Давным-давно жил на острове один многострадальный бедолага. В тех краях никто не придерживается странного обычая считать свои годы, поэтому возраст его точно не назвать, ясно только, что был он уже не молод. Над ним вечно все потешались: мол, и волосы-то у него почти не вьются, и кончик носа не приплюснут как следует. К тому же губам его недоставало полноты, а коже – благородного черного лоска, что тоже не добавляло привлекательности. А еще он был беден: на всём острове не нашлось бы, вероятно, человека беднее. Среди палаусцев особо ценятся похожие на магатамы бусины под названием «удоуд» – они используются как деньги; но у того бедолаги ни одной такой бусины, разумеется, не водилось. А раз так, то шансов обзавестись женой – заполучив ее, в конце концов, хотя бы с помощью богатств – не оставалось совсем никаких. И ютился он один-одинешенек в углу сарайчика при доме верховного рубака, у которого трудился как самый низкий прислужник. Какая ни находилась в доме черная работа – всю поручали ему. На острове, где обитали сплошь лодыри да лежебоки, у него одного не находилось времени для безделья. Просыпался он раньше утренних птах, наполняющих щебетом мангровые заросли, и шел ловить рыбу. Однажды ранил бискангом гигантского осьминога, а тот прицепился к его животу и груди, от чего всё тело раздуло. В другой раз за ним погналась огромная черна [8], и он едва успел спастись, забравшись в каноэ. А еще ему как-то защемило ногу огромными, точно лохани, створками тридакны [9]. В полдень, когда все прочие жители острова подремывали в тени деревьев или под крышами застеленных бамбуком жилищ, он один разрывался между таким множеством дел, что голова шла кругом: дом вычистить, сарай поставить, пальмовый мед собрать, кокосовые веревки свить, кровлю уложить, да еще разные вещи для дома смастерить. По коже его постоянно струился пот: он ходил мокрый, точно полевая мышь после шквального ливня. И в одиночку выполнял любую работу, от и до – кроме разве что ухода за месеи, испокон веков считавшегося женским занятием. Когда солнце погружалось на западе в море, а у верхушек высоких хлебных деревьев начинали кружить большие летучие мыши, ему наконец выдавали охвостья кукау и рыбью требуху, какой впору кормить кошек и собак. После чего он, совершенно обессиленный, падал на твердый бамбуковый пол и засыпал – мо бад, как говорят палаусцы, что буквально означает «становиться как камень».

Верховный старейшина, на которого трудился этот бедолага, был богачом, каких во всём Палау – от их собственного острова на севере до далекого южного Пелелиу – еще поискать. На родном острове ему принадлежала половина всех полей таро и почти две трети пальмовых рощ. На кухне его до самого потолка высились горы прекраснейших блюд из черепаховой кости. Каждый день он вкушал изысканные яства: черепаший жир, запеченных на камнях поросят, зародыши русалок [10] и тушенных на пару летучих мышек; от этого брюхо у него покрылось жирком и раздулось, как у беременной свиньи. В доме старейшины хранилось прославленное копье, которым кто-то из его далеких предков с одного удара поразил предводителя напавших некогда на остров Каянгел недругов. Ему принадлежало столько удоуд, сколько яиц за раз откладывает на песчаном берегу черепаха бисса. Эти сокровища, среди которых имелись и ценнейшие бахель, наделяли таким могуществом, что даже акулы-пилоносы, за рифами не знавшие себе равных, от подобной мощи в ужасе пустились бы наутек. И высящийся посреди острова дом собраний а-бай с выгнутой крышей, изукрашенный изображениями летучих мышей, и ярко-красный боевой челн с высоким змеиным носом, предмет гордости островитян, – всё появилось в свое время благодаря богатству и влиянию этого великого мерредера. Открыто рубак жил с одной-единственной женой, но в действительности женам его – за пределами границ, очерченных запретом на родственные связи, – не было счету.

Поскольку трудившийся на столь могущественного человека жалкий, некрасивый и никому не нужный слуга считался существом недостойным, ему не дозволялось проходить, выпрямившись в полный рост, не только мимо собственного хозяина, верховного рубака, но и мимо рубаков поскромнее – второго, третьего и четвертого. Перед ними он обязан был ползать на коленях. Если же, выйдя на каноэ в открытое море, он встречал челн старейшины, ему надлежало выпрыгнуть в воду. Приветствовать старейшину из лодки он не мог, это стало бы непростительной дерзостью. Как-то раз, столкнувшись с хозяином таким вот образом, бедный слуга, желая проявить почтение, собрался броситься в воду, но тут разглядел акулий силуэт. Уловив заминку, люди из свиты рубака пришли в негодование – в слугу метнули обломок шеста и подбили ему левый глаз. Делать нечего, пришлось бедолаге прыгать в воду, к акуле. И будь акула сяку на три покрупнее, так просто – всего тремя откушенными пальцами ноги – он бы не отделался.

К тому времени на расположенном гораздо южнее острове Корор, главном светоче культуры Палау, уже распространились тяжелые болезни, завезенные белокожими людьми. Было их две. Первая, прескверная хвороба, мешала приобщаться к таинству священного дара небес; в Короре ее называли мужской, если ею заболевал мужчина, и женской, если заболевала женщина. Другая была очень странная, с проявлениями неясными и трудноуловимыми: начинался слабый кашель, кожа бледнела, тело слабело и тощало, а вслед за тем в кратчайшие сроки наступала смерть. У одних при этом открывалось кровохарканье, у других нет. Именно такая хворь пристала, похоже, к несчастному бедолаге, главному герою нашей истории. Силы его покинули, а сухой кашель не оставлял. Он пил разведенный порошок из растертых почек а-миих, пил отвар из корней онгора, но ничего не помогало. Заметив это, хозяин его рассудил, что всё правильно: жалкая болезнь – как раз по жалкому слуге. И стал задавать ему еще больше работы.

Однако бедный слуга был человеком мудрым и вовсе не считал, будто судьба к нему особенно жестока. Он размышлял так: пусть хозяин суров, но ведь не запрещает видеть, слышать, дышать; чем не повод для благодарности? Работы и правда много, но ведь возделывание месеи – священное женское дело – ему не поручают, а это уже хорошо. Да, прыгнув в море, где плавала акула, он лишился трех пальцев ноги – вот, казалось бы, несчастье, – но нужно сказать спасибо за то, что ему не откусили всю ногу. Он заразился хворью, отнимающей силы и насылающей сухой кашель, но стоит подумать о том, что есть люди, которых поразила одновременно и эта обессиливающая хворь, и мужская болезнь, как приходит понимание: ему, по крайней мере, одной из них удалось избежать. То, что волосы у него не вьются, как высохшие морские водоросли, – это, конечно, ужасный недостаток, но ведь он знает людей, у которых голова точно запустелый а-кед: волос там нет вовсе. Нос у него не такой расплющенный, как лягушка с потоптанного бананового поля, и он этого страшно стыдится; только ведь на соседнем острове есть пара человек, которые из-за гнилостной болезни совсем лишились носов.

Но даже тот, кто столь чудесно обходится малым, предпочел бы тяжелой болезни легкую, а вместо того, чтобы трудиться в поте лица под палящим полуденным солнцем, с радостью подремал бы в тени деревьев. Поэтому мудрый слуга тоже иногда взывал к богам. Просил умерить немного страдания – хоть какие-нибудь: приносимые болезнью или тяжелой работой. Если прошу, мол, не слишком многого, снизойдите.

Он молился и приносил в жертву таро там, где молятся Кетату, кокосовому крабу, и Уладу, земляному червю. Обоих почитают как божеств могущественных и злых. На островах Палау добрым богам жертвы вообще почти не приносят. Ведь их можно не задабривать: ясно, что они всё равно не нашлют проклятие. Напротив, злым богам поклоняются усердно: им постоянно подносят обильное угощение. Ибо любые беды – цунами, штормовые ветра, моровые поветрия – рождаются из их гнева. Непонятно, вняли злые божества Кетат и Улад мольбам многострадального бедолаги или нет, но только спустя какое-то время ему приснился странный сон.

В этом сне жалкий слуга ни с того ни с сего сделался вдруг рубаком. Он восседал посреди дома, на почетном месте, как и положено главе. И люди слушались каждого его слова. Словно до дрожи в ногах боялись ненароком прогневать. У него имелась жена. И множество служанок, которые не покладая рук готовили для него. На выставленном перед ним столе горой высились яства: запеченный целиком поросенок, отваренные докрасна мангровые крабы, яйца зеленых морских черепах. Он был ошеломлен. Всё происходило во сне, но казалось, будто никакой это не сон. Его охватила непонятная тревога.

Утром, открыв глаза, слуга понял, что лежит – как и следовало ожидать – в знакомом сарайчике с покосившимися столбами и худой крышей. Вопреки обыкновению он проспал, не услышав даже пения утренних птиц, за что ему здорово досталось от одного из домочадцев старейшины.

На следующую ночь слуге вновь приснилось, что он рубак. Но теперь удивление его было уже не столь велико. И приказы он начал раздавать куда более властным тоном. Стол вновь ломился от изысканных кушаний. В жене его, крепкой, статной красавице, не находилось ни малейшего изъяна; и новенькие циновки из листьев пандана дарили приятное ощущение свежести и прохлады. Однако утром он открыл глаза всё в том же грязном сарае. Целый день его заставляли работать без продыху, а накормили одними охвостьями кукау и рыбьими потрохами: ничего не переменилось.

И всё же во сне бедный слуга превращался в старейшину – так произошло и той ночью, и следующей и впредь повторялось из ночи в ночь. Постепенно он привык к высокой роли. Завидев яства, уже не набрасывался на них с постыдной жадностью, как случалось с ним поначалу. Ссоры с женой стали делом обыденным. И собственное право одаривать вниманием не только ее, но и других женщин уже не было для него новостью. Раздавая приказы жителям острова, он подвигал их то на строительство навеса для лодок, то на проведение религиозной церемонии. И когда, следуя за жрецом-коронгом, проходил к жертвеннику, все островитяне единодушно восторгались его возвышенным обликом: уж не новое ли это явление кого-нибудь из героев древности? Среди прочих на него трудился человек, в котором он как будто узнавал дневного хозяина, верховного рубака. Прислужник этот испытывал перед ним такой страх, что и словами не передать, прямо смех разбирал. Поэтому, веселья ради, он стал поручать ему самую тяжелую работу. И на лов рыбы отправлял, и на сбор пальмового меда. А один раз, проплывая в своем челне мимо его каноэ, даже заставил выпрыгнуть в воду, где плавала акула. Наблюдая смятение несчастного слуги, его суету и страх, он испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие.

Ни тяжелая дневная работа, ни суровое обращение не казались больше причиной для горьких стенаний. Прошла нужда твердить про себя мудрые слова, помогающие примириться с бедами. Ибо при мысли о радостях ночи трудности дня блекли. Работая не покладая рук, он уставал до изнеможения, но со счастливой улыбкой спешил улечься на грязный пол покосившегося сарая, чтобы погрузиться в сны о роскоши и величии. И, надо сказать, с течением времени он изрядно поправился – должно быть, на пользу пошли изысканные трапезы, вкушаемые в сновидениях. И цвет лица у него улучшился, и сухой кашель как-то незаметно прошел. Он явно оживился – к нему словно вернулась молодость.

С того самого времени, когда несчастному, некрасивому, одинокому слуге начали сниться необычные сны, его богатого хозяина, верховного старейшину, тоже стали посещать довольно странные сновидения. В этих сновидениях уважаемый старейшина становился презренным нищим прислужником. Какую только работу ему ни поручали – от лова рыбы, заготовки пальмового меда и плетения кокосовых веревок до сбора плодов хлебных деревьев и изготовления лодок-долбленок. Даже отрастившая бессчетное множество рук и ног многоножка – и та, кажется, не смогла бы с таким множеством дел управиться. Работой нагружал хозяин – человек, который днем, судя по всему, был его собственным слугой, самым презренным из всех. Вредничал он жутко: невероятные наказы сыпались один за другим. Уже и в объятиях гигантского осьминога пришлось побывать, и створками тридакны ногу защемляло, и акула на ноге пальцы откусила. Кормили же одними охвостьями таро и рыбьей требухой. Каждое утро, просыпаясь на роскошных циновках посреди главного дома, старейшина, изможденный ночной работой, чувствовал нестерпимую боль во всех членах. Пока он ночь за ночью погружался в такие сны, с тела его потихоньку сходил жирок, раздутое брюхо постепенно опадало. И неудивительно: на одних огрызках таро и рыбьих внутренностях любой отощает. Трижды прибывал, трижды убывал месяц, и за это время старейшина совсем ослаб, у него даже открылся неприятный сухой кашель.

Наконец, потеряв всякое терпение, старейшина позвал слугу. Он решил сурово наказать ненавистного мучителя, который так жестоко обходился с ним в сновидениях.

Однако явившийся слуга уже не был прежним несчастным трусом – чахлым, кашляющим, не смеющим лишний раз головы поднять. Он как-то незаметно раздобрел, окреп и теперь сиял здоровьем. К тому же в нем чувствовалась уверенность, и хотя говорил он учтиво, но хватало беглого взгляда, чтобы понять: такой человек помыкать собой не позволит. Одна сдержанная улыбка – и старейшина сник, подавленный чувством превосходства слуги. Более того, ощутил, как возвращается к нему ночной страх перед обидчиком. Вспышкой промелькнул в голове вопрос о том, какой же мир более реален – тот, что существует днем, или тот, что появляется в ночных видениях. Сложно было представить, чтобы он, при его нынешнем бессилии и постоянном кашле, решился выбранить кого-то столь внушительного.

С почтением, какого сам от себя не ожидал, старейшина поинтересовался у слуги, как ему удалось поправить здоровье. И тот в подробностях рассказал про свои сны. Про то, как еженощно наедается досыта изысканными кушаньями. Как предается сладостному безделью в окружении прислужников. С каким множеством женщин успел вкусить неземное блаженство.

Услышав рассказ слуги, старейшина удивился. Чем объяснить такое поразительное совпадение снов – слуги и его собственных? Неужели трапезы во сне настолько важны и сказываются на том, как чувствуешь себя после пробуждения? Теперь уже не приходилось сомневаться в том, что мир сновидений не менее (а возможно, даже более) реален, чем мир дневной. И старейшина, поступившись гордостью, поведал о том, какие сны посещают по ночам его самого. Как он страдает каждую ночь от непосильной работы. Как довольствуется охвостьями таро и рыбьей требухой. А слуга слушал и ничему не удивлялся. Он снисходительно кивал, как будто ему рассказывали что-то давно известное, и довольно улыбался: дескать, иначе и быть не могло. Он буквально лучился счастьем – точь-в-точь наевшийся до отвала кесебекуу, спящий в грязи посреди оголившегося с отливом берега. Видимо, уже не сомневался в том, что сновидения реальнее дневной жизни. Несчастный хозяин-богач с завистью посмотрел в лицо бедного, но умного слуги – и тяжело, от души вздохнул.

История эта – предание острова Ольваннгаль, ныне уже не существующего. Около восьмидесяти лет назад он вместе со всеми своими обитателями совершенно неожиданно ушел под воду. И с тех пор, говорят, не объявлялось во всём архипелаге Палау человека, которому снились бы столь же счастливые сны.

Даже в наши дни на главном острове Палау – и уж тем более на его побережье от Нгивала до Нгараарда [11] – едва ли найдутся такие, кто не знал бы историю нгира Косисанга и его жены Эбиль [12].

Нгира Косисанг из селения Нгкеклау был человеком необычайно тихим. Жена его Эбиль, женщина неуемных страстей, постоянно гуляла с разными мужчинами деревни и тем причиняла ему огорчения. Не будучи мужу верна, она (желание поставить тут противительную частицу «тем не менее» может посетить лишь уроженца умеренных широт, под влиянием привычной ему логики) страшно его ревновала. Ее ужасала мысль, что он изменит ей в отместку за ее собственные измены. Поэтому, если муж шел не посередине дороги, а ближе к левой обочине, она тут же принималась с подозрением коситься на обитательниц домов по левую руку. Если же муж, напротив, смещался в правую сторону, она обвиняла его в том, что он питает интерес к женщинам из домов справа. Ради сохранения мира в деревне и собственного душевного спокойствия несчастному нгира Косисангу приходилось осторожно шагать по самому центру дорожек: он утыкался взглядом в ослепительно белый песок под ногами и ни влево, ни вправо не смотрел.

На островах Палау выяснение отношений между обезумевшими от любви женщинами называют хэррирс. Женщина, от которой сманили (или ей кажется, что сманили) любимого, заявляется к разлучнице и призывает ее к ответу. Отношения в таких случаях всегда выясняются открыто, на глазах у всего народа. Однако вмешиваться в конфликт никто права не имеет. Люди, охваченные приятным возбуждением, просто наблюдают. Словесными перепалками дело, как правило, не ограничивается: окончательная победа одерживается грубой физической силой. Правда, использовать холодное оружие во время драки запрещено. Две смуглокожие женщины кричат, вопят, толкаются, хватают друг друга, рыдают, падают. Само собой разумеется, одежда их – в силу исконной нелюбви местного населения к излишним покровам крайне скудная, но именно потому, как предельный минимум, признаваемая злом совсем уж неизбежным… в иных ситуациях – в драке рвется в клочья. Обычно, когда одна из участниц лишается последней одежды и оказывается неспособной подняться на ноги и пойти, ее объявляют побежденной. К тому времени обе женщины, естественно, успевают оставить друг на друге по паре дюжин – а то и по полсотни – ссадин и царапин. В итоге победительница, полностью раздевшая и повалившая противницу, затягивает триумфальную песнь: в любовной коллизии она признаётся стороной правой и принимает от толпы зрителей, до сих пор сохранявших строгий нейтралитет, пожелания удачи и счастья. Победитель всегда прав – ему помогают сами боги.

