, такой невероятно мокрой – чудо воды, всегда, на Западе.
Пылающая белизна солнечного света, светлое, но голубое небо, нагромождение снежных облаков. А потом грязные маленькие мормонские деревушки, пылающие и покрытые волдырями в этой жаркой сухой жаре, и заброшенные маленькие домики – иногда просто маленькие тесные и искореженные деревянные коробки, все некрашеные, скрытые под скорбными завесами густых и внезапных деревьев – иногда старые мормонские дома из красного кирпича – иногда еще более древние из ошкуренных бревен – иногда, как ни странно, старые мормонские дома из камня. Но все они, в этой безмерной жаре, так любопытно деформированы, малы, грязны и заброшены. Может быть, есть какая-то странность в расположении карнизов, в размещении крыльца, в облике корабельных фронтонов – но все это некрасиво, все обделено, с той любопытной стерильностью, холодностью и безысходностью, которая свойственна религии.
Между тем земля расцветает зеленью и тучным плодородием – густой прохладной зеленью тополей в жарком ярком свете и стойкой прохладной тенью тополей – и долина сворачивает в Ханаан, в Землю Обетованную. Поля пышны своей зеленью, посаженные деревья, великий урожай скошенной травы – странный Ханаан – с обеих сторон его окаймляют пустынные вершины, полузаросшие и полубесплодные хребты, вызывающие восторг своей наготой. О Ханаан волшебный, орошаемая долина внизу – дивная свежесть и плодородие великой долины Севьер.
Теперь мы проезжаем города Джозеф, Леван, Нефий – библейские названия в Ханаане – или Спэниш Форк и Американ Форк – названия, как у первопроходцев. Вечно эти города возвышаются над пустыней: яркость нового кирпича, штампованные жесткие узоры новых бунгало – атмосфера процветания, но все еще бездарное отсутствие архитектурного вкуса. Зато в пейзажах (бесстрастных, гранитных, явно бесплодных в гребнях известняковых вершин, строгой черноте леса) появилась какая-то более холодная магия. А на дне великой долины раскинулся Ханаан.
Затем прохладное ровное серебро озера в Прово и огромные металлургические заводы. В жарком воздухе горячий яркий солнечный свет деловой улицы, кирпичные бунгало, чудесные тополя и тополь, ослепительная яркость, богатство, благоухание рамблерных роз и сытая земля Ханаана вдали. Великий орошаемый Ханаанский вал Бригама идет, идет на север, между увенчанных шапками вершин проносится, проносится на север по хребту Земли Обетованной, проносится дальше, дальше, дальше к Храму и озеру. И вот уже подъем, приближающийся к барьерам вздыбленной вершины, вверх, вверх, вверх, вокруг голого плеча великой горы и вниз, вниз, вниз, вниз в подгорную равнину Соленого озера – полупустынную, полураскинувшуюся в богатстве и оросительной спелости внезапной зелени, с трех сторон обнесенную громадой мормонских холмов. А на западе, между массивными вершинами, – пустынные просторы и соленая гладь Большого Соленого озера.
И, наконец, само Соленое озеро – небоскребы, гостиницы, офисные здания, вид города, превосходящего его ростом, – и в четырех направлениях ровные улицы, сливающиеся и заканчивающиеся под густой зеленью у подножий бесплодных волшебных холмов. Так в город, мимо фантастического танцевального зала, «самого большого в мире» – магазины, улицы, кварталы длиной в 600 футов, и воскресная жара, яркость, пустота – старое ощущение мормонского холода, безлюдье – преданные, фанатичные, искаженные и мертвые.
Сначала идет суровый уродливый Храм, Храм священный, нами не посещенный, не доступный для посещения, такой уродливый, зеленый, гротескный и бла-бла-бла. Потом огромная куполообразная крыша Скинии, похожая на зал политического съезда – статуи истинных святых братьев Смитов с благочестивыми записями их фанатизма. Посещение Дома Льва, Дома Улья, Музея, первой хижины – и затем достаточно, достаточно, достаточно всей этой глупости, этой жестокости и этого суеверия.