Но вернемся к жене нгира Косисанга: в такой вот драке, хэррирс, Эбиль сходилась в родной деревне со всеми, кого вообще признавала за женщин – и с хозяйками семейных очагов, и с молоденькими девочками. И почти всегда, исцарапав и как следует поколотив соперницу, она оставляла бедную без единого лоскута одежки. Ибо отличалась завидной силой: ноги и руки ее были неимоверно крепки. О любвеобильности Эбиль знали все вокруг, но, принимая в расчет исходы поединков, вынуждены были ее многочисленные романы оправдывать. Ведь победа в хэррирс – блестящее и почти неопровержимое доказательство правоты. Более надежного основания для утверждения истины, чем этот предрассудок, просто не существовало. Эбиль и сама свято верила, что ее реальные измены всегда совершались по закону и совести, а вот мнимые измены мужа считала предосудительными. И нгира Косисангу приходилось несладко. Он каждый день терпел попреки и тычки супружницы, да к тому же сам изводил себя вполне понятными – в свете таких весомых доказательств – сомнениями: возможно, жена в самом деле права, а он неправ. В конце концов он, пожалуй, не выдержал бы ежедневных притеснений, если бы не счастливый случай.

В ту пору на островах Палау существовал обычай под названием «менголь». Согласно традиции, в а-бай мужских союзов, так называемых кальдебекель, иногда селили незамужних женщин: они готовили еду, а кроме того выполняли ту же работу, что и проститутки. Это всегда были женщины чужих селений. Иногда они приходили по доброй воле, иногда вынужденно – если род их проигрывал в войне.

И вот однажды в мужском доме деревни Нгкеклау, где жил нгира Косисанг, появилась женщина-менголь из деревни Нглебанг. Настоящая красавица, звали ее Римэй.

Когда нгира Косисанг впервые увидел ее на кухне за мужским домом, он замер, ошеломленный, и какое-то время стоял не шевелясь. Не только потому, что его поразила красота Римэй, напоминающей древнее изваяние богини, вырезанное из черного эбенового дерева. Он узрел в их встрече перст судьбы, хотя в прозрении своем был, увы, весьма эгоистичен: он ощутил, что, похоже, именно этой женщине дано спасти его от тирании жены. Когда же Римэй, оглянувшись, бросила на него долгий страстный взгляд (а глаза у Римэй были большие, темные, с необыкновенно длинными ресницами), предчувствие его еще более укрепилось. С того дня Косисанг и Римэй стали любовниками.

Бывает так, что женщина-менголь вступает в отношения со всеми членами мужского союза, бывает, что только с немногими избранными, а бывает, что с одним-единственным. Это решает она сама, мужчины насильно склонять ее к связи не могут. Римэй выбрала одного только женатого нгира Косисанга. И никакие уговоры и игривые взгляды красующихся юношей, никакие хитрые способы прельщения не трогали больше ее сердце.

Мир нгира Косисанга абсолютно преобразился. Он словно впервые за десять лет заметил, что, несмотря на давящий темной тучей гнет жены, над ним всё так же блещет солнце, всё так же плывут по синему небу прекрасные белые облака, а в зарослях щебечут птицы.

От бдительного ока Эбиль не могло ускользнуть, что муж переменился. Она моментально выяснила, в чем причина. Целую ночь, не умолкая, страшно бранила мужа, а на следующее утро направилась в дом мужского союза. Вне себя от ярости, словно гигантский осьминог, готовый броситься на морскую звезду, ворвалась она в а-бай, чтобы без малейшего промедления вызвать на поединок-хэррирс достойную всяческого порицания Римэй, которая вздумала увести у нее мужа.

Однако представлявшаяся морской звездочкой соперница, вопреки ожиданиям, оказалась электрическим скатом. Обхватив добычу, осьминог неожиданно ощутил болезненные уколы – и отступил. Удар Эбиль, вложившей в правую руку всю ненависть, что пропитала ее насквозь, встретил отпор вдвое большей силы: она попыталась ухватить противницу за бок, но ей играючи выкрутили запястье. Чуть не плача от обиды, Эбиль попробовала пойти на таран: бросилась на врага всем телом, но от нее ловко увернулись, а она повалилась вперед и пребольно ударилась лбом о столб. Ничего не соображая, рухнула на пол – тут-то и налетела соперница, в считанные секунды полностью лишившая ее одежды.

Эбиль проиграла.

Воинственная Эбиль, десять лет кичившаяся своей непобедимостью, потерпела сокрушительное поражение в самом важном поединке-хэррирс. Даже вырезанные на столбах а-бай диковинные изображения богов от таких чудес пораженно округлили глаза, а сладко дремавшие во тьме под самой крышей летучие мыши, взбудораженные удивительным событием, в панике устремились наружу. Нгира Косисанг, с самого начала следивший за ходом поединка через щель в стене мужского дома, трепетал то ли от радости, то ли от страха: он совершенно растерялся. Надежда на то, что Римэй может стать его спасительницей, претворялась в жизнь, и он был благодарен, но, наблюдая воочию ужасающую сцену поражения непобедимой Эбиль, не мог не испытывать сильнейшего замешательства: что обо всём этом думать? и чем случившееся обернется для него?

В итоге Эбиль – без единого лоскутка одежды на покрытом царапинами теле, в глубоком унынии, словно Самсон с остриженными волосами, – возвратилась домой. И нгира Косисанг – видимо, в силу сложившейся привычки унижаться – тоже не остался в а-бай, не разделил с Римэй радость победы, а безвольно поплелся за побежденной женой обратно в свой дом.

Впервые познав вкус поражения, героиня-воительница два дня и две ночи, не переставая, лила горькие слезы. На третий день, когда потоки слез наконец иссякли, их сменили потоки яростной брани. Ревность и гнев, на двое суток погрузившиеся в пучину горьких слез, с устрашающим воем выплеснулись на беспомощного мужа.

Подобно тому, как шквальный ветер бьет пальмовые листья, как стрекочут в предчувствии дождя неисчислимые цикады на хлебных деревьях, как бушует за барьерными рифами штормовая волна, так изливала Эбиль на голову мужа всевозможные оскорбления. И, словно летящие из костра искры, словно молнии, словно ядовитую пыльцу, рассеивала по дому мельчайшие крупицы едкой злобы. Неверный муж, предавший добродетельную жену, – это же изворотливый морской змей! Монстр, порождение чрева трепанга! Поганка на гниющем дереве! Помет суповой черепахи. Да он плесень, он презреннее всякой плесени! Обезьяна обделавшаяся. Полинявший лысый зимородок. И женщина эта, менголь, со стороны прибившаяся, – свинья она похотливая. Ни дома, ни матери родной не знает. Рыба яус [13] с зубами ядовитыми. Вараниха безобразная. Злыдня кровососущая придонная. Черна бессердечная. А сама Эбиль – несчастная беззлобная самка осьминога, которой эта свирепая рыбина щупальца пооткусывала…

От чрезмерного шума и яростных нападок голова у нгира Косисанга совсем пошла кругом: уши словно заложило. В какой-то момент ему показалось, будто все чувства его покинули. О том, чтобы предпринять что-то, он не успевал даже подумать. Когда же дыхание уставшей от гневных криков Эбиль начало наконец сбиваться и ей пришла пора смочить пересохшее горло кокосовой водой, он ощутил, что кожа его, точно шипами хлопкового дерева, исколота проклятиями, которые жена до сих пор так щедро выплевывала в воздух.

Привычка – наш верховный владыка. Даже пройдя через подобное, сжившийся с тиранией жены нгира Косисанг всё еще не находил в себе достаточно смелости, чтобы сбежать в а-бай, к Римэй. Он лишь без конца взывал к супруге, слезно умоляя о прощении.

Буря страстей бушевала целый день и всю ночь, после чего наконец установился мир. Однако Эбиль выдвинула условие: нгира Косисанг должен решительно порвать с женщиной-менголь, а дальше путь ему лежит на остров Каянгел, славящийся своими таману [14]; там нужно раздобыть справленный из местной древесины шикарный помост-ойлилаоль [15], чтобы потом, когда он доставит ойлилаоль домой, они вдвоем, созвав всю округу, провели обряд скрепления супружеских уз. Спустя несколько лет после свадьбы, традиционно сопровождающейся денежными дарами и взаимным угощением, палаусцы проводят еще одну церемонию, мур – скрепление супружеских уз. Но обходится это, конечно, недешево, поэтому проводят такую церемонию богачи, а нгира Косисанг с женой жили не слишком богато и церемонии такой до сих пор не провели. Теперь же, помимо всего прочего, нгира Косисангу предстояло добыть еще и помост-ойлилаоль, что тоже непросто и ему не по средствам, но деваться некуда – ведь надо как-то умилостивить жену. Собрав без остатка все удоуд, какие имелись, он отправился на Каянгел.

На то, чтобы свалить отличные таману, много времени не понадобилось, а вот работа мастеров растянулась надолго. И то сказать: как они сладят одну опору, так сразу собирается народ, и все дружно начинают исполнять праздничный танец; как обстрогают гладко поверхность помоста, так снова наступает черед танца – а дело вперед почти и не движется. Поначалу совсем тонкий, месяц ненадолго округлился, а затем снова сузился – и только тогда работа подошла к концу. За это время нгира Косисанг, проводивший дни и ночи в маленькой хижине на песчаном каянгельском берегу, не раз с тоской вспоминал о дорогой его сердцу Римэй. Понимает ли она, как он страдает от того, что после памятного поединка-хэррирс лишился возможности видеться с нею?

По истечении месяца нгира Косисанг щедро вознаградил мастеров, погрузил новый великолепный помост на лодку и поплыл обратно в Нгкеклау.

Когда он достиг родного берега, стояла темная ночь. На песчаном пляже ярко полыхал костер, слышались радостные поющие голоса и хлопки в ладоши. Похоже, жители деревни собрались, чтобы исполнить танец-моление о плодородном годе.

Нгира Косисанг привязал лодку вдали от того места, где танцевал народ, и, не трогая пока помост-ойлилаоль, потихоньку сошел на берег. Осторожно приблизился к людям, оглядел всех из-за пальм, но ни среди танцоров, ни среди зрителей фигуры Эбиль не приметил. И с тяжелым сердцем побрел к своему дому.

Стараясь не шуметь, нгира Косисанг прошел по мощенной камнем дорожке, тянувшейся под высокими и стройными бетелевыми пальмами, к дому, в котором не теплилось ни огонька. Ему почему-то страшно было идти к жене.

Он украдкой заглянул в дом, и его глаза – глаза дикаря, способные по-кошачьи прозревать тьму, – различили двоих, мужчину и женщину. Мужчину он не признал, а вот в женщине без труда распознал Эбиль. Секунда – и нгира Косисанг ощутил, как спадает камень с души: спасен! Его не так сильно взволновало происходящее прямо перед его носом, куда важнее было нежданное избавление от гневных отповедей жены. И всё же в следующее мгновение он испытал легкую грусть. Не ревность и не гнев. Ревновать жуткую ревнивицу Эбиль казалось немыслимым, а такое чувство, как гнев, давным-давно стерлось из души этого робкого человека, не оставив там по себе и следа. Поэтому он лишь немного погрустнел. И так же тихо, крадучись, пошел от дома прочь.

В конце концов нгира Косисанг оказался перед а-бай мужского союза. Изнутри сочился слабый свет – значит, кто-то там был. Он зашел и огляделся: посреди пустого дома горел единственный светильник из кокосовой скорлупы; рядом, повернувшись к светильнику спиной, лежала женщина. Единственная, несравненная Римэй. Нгира Косисанг с трепетом в сердце приблизился. Положил руку на плечо обращенной к нему спиной женщины и легонько потряс ее, но женщина не отозвалась. Хотя, очевидно, не спала. Он потряс снова, и тогда женщина, по-прежнему не оборачиваясь, проговорила:

– Я любовница нгира Косисанга, менгельнгель [16], и никто другой касаться меня не должен!

Нгира Косисанг вскочил. И дрожащим от счастья голосом позвал:

– Это же я. Я. Нгира Косисанг.

Римэй, пораженная, обернулась, и на глазах ее тут же закипели слезы.

Много позже, когда оба уже пришли в себя, Римэй (несмотря на всю свою силу, сломившую даже Эбиль) с жалобным плачем стала причитать, до чего трудно было сохранять любимому верность после того, как он перестал приходить, ведь его не было так долго. Уверила даже, что еще два-три дня, и сделалось бы, наверное, совсем невыносимо.

Осознав, что жена оказалась настолько распутна, а женщина, услуживающая мужчинам союза, настолько целомудренна, даже приниженный нгира Косисанг возмутился наконец против жениной тирании. К тому же результат давешнего ожесточенного поединка-хэррирс показал: пока с ним нежная, но сильная Римэй, сколько бы ни нападала Эбиль, бояться нечего. И как же он был глуп, что не понимал этого прежде, что медлил и не удирал из логова разъяренного зверя!

– Давай убежим, – сказал он. («Убежим» – он и теперь выбирал самые робкие слова.) – Убежим. В твою деревню.

Установленный для Римэй срок исполнения обязанностей менголь как раз подходил к концу, поэтому она согласилась уйти вместе с любимым в родное селение. Избегая взглядов исступленно пляшущих вокруг костра людей, они вдвоем, рука в руке, пробрались окольной тропкой на песчаный пляж, сели в лодку, которая до сих пор стояла привязанной у берега, и вышли в ночное море.

Следующим утром, едва только начало светать, лодка их пристала к родному для Римэй берегу Нгаремленгуи. Они пошли в дом родителей Римэй и справили там свадьбу. А немного погодя показали жителям деревни сработанный на Каянгеле танцевальный помост и, как не сложно догадаться, провели обряд скрепления супружеских уз, созвав на роскошную мур всю округу.

Тем временем Эбиль, уверенная, что муж всё еще на Каянгеле – дожидается, когда помост будет готов, собрала возле себя нескольких молодых неженатых мужчин и с утра до утра предавалась безумной любви. Но однажды днем из разговора сборщика пальмового меда, пришедшего к ним из Нгаремленгуи, узнала наконец правду.

Кровь моментально ударила Эбиль в голову. С громкими стенаниями: «Да во всём свете не сыскать такого несчастного создания, как я! Да с тех самых пор, как тело богини Обехад [17] обратилось в острова Палау, не нарождалось более злонравной женщины, чем Римэй!» – выскочила она, рыдая, из дома. Добежала до стоящего на морском берегу а-бай и обхватила ствол росшей перед ним высокой кокосовой пальмы, намереваясь лезть наверх. Много-много лет назад один житель деревни, обманутый другом – тот забрал у него и удоуд, и поля таро, и женщину, – залез здесь же на пальму, которая дала жизнь нынешней (старая пальма давно засохла, но тогда была крепка и по высоте превосходила любое дерево в селении), с верхушки криком созвал односельчан, рассказал им про свершившийся обман, проклял мошенника, а затем, злой на богов и людей – даже на родную мать, подарившую ему жизнь, – бросился вниз. Он остался в преданиях как единственный самоубийца острова – ни до, ни после подобных ему не появлялось, но теперь Эбиль решила последовать его примеру. Вот только вскарабкаться по пальме – даже такой, на которую любой мужчина заберется без особого труда, – женщине совсем не просто. Особенно если эта женщина – наевшая живот, огрузневшая Эбиль: она запыхалась, едва преодолев пять ступеней-затесов, которые вырезала на пальмовом стволе, чтобы легче было подниматься. И выше забраться была уже не в состоянии. Раздосадованная, она подняла крик и созвала односельчан. А затем, мертвой хваткой вцепившись в пальму, чтобы ненароком с нее не соскользнуть, всё с той же высоты (не превышавшей, должно быть, пары кэнов) стала жаловаться на свою печальную долю. Призвав в свидетели гадов морских, помянув раков-воров и рыб-прилипал, она прокляла мужа и его любовницу. А пока сыпала проклятиями, глянула сквозь пелену слез вниз, ожидая увидеть под пальмой толпу народу, – и испытала горькое разочарование. За ее безумствами следили, разинув рот, всего пять или шесть человек. Вопли Эбиль всем надоели, и когда она снова подняла крик, многие – наслаждавшиеся в тот час послеобеденным сном – даже головы от подушки, похоже, не подняли.

Так или иначе, а вопить во всю мочь при пяти-шести слушателях нужды особой не было. К тому же Эбиль ощутила, что ее тяжелое тело вот-вот соскользнет со ствола. Она резко оборвала крик и с чуть смущенной улыбкой грузно спустилась на землю.

Среди немногих деревенских жителей, собравшихся под пальмой, был один немолодой уже мужчина, которого Эбиль до свадьбы с нгира Косисангом особенно тепло привечала. Из-за страшной болезни нос у него наполовину провалился, но он владел огромным полем таро и считался вторым богачом деревни. Когда Эбиль, спустившись, глянула на его лицо, она, сама не понимая отчего, широко улыбнулась. И взгляд мужчины тотчас загорелся: видимо, эти двое сразу обрели полное взаимопонимание. Взявшись за руки, они удалились под сень густой рощи таману.

Остальные сильного удивления не выказали. Проводив пару взглядом, они лишь обменялись многозначительными смешками.

А несколько дней спустя в деревне узнали, что мужчина, белым днем укрывшийся вместе с Эбиль в зарослях таману, честь по чести ввел ее в свой дом. Оказалось, у безносого богача совсем недавно умерла жена.

Вот так по рассказам, которые до сих пор можно услышать в деревнях, нгира Косисанг и жена его Эбиль – оба, хотя и порознь друг от друга, – обрели во второй половине жизни счастье.

На этом история заканчивается, что же до упомянутого в ней обычая менголь, по которому незамужние женщины выполняли при мужчинах определенного рода работу, то с установлением на островах Палау немецкого господства он был строго запрещен и к настоящему моменту совершенно канул в прошлое. Хотя если порасспрашивать деревенских старушек, выяснится, что все они по молодости переживали подобное. По рассказам, каждой до замужества хотя бы раз доводилось уходить в чужое селение как менголь.

А вот хэррирс, иными словами, поединки из-за любовного интереса, до сих пор проводят по всему архипелагу. И это, пожалуй, неудивительно, ведь где люди – там и любовь, а где любовь – там и ревность. Надо сказать, что во время пребывания в тех краях я имел возможность воочию наблюдать такой поединок. Правила боя, его ожесточенность – ничего с давних пор не переменилось, всё точно так, как описано в нашей истории (к слову, в поединке, которому я стал свидетелем, зачинщица ссоры тоже засыпала вторую сторону необоснованными обвинениями, а когда встретила достойный отпор, прилюдно залилась горючими слезами и отступила). Единственным отличием было появление среди зрителей, с криками ободрения и порицания окруживших женщин, пары молодых людей вполне современного облика, с гармониками в руках. Несмотря на отсутствие обуви, смотрелись они весьма фасонисто: оба в похожих и, несомненно, лишь недавно купленных в Короре темно-синих рубашках, с помадой на курчавых волосах. Всё то время, что продолжался упорный яростный поединок, они притопывали, покачивали головами и с невообразимо важным видом безостановочно выдували какой-то бодрый веселый марш – очевидно, аккомпанировали драке.

Государственными школами называют начальные учебные заведения для коренных обитателей Южных морей [18]; как-то раз, инспектируя государственную школу на одном острове, я попал на утреннюю линейку, во время которой представляли вступающего в должность преподавателя. Выглядел этот новый преподаватель на удивление молодо, хотя, по рассказам, обладал многолетним опытом работы с местными школьниками. После того как директор представил его, он встал за кафедру и произнес приветственную речь.

– С сегодняшнего дня заниматься с вами буду я. Ваш новый учитель давно преподает на островах. Поэтому всё-всё про дела ваши знает. Если вы только при учителе ведете себя хорошо, а в его отсутствие ленитесь, от него это не укроется.

После каждой фразы он делал паузу и говорил очень громко, почти кричал.

– Даже не думайте учителя своего обманывать! Учитель ваш – человек страшный. Как следует выполняйте всё, что вам велят. Хорошо? Поняли меня? Кто понял, поднимите руки!

Несколько сотен учеников, смуглых мальчиков и девочек в обтрепанных рубашках и других немудреных одежках, дружно вскинули руки.

– Отлично! – на этом восклицании новоиспеченный учитель особенно повысил голос. – Если поняли, отлично. У меня всё!

После поклона взгляды нескольких сотен юных островитян, исполненные искреннего почтения, вновь устремились вверх – к фигуре нового наставника.

Впрочем, впечатлены были не только ученики. Я тоже выслушал приветственную речь с почтением и восторгом. Вместе с тем на лице моем, должно быть, проявилась какая-то толика скепсиса. Поскольку, перейдя по завершении утренней линейки в преподавательскую, новый учитель – словно желая рассеять сомнение, очевидно читавшееся у меня во взгляде, – сказал:

– С островитянами ведь как? Если их грозным тоном не припугнуть, потом управы не найдешь, вот в чем дело.

С этими словами он светло улыбнулся, и посреди дотемна загорелого лица сверкнули белые зубы.

Молодые люди, лишь недавно приехавшие с внутренних территорий [19], услышав подобное, нередко хмурят брови. Но те, кто провел в Южных морях годика два-три, ничего странного в таком подходе уже не видят. Вполне допускаю, что предельная искушенность в общении с островным населением в том и проявляется.

Что до меня, то бурного гуманистического негодования по поводу описанного отношения к островитянам я тоже не испытываю и всё же сильно сомневаюсь, что его уместно ставить в пример. Спору нет, постоянный жесткий контроль куда эффективнее сбивающей с толку снисходительности. Как ни парадоксально, примеров тому, что грубая сила дает лучший результат, нежели душевное устремление вкупе с тщательной подготовкой, и правда неисчислимое множество. Сомнительно, конечно, чтобы грубость пробуждала в ответ искреннее уважение и любовь, хотя тут обнаруживается еще один необъяснимый с позиций нашего здравого смысла момент: порой и впрямь кажется, будто жесткое подавление вызывает в островитянах не просто внешний отклик, но и неподдельное восхищение. Во многих ситуациях «пугающее» и «восхитительное» для них всё еще неразделимы; но всегда ли это так? Думаю, далеко не всё подчиняется единому правилу. Иными словами, для меня эти люди, островитяне, по-прежнему тайна за семью печатями. И чем дольше я с ними общаюсь, тем всё более непостижимыми представляются мне их обыденные реакции и весь душевный склад. После трех лет пребывания в Южных морях я понимал настроения туземцев хуже, чем когда только приплыл сюда, а после пяти лет стал понимать и того меньше.

Тут, конечно, можно заметить, что и нам, людям цивилизованным, случается смешивать страх и уважение. Просто глубина смешения в нашем случае иная, и проявляется оно совершенно иначе. И я, пожалуй, вынужден буду признать: действительно, что-то в описанном поведении островитян мы всё-таки понять способны. Вот островитянка провожает на песчаном берегу мужа, которого отправляют в фосфатные шахты Ангаура: цепляется за швартовы, плачет навзрыд. Даже когда судно, на котором отплыл ее муж, скрывается за линией горизонта, она не сходит с места и продолжает лить горькие слезы. Что тут скажешь? Воистину, Мацура Саё-химэ [20], да и только. Однако уже пару часов спустя эта страдалица, вполне возможно, будет предаваться плотским утехам с кем-нибудь из живущих по соседству юношей. Признавая, что и такое нам, в принципе, понятно, мы гарантированно встретим единодушный протест со стороны замужних дам, и всё же утверждать, будто внутри нас не скрываются в зачаточной форме те же порывы, отважится только человек, абсолютно не способный к самонаблюдению. Опять же, когда испанское господство сменилось на островах немецким, слуги и соседи вчерашних господ, до последнего времени демонстрировавшие бесподобную преданность, мгновенно обратились в злодеев – и с испанцами расправились. Но ведь и это, кажется, удивляет нас куда меньше, чем рассказ о визите Гулливера в Академию города Лагадо?

Однако как прикажете трактовать вот такую ситуацию? Положим, беседую я с каким-нибудь старым туземцем. На языке местного населения изъясняюсь я неумело, но всё же умудряюсь, судя по всему, доносить свои мысли до собеседника: островитяне по природе своей общительны, и старик, пребывающий, похоже, в самом добром расположении духа, весело посмеивается даже над тем, что особого смеха вызывать по идее не должно. А спустя какое-то время, когда мне начинает казаться, будто общение наше совсем уже наладилось, ни с того ни с сего – без малейшей видимой причины! – неожиданно замолкает. Поначалу, предположив, что собеседник мой устал и ему нужно перевести дыхание, я терпеливо жду ответа. Но он больше не раскрывает рта. Мало того. На лице его, до последнего момента таком приветливом, появляется вдруг недовольное, скучающее выражение; старческий взгляд как будто проходит сквозь меня. Но почему? Что привело его в такое состояние? Какое слово рассердило? Сколько ни гадаю, на ум ничего не идет. А между тем на глаза, уши, рот – да, наверное, и на сердце – старика в одно мгновение словно опустились толстые ставни. Теперь передо мною клидм [21] древних времен. Может, ему резко наскучила беседа? Или внезапно сделался неприятен внешний облик чужака, его запах, голос? Или же старые микронезийские боги, разгневанные вмешательством человека умеренных широт, встали перед островитянином, и потому глаза его теперь смотрят, но не видят? Как бы то ни было, мне остается лишь взирать в замешательстве на загадочную маску, которую никоим образом – хоть ты кричи, хоть уговаривай, хоть тряси – сорвать не удастся. Непонятно даже, для самих туземцев такого рода временное погружение в слабоумие совершается незаметно или они по собственной воле искусно окутывают себя некой дымовой завесой?

И это всего один пример. Любой, кому довелось провести в островных селениях достаточно долгое время, вне всяких сомнений, не раз и не два попадал в сходные ситуации. Когда я встречаю людей, которые на четвертом или пятом году пребывания в Южных морях заявляют, что поняли про островитян абсолютно всё, у меня возникает странное чувство. Поскольку, на мой взгляд, пока не проведешь здесь, среди шелеста пальмовых листьев и эха гуляющих за рифами волн, лет десять, можешь даже не надеяться понять местных жителей.

Но я, кажется, углубился в вопросы отвлеченные и далеко не самые занимательные. Так о чем я хотел рассказать? Верно. Я хотел рассказать историю одного старика – одного старого туземца. А рассуждения, которые стали к ней преамбулой, я на этом завершаю.

Старик жил в палауском городе Короре. Выглядел он ужасно дряхлым, хотя на деле ему, возможно, не исполнилось еще и шестидесяти. Возраст пожилых обитателей Южных морей не угадать. Они и сами порой его не знают, но важнее другое: по достижении средних лет местные жители – в отличие от обитателей умеренных широт – старятся как-то неожиданно и резко, враз.

Тот старик, звали его Малькууб, ходил, постоянно сухо покашливая и не распрямляя скрюченной спины: наверное, был немного горбат. Самым примечательным мне казались в нем веки: сильно одрябшие, они свешивались далеко вниз, из-за чего старик открывал глаза с большим трудом. Желая получше вглядеться в чье-нибудь лицо, он слегка запрокидывал голову назад, а затем приподнимал нависающие веки большим и указательным пальцами: ему нужно было убрать перекрывающую обзор препону. Выглядело это так, будто он поднимает шторы или жалюзи, и каждый раз вызывало у меня невольную улыбку. Сам он, похоже, не понимал, почему над ним посмеиваются, но тем не менее тоже лукаво улыбался – за компанию. И мне, тогда еще только начинавшему осваиваться на Южных островах, даже в голову не могло прийти, что этот вызывающий сочувствие, глуповатый с виду старик совсем не прост.

В то время я собирал модели святынь и изваяния божеств, которые упоминаются в местных поверьях, считая их подспорьем в изучении фольклора Палау. Услышав от одного знакомого островитянина, что старый Малькууб и в древних обычаях сведущ, и с мелкой работой справляется ловко, я решил обратиться к нему. Когда старика впервые привели ко мне, он, отвечая на мои вопросы, то и дело приподнимал пальцами веки и поглядывал в мою сторону. Создавалось впечатление, что ему известны поверья не только Корора, но и всех районов главного острова архипелага. В тот день я попросил его вырезать обережное изображение бородача Мелеха [22]. Пару дней спустя старик принес оберег: сработано было совсем неплохо. Я протянул ему в знак благодарности купюру в пятьдесят сэнов. Тогда он в очередной раз приподнял веки, поглядел сначала на купюру, потом на меня и с лукавой улыбкой слегка поклонился.

После этого я стал часто заказывать ему копии оберегов и всевозможной ритуальной утвари. Просил вырезать модели уленганга и каэб, повторять образы олик и бесстыжих дилукай [23]. И случалось, что он приносил мне не самодельные копии, а добытые где-то оригиналы. Украденные? Спрашивая об этом, я получал в ответ ухмылки. А на вопрос о том, не страшно ли воровать у богов, старик отвечал, что если это боги чужих деревень, то проблем не возникает, к тому же потом он прямиком идет в церковь и там очищается, поэтому беспокоиться не о чем. И при этом будто невзначай тянул ко мне левую руку – поторапливал. Дескать, чем волноваться понапрасну, лучше поспеши с оплатой. Говоря о церкви, он, очевидно, имел в виду одну из тех, что стояли в Короре, немецкую или испанскую. Судя по всему, достаточно было прийти туда, помолиться перед алтарем, и страх из-за нанесенного старым богам оскорбления легко утихал. Ведь сама величина святилищ ясно указывала на то, что бог белых людей – самый сильный, тут и гадать нечего.

Я установил примерные расценки, по которым расплачивался с резчиком за работу: за небольшие поделки, на какие уходило по два-три дня, платил по пятьдесят сэнов, за заказы, на которые уходило до недели, – иену. Но однажды, когда в счет платы за миниатюрный амулет в форме голубя я, как обычно, положил на ладонь старика купюру достоинством в пятьдесят сэнов, он руки не отвел. Подцепив пальцами веки, посмотрел на свою ладонь, затем на мое лицо, хитро улыбнулся и вновь опустил заслонки век; но рука с купюрой даже не шевельнулась. «Вот прохвост!» – подивился я, молча буравя старика неприязненным взглядом (хотя понять выражение его глаз не мог: в любой неприятной ситуации они моментально смежались). Через какое-то время тот снова поднял веки. Готовый расплыться в улыбке, глянул в мою сторону – и моментально опустил занавеси обратно, но позы всё равно не поменял. Мне это надоело; я докинул на раскрытую ладонь никелевую монетку в десять сэнов, после чего старик узкими щелками приоткрыл глаза, пробормотал, не глядя на меня, что-то похожее на слова благодарности и ушел.

Шестьдесят сэнов постепенно превратились в семьдесят, семьдесят – в восемьдесят: в конце концов в ходе таких вот безмолвных торгов, которые велись одними лишь движениями век, цена поднялась до иены. И это еще не всё. В самих изделиях стали периодически обнаруживаться странности. Вырезанное на доске изображение хеос получилось сильно упрощенным. Модель уленганга по конструкции несколько отличалась от настоящих домиков духов. Не успел я глазом моргнуть, как резчик по собственному почину добавил на каэб излишний новомодный декор. Утварь, которую нужно было изготовить по четко указанным меркам, он вырезал совершенно немыслимой, ни с чем не соотносимой величины. Вещи, преподносившиеся мне как старинные артефакты, которые якобы использовались в древних ритуалах и потому имели соответствующую – немалую – цену, на деле оказывались вырезанными недавно фальшивками. Даже если я выходил из себя и начинал ругаться, резчик долго не сдавался, уверяя, что всё сделано как надо. И только когда я приводил неопровержимые доказательства, с извечной своей ухмылочкой умолкал. Иногда он давал пояснения примерно такого характера: «Я добавил на каэб украшений, чтобы порадовать сэнсэя (то есть меня)». Я сурово выговаривал, что модель непременно должна быть точной, что не годится ради поживы приносить странные подделки, и тогда он покорно склонял голову и уходил. После этого какое-то время приносил добротно выполненные работы, но спустя месяц или два опять начинал резать как придется. И когда я спохватился, проверил все приобретенные модели, оказалось, что в большинстве своем они либо выполнены с упущениями, на которые я поначалу не обратил ни малейшего внимания – непростительная беспечность! – либо вовсе не отражают реальность, будучи авторскими творениями старого Малькууба.

В то время на Палау происходили события, получившие известность как «Дело богов». Среди островитян распространилась новая религия, объединившая исконные верования и элементы христианского вероучения, сложилось сообщество последователей, признанное угрозой спокойствию: под девизом «охоты на богов» власти начали жестокое преследование его лидеров. Сообщество пользовалось широкой поддержкой на всех островах – от северного Каянгела до южного Пелелиу, и всё же надлежащие инстанции, сталкивая различные силы и умело играя на личных разногласиях, проводили всё новые и новые разоблачения и аресты. Однажды я случайно узнал от одного знакомого из подразделения военной полиции удивительную вещь. Оказалось, в ходе «охоты за богами» Малькууб сумел особо отличиться. Я начал расспрашивать и выяснил следующее. Аресты чаще всего производились по доносам местных жителей, и Малькууб показал себя как самый завзятый доносчик: по его подсказке удалось схватить немало важных фигур; в связи с чем ему уже выплатили, вероятно, солидное денежное вознаграждение. Правда, как признался со смехом знакомый, иногда старик доносил даже на тех, кто последователем нового вероучения не был, просто из личной вражды. Не знаю, имелось ли в новой секте что-то дурное или нет, но история с доносами в любом случае вызвала во мне крайне неприятное чувство.