Мы снова в белой машине и за городом – почти сразу чистый и голый холм рядом, а слева – обширные луга, склоняющиеся к бледной равнине, и соленая, лимонная ровная, бледность озера. Теперь это действительно страна изобилия – теперь чудесные фруктовые сады, лопающиеся от плодов, и зелень, пышность, водное плодородие, синева которого никогда не была видна раньше, вдали бледная и туманная гладь озера. За спиной гнездилась гряда вздыбленных вершин – да, в ней есть жестокость Мормона, но есть и своя законченность, которая захватывает и держит тебя сейчас. Мы едем по все более обширным фруктовым садам, изобилующим плодами, многочисленными растениями и пышным плодородием. Через поредевшие города Огден и Бригхем, чей странный храм мормонов имеет по 8 фронтонов с каждой стороны. И вот, наконец, величайшая красота дня – стремительный подъем по каньону среди лысых и зеленых вершин, ощущение величия, сладости и знаковости, и вдруг, увенчанная ободом лысых холмов, равнина долины, ровная, как пол, зеленая, как небо, плодородная и более спелая, чем Земля Обетованная. А внизу – огромная, прекрасная и самая очаровательная из всех долин – великая долина по имени Логан, на фоне которой все предыдущие меркнут. Это сама кукуруза и плоды Ханаана, огромная сладкая равнина невообразимого богатства, изобилующая фруктами, ломящаяся от вишневых садов, зеленая от густого и пышного плодородия и усеянная повсюду красотой невероятных деревьев.
Так мы ехали и ехали, светлело, темнело, и в конце концов пересекли линию Айдахо и въехали в Престон, пылающий электрическим светом Айдахо. И дальше, и дальше в темноте с ощущением странности: здесь прошел дождь, а на севере небо разорвали гигантские вспышки западных молний. И все дальше и дальше, между сомкнувшимися над нами высокими хребтами, в сторону Покателло. Туда мы прибыли незадолго до одиннадцати, возможно, несколько утомленные многолюдной красотой, великолепием и пышностью этого дня, чтобы записать его.
И вот – спать! И сегодня 467 миль! (А за первые семь дней мы проехали около 2760 миль.)
Понедельник, 27 июня
Подъем в 8:10. Все утро по великой плодородной долине Змеи. Сараи для хранения картофеля, крытые сверху дерновой крышей, амбары с зеленой дверью на чердак и кучами темного сена, стойла, скот и лошади, ощущение и запах глины, сена и стогов. Немногочисленные здания кажутся забытыми в прошлом. Города – маленькие домики с пузырями – большие элеваторы – и вода, вода повсюду – рядом с дорогой в полях, в оросительных канавах, под мостами – мокрая вода, стекающая до самого пола мостов – волшебная полная вода, коричнево-грязно-желтая, блуждающая повсюду.
В Шугар-Сити поворот на Джексон-Хоул. Потом вверх и вверх по приятным складкам холмов – и льющиеся воды, а потом крутые повороты и ветры. Видение лесополосы, а потом перевала – и внизу чудо Джексон-Хоул – и так, вниз, к нему – и в Джексон. Квадрат Старого Запада теперь уже не узнать – западные руки у заправки и хихикающие дети на двух броненосцах. Обед в «кофейне» – и так по краю долины, мимо Тетонов, озера Лей, озера Дженни и озера Джексон.
Подъем по извилистой дороге через Тетонский лес, а затем – непосредственное начало Йеллоустоуна. Поездка вверх через болиголов, сосны и ели, а затем Большой палец Йеллоустоуна, горшки с краской и кипящие воды, зловещие, гротескные, как мерцающая река, движущаяся через горячую овсянку. Затем огромный букет Старой Вершины, и крышка кратера, вулканического происхождения, земля, поднимающаяся из сотни отверстий, горячее кипение, переливающаяся через край кастрюля, а затем огромный горячий шлейф пара и воды. Люди смотрят – Америка среднего класса смотрит – дети, старики, женщины, юноши, девушки – и снова горячий шлейф, тонны падающей воды, и снова горячий шлейф.