Должно быть, именно из-за этой неприязни несколькими днями позже небольшой обман со стороны старого Малькууба вызвал во мне сильнейший гнев. На самом деле ничего страшного тогда не открылось. Всего лишь некоторая жадность вкупе с не самой добросовестной работой. А я поднял голос и до того разошелся, что, возвращаясь потом мысленно к случившемуся, сам находил свое поведение несуразным. Старик больше не приподнимал век, не ухмылялся – он застыл передо мной, присмиревший или, скорее, ошарашенный. И я наговорил ему такого, чего говорить, очевидно, не стоило. Сказал, что не собираюсь больше давать работу подлецу, который из любви к деньгам предает даже близких друзей. Потом, кажется, добавил что-то еще и еще – бранил его, не сбавляя тона. Немного погодя опомнился, а старик, оказывается, уже какое-то время стоит, словно окаменев: никаких эмоций не выказывает и даже как будто не слышит и не замечает меня. Пребывает в том самом загадочном состоянии, которое я описывал выше: когда все органы чувств словно чем-то перекрыты и связь с внешним миром утрачена. Я растерялся, однако резко сменить гнев на милость в тот момент уже не мог. К тому же никакие мои слова, никакие поступки на старика теперь, вероятно, не подействовали бы: он напоминал подобравшегося броненосца, со всех сторон укрытого латами.

Следующие полчаса Малькууб провел в молчании, потом вдруг зашевелился – видимо, пришел в себя – и очень скоро исчез из моей комнаты.

Прошло еще около часа, и я вдруг хватился своих карманных часов, хотя перед приходом старика – я помнил абсолютно точно – они лежали на столе. Обыскал комнату – не нашел. В карманах тоже было пусто. Доставшиеся мне от отца старенькие «Уолтем» [24], отличные часы, которые даже в Южных морях не отставали и не забегали вперед, хотя здесь многие часовые механизмы из-за соленого воздуха и жары начинали чудить. Мне вспомнилось, что Малькууб давно уже интересовался часами и особенно их серебряной цепочкой: то и дело брал в руки, игрался с ними. Я незамедлительно направился в его хижину. Там никого не обнаружилось (Малькууб жил один). Следующие несколько дней я периодически заглядывал к нему, но ни разу никого не застал. Тогда я расспросил живущих поблизости островитян и выяснил, что пару дней назад Малькууб выразил намерение съездить куда-то на главный остров, ушел – и с тех пор его не видели.

На глаза он мне так и не показался.

Через пару месяцев я отбыл для проведения длительного этнографического исследования на восточные острова – в центральную часть Каролинского архипелага и далее, к Маршалловой группе. Работа заняла почти два года.

Вернувшись по прошествии времени на острова Палау, я поразился тому, сколько новых зданий возвели в Короре; и отметил про себя, что местные островитяне сделались намного сладкоречивее – и хитрее. А примерно через месяц после возвращения, как-то днем, меня неожиданно навестил Малькууб. Сказал, что как только услышал о моем приезде, так сразу поспешил ко мне. Выглядел он страшно осунувшимся. Веки его опускались на глаза, как и прежде, а вот спина совсем согнулась, и вдобавок к тому запали щеки – он как будто лишился всех зубов; но что меня особенно поразило, так это голос – чрезвычайно хриплый, не поднимавшийся выше шепота. В целом возникало ощущение, будто за прошедшие два года Малькууб постарел лет на десять. О пропавших некогда часах я не забыл, но напоминать о них дряхлому старцу, разумеется, не решился. Когда я отметил, каким ослабевшим выглядит Малькууб, и спросил о причине, тот ответил, что тяжело болеет, и добавил, что на самом деле у него есть ко мне просьба. Слабость навалилась примерно с полгода назад, дышать стало так тяжело, словно кто его душил, поэтому он обратился в больницу Палау. Но не похоже, чтобы ему там помогли. «Вот я и думаю, – поделился старик, – может, лучше оставить больницу да пойти к Ленге-сан?» Ленге – немец, много лет назад поселившийся в Нгивале, – был проповедником, но, как человек образованный, он и в медикаментах, судя по всему, разбирался неплохо. Иногда осматривал больных островитян, давал им какие-нибудь лекарства и со временем приобрел среди местного населения большую известность: многие искренне верили, что священник лечит лучше, чем врачи палауской больницы. И старый Малькууб, разуверившись в больничном лечении, решил, что должен попасть к отцу Ленге на осмотр. «Вот только, – продолжил старик, – больница Палау – заведение серьезное, государственное. Если я лечение там брошу и сам уйду к Ленге-сан, на меня все будут ругаться: и директор больницы, и полицейские (я посмеялся, мол, быть такого не может, но вера старика была непоколебима). А сэнсэй (это он про меня) с директором – компани [25] (в смысле, друзья), так вы уж сходите к директору, поговорите с ним как надо, чтобы он позволил мне к Ленге-сан уйти». Я видел перед собой старого, угасающего человека, к тому же в голосе его отчетливо звучала мольба, поэтому отказать ему в этой нелепой просьбе не мог.

Пошел к директору больницы, завел разговор и услышал, что у старика не то рак, не то туберкулез гортани (точно сейчас уже не помню) и надежды на излечение нет никакой, поэтому лучше, наверное, позволить больному поступать по собственному усмотрению: может и к Ленге поехать, если ему того хочется.

Когда на следующий день я сообщил Малькуубу, что директор больницы дал свое согласие, старик ужасно обрадовался. Он снова и снова повторял еле слышным голосом слова благодарности и не единожды согнулся в таком поклоне, каких никогда, ни за какую щедрую плату прежде мне не отвешивал. Я даже растерялся: не ожидал, что пустячная услуга вызовет такой горячий отклик.

После этого я о нем какое-то время ничего не слышал.

А примерно три месяца спустя меня посетил совершенно незнакомый туземный юноша. Сказал, что пришел по просьбе Малькууба, и протянул мне свисавшую с руки корзину из пальмовых листьев. Сквозь отверстие в редком плетении показалась куриная голова; курица закудахтала. По словам молодого человека, его попросили доставить курицу мне. Я поинтересовался, как дела у Малькууба, и получил ответ: старик дней десять назад умер. Преисполненный радости, он уехал лечиться в Нгивал, к Ленге, но лучше ему не становилось, и в конце концов в том же селении, в доме проживавших там родственников, он и скончался. Я поинтересовался, по какой причине он завещал принести мне курицу, но юноша коротко дал понять, что ничего не знает – просто выполняет желание почившего; после чего сразу ушел.

Дня через три, под вечер, в мой дом с черного хода зашел еще один молодой туземец. Встал передо мной, явно чем-то недовольный, и, к моему удивлению, протянул еще одну пальмовую корзину – с курицей внутри. Буркнул, что это от деда Малькууба, с гневным видом развернулся на месте и точно так же, через задние двери, удалился.

А уже на следующий день пожаловал третий. Мужчина, посетивший меня на этот раз, выглядел дружелюбнее и немного старше двух предыдущих. Он представился родственником Малькууба, сказал, что пришел по просьбе умершего деда, и протянул мне корзину из пальмовых листьев. Я больше не удивлялся. Наверное, опять курица? Точно. Курица. Я спросил, почему мне приносят такие дары, и он объяснил: дед утверждал, что сэнсэй очень ему помог. В ответ на вопрос о том, почему курицы три и почему их принесли три разных человека, он предложил такое объяснение. Возможно, старик всерьез опасался, что, если попросит кого-то одного, подарок не донесут, поэтому для верности поручил дело сразу троим. Под конец островитянин добавил:

– Всё потому, что среди жителей островов очень мало тех, кто держит обещание.

Я не понаслышке знал, какую важную роль играют куры в хозяйстве местного населения, поэтому появление трех живых птиц меня сильно впечатлило. Но неужели тем самым умерший старик расплачивался со мной – замолвившим за него словечко перед директором больницы – за доброту (если подобное вообще можно назвать добротой)? Или он пытался извиниться за то, что когда-то украл у меня часы? Впрочем, нет: не может быть, чтобы он еще вспоминал о том давнем происшествии. А даже если вспоминал, если в самом деле хотел искупить вину, не лучше ли было просто вернуть те самые уолтемские часы? Что, интересно, с ними сталось? Впрочем, не это самое важное: куда важнее понять, как примирить сохранившийся в моей памяти образ старика – из-за инцидента с часами весьма неприглядный – с нынешними подарками. Говорят, что люди перед смертью становятся добродетельны, что природа человеческая переменчива, и тот, кто сегодня поступает хорошо, завтра может поступить дурно, но я подобными объяснениями удовольствоваться не могу. Возможно, неудовлетворенность моя сугубо личного свойства: она одолевает меня, поскольку, выучив за время живого общения голос, черты, повадки старика, я столкнулся под конец с тем, что из полученного опыта вывести невозможно: с поднесением этих кур. А может быть, я ищу объяснение поведению не просто «человека», но «человека Южных морей». Как бы то ни было, случай этот особенно укрепил меня в ощущении, что от понимания местных жителей я всё еще очень и очень далек.

Рукопись «Избранных зарисовок»

Одинокий берег.

Центр острова занимают аккуратно разбитые одно подле другого поля таро, со всех сторон укрытые от ветра стеной панданов, укаллов, лимонных и хлебных деревьев. За этими деревьями встают заросли кокосовых пальм, а дальше – по порядку – идут сначала белые песчаные пляжи, затем море, и, наконец, наступает черед коралловых рифов. Красивое место, но одинокое. Дома местных жителей рассеяны по пальмовым рощам вдоль западного края острова. Живет тут человек сто семьдесят или, может, сто восемьдесят. Мне доводилось видеть острова еще меньше этого. Я знаю даже такие, которые целиком состоят из коралловых обломков: плодородной почвы на них нет, поэтому выращивать таро там не получается (а таро для местных жителей всё равно что рис). Наблюдал я и пустынные берега, где из-за насекомых-вредителей высохли все пальмы. И всё же, если не принимать в расчет островок Б., на котором обитает всего шестнадцать человек, то ни одного другого столь же одинокого острова, как этот, не найти. А почему? Причина только одна. На острове нет детей.

Впрочем, я не прав: нельзя сказать, что детей тут нет вовсе. Есть – один-единственный ребенок. Девочка, которой в нынешнем году исполнится пять. А помимо этой малышки – ни единого человеческого существа младше двадцати лет. Дети не умерли. Они просто тут не нарождались. До того как появилась на свет эта девочка (поскольку других детей нет, избавим себя от необходимости использовать труднопроизносимое местное имя или любое другое прозвание, станем называть ее без лишних затей: «девочка»), на острове больше десятка лет не появлялось ни одного младенца. И после ее рождения вплоть до настоящего момента ни одного младенца больше не появилось. И впредь, вероятно, уже не появится. По крайней мере, в это верят старейшие из островитян. Несколько лет назад, когда девочка родилась, все здешние старики, по рассказам, собрались поклониться новорожденной, которой суждено было стать последним человеком – последней женщиной их острова. Ибо как почитается первое существо, так должно почитаться и последнее. Первому существу приходилось страдать, и последнему тоже уготовано немало страданий. Приговаривая так, покрытые татуировками старики и старухи с грустью и благоговением кланялись младенцу. Правда, рассказ этот – лишь об умудренных годами; говорят, когда за ними пришли те, кто был помоложе, поднялся шум и гам, ведь никто уже много лет не видел подобного чуда – новорожденного человека. Всего за два года до рождения девочки в этих краях проводили перепись населения, и тогда подсчитали, что на острове обитает три сотни человек, а теперь не набирается и двух. Стало быть, численность населения сокращается настолько быстро? И если вновь нарождающихся нет, а есть лишь умирающие, то даже без страшных моровых поветрий этот показатель так стремительно падает? Из тех стариков, кто приходил поклониться новорожденной, в живых, вероятно, никого уже не осталось. Однако заповеданная ими вера всё еще ревностно оберегается, и на девочку, которая должна стать последним жителем острова, все молятся, будто она – просветленный лама. Когда вокруг одни только взрослые, желание побаловать единственного малыша кажется вполне естественным, но в данном случае к обычному умилению примешивается немалая доля трепета и восторга, отличающих примитивное религиозное чувство.

Но почему же на острове не рождаются дети? У любого напрашивается вопрос: может быть, дело в намеренной защите от беременности или распространении половых болезней? Действительно, не приходится отрицать, что местные жители страдают порой и половыми болезнями, и легочными, но в этом нет ничего необычного. Пожалуй, народ здесь болеет даже реже, чем на соседних островах. Что же до предотвращения беременности, то вряд ли к ней станут прибегать люди, которые с ужасом ожидают, что остров их вот-вот вымрет. Кто-то может подумать, будто виной всему странные обычаи, предполагающие неестественное изменение той или иной части женского тела, но ведь ни на одном из отдаленных островов Трук, откуда подобные обычаи распространяются по архипелагу, не заметно признаков убыли населения, так что эта догадка тоже не находит подтверждения. Урожаи таро здесь обильные, кокосовые пальмы и хлебные деревья щедро плодоносят, так что еды у островитян в избытке. И бушующие стихии своих ударов на островок не обрушивали. Тогда в чем причина? Почему не рождаются дети? Мне лично непонятно. Наверное, боги решили извести людей этого острова. Допускаю, что гипотеза моя смешна, ибо абсолютно антинаучна, но ничего другого на ум больше не идет… Пока я, погруженный в думы о судьбах острова, оглядывал залитые лучами слепящего полуденного солнца ухоженные поля и живописные пальмовые рощи, мне вспомнились чьи-то слова о том, что значимые события совершаются, по сути, trotzdem [26] – вопреки всему. Я подумал, что так, вероятно, можно сказать и о гибели чего бы то ни было. Изучая следы крушения, ученые самодовольно укажут вам потом на множество его причин, но – ко всеобщему удивлению – то, что они называют причинами, очень часто оказывается всего лишь следствиями.

Охваченный мечтами глубоко романтического свойства, я пошел посмотреть на девочку: ведь как последний розовый бутон на исходе осени распускается, бывает, неожиданно пышным цветком, так и последнее дитя острова могло воплотить в себе невероятную (по меркам местных жителей, разумеется) красоту и сообразительность. Меня ожидало полное разочарование. Это был самый обычный ребенок архипелага: упитанный, правда, но чумазый и с глуповатым выражением лица. Девочка не сводила с меня бестолкового взгляда, в котором читалась смесь затаенного любопытства и страха – типичный приезжий с внутренних территорий являл для здешних островитян зрелище удивительное. Татуировок на детской коже еще не было. С ребенком, конечно, все нянчились, но единственным результатом общих стараний стала, судя по всему, одна фрамбезия [27]. Руки и ноги малышки были сплошь покрыты гнойными нарывами. Природа – в отличие от меня – к романтике, как видно, не склонна.

На закате я в одиночестве прошелся по берегу. Высокие кокосовые пальмы, вздыхая на тихоокеанском ветру, широко поводили у меня над головой веерами листьев. Пока я бродил, ступая по влажному после отлива песку, взгляд мой начал улавливать какое-то движение вокруг: как будто впереди и позади, справа и слева от меня беспрестанно пробегали легкие тени – или подрагивали струи горячего воздуха. Это были крабы. От меня разбегались почти неотличимые от песка – непонятно даже, какого цвета: белые, серые или, может, светло-коричневые – бессчетные крошечные крабики, похожие на сброшенную цикадой пустую скорлупку. Яркие, словно покрытые красной и синей краской крабы сиоманэки, густо населяющие мангровые леса, в южной части Тихого океана встречаются почти повсеместно, а вот такие, бледные как тень, большая редкость. Когда я увидел их впервые (а случилось это на нгараардском побережье главного острова Палау [28]), я не смог разглядеть отдельных особей: заметил только, что песок вокруг меня как будто мелко подрагивает и течет; подумалось даже, что мерцание под ногами мне просто мерещится. И вот теперь, на этом острове, я увидел их во второй раз. Стоило ненадолго замереть на месте – и крабы тоже замирали. И тотчас же исчезало ощущение плывущей перед глазами серой ряби: она мгновенно таяла. После того как остров окончательно обезлюдеет (а подобный исход уже представляется почти неизбежным), хозяевами его, вероятно, станут такие вот крошечные, похожие на тень или песчаных духов крабики. Я вообразил себе день, когда на острове безраздельно воцарятся неверные серовато-белесые призраки – и ощутил странный холодок внутри.

Этот южный край не знает светлого сумрака: едва только солнце погружается в море, как всё вокруг окутывает кромешная тьма. Когда я, двигаясь вдоль кромки пляжа, вернулся с пустынного восточного берега на западный, где, по крайней мере, имелось людское жилье, на остров уже опустилась ночь. Из стоявших под пальмами приземистых домов сочился свет. Я подошел к одному из домов поближе. На кухне позади жилой постройки (по-палауски такое место назвали бы «уум» [29], но как его называют обитатели этого удаленного южного острова, я не знаю) беззвучно горел огонь. В водруженном на очаг котелке варились, вероятно, клубни таро или какая-нибудь рыба. Когда я зашел, сидевшая возле огня пожилая женщина удивленно подняла лицо. Ее покрытая татуировками обвисшая кожа показалась мне в дрожащих отблесках пламени красной. Когда я жестами попросил у нее еды, она тут же сняла с котелка крышку и заглянула внутрь. В заполняющем котелок бурлящем вареве кружились три-четыре рыбки, но они, судя по всему, еще не сготовились. Старуха поднялась и принесла из глубины дома деревянную тарелку. На тарелке лежали нарезанные кусочками таро и рыба – похоже, копченая. Я был не особенно голоден. Мне просто хотелось узнать, какую еду они себе готовят и какова она на вкус. Понемногу взяв и попробовав того и другого, я по-японски поблагодарил старуху и ушел.

Выйдя на пляж, я увидел вдали огни небольшого парохода – того самого, на котором я прибыл и на котором через несколько часов должен буду отсюда уплыть: лишь они одни бросали на темную воду какие-то отсветы. Я окликнул проходившего мимо мужчину из местных и сказал отвезти меня на каноэ обратно на судно.

Пароход отходит от острова в полночь. До тех пор мы ждем течения.

Я поднялся на палубу и встал, облокотившись о фальшборт. Поглядел в сторону острова – глаз уловил где-то внизу, во тьме, неясное мерцание пяти-шести огоньков. Глянул на небо. Далеко-далеко в вышине, над черными силуэтами мачт и канатов ярко сияли южные созвездия. Вспомнилось вдруг про «мелодическую гармонию небесных тел» [30], о которой говорил один древнегреческий мистик. Этот древний мудрец учил так. Множество окружающих нас небесных тел – звезд и планет, – непрестанно обращаясь, порождает грандиозные звуки, бесконечно гармоничную, под стать гармоничному устроению всего космоса, величественную музыку. Вот только мы, обитая на Земле, успели от начала времен к ней привыкнуть и не можем представить себе мир, подобных звуков лишенный, а потому живем, уже не воспринимая этот космический хор. Как прежде, на закатном пляже, я мысленно рисовал себе остров полностью обезлюдевшим, так и теперь попытался представить упорядоченное движение темных небесных тел – то самое, описанное Пифагором вращение сфер, сопровождающееся грандиозными звуками, – после гибели рода людского, когда не останется никого, кто будет всё это наблюдать.

И со дна души поднялось вдруг что-то, похожее на горькую печаль.

Время за полдень. Ветер полностью стих: ни дуновения.

Под облаками, тонкой пеленой затянувшими небо, напитанный влагой воздух тягостно неподвижен. Жарко. Очень жарко, и никуда от этой жары не деться.

Погруженный в такую истому, словно пересидел в паровой бане, я брел – с большим трудом, шаг за шагом передвигая отяжелевшие ноги. Эта тяжесть в ногах происходила еще и от того, что я не до конца оправился после лихорадки денге [31], из-за которой около недели провел в постели. Ужасная слабость. Кажется, вот-вот пресечется дыхание.

Чувствуя головокружение, я остановился. Оперся обеими руками о ствол растущего возле дороги укалла и закрыл глаза. Показалось, будто под опущенными веками вновь проступают видения, посещавшие меня несколько дней назад, во время лихорадочного сорокаградусного жара. Будто, как и тогда, в разливающейся под веками тьме начинает свое вращение серебряный водоворот, источающий ослепительный свет. «Так не пойдет!» – спохватился я и поспешил глаза открыть.

Узкие листья укалла замерли – ни намека на движение. Под лопатками выступил пот; я отчетливо ощущал, как он собирается в капли и тут же сбегает по спине. До чего тихо! Должно быть, вся деревня спит. Люди, свиньи, куры, ящерицы и даже море, даже деревья погрузились в тишину.

Немного передохнув, я продолжил путь. Гладкая дорога, как и везде на Палау, выложена камнем. Но в подобные дни кажется: даже если, уподобившись островитянам, пойдешь по ней босым, особой прохлады всё равно не почувствуешь. Сделав шагов пятьдесят-шестьдесят, я оказался под раскидистым баньяном, с которого гигантской бородой свисали плети опутавших его лиан; и тогда впервые услышал какие-то звуки. Плеск воды. Предположив, что где-то рядом устроили купание, я глянул по сторонам: чуть ниже мощенной камнями дороги бежала уводившая в сторону тропа. Почудилось, будто за гигантскими листьями таро и папоротников промелькнула обнаженная фигура, и сразу же раздался резкий, смешливый женский возглас. Вслед за тем послышался мешавшийся с плеском приглушенный смех – кто-то, подняв брызги, убежал; когда эти звуки смолкли, снова воцарилась тишина. Я был совсем без сил, поэтому не испытал ни малейшего побуждения подшутить над девушками, принимающими послеобеденные ванны. И, двигаясь по дороге, продолжил спуск по пологому склону.

Когда я дошел до дома, перед которым росли щедро усеянные алыми цветами кусты олеандра, усталость моя (или, может быть, вялость) сделалась совсем уже непереносимой. Я решил попросить под кровом островитян короткого отдыха. Перед домом располагалась обширная – площадью около шести дзё – каменная площадка, возведенная на высоту более сяку. Обогнув эту площадку – место погребения предков живущей здесь семьи, – я заглянул вглубь темной постройки, но там было пусто. Только на полу, набранном из толстых стволиков бамбука, дремала белая кошка. Животное проснулось, поглядело в мою сторону, но лишь подергало с укоризной кончиком носа и, прикрыв глаза, задремало снова. Поскольку это был дом кого-то из местных, я, не испытывая особого стеснения, решил, что могу спокойно зайти, присесть где-нибудь с краю и немного передохнуть.

Прикурив сигарету, я обвел взглядом каменную площадку перед домом – большую, ровную – и шесть-семь высящихся вокруг тонкоствольных бетелевых пальм. Жители Палау – да и не только они, а, пожалуй, всё население Каролинских островов, за исключением разве что понапе [32], – имеют привычку безостановочно жевать смешанные с известью семена бетеля, поэтому обычно сажают несколько таких деревьев возле своего жилища. Рощи бетелевых пальм, высоких и стройных – гораздо более утонченных, нежели пальмы кокосовые, смотрятся очень изящно. Рядом с пальмами пристроилось три-четыре невысоких олеандра, сплошь усеянных цветами. Повсюду вокруг, и в том числе на могильных камнях, виднелись осыпавшиеся розовые лепестки. Откуда-то доносился насыщенный сладкий запах: должно быть, позади дома цвел вест-индский жасмин [33]. В такие жаркие дни запах его настолько навязчив, что вызывает головную боль.

Ветра нет как нет. Воздух, густой и тяжелый, жидкостью течет по коже и вязко обволакивает ее, словно незастывший клей. И в голову как будто заливается та же теплая клейкая масса, укрывающая всё серой мутью. Суставы, кажется, один за другим размягчаются: полное бессилие.

Я докурил сигарету. Выбрасывая окурок, глянул мельком назад, вглубь дома – и опешил на мгновение. Там сидел человек. Женщина. Откуда она только взялась, когда объявилась? Ведь до самой последней секунды за спиной у меня никого не было. Кроме той самой белой кошки. Кошка, к слову сказать, куда-то пропала. Поэтому на мгновение я всерьез задумался, а не превратилась ли она в человека (воистину, с головой моей творилось что-то неладное).

Женщина, не мигая, глядела в мое удивленное лицо. Взгляд ее не был испуганным. Она, похоже, наблюдала за мной уже давно – всё то время, что я оглядывал окружающий пейзаж.

Выше пояса полностью обнаженная, она сидела прямо на полу, высвободив из-под себя ноги, и держала на коленях младенца. Младенец был очень маленький. Едва ли двух месяцев от роду. Он спал, не выпуская изо рта материнского соска. Хотя не заметно было, чтобы он его сосал. Я растерялся, да к тому же плохо изъяснялся на местном языке, а потому упустил возможность извиниться за то, что, никого в этом жилище не застав, безо всякого спросу позволил себе сделать в нем остановку, и теперь просто молча глядел на женщину. А она смотрела так, как женщины обычно не смотрят – не отводя глаз. Буквально вперив их в меня. Казалось, сквозь блеск в них брезжит что-то ненормальное, почти горячечное.

Я не спасался бегством потому, что никакой злости в обращенном ко мне взгляде – несмотря на всю его странность – не видел. Впрочем, было кое-что еще: пока мы вот так, не произнося ни слова, сидели друг против друга, внутри постепенно занимался смутный, но всё же ощутимый чувственный интерес. По правде, эту молодую женщину вполне можно было назвать красивой. Для обитательницы Палау у нее были удивительно аккуратные черты: должно быть, сюда примешалась доля исконно японской крови. И само лицо не имело обычного темного лоска – кожа выглядела смуглой, но словно лишенной блеска. Татуировок на теле я не заметил: возможно, их отсутствие объяснялось тем, что женщина – а она была очень молода – получила образование в японской государственной школе [34]. Правой рукой придерживая лежащего на коленях младенца, левой, отведенной по диагонали назад, она опиралась о бамбуковый пол, и рука эта в локте прогибалась вовнутрь (противоположно тому, как обычно сгибается сустав). Подобную подвижность суставов можно наблюдать только у женщин этих островов. Так она сидела – глаза большие, с длинными ресницами, тело выгнуто плавной дугой, рот с чуть выдающейся нижней губой приоткрыт – и, словно унесшись мыслями куда-то далеко, неотрывно глядела в мою сторону. И я ее взгляда не избегал.

Возможно, слова мои покажутся оправданием, но послеполуденная жара, влажность, а кроме того, разливающийся в воздухе густой запах вест-индского жасмина – всё это было злотворно.

В какой-то момент я наконец осознал значение пристального женского взгляда. Я не мог даже предположить, что пробудило в молодой островитянке (к тому же совсем недавно перенесшей роды) подобное настроение: могло ли мое не восстановившееся после болезни тело вызвать в ней такой отклик, или же в тропиках определенного рода интерес вообще в порядке вещей; я ничего не понимал – и только в смысле адресованного мне в тот момент взгляда сомнений более не возникало. Я обратил внимание, что на смуглом лице женщины проступил едва заметный румянец. Где-то в затуманенном сознании билась крепнущая мысль об опасности, хотя желание посмеяться над происходящим ощущалось, разумеется, гораздо отчетливее. При всём том я с удивлением начал замечать, что меня как будто что-то постепенно опутывает.

Глупейшее предположение, но, вспоминая по прошествии времени странное, напоминающее глубокое опьянение чувство, которое меня тогда охватило, думаю: наверное, я находился во власти какого-то тропического колдовства. От надвигающейся беды меня спасла немощь ослабленного болезнью тела. Я сидел на самом краю настила, свесив ноги вниз [35], и на женщину мне приходилось оглядываться назад через плечо, изрядно скручивая корпус. Это страшно меня утомило. Очень скоро заболели бока, заныли мышцы шеи, и я, не задумываясь, развернулся обратно, к пейзажу перед домом. Сам не знаю отчего, но у меня вырвался глубокий вздох облегчения, поднявшийся откуда-то из глубины нутра. В тот же миг наложенное на меня заклятие растаяло.

Думая о том, что испытывал всего секунду назад, я невольно усмехнулся. Поднялся на ноги и с той же невеселой усмешкой на лице по-японски попрощался с женщиной: «Саёнара». Женщина ничего не ответила. Она по-прежнему сидела, не меняя позы, не сводя с меня глаз, и на лице ее отчетливо читалось такое негодование, словно ей нанесли страшное оскорбление. Я повернулся к ней спиной и пошел в сторону росших у входа во двор олеандров.

Двигаясь по вымощенной камнем дороге, вдоль которой высились исполинские деревья манго и а-миих, я в конце концов вернулся к своему пансиону. Изможденный физически и душевно. Пансионом мне служило жилье местного деревенского главы.

Я решил спросить про обитательницу того дома, в который забрел во время прогулки, у Мадареи – живо разговаривающей по-японски островитянки, взявшей на себя заботы о моем пропитании (из пережитого в том доме упомянул я, разумеется, не обо всём). Темное лицо Мадареи расплылось в улыбке, так что показались белоснежные зубы, и она протянула:

– А-а, та красавица-сан.

А затем добавила:

– Та красавица, она мужчин любит. Всех мужчин с внутренних земель любит.

Вспомнив давешнее свое неблаговидное поведение, я снова невесело усмехнулся.

Посреди комнаты, наполненной совершенно неподвижным влажным воздухом, я уронил обессиленное тело на уложенную поверх дощатого пола циновку и задремал.

Прошло, должно быть, минут тридцать. Меня внезапно разбудило ощущение холода на коже. Неужели ветер? Я поднялся, выглянул в окно: все листья на росшем поблизости хлебном дереве вывернулись обратной стороной, выставив наружу белесую изнанку. Радуясь про себя, я поглядел вверх, на стремительно потемневшее небо, и тут на остров обрушился тропический ливень. Дождь со страшным шумом стучал по крышам, по дорожным камням, по листьям пальм, по цветам олеандров и потоками омывал землю. Люди, звери, деревья и травы – всё наконец воспрянуло для жизни. Издалека донесся свежий запах: пахло землей. Наблюдая мощные светлые струи дождя, я живо припомнил его образное именование, которое издавна было в ходу у китайцев: иньчжу, серебряный бамбук[36].

Через некоторое время после того, как дождь перестал, я вышел из дома и увидел, как по непросохшим дорожным камням шагает в мою сторону та самая женщина из дома с олеандрами. Младенца у нее на руках не было – должно быть, она его убаюкала и уложила спать. Она прошла рядом со мной, но на меня даже не взглянула. Никакого недовольства на лице, полнейшее спокойствие и безразличие; словно она вовсе меня не признала.

– Я отправляюсь ловить Наполеона! – сообщил мне молодой страж порядка. Дело было на палубе «Кокко-мару», небольшого парового судна, ходившего к отдаленным островам, лежавшим на юге от архипелага Палау [37].

– Наполеона?

– Да, Наполеона! – со смехом подтвердил молодой офицер, судя по всему рассчитывая вызвать у меня удивление. – Правда, этот Наполеон – островитянин. Так зовут одного мальчишку из местных.

Некоторые островитяне носят довольно странные имена, причем самые разные. В былые времена имена местным жителям нередко давали христианские миссионеры, поэтому тут много Марий, Францисков и иже с ними; опять же, поскольку раньше эти территории принадлежали Германии, то иногда встречаются, например, Бисмарки; однако имя Наполеон было диковинным. Что ни говори, а в сравнении с прочими известными мне островными именами – Ситигацу (наверное, его обладатель родился в июле), Кокоро (в честь сердца?) или, скажем, Хамигаки [38] – это, вне всяких сомнений, звучало гораздо внушительнее. Но именно из-за чрезмерной своей внушительности вызывало улыбку.

В тени растянутого на палубе парусинового тента я услышал историю Наполеона, смуглокожего малолетнего хулигана.

Еще два года тому назад Наполеон жил в городе Короре, но в бытность свою учеником третьего класса государственной школы садистски надругался над младшей девочкой – замучил ее чуть не до смерти. Потом последовало еще два-три подобных случая с его участием, а кроме того он, похоже, занялся воровством; в итоге в позапрошлом году в качестве наказания – ибо совершеннолетия он еще не достиг, ему тогда было тринадцать – его выслали из Корора на далекий южный остров С. Формально С. включали в островную группу Палау, но с точки зрения геологии он отношения к ней не имел, да и обитатели его принадлежали к народности, происходившей с востока – из центральной части Каролинского архипелага, поэтому и по языку, и по обычаям разительно отличались от палаусцев. Неудивительно, что даже Наполеон, этот испорченный подросток, поначалу там присмирел, но у него, похоже, имелся особый дар приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам (или, скорее, преодолевать их), поскольку не прошло и полугода, как он вновь начал проявлять свой неукротимый зловредный норов. От главы расположенного на острове селения в палауский отдел Управления посыпались жалобы: молодежь местную запугал, с девицами и замужними женщинами ведет себя непотребно – все страдают. Казалось бы, там, на удаленном острове, отпетого хулигана вполне можно было призвать к ответу, но вместо этого взрослые островитяне почему-то трепетали перед ним от страха. Население острова С., и без того крайне малочисленное, год за годом продолжало сокращаться, так что остров почти превратился в необитаемый, и местные жители, видимо, настолько пали духом, что не находили в себе сил приструнить даже какого-то мальчишку пятнадцати-шестнадцати лет.

Офицер, с которым мы теперь беседовали, ехал ловить Наполеона, поскольку в подразделении военной полиции при палауском отделе Управления приняли решение – в отсутствие попыток подростка к исправлению – продлить срок его ссылки, а кроме того, указали для него новое место пребывания, заменив остров С. на заокраинный островок Т., расположенный еще южнее. В сопровождении одного подчиненного из местных офицер плыл на крошечном пароходике – крайне редко принимавшем на борт выходцев с внутренних территорий, да и вообще делавшем рейсы от силы раза три в год, – чтобы претворить принятое решение в жизнь и заодно собрать подушный налог с обитателей наиболее удаленных островов.

– Вы полагаете, сам Наполеон покорно взойдет на это судно и отправится с вами на остров Т.? – усомнился я, и офицер сделался серьезен:

– О чем вы? Каким бы злодеем его ни представляли, он всего лишь островной мальчишка. Не будет с ним никаких проблем.