Итак, ужин в лодже, а затем в Йеллоустоун Инн в баре. Здесь веселее, люди более драчливы, менее непринужденны, поют: «Нам плевать на весь штат Юта». Полночь, миллиард звезд – и в нашу хижину. Полежали без сна, поговорили все вместе – и в постель.
Вторник, 28 июня
Подъем в 8:40 и в путь по бассейну кратера – горячие яростные пузыри из измученных недр земли – Сапфировый бассейн – и люди, люди, люди. («Не наклоняйся, у меня будет вареный мальчик», – сказал мужчина). Затем к Гейзерному бассейну и Среднему бассейну по более длинной дороге, через очаровательную страну и зеленые луга. Сосновые, болиголовые, еловые, осиновые леса – Виргинские каскады – и прекрасные ручьи, и вода, вода на Западе. На дороге бродят медведи, и все машины останавливаются, а их водители выходят поиграть с медведями. Так что увидеть могучие водопады Йеллоустоуна и воду, падающую, бурлящую, и стремительное течение прекраснейшего ручья Каньона, такого чистого, яркого и неистового по сравнению с Колорадо. Затем в сторону Мамонт-Хот-Спрингс – и большой подъем, и очаровательная горная страна, и великие вершины на западе.
Теперь подъем, грязный снег под деревьями, а затем возвышающаяся гора Уошберн – и лесополоса, снег, головокружительная крутизна слева. Пустыня, бизоны, как точки, пасущиеся справа, лоси, зачарованные долины далеко внизу. Теперь на север и на запад, вниз и вниз – и, наконец, под Мамонтовыми источниками – нависшие пики скал. Здесь голые хижины, сгрудившиеся в ряд, и покрытые волдырями эрозии родники, лодж, старые здания армейского поста, и повсюду ощущение безрадостности. Так что спускаемся вниз и прощай Йеллоустоун.
Городок Гардинер, маленький и мрачноватый, с вереницей подъезжающих по утрам пульмановских вагонов и двумя пульмановскими носильщиками, спускающимися по улице. Дальше – долина Йеллоустоуна, и сначала мрачные безлюдные холмы, стремительная река, прозрачная быстрая рыба. Потом голые холмы, переходящие в скалы и поросшие лесом (древесины здесь больше, чем в Юте – материнский гранит уже не известняк – и долина, зеленеющая от расширяющейся и чистой реки Йеллоустоун). Заколдованная долина теперь с подъемами на восток и вправо и лесистыми Скалистыми горами, переходящими в снег, гранит и скалы, голый простор. Долина не такая зеленая, как земля мормонов, может быть, но густая, с травами, слегка пожелтевшими от зубов быков. Обнаженные хребты уходят в сторону поросших лесом скал, а на западе – чудо вечернего света, знаменитая река Йеллоустоун и деревья, самые зеленые и удивительные. Эта сцена одновременно знакомая и незнакомая, с элементами, похожими на те, что были раньше на земле мормонов, но здесь каким-то чудом превратившимися в это Самость. На возвышенности хребтов к востоку стоят амбары, выкрашенные в красный цвет, свет угасает – и так до Ливингстона, как до мест, известных и посещаемых ранее.
Ужин на станции Ю. П. [Юнион Пасифик] и официантка с усталым лицом, но обаятельная, немногословная и интеллигентная. За окном – стены дождя (стон полноводных рек, плещущихся сзади) и лысые холмы вокруг. Так и на западе: спелая зелень осталась позади, а лысые хребты приближаются. Подъем через перевал Бозман, затем крутой спуск, Ю. П. спускается вместе с нами и поднимается тоже, а затем огни Бозмана – широкая главная улица, пылающая силой яркости и обилием света. Отель, кафе с гамбургерами и молоком, и вот, постель.