Произнесено это было уже не тем тоном, в каком до сих пор велась беседа: к своему удивлению, я уловил в голосе собеседника раздражение и только тогда осознал, что слова мои могли показаться офицеру полиции, привыкшему пользоваться среди островитян непререкаемым авторитетом, оскорбительными.

Положим, Наполеона вывезут с острова С., где его присутствие якобы создает серьезные проблемы, переправят на Т., но ведь и там, скорее всего, обитает кучка обессиленных людей, и они, в свою очередь, не будут знать, что с этим хулиганом делать. Неужели нет иного выхода? Например, отправить там же, в Короре, на исправительные работы, обеспечив строгий надзор? И вообще: по какому закону, хотелось бы мне знать, к подростку применяют такую стародавнюю меру наказания, как ссылка? На что опираются, когда судят не внесенных в японские реестры [39] островитян и, в частности, тех из них, кто не достиг совершеннолетия? Будучи служащим того же Управления, я занимался совсем другими вопросами, притом к исполнению обязанностей приступил совсем недавно, поэтому многого не знал и хотел расспросить собеседника подробнее, но понял, что задел его чувства, и решил от дальнейших вопросов воздержаться, тем более что рядом с нами стоял его помощник из местных.

– По словам капитана, около полудня мы должны подойти к С., но я думаю, рассчитывать на это не стоит. Сколько раз бывало, что судно вот так же, чуть не полдня, дрейфует и в итоге уходит слишком далеко, – проговорил офицер, меняя тему; при этом он потянулся – и устремил взгляд в сторону моря. Я последовал его примеру и, прищурившись, тоже принялся с безмятежным видом изучать ослепительно сияющее море и небеса.

А погода и правда изумительная. До чего лучезарна синева – что морская, что небесная! Ясная, прозрачная лазурь неба постепенно растворяется в золотистой дымке, что смутно курится у линии горизонта, и, кажется, совсем уже сходит на нет, когда снизу в свой черед расстилается вдруг, набухает, поднимается ввысь вода роскошного оттенка индиго, который будто пропитывает тебя с головы до ног, стоит только раз на него взглянуть. Наполненный внутренним светом иссиня-фиолетовый диск, безграничный и прекрасный, вздувается невероятно высоко, мощно, а затем резко опадает, ухает обратно, то виднеясь выше беленых фальшбортов, то скрываясь где-то внизу. В памяти само собой возникло имя Кондзёки [40]. Не знаю, что это за демон, но в тот момент мне смутно подумалось, что за особым великолепием здешнего моря и неба скрываются, возможно, мириады таких маленьких синих демонов-они, безудержно отплясывающих в ярком серебряном свете.

Немного погодя, ослепленный чрезмерным сиянием, я отвернулся от морских вод и перевел взгляд туда, куда глядел прежде: молодой офицер, который еще недавно вел со мной беседу, теперь мирно посапывал, уснув прямо в полотняном шезлонге.

Около полудня судно прошло сквозь разрыв в полосе рифов и вошло в бухту. Остров С. Эльба маленького смуглокожего Наполеона.

Низкий, без единой возвышенности, коралловый островок. Плавная дуга, выписанная пляжным песком – крошевом из разрушенных кораллов, первозданно бела, на нее больно смотреть. В синеватом полуденном свете высится величавый ряд старых кокосовых пальм; под ними кое-где угадываются скромные хижины туземцев, страшно маленькие и приземистые. На берег вышли два-три десятка человек, мужчины и женщины; все щурились, закрывались от солнца ладонями – и разглядывали наше судно.

Из-за отлива подойти к причалу не получилось. Пароход встал в половине тё от берега, и к нам, разрезая воду, заскользили три каноэ. Их пригнали мужчины с кожей восхитительного красно-бронзового цвета, облаченные в одни лишь набедренные повязки. Когда каноэ приблизились, я разглядел в ушах гребцов свисающие черными кольцами серьги.

– Ну что же, мне пора, – подхватив шлем, офицер отсалютовал и в сопровождении помощника покинул палубу.

Было объявлено, что стоянка продлится всего три часа. Я отказался от идеи сойти на берег. Просто потому, что испугался жары.

Пообедав внизу, я снова поднялся на палубу. Внутри пояса коралловых рифов вода была совершенно иной, нежели в открытом море: вместо аметистовой сини – растворенная в молоке зелень жада [41]. В том месте, куда ложилась отбрасываемая пароходом тень, она казалась особенно ясной, напоминая по цвету срез толстого стекла. Пока я, склонив голову, рассматривал проплывающие мимо богатые косяки рыб – похожих на скалярию, с роскошными вертикальными черными полосами, или янтарно-желтых, узеньких, точно сайори [42], – меня начало клонить в сон. Я опустился в шезлонг, на котором прежде дремал офицер, и тут же уснул.

Когда я, разбуженный звуками голосов и топотом на трапе, открыл глаза, полицейские уже поднялись на борт. С собой они вели мальчишку-островитянина в одной лишь повязке фундоси.

– Значит, это он и есть? Наполеон?

– Он самый, – кивнул офицер и толкнул мальчишку в ту сторону, где на палубе грудой лежали всякие судовые снасти:

– Приткнись там.

Из-за его спины высунулся помощник (глуповатого вида молодой человек, которому исполнилось самое большее двадцать) и что-то коротко сказал мальчишке. Наверное, перевел распоряжение старшего. Мальчишка наградил нас угрюмым взглядом, сел на стоявший в указанном углу деревянный ящик и отвернулся к морю.

Для уроженца островов глазки у этого Наполеона были очень маленькие, хотя особенно отталкивающего впечатления лицо его не производило. И никаких признаков изворотливости в нем, как ни странно, не наблюдалось (а ведь в лицах недобрых по отдельным приметам зачастую узнаётся злонамеренная сообразительность). Ничего, что говорило бы о хитрости или других подобных качествах – до крайности бездумное лицо, и при этом совершенно не выражающее свойственного большинству островитян наивного изумления. Ни мыслей, ни желаний: в тот момент на нем ясно читалась одна только чистая, незамутненная злость. Вспоминая рассказ офицера о том, какие прискорбные дела творил этот юноша в Короре, я подумал, что человек с таким лицом в самом деле кажется способным на всякое. Но что шло вразрез с моими ожиданиями, так это его тщедушность. Жители Южных островов, как правило, достигают полного физического развития до наступления двадцатилетия – многие уже в пятнадцать-шестнадцать лет обладают почти атлетическим сложением. Я предполагал, что надругавшийся над девочкой подросток, созревший, очевидно, весьма рано, и физически тоже должен быть развит не по годам – даже лучше прочих, но вопреки ожиданиям увидел похожего на обезьянку потрепанного мозгляка. У меня в голове не укладывалось, каким образом настолько тщедушному созданию удается нагонять страх на окружающих островитян (для которых физическая сила до сих пор остается важнейшим – после родственных связей – мерилом всего).

– Спасибо доблестным стражам порядка за их нелегкий труд, – произнес я, обращаясь к офицеру.

– Пустяки. Корабль – знатная диковина, вот паршивец вместе со всеми на берег и выполз, а я его сразу схватил! Только есть, по словам этого малого (жест в сторону помощника), одна проблема, – продолжил офицер. – Паршивец отловленный, Наполеон, похоже, начисто забыл палауский. Что ни спроси, ничего не понимает. Но разве такое вообще возможно? Чтобы за каких-нибудь два года все слова родного языка напрочь из головы вылетели!

То есть за два года, проведенные на этом острове, где приходилось использовать один только трукский язык, Наполеон абсолютно разучился говорить по-палауски? Я бы понял, если бы речь шла о японском, который он пару лет учил в государственной школе. Однако – забыть палауский, на котором говорил с рождения? Я в задумчивости склонил голову. Мелькнула мысль, что вероятность подобного – всё-таки – полностью исключать нельзя. Хотя опять же: кто поручится, что мальчишка не разыгрывает полицейских, пытаясь таким образом избежать допроса?

– Как знать, – я опять с сомнением склонил голову набок.

– Вот и я о том же! Решил было, что парень нас дурит, поднажал на него – ан нет: по некоторым наблюдениям выходит, что он и правда язык позабыл. – С этими словами офицер утер пот со лба и бросил неприязненный взгляд в сторону повернувшегося к нам спиной Наполеона:

– Но всё равно: злобный он и наглый! По упертости кого угодно переплюнет, даром что юнец.

Три часа пополудни: подошло время сниматься с якоря. Под стук двигателя борта судна чуть заметно заходили вверх-вниз.

Мы с офицером (обреченные на постоянную компанию друг друга, как единственные пассажиры первого класса) устроились в выставленных на палубе креслах – обозревали панораму острова. И тут вдруг тот самый помощник из местных, стоявший чуть поодаль, издал удивленный возглас: «Куда!» – и ткнул пальцем назад, нам за спину. Резко обернувшись в указанном направлении, я увидел затылок мальчишки-островитянина: мгновением ранее он перескочил через беленый фальшборт и уже летел навстречу морю. Мы бросились к краю палубы. Беглец обогнул судно со стороны кормы, преодолев бурлящую кильватерную струю на расстоянии семи-восьми кэнов от нас, и довольно живо поплыл в сторону острова.

– Стоять! Остановите судно! – закричал офицер. – Наполеон сбежал!

На корабле тут же поднялся страшный переполох. Двое матросов-палаусцев, оказавшихся в тот момент на корме, не раздумывая, нырнули в море и поплыли вслед за беглецом. Оба – крепкие молодые люди, вероятно, чуть старше двадцати лет. Казалось, расстояние, разделявшее беглеца и преследователей, сокращается буквально на глазах. На пляже, в толпе вышедших проводить корабль туземцев, в конце концов тоже, кажется, заметили неладное: разбрасывая ногами белый песок, народ побежал туда, где Наполеон, предположительно, должен был выйти на берег.

Захваченный неожиданным остросюжетным действом, я прислонился к фальшборту и затаил дыхание. Эта сцена тропической погони разворачивалась на фоне мира, полного таких ярких красок, что глаза распахивались сами собою. За происходящим я, должно быть, наблюдал с выражением нескрываемого восторга на лице.

– Да-а, увлекательное зрелище! – послышалось рядом, и я заметил капитана, который, оказывается, в какой-то момент подошел и встал возле нас (не знаю, как так получалось, но сколько мы с ним ни сталкивались, мне никогда не удавалось застать его вполне трезвым). Он тоже смотрел разворачивающееся внизу представление с явным удовольствием, словно это был кинофильм, и умиротворенно попыхивал трубкой. Я невесело усмехнулся, поймав себя на том, что почему-то желаю Наполеону благополучно доплыть до берега и укрыться на острове где-нибудь в зарослях.

Но развязка – вопреки надеждам – оказалась до обидного предсказуема. Когда Наполеону оставалось до берега не больше дюжины кэнов и он уже доставал ногами до дна и мог стоять, его всё-таки настигли. Гадать об исходе борьбы между необычайно щуплым подростком и двумя крепкими молодыми мужчинами не приходится. Я видел, как матросы, подхватив Наполеона под руки, выволокли его на песчаный берег, но там их мгновенно окружили островитяне, и дальнейшее отчетливо разобрать мне уже не удалось.

Офицер был мрачнее тучи.

Тридцать минут спустя, когда отловленный Наполеон под конвоем доблестных матросов вновь прибыл на каноэ к пароходу, ему первым делом отвесили три-четыре звонких оплеухи. Затем связали по рукам и ногам корабельным пеньковым канатом (мальчишка до последней минуты оставался несвязанным) и бросили в закутке между грудой заготовленных для питья очищенных молодых кокосов и плетенными из пальмовых листьев корзинами, в которых, судя по всему, лежали съестные припасы для туземной части команды.

– Гаденыш. Столько возни с ним! – проворчал офицер, хотя сам, похоже, наконец успокоился и даже повеселел.

Весь следующий день погода держалась прекрасная. Пароход шел на юг, суша на горизонте не показывалась.

Наконец, уже под вечер, мы зашли в кольцо островков необитаемого атолла Х. Я предположил, что к необитаемому острову судно подходит ради проверки: вдруг сюда случайно прибило потерпевших крушение. Мне казалось, я встречал подобное предписание в какой-то инструкции по морской навигации. Оказалось, однако, что заход наш обусловлен не столь гуманистическими соображениями. Мне объяснили, что наша цель – проверить по поручению «Южно-Тихоокеанской торговой компании», обладавшей исключительным правом на добычу такасэ-гай [43], не ведется ли в этих водах браконьерского лова моллюсков.

При взгляде с палубы невысокий коралловый островок казался сплошь покрытым бесчисленными стаями морских птиц. Согласившись на уговоры, я решил сойти в компании двух-трех членов команды на берег – и поразился еще больше. Между камнями, на деревьях, посреди песка – всюду были птицы, птицы, птицы; а еще – птичьи яйца и птичий помет. Эти бесчисленные птицы вовсе не думали никуда улетать, даже когда мы приближались к ним. Только если я пытался какую-нибудь схватить, она уклонялась от меня, неуверенно делая два-три шажка в сторону. Те, что покрупнее, были размером с ребенка, самые мелкие – примерно с воробья; белые, пепельные, светло-коричневые, бледно-голубые – на острове собрались десятки тысяч особей десятка разных видов, но – увы: никого из них я (равно как и сопровождавшие меня моряки) назвать не мог. Я просто кружил в счастливом упоении по берегу, преследуя то одну, то другую. И часто – прямо не верится, до чего часто, – умудрялся их ловить. Правда, когда попытался схватить одну большую белую птицу с длинным красным клювом, та, вполне ожидаемо, воспротивилась и тюкнула меня, и всё же я успел поймать, наверное, не один десяток птиц: я ловил их, разражаясь, словно ребенок, радостными криками, и отпускал, ловил – и отпускал. Спутники мои уже бывали на атолле прежде, а потому воспринимали всё спокойнее, однако же размахивали палками направо и налево и без нужды лишили жизни многих пернатых. Возвращаясь на судно, они прихватили с собой – чтобы сготовить и съесть – три подходящих по размеру птичьи тушки и около десятка яиц бледно-желтого цвета.

Когда я, до невозможности довольный, словно мальчишка после загородной прогулки, поднялся обратно на борт, офицер полиции, который на берег не сходил, сказал мне:

– Этот паршивец (он имел в виду Наполеона) со вчерашнего дня дуется и ничего не ест! Руки ему развязывали, предлагали таро, кокосовую воду, а он в сторону еды и не смотрит. Должен же быть предел его упрямству!

И действительно, подросток лежал на том же самом месте, в той же позе, что и накануне (хорошо еще, что определенный ему закуток был укрыт от солнечных лучей). Глаза его совершенно точно были открыты, но даже когда я подошел ближе, он не удостоил меня взглядом.

На следующее утро – пошел второй день, как мы покинули остров С., – судно достигло, наконец, острова Т., конечной точки нашего маршрута и одновременно нового места ссылки юного Наполеона. Неглубокие изумрудные воды в кольце барьерного рифа; на дальнем плане – девственно белый песок и высокие кокосовые пальмы; несколько каноэ, стремительно подплывающих к замеченному еще на подходе судну; островитяне, прибывающие на этих каноэ и подымающиеся на борт, чтобы обменять привезенные яйца и птицу на выложенные моряками товары – табак и рыбные консервы; и, наконец, стоящие на пляже местные жители, с интересом разглядывающие корабль. Всё то же, что при посещении любого другого острова.

Когда встречающие нас лодки-долбленки подошли к судну, полицейский-островитянин сообщил об этом Наполеону, по-прежнему валявшемуся без движения в щели между плетеными корзинами (и к тому времени, как следовало понимать, уже двое суток из упрямства не бравшему ничего в рот), затем развязал подростку ноги и вытащил из закутка. Наполеон покорно встал, но когда полицейский попытался ухватить его за руку, чтобы подвести к начальнику, злобно ощерился и связанными локтями оттолкнул конвоира. От меня не укрылось секундное выражение удивления и даже какого-то страха, промелькнувшее на глуповатом лице полицейского. Наполеон самостоятельно спустился вслед за офицером по сходням. Я с палубы наблюдал за тем, как он перешел в каноэ, потом, какое-то время спустя, вышел из каноэ на берег и, следуя за офицером, в сопровождении двух-трех островитян скрылся в глубине пальмовой рощи.

Тем временем семь-восемь пассажиров из местных, сгрузив в долбленки свои плетеные пальмовые корзины, покинули судно, и тут же им на смену на борт поднялось с десяток новых пассажиров: груженные такими же пальмовыми корзинами, они, судя по всему, держали путь на острова Палау. Типичные представители народности трук: в растянутых сверх всякой меры мочках ушей поблескивают черным кольца кокосовой скорлупы, с шеи на плечи и грудь спускаются волнистые татуировки.

Спустя примерно час на корабль возвратились полицейские. Рассказав островитянам об условиях ссылки Наполеона, они препоручили его дальнейшую судьбу главе островного селения.

С якоря снимались после полудня.

Островитяне, как водится, выстроились в ряд на пляже – проводить судно (что понятно: отправление большого корабля здесь наблюдали три-четыре раза в год).