Среда, 29 июня. Парк Ледников
Подъем в семь – и в путь по долине: справа – воды Бриджера, слева – болота. Потом – великий хребет с огромными размахами, воды, исчезающие справа позади, гигантские пики справа – и лесничество, и хребты, и Хелена, и огромная золотодобывающая драга, взмывающая вверх по склону. Потом через перевал, через долины и Ворота гор; и так далее, поднимаясь, и вот уже огромный Хребет – воды слева – Континентальный. Теперь мимо пустынной лепнины земли направо – огромная и прекрасная молодая зелень хребта и пасущиеся огромные стада, прямые спины быков в ярком свете. Великая американская равнина открывается с бесконечным подъемом и полнотой на передний план – к Скалистым горам. Потом резервация Блэкфут, потом Браунинг – все в окружении пустыни и индейцев – и так дальше, дальше, дальше, прямо к сияющей, яркой строгости гор. Через большие колючки, в каньоны – и вот уже отель Ледниковый Парк. Сэндвич там и вверх по озеру Сент-Мэри до Бэбба – затем обратно и от Сент-Мэри по ущелью до Шоссе к Солнцу и потрясающие нависшие вершины – отвесная базальтовая стена оледенения, крутые склоны внизу, густые вершины склонов ледниковых долин и леса – и подъем, подъем к перевалу Логан. И вот снова страшный спуск, и ледниковая стена рядом, и огромные вздыбленные гранитные пики впереди, и зеленый крутой ледник леса, и льющиеся каскады, и ручьи внизу. И вниз, и вниз по чудесной дороге в лес, и вниз, и вниз к озеру Макдональд и отелю. Все очень устали и очень хотели спать – и в постель!
Четверг, 30 июня. День озёр
Уснули поздно и крепко, проснулись в восемь, оделись и в отель на завтрак. Перед отелем женщины кормят оленей и смеются. Озеро самое голубое в утреннем свете, самое чудесное в утренней тени, и над всем возвышается альпийская суровость гранитных вершин. Так вдаль и вниз вдоль приятного ручья и вокруг прекрасного озера Флатхед, с гранитной громадой Континентального разрыва на другой стороне и кедровыми холмами справа. Так мы покидаем озеро в Пуасоне и спускаемся в долину Миссула (Долина Миссула) – расширяющаяся долина, район индейцев Флэтхед, открытый в 1910 году для заселения белыми – река где-то справа, обозначенная линией деревьев, но не видимая. Так мы проехали лагерь бизонов в резервации Флэтхед, и вот мы уже снова едем по реке (теперь она называется Развилка Кларка реки Колумбия), на этот раз великолепного вязкого изумрудно-зеленого цвета, и на протяжении 200 миль мы следуем вдоль этого потока, который постоянно расширяется и становится все глубже. Пейзажи часто почти аппалачские (за исключением темноты деревьев); это земля могучих просеков, тщательно ухоженных и узких, очень мало заселенных, но то и дело вырывающихся на просторы и просторы зеленого плодородия. Зеленый ледниковый поток постоянно подпитывается другими, вбирая в себя всю воду с холмов, расширяясь и утолщаясь, но мутнея от впадения в него реки Горький Корень – странное зрелище сейчас: левая сторона реки ледниково-зеленая, правая – мутно-коричневая.