Надев для защиты от солнца затемненные очки, я с палубы оглядывал песчаный берег и неожиданно для себя разглядел в толпе провожающих мальчика, очень похожего на Наполеона: «Вот так так!» Поделился своим наблюдением со стоящим рядом офицером, и тот подтвердил: в самом деле, это Наполеон, ошибка исключена. Мы были слишком далеко, поэтому выражение его лица разобрать я не мог, но всякие путы с него уже сняли, и мне почему-то показалось, что выглядит он бодрым и оживленным. Рядом вертелась парочка ребят помладше, время от времени они, похоже, переговаривались; неужели спустя всего лишь три часа после высадки на сушу он уже успел обзавестись здесь пособниками?

Наконец прозвучал пароходный гудок, нос судна нацелился в открытое море, и тогда я отчетливо разглядел, что Наполеон наравне с прочими островитянами машет вслед уходящему пароходу рукой. Но что могло подвигнуть этого угрюмого упрямца на подобный жест? Возможно, сойдя на остров и вдоволь наевшись таро, он абсолютно позабыл прежний гнев и голодную забастовку на корабле и как самый обычный подросток просто последовал примеру окружающих? А может быть, он решился в конце концов помахать вслед отправляющемуся в обратный путь пароходу, потому что всё-таки тосковал по Палау, хотя уже и не помнил тамошнего языка? Мне оставалось только гадать.

«Кокко-мару» на всех парах шел на север, и вскоре Святая Елена маленького Наполеона [44] превратилась в светло-серую тень, в тонкую туманную полосу, а еще через час совсем растаяла за краем полыхающего синим пламенем диска.

Я открыл глаза. Освеженный сном, сладко потянулся: под руками, ногами, под спиной моей с тихим шуршаньем посыпался песок – белейший прах коралловых цветов [45]. Я прилег вздремнуть всего в двух кэнах от кромки воды, под пышной зеленью высокого таману, в густо-лиловой тени его кроны. Сквозь плотное сплетение ветвей и листьев над моей головой почти не пробивалось солнечных лучей.

Когда я поднялся на ноги и глянул в сторону моря, яркость красок согнала с меня всякую сонливость: над зеленовато-синей, точно спинка скумбрии, водой скользил треугольный парус цвета киновари. Двигавшееся под ним каноэ как раз подходило со стороны открытого моря к разрыву в барьерном рифе. Судя по солнцу, время, вероятно, только перевалило за полдень.

Закурив, я снова опустился на коралловое крошево. Тишина. Помимо шелеста листьев над головой и плеска воды, словно облизывающей берег, до меня изредка доносился лишь смутный шум гуляющих за рифами волн.

Здесь, на острове, где нет подгоняющих срочных дел и не чувствуется смены сезонов, где время течет лениво и размеренно, приходит отчетливое понимание того, что история Урасимы Таро [46] – вовсе не волшебная небылица. Просто нам сложнее усмотреть в темнокожих крепких островитянках то очарование, которое герой сказки усмотрел в героине, – но и только. Интересно, в словаре местных жителей имеется вообще такое слово, как «время»?

Неожиданно спрашиваю себя: что же занимало мои мысли год назад, когда я еще был погружен в стылый туман северного моего края? Прежние заботы вспоминаются как нечто далекое, будто события прошлой жизни. И ощущение проникающего под кожу зимнего холода живо воскресить в памяти уже не удается. Впрочем, и бессчетные беды, когда-то жестоко меня донимавшие там, на севере, свелись нынче к столь же обрывочным воспоминаниям, остались зыбкими тенями за пеленой блаженного забытья.

Так что же, неужели в том и заключается счастье южных земель, о котором я грезил, отправляясь в путь? В радости полуденного пробуждения, в тихом забвении, бездеятельности и отдохновении на коралловом прахе?

«Нет», – внутри ощущается решительное несогласие. «Нет, это не так. Вовсе не праздности, не ленивой истомы искал ты на юге. Забросить самое себя в совершенно новую, незнакомую обстановку и в полной мере испытать пока еще неосознаваемую силу, что скрывается внутри, – разве не в том заключалась цель? А еще – вспомни! – полагая, что регион этот неизбежно станет ареной боевых действий в подступающей войне, ты ждал опасного приключения».

Да. Верно. Вот только горячее стремление окунуться в новые суровые условия как-то незаметно растворилось в ласкающем бризе, и теперь меня окутывают, словно сон, только умиротворение и леность – приятно, расслабляюще, не оставляя никаких сожалений.

«Никаких сожалений? Неужели и правда никаких?» – снова вопрошает тот же недовольный внутренний голос. «Ни в лености, ни в праздности беды особой нет. Если только в самом деле ни о чем не жалеешь. Если полностью освободился от призраков искусственного, европейского, современного. Но в действительности ты всегда и всюду остаешься самим собой. И когда идешь, охваченный холодком, по Внешнему саду Мэйдзи-дзингу [47], под опадающей листвой гинкго; и когда вместе с островитянами жадно набрасываешься на испеченные на камнях плоды хлебного дерева, ты – это всегда ты. Вечно неизменный. Разве что солнце и знойный ветер на какое-то время накидывают на твое сознание плотный покров. Ты думаешь, что смотришь теперь на сияющее море и небо. Возможно, даже самодовольно мнишь, будто смотришь на них теми же глазами, какими смотрят островитяне. Но это бред. На самом деле ни моря, ни неба ты не видишь. Просто без конца повторяешь про себя как заклинание, устремив взгляд куда-то вдаль: „Elle est retrouvée! ― Quoi? ― L’Éternité. C’est la mer mêlée au soleil“ [48] («Нашел!» ― «Что?» ― «Вечность. Это слившиеся воедино море и солнце»). И никаких островитян ты тоже не видишь. Одни только репродукции Гогена [49]. Не видишь и Микронезии. Перед тобой лишь выцветшие обрисовки Полинезии, созданные Лоти и Мелвиллом [50]. И с этакой серой плевой на глазах ты надеешься узреть – что? – вечность. Бедолага!»

«Нет-нет, тут требуется осторожность! – вступает другой голос. – Первозданная дикость вовсе не предполагает избытка жизненных сил. Равно как и праздность. Нет ничего опаснее необдуманного бегства от цивилизации».

«О да, – отвечает первый голос. – Дикость, конечно, избытка сил не гарантирует. По крайней мере, в наши дни. И всё же не больше ли в ней жизни, чем в твоей цивилизации? Вообще, деление на обессиленное и полное сил с делением на окультуренное и дикое, как правило, не связано. Тот, кто не боится реальности, кто способен смотреть на мир собственными глазами, не прибегая к заимствованиям, сохранит себя в целости, в каком бы окружении ни оказался. Вот только что же с сидящим внутри тебя притворно добродетельным мужем, задрапированным в старинные китайские одежды; что с плутоватым комедиантом, скрывающимся под вольтеровской маской? Эти господа, судя по всему, уже шатаются, опьяненные знойным ветром Южных морей, правда, стоит вспомнить, до чего плачевно их состояние при ясном сознании, и кажется: опьянение – много лучше…»

К моим ногам подползли несколько малюсеньких, укрытых необычными раковинами раков-отшельников, но, ощутив близость человека, замерли, обождали немного и торопливо побежали прочь.

Деревня, похоже, погрузилась в послеобеденный сон. На пляже – ни души. Море – по крайней мере, внутри пояса рифов – тоже как будто дремлет: тягучее, зеленое, точно жад. Лишь изредка вспыхивает гладь под ослепительно яркими лучами солнца. Да время от времени выскакивают из воды похожие на кефаль рыбы: видимо, только рыбье племя в этот час и бодрствует. Море и небо светлы, спокойны и прекрасны. Где-то в этом море прямо сейчас, приподнявши тело над теплой водою, звучно трубит в раковину Тритон. Где-то под этим безоблачным небом зарождается из розовой пены Афродита. Где-то меж темно-синих волн сладкозвучная песнь сирен искушает волю мудрого царя Итаки… Нет, так не пойдет! Снова призраки. Бледные тени, явившиеся, очевидно, из мира литературы, да к тому же литературы европейской.

Прищелкивая от досады языком, поднимаюсь на ноги. На дне души еще какое-то время ощущается горьковатый осадок.

Ступаю на влажный берег: во все стороны от меня разбегаются бессчетные отшельники и маленькие, словно игрушечные, крабы – синие и красные. Пинком отправляю в воздух лежащий под пальмой кокос, который уже выпустил побег сунов в пять высотой, и плод с плеском падает в воду.

К слову сказать, вчера ночью со мной приключилась одна странность. Когда я, подстелив лишь тонкую циновку из листьев пандана, уже лежал на бамбуковом полу в доме местных жителей, мне ни с того ни с сего вспомнился вдруг театр «Кабукидза» [51] в Токио, а точнее – (даже не сцена!) театральная сувенирная лавка (где торгуют крупитчатым арарэ, сладкой ватой, рисованными и фотографическими портретами звезд): ее яркая нарядная витрина и дефилирующие мимо туда и обратно толпы разодетых людей. Щегольски оформленные футляры, жестяные коробки и полотенца, расцвеченные гербами театральных династий, гримировка кумадори на глазах изображенных на портретах актеров и заливающий всё это яркий белый свет электрических ламп; мне необычайно зримо представились даже барышни и молоденькие ученицы гейш, разглядывающие товары, и я, будто вживе, ощутил запах нанесенной на их волосы помады. Я не большой поклонник представлений кабуки. Да и сувенирные лавки интереса у меня не вызывают. Тогда почему же в тот момент, когда я, лежа в маленькой, крытой пальмовыми листьями туземной хижине где-то на тихоокеанском островке, слушал, как со стуком падают на землю плоды обступающих хижину кокосовых пальм, мне представился этот тончайший срез токийской жизни, не отягощенный ни смыслом, ни содержанием? Для меня это загадка. В любом случае: во мне, похоже, уживается беспорядочное, разномастное сборище довольно странных личностей. В том числе весьма неприятных и не заслуживающих ни капли уважения.

Когда я дошел до края тени, которую отбрасывал ряд растущих на взморье таману, то увидел, что навстречу мне по нагретому солнцем песку бежит маленький голый мальчик. Подбежав ко мне, он остановился, подобрался ровненько, затем отвесил глубокий поклон, опустив голову чуть не до коленей, и сообщил, что к обеду всё готово. Это ребенок островитян, в доме которых я остановился; в этом году ему исполняется восемь. Худой – выпирает у него только живот, – большеглазый, весь покрытый язвами фрамбезии. Я поинтересовался, уж не планируется ли сегодня какое-нибудь особенное кушанье, и мальчик ответил, что его старший брат загарпунил рыбу кемедукль, поэтому они приготовили ее на японский манер – сделали сасими.

В тот момент, когда я, следуя за мальчиком, вышел из тени на яркое солнце, с вершины таману вспорхнула белая птица сехосех (такое название – в подражание ее собственным крикам – дали ей островитяне; уроженцы внутренних территорий называют ее за характерную форму тела птицей-самолетом): захлопала крыльями, поднялась в небо и почти сразу растаяла в ослепительно голубой вышине.

Мариян – это имя одной островитянки, довольно близко мне знакомой.

Ее так назвали в честь Марии. Пресвятой Девы Марии. Но поскольку обитатели архипелага Палау любые звуки произносят в нос, имя Пресвятой Девы звучит у них как Мариян.

Сколько Мариян лет, я не знаю. Не то чтобы я избегал бесцеремонного вопроса о возрасте, просто никогда им не интересовался. Могу лишь предположить, что ей, вероятно, около тридцати.

Считается ли она по меркам островитян привлекательной, я опять же судить не возьмусь. Во всяком случае, безобразной в их глазах она, скорее всего, не выглядит. В ней нет ничего присущего японцам, как нет ничего от европейцев (как правило, уроженцы Южных морей, отличающиеся чуть большей гармоничностью черт, имеют примесь этих кровей) – у нее внешность типичной представительницы микронезийских канаков [52], но меня она почему-то несказанно восхищает. Конечно, этнические особенности ставят всему известные пределы, тем не менее облик ее – в рамках определенных природой границ – кажется мне по-настоящему выразительным, складным и лишенным серьезных недостатков. А вот сама Мариян своей типичной для канаков внешности, похоже, стыдится. Всё потому, что образом мыслей эта чрезвычайно интеллигентная женщина на обычных канаков – как можно будет убедиться по дальнейшему моему рассказу – совсем не похожа. К тому же надо учесть, что там, где Мариян живет – в городе Короре (крупнейшем в этих краях культурном центре), даже среди островитян признаются стандарты красоты цивилизованного мира. Вообще мне представляется, что, несмотря на тропический климат, в Короре бытуют ценности, характерные скорее для умеренных широт (и именно в нем я проводил больше всего времени), но такое несоответствие порождает своего рода дисгармонию. Поначалу, во время первого знакомства с городом, я ощущал названную особенность не слишком остро, но позже, когда посетил его повторно, уже поездив по островам, на которых не проживало ни одного японца, осознал ее совершенно отчетливо. Тропическое и умеренное смотрятся в Короре одинаково блекло. Скажу больше: по-настоящему красивого – хоть по меркам тропиков, хоть по меркам стран с умеренным климатом – в нем как будто нет вовсе. Отмеченное очевидной южной прелестью заражается здесь культурным бессилием средних широт – и вянет; то же, что должно, по идее, радовать красотой умеренной, в условиях местного знойного климата (и прежде всего под воздействием горячего солнца) обнаруживает лишь чужеродную для юга хилость. Всё, что есть в Короре, – это поразительная нужда оскудевшего местечка, пропитанного духом окраинной колонии, но при этом необъяснимо претенциозного. Как бы то ни было, Мариян, существуя в подобной обстановке, похоже, не слишком радовалась своей по-канакски роскошной внешности. И тут, говоря о роскоши, следует признать, что сильнее прочего впечатляла в ней даже не общая приятность черт, а ладность фигуры. При росте не меньше пяти сяку и четырех сунов весила она, по ее собственным словам, около двух десятков канов – по крайней мере, так было, когда она якобы немного худела. Воистину, завидная стать, всем на загляденье.

В первый раз я столкнулся с Мариян у господина Х., этнографа [53]. Как-то вечером я беседовал с господином Х. в тесной комнатке выделенного ему на одинокую холостяцкую жизнь ведомственного жилья: сидели на полу, застеленном вместо нормальных татами тонкими покрышками, какие служат обычно для облицовки тех же матов; вдруг за окном раздался короткий высокий свист: «Фью-ить», и сквозь узкую щель слегка приотворившегося окна (после десятка лет в Южных морях Х. абсолютно свыкся с местной жарой и теперь, что утром, что вечером, держит окна закрытыми – ему холодно) донесся молодой женский голос: «К вам можно?» «Ого, – удивленно подумал я, – а уважаемый господин ученый, оказывается, не так прост». Между тем дверь отворилась, и я удивился снова, поскольку увидел не уроженку внутренних территорий, а статную островитянку.

– Мой учитель палауского, – представил ее господин Х. Нынче он занимался тем, что собирал известные обитателям Палау старинные песенные сказания, а затем переводил их, и эта женщина, Мариян, приходила трижды в неделю, по условленным дням, чтобы помогать ему в работе. В тот вечер, не смущаясь моим присутствием, они тоже незамедлительно приступили к занятиям.

Палауский собственной письменности не имеет. Все сказания, которые удавалось вызнать у старожилов разных островов, Х. записывал при помощи латинского алфавита. Мариян первым делом просматривала сделанные им записи и исправляла допущенные при передаче палауского языка ошибки. А потом, сидя возле погруженного в перевод ученого, отвечала на возникающие у него временами вопросы.

Когда я восхитился познаниями Мариян – «Надо же, ты и английский тоже знаешь?» – Х. поглядел на нее и с улыбкой сказал:

– Разумеется, и притом хорошо! На большой земле, в одной из женских школ столицы языку обучалась.

Мариян, как будто слегка смутившись, приоткрыла полные губы в улыбке, но ничего на слова ученого не возразила.

После я расспросил Х. подробнее, и тот рассказал, что она два или три года провела в одной из токийских женских школ (правда, курс обучения не завершила).

– Но английский она и так, безо всякой школы, знала, ее отец научил, – добавил Х. – Строго говоря, он ей не родной отец, а приемный. Ее, видишь ли, удочерил Уильям Гиббон!

Фамилия вызвала в моей памяти лишь один образ – автора увесистой «Истории упадка и разрушения Римской империи» [54]. Однако, вникнув в слова собеседника, я осознал, что речь идет об одном из представителей местной интеллигенции, метисе (наполовину англичанине, наполовину туземце), пользовавшемся на островах определенной известностью: когда в период немецкого господства сюда приезжал профессор Кремер [55], этот самый Гиббон, говорят, всюду сопровождал его как переводчик. Правда, переводить на немецкий Гиббон не мог: рассказывают, что все вопросы с Кремером он решал посредством английского; но стоило ли удивляться, что приемная дочь такого человека тоже могла изъясняться на английском языке?

По какой-то причине – должно быть, из-за чудаковатого характера, не иначе – мне никак не удавалось завязать дружеские отношения с коллегами из палауского отдела Управления, и единственным, кого я мог называть приятелем, оставался уважаемый Х. Но к нему я наведывался часто, поэтому не успел заметить, как самым естественным образом сблизился и с Мариян.

Мариян называла Х. дядей. Ибо знала его с тех пор, когда была еще девочкой. Иногда, желая устроить дядюшке угощение, она приносила из дома собственноручно приготовленные блюда палауской кухни. И каждый раз, когда это случалось, меня приглашали присоединиться к трапезе. Именно благодаря Мариян мне впервые довелось попробовать завернутые на манер тимаки колобки из тапиоки, которые называются биллум, или сласти под названием «титимель».

Как-то раз нам с Х. случилось проходить неподалеку от дома Мариян – и мы заглянули к ней. Жилье Мариян ничем не отличалось от жилья прочих островитян; пол в нем почти везде был набран из стволиков бамбука, лишь в одном месте их заменяли доски. Когда мы без лишних церемоний зашли внутрь, то увидели, что на дощатом пятачке стоит небольшой стол, а на нем лежат книги. Я взял их в руках: одна оказалась сборником избранной английской лирики с комментариями Куриягавы Хакусона [56], другая – «Женитьбой Лоти» из коллекции «Иванами бунко» [57]. На спускающихся из-под крыши полках теснились плетенные из пальмовых листьев корзины, с растянутых по дому веревок беспорядочно свешивались немудреные одеяния (островитяне одежду не складывают и не прибирают, а небрежно вешают куда-нибудь, словно на просушку), из-под бамбукового пола доносилось куриное квохтанье. В углу, неопрятно развалившись, лежала женщина, вероятно, родственница Мариян; когда мы зашли, она бросила в нашу сторону полный недоверия взгляд, но затем просто отвернулась, перекатившись на другой бок. Посреди подобной обстановки имена Куриягавы Хакусона и Пьера Лоти производили очень странное впечатление. В тот момент я ощутил, кажется, даже некоторую жалость. Но вот что было ее причиной, – пожалел ли я книги или посочувствовал Мариян, – мне и самому было не совсем понятно.

Отмечу, что по поводу этого романа, «Женитьба Лоти», Мариян позволяла себе выражать неудовольствие. Она была разочарована, поскольку «в действительности в Южных морях всё совсем не так».

– История давняя, да к тому же про Полинезию, так что я могу чего-то и не знать, но всё равно абсолютно ясно, что такого попросту не могло быть!

В углу постройки я заметил ящик, похожий на те, в какие пакуют мандарины: он, судя по всему, до отказа был забит самыми разными книгами и журналами. На самом верху лежал сборничек, напоминавший старое издание сообщества учениц какой-нибудь женской школы (должно быть, токийской, в которой Мариян и правда когда-то занималась).

В Короре не найти ни одного магазина, торгующего книгами из коллекции «Иванами бунко». Как-то раз я случайно упомянул в компании местных выходцев с внутренних территорий имя Ямамото Юдзо [58], и все собравшиеся дружно поинтересовались: а кто это вообще такой? Я вовсе не считаю, будто все вокруг поголовно должны зачитываться художественной литературой, просто хочу показать, насколько удалено это место от центров книжной культуры. И Мариян, возможно, самый читающий человек среди всех обитателей Корора, не исключая исконных японцев.

У Мариян есть дочка, которой исполняется пять. Но мужа в настоящий момент нет. По словам господина Х., Мариян его прогнала. Всё потому, что он, дескать, был страшным ревнивцем. В свете сказанного Мариян может показаться женщиной крайне своенравной и даже грубой – и в действительности кроткой ее, конечно, не назовешь, – но необходимо учитывать происхождение Мариян, обеспечивающее ей среди островитян особенно высокий статус. Ранее вскользь упоминалось о приемном отце Мариян – о том, что тот был смешанных кровей; но на островах Палау счет родства ведется по материнской линии, так что этот момент на положение семьи никак не влияет. А вот родная мать Мариян происходит из старейшего клана Корора, Идид. Иными словами, Мариян принадлежит к самому почитаемому семейству острова, на котором живет. В настоящий момент она лидер Женской молодежной ассоциации города Корора [59], и объясняется это не только ее личной одаренностью, но и унаследованным положением в обществе. Это-то положение, а также нежелание Мариян жить в деревне заставили мужчину, ставшего ее мужем – сам он происходил из селения Нгивал главного острова Палау [60], – перебраться после свадьбы в дом жены, хотя это шло вразрез с местными порядками (несмотря на матрилинейный счет родства, палауские женщины, выходя замуж, всё-таки уходят жить в дом мужа и только в случае его смерти возвращаются вместе с детьми под родной кров). А Мариян его из своего дома выгнала. Возможно, он не только статусом, но и статью оказался ей не ровня. Впрочем, даже получив от ворот поворот, мужчина продолжал приходить к Мариян: желая загладить вину, приносил разные подарки и просил брак восстановить; и однажды она вняла его просьбам – они снова стали жить вместе, вот только характер мужа-ревнивца ничуть не изменился (хотя истинной причиной разлада было, вероятно, не это, а непреодолимая разница в интеллектуальном уровне супругов), так что закончилось всё очередным разрывом. С тех пор Мариян живет одна, без мужа. Отличаясь особой родовитостью (палаусцы к таким вещам очень чувствительны), Мариян может принять в семью лишь человека видного, к тому же она слишком образованна и культурна, так что среди островитян пары ей не найти и, значит, заключал уважаемый Х., замуж, скорее всего, больше не выйти. Надо признать, друзья у Мариян почти сплошь японцы. По вечерам она любит поговорить, подсаживаясь на лавочку к собравшимся стайкой женам приехавших с внутренних территорий коммерсантов. И кажется, в большинстве подобных бесед тон задает именно она.

Однажды мне довелось увидеть Мариян принаряженной. В белом европейском платье, в обуви на каблуке и с маленьким зонтиком в руках. Лицо ее – как обычно, свежее и здоровое – сияло или, скорее, блестело, сочно отливая коричневато-красным; из коротких рукавов выступали крепкие полные руки цвета меди, способные, пожалуй, скрутить даже демона; высокие, тонкие каблуки, казалось, вот-вот переломятся под колоннами ног. Старательно избегая предвзятости, с какой существа слабосильные нередко относятся к тем, кто физически их превосходит, я тем не менее не смог подавить невольной улыбки. Однако в то же самое время – отрицать не буду – испытал уже известное щемящее чувство, которое пережил, когда обнаружил в доме Мариян комментированное издание избранной английской лирики. Но, как и тогда, не смог до конца разобраться, чем именно оно вызвано – видом белоснежного платья или женщины, в него облаченной.

После того как я повстречал Мариян в нарядной одежде, прошло совсем немного времени, и вот как-то днем, когда я сидел в своей казенной комнатке и читал, снаружи послышался знакомый свист. Выглянув в окно, я увидел Мариян: она косила траву на банановом поле неподалеку. Скорее всего, выполняла обязательства по общественным работам, к которым городские власти периодически привлекали женщин острова. Помимо Мариян, на поле трудилось еще семь-восемь островитянок, склонившихся над травой с серпами в руках. Похоже, Мариян вовсе не пыталась привлечь свистом мое внимание (она всегда ходила в дом к Х., а о том, где живу я, скорее всего, даже не знала). Не подозревая, что я за ней наблюдаю, она старательно срезала траву. При этом одета была едва ли краше, чем несколько дней назад, когда специально наряжалась. Как и все островитяне, она вышла в поле босая, накинув выцветшую рубаху аппаппа. И, видимо, сама того не замечая, за работой время от времени насвистывала. Заполнив травой стоявшую рядом большую корзину, она разогнула спину, потянулась – и обернулась в мою сторону. Заметив меня, расплылась в улыбке, но подходить и заговаривать не стала. Нарочито громко, словно пытаясь скрыть смущение, скомандовала самой себе: «Раз, два, взяли!», водрузила корзину на голову и без промедления, даже не попрощавшись, ушла с поля.

В канун прошлого Нового года – праздничная ночь выдалась лунная, светлая – мы втроем: я, господин Х. и Мариян – гуляли по городу, подставляя кожу прохладному ветерку. Прогулка наша продлилась до полуночи: сразу после двенадцати мы планировали пойти в Нанъё-дзиндзя [61], совершить хацумодэ. Дошли до городского причала. В самом его конце был устроен небольшой искусственный водоем, и там, на краю водоема, мы присели.

Уважаемый Х., невзирая на солидный возраст, ужасно любит петь; и тогда тоже во весь голос запел: в основном он исполнял фрагменты из разных оперных арий, которые знал весьма неплохо. Мариян только насвистывала. Вытягивала трубочкой большие полные губы и тоже выдувала какие-то мелодии. В ее репертуаре не было ничего сложного – никаких арий, одни лишь сентиментальные песенки Фостера [62]. Слушая ее, я неожиданно подумал о том, что зарождались эти мелодии, как печальные песнопения чернокожих американцев.

Тут вдруг Х. ни с того ни с сего заявил ей:

– Мариян! А, Мариян! (Он говорил раздражающе громко – должно быть, виной тому был сделанный перед выходом из дома глоток дешевого алкоголя, синтетического заменителя саке.) Мариян, если ты снова приведешь в дом жениха, то на этот раз он непременно должен быть человеком внутренних территорий, японцем, слышишь? А, Мариян?

– Хм… – Мариян неотрывно глядела на поверхность водоема и ничего не говорила, только уголки ее полных губ слегка изогнулись. Луна висела прямо у нас над головой, шел отлив, и соединявшийся с морем водоем обмелел – показались даже лежавшие на дне камни. Прошло еще какое-то время, я уже думать забыл об оставленной без ответа фразе уважаемого Х., и тут Мариян наконец произнесла:

– Но знаете, мужчины внутренних территорий, они ведь всё-таки…

Ну дела! Мне вдруг стало смешно – неужели она правда всё это время всерьез размышляла о повторном браке? – и я громко рассмеялся. А чуть погодя, всё еще посмеиваясь, спросил:

– Так что там насчет мужчин внутренних территорий? Ну-ка?

Но Мариян, видимо, не понравилось, что над ней смеются: она ничего не ответила и отвернулась.

Нынешней весной, когда стало ясно, что мы с уважаемым Х. по стечению обстоятельств оба должны будем временно вернуться на родину, Мариян зарезала курицу и приготовила нам напоследок прощальное палауское угощение.

Наслаждаясь вкусом мяса, которого не ел с самого Нового года, я заверял Мариян – вторя аналогичным обещаниям Х., – что к осени непременно вернусь на острова (мы действительно оба планировали к тому времени возвратиться), но она с улыбкой сказала:

– Дядя сам уже больше чем наполовину островитянин, так что, может, еще и вернется, ну, а Тон-тян (к великой моей досаде, она звала меня именно так – подражала в этом уважаемому Х; поначалу я протестовал, но в конце концов сдался и лишь криво усмехался в ответ)…

– А я доверия не вызываю? Ты это хочешь сказать? – уточнил я, и тогда она с неожиданно глубоким чувством произнесла:

– Человек внутренних территорий может стать по-настоящему близким другом, но, раз уехав к себе на родину, он больше сюда не вернется – никто не возвращается.

Насколько знаю, после того, как мы с Х. покинули острова, ему дважды или трижды приходили письма от Мариян. И в каждом, по его словам, она интересовалась, как там поживает Тон-тян.

А что я? Едва успев сойти на берег в Йокогаме, за считанные часы продрог до костей и тут же подхватил простуду, которая дала затем осложнение на плевру. В связи с этим все мои планы по возвращению в заморские края, на прежнее место службы, оказались несостоятельны.

Уважаемый Х. тоже на какое-то время осел в Токио: не так давно переговоры, затеянные ради устроительства его брака (надо заметить, довольно позднего), неожиданно увенчались успехом. Поскольку этнография Южных морей стала для него делом жизни, он, вероятно, когда-нибудь снова отправится на острова, чтобы продолжить исследования, но, как и предвидела Мариян, навсегда там остаться уже не сможет.

Интересно, что бы Мариян сказала, узнай она об этом?

Микронезия – общее название для ряда групп мелких островов и атоллов в западной части Тихого океана; один из регионов Океании. Объединяет Марианские, Каролинские, Маршалловы острова, острова Гилберта и остров Науру.

Каролинские острова – микронезийский архипелаг, включающий более девяти сотен вулканических островов и атоллов, в числе которых острова Палау, острова Трук, остров Понапе, остров Кусаие и др.

Марианские острова – протянувшийся дугой вдоль Марианского желоба микронезийский архипелаг, расположенный между японским архипелагом Огасавара (Бонин) и западной группой Каролинских островов. Включает полтора десятка крупных (Гуам, Роту, Сайпан и др.) и несколько мелких островов и рифов.

Маршалловы острова – микронезийский архипелаг, расположенный к северо-востоку от Каролинских островов. Состоит из двадцати девяти атоллов и пяти островов, объединенных в две цепи – восточную Ратак (цепь островов восхода солнца) и западную Ралик (цепь островов солнечного заката). Первая, среди прочих, включает атолл Мили, вторая – атоллы Аилинглапалап, Джалуит и Эбон.

Аилинглапалап – атолл группы Маршалловых островов, расположенный в ее южной части, в 152 км к северо-западу от атолла Джалуит. Входит в цепь островов Ралик.

Акисима («Осенний остров», яп.) – название входящего в группу Трук острова Фефан, использовавшееся в период осуществления Японией контроля над Южно-Тихоокеанскими мандатными территориями (см. в предисловии).

Ангаур (Нгеаур) – остров кораллового происхождения (поднятый атолл), самый южный в группе Палау: он расположен примерно в 65 км к юго-западу от острова Бабелтуап. На острове имеется месторождение фосфатов, которое разрабатывалось с 1909 по 1955 год последовательно сменявшими друг друга немецкими, японскими и американскими предприятиями, как государственными, так и частными. В конце 20-х годов основными работниками на шахтах стали островитяне, которых за вознаграждение от японского колониального правительства вербовали местные вожди.

Бабелтуап – крупнейший («главный», как его обычно определяют японцы) остров группы Палау.

Гэцуёто («Остров понедельника», яп.) – название входящего в группу Трук острова Удот, использовавшееся в период осуществления Японией контроля над Южно-Тихоокеанскими мандатными территориями (см. в предисловии).

Джабор – город, расположенный на одноименном островке (моту) атолла Джалуит. В период осуществления Японией контроля над Южными островами здесь располагался местный, джалуитский отдел Управления по делам Южно-Тихоокеанских мандатных территорий (см. в предисловии).

Джалуит – один из южных атоллов группы Маршалловых островов; входит в цепь островов Ралик.

Каянгел – один из островков (моту) одноименного атолла группы Палау, расположенного примерно в 35 км к северо-северо-востоку от северной оконечности острова Бабелтуап.

Корор – один из центральных островов группы Палау, расположенный к югу от острова Бабелтуап.

Корор – расположенное на одноименном острове крупнейшее селение (позже – город) архипелага Палау; с 1922 года там действовали центральный и местный окружной (палауский) отделы японского Управления по делам Южно-Тихоокеанских мандатных территорий (см. в предисловии).

Кусаие (другие названия: Косраэ/Кошрай, Юалан) – самый восточный остров Каролинского архипелага; расположен к югу от Маршалловых островов.

Лелу – крупнейший из малых островов, окружающих Кусаие (расположен в бухте у его северо-восточного берега).

Лосап – атолл, расположенный в центральной части Каролинского архипелага, примерно в 80 км к юго-востоку от островной группы Трук.

Мили – деревня, главный населенный пункт одноименного атолла цепи Ратак, расположенного в южной части группы Маршалловых островов, к востоку от атолла Джалуит.

Нацусима («Летний остров», яп.) – название входящего в группу Трук острова Дублон (иначе Тоноас), использовавшееся в период осуществления Японией контроля над Южно-Тихоокеанскими мандатными территориями (см. в предисловии).

Нгараард – историко-географический район на севере острова Бабелтуап (в настоящее время – самостоятельный штат Республики Палау).

Нгаремленгуи – пограничный с Нгивалом историко-географический район на северо-западном побережье острова Бабелтуап (в настоящее время – самостоятельный штат Республики Палау).

Нгивал – историко-географический район на северо-восточном побережье острова Бабелтуап (в настоящее время – самостоятельный штат Республики Палау); на севере граничит с Нгараардом, на юго-западе – с Нгаремленгуи.

Нгкеклау – поселение вблизи северной оконечности острова Бабелтуап (в южной части современного штата Нгараард).

Нглебанг – не сохранившееся до настоящего времени деревенское поселение, которое располагалось в северной части территории Нгаремленгуи.

Палау – группа более чем из двух с половиной сотен островов, составляющая западную часть Каролинского архипелага.

Пелелиу – один из юго-западных островов группы Палау, расположенный примерно в 45 км к юго-западу от крупнейшего острова группы, Бабелтуапа.

Понапе (современное название – Понпеи) – вулканический остров в восточной части Каролинского архипелага, крупнейший в островной группе Сенявина.

Рота (иначе – Лута) – остров, расположенный в южной части Марианского архипелага, в 58 км к северо-востоку от крупнейшего в группе острова, Гуама.

Сайпан – второй по величине остров Марианского архипелага, расположенный в его южной части, примерно в 100 км к северо-востоку от острова Рота.

Сонгсонг – крупнейшее деревенское поселение острова Рота.

Суйёто («Остров среды», яп.) – название