Так мы добрались до Томпсонс-Фоллс, маленького городка. (Монтанские города выглядят более фальшиво, по-деревенски, по-старозападному, чем все остальные, которые я видел). Три маленькие девочки танцуют перед заведением, где мы обедаем, – и железная дорога над нами и вдоль нашей дороги, станция Юнион Пасифик и домики с черными пятнами. И вот, снова вдоль реки, и мы подхватываем поезд и следуем за ним вниз, и, наконец, выходим к озеру Пенд-Орейл – в Айдахо, в Панхандле – довольно большое озеро и прекрасное, разбухшее от дождей и увеличившееся от наводнения. Вдоль озера и, наконец, в Кутенай, к большим фермам, хорошо выкрашенным зданиям, теплой люцерне и зеленым полям, и так мы добираемся до реки, известной теперь как Пенд-Орейл. Мы размышляем о маршруте Льюиса и Кларка, чьи призраки преследуют нас и эту страну со времен Трех Форков. И так вдоль реки, пока, наконец, не пересечем ее в Ньюпорте на границе штата Вашингтон, и не уедем на последние 40 или 50 миль в Спокан. Страна уже имеет тихоокеанский обветренный вид – темные деревья, преобладают сосны, несколько озер, и все здесь, как мне показалось, более зеленое. (Весь сегодняшний путь был зеленым и густым, с лесом, падением воды). Итак, в 6:45 по тихоокеанскому времени я в Спокане, в гостинице «Давенпорт», спускаюсь вниз один, ем, потом поднимаюсь наверх, свожу счеты с Конвоем (вся поездка обошлась мне менее чем в 50 долларов) и ложусь спать.
Пятница, 1 июля
Выехали из Спокана в 9:50 и поехали на запад через все более бесплодную страну, где встречаются пшеничные поля, пустыни и заросли шалфея. Так до Гранд-Кули, и огромные базальтовые стены плотины вниз, вниз, вниз. Огромные размеры и ледниковая зелень реки Колумбия, проносящейся за поворотом, и базальная правильность этой потрясающей плотины, и работающая команда в красных касках. Так что на смотровую площадку и судорожно слушали рассказ о размерах и назначении плотины. Потом вниз и по мосту в Мейсон-Сити, где живут рабочие – городок, так похожий на суровый Запад, как только можно найти сейчас, – и обратно, и снова вверх, и мимо работающих бригад в красных касках, и на вершину плато. Теперь мы идем по маршруту Сухого Кули – пещерные базальтовые стены, древнее и огромное русло, – затем к большому бассейну сухого водопада, а потом вниз, вниз, вниз, вниз к концу Кули и в сухую пустыню, заросшую шалфеем, и через эту пустыню, которую отвоюет плотина.
Перерыв на обед, и мы снова едем дальше, к последнему голубому выступу холмов и все выше и выше по каньону на постоянно поднимающееся плато. Воздух уже прохладный, дует ветер, и машина раскачивается и движется, как игрушка. Здесь мы поворачиваем и едем обратно по долине реки Начес, которая тоже изобилует фруктами. Затем снова ущелье каньона и бурлящая река, текущая мимо, и деревья, и подъем, подъем, подъем, и лесная темнота Каскадов – сосна, болиголов, ель, немного пихты – и снова вверх по Американской реке в сине-черные Каскады и лесную ночную темноту. Собирается туман, над головой облака. Затем все туманы становятся глубже и гуще, и через перевал Чинук проносятся ледяные струи. Так через перевал, вниз в долину и снова вверх. Вокруг и вверх, тяжелый подъем, и все теряется в тумане. Снова круг, и вот уже спускаются огромные белые чаши Ренье, и туман стелется потоками. Потом вверх и вверх, к лесополосе и к домику «Солнечный лодж». Здесь свет играет чудесным образом, и голубой лазурный цвет пытается пробиться сквозь него. Ледники лежат ровно и хорошо видны, но большие горные массивы и вершины заслоняют их. По снегу глубиной от 4 до 6 футов мы добрались до наших домиков, а затем и до ужина в лоджек. Холодная угроза и ужас горы, гигантские дымовые пятна яркого тумана, проносящиеся под нами, над нами и вокруг могучей массы. Мы все очень устали, и поэтому сейчас ложимся спать.
Суббота, 2 июля
Легли поздно, спали до 8:20. Пришел Конвой, развел костер, и в нас обоих прозвучали тихие приветствия, чувство, что наше путешествие почти закончено, а во мне – ощущение огромной доброты, порядочности и человечности этого человека. Он сказал: «Том, посмотри на гору». Я встал и посмотрел; она была огромной, страшной и близкой, и облака все еще цеплялись за Великого Облачника сбоку, как огромная нить эктоплазмы. Конвой сказал, чтобы я спал, сколько хочу, и ушел, но вскоре я встал, оделся, побрился и пошел по грязному снегу в домик на завтрак. Итак, мы вышли посмотреть на гору – солнце уже выглянуло, туманный океан все еще был под нами – но огромная масса Рейнира была теперь четко очерчена, и она стояла перед нами во всем своем гибельном подавляющем величии, с ее огромными плечами, длинными ужасающими взмахами ее нависших хребтов. Мы стояли, пытаясь представить себе ее масштаб, но это было невозможно, потому что не было ничего, кроме горы – вселенная из гор, континент из гор – и ничего другого, кроме самой горы, с которой можно было бы сравнить гору. И вот к 11:30 мы уже в горах и снова в море холодного тумана и мглы – теперь уже огромной лесной тьмы елей Дугласа, высоченных колючих деревьев, густой яростной тьмы подлеска. Затем взорванные леса, опустошенные холмы, гектары пней. Затем низменность – сначала радушная окраина, состоящая из ферм, лесов, естественных зарослей и продуваемых ветром сараев и домов, любопытно выглядящих после орошаемых земель потрепанными, случайными и неухоженными. Затем выезд и спуск в долину до Такомы; далее по широкому четырехполосному Тихоокеанскому шоссе до Олимпии, тротуары которой заполнены толпами людей – фермеров, моряков, лесорубов, приехавших в город праздновать Четвертое число. Пообедали в ресторане Крейна, съели креветочный коктейль из крошечных креветок Пьюджет, а затем восхитительное жаркое из маленьких, но сочных устриц Пьюджет-Саунд, приготовленное вместе с крабовым мясом в восхитительном остром соусе и намазанное на тосты.
Настало время прощания; мы обмениваемся адресами, даем дурацкие указания – все это с деловым хладнокровием людей, которые с некоторой грустью в сердце избегают прощаний. Конвой, все еще избегая этого, собирается отвезти меня посмотреть Капитолий, и мы его видим, и, все еще избегая этого, едем обратно, чтобы посмотреть старый Капитолий штата, и мы его видим. И вот, наконец, прощание. Они уезжают, а я стою на улице Олимпии и смотрю вслед удаляющемуся белому «Форду», и меня охватывает какое-то пустое чувство.
В одиночестве я сажусь на автобус до Сиэтла, великолепное четырехполосное шоссе, заполненное мигающим транспортом праздника, страна, неживая в длинных прогалинах между темными и изрезанными полосами дугласовых пихт. Временный затор в Такоме – и снова в путь, и вот уже окраины Сиэтла, разбросанные дома, открытая местность, рукава Пьюджет-Саунда – иссиня-черные, туманные, объединяющиеся под серым небом. Затем огромные железнодорожные верфи, летные поля, виадуки – поселки на холмах, потом центр города, многолюдные улицы, автовокзал, такси, гостиница. Полуночный ужин в «Риппе» и поездка окончена, теперь – спать!
Площадь штатов в квадратных милях:
Орегон – 96 690 [98 381]
Калифорния – 155 652 [155 985]
Аризона – 113 956 [133 998]
Юта – 83 990 [82 036]
Айдахо – 84 000 [83 570]
Вайоминг – 100 000 (?) [97 008]
Монтана – 146 997 [147 042]
Вашингтон – 69 127 [71 280]
750 412 [869 330]
(около 30% всей территории страны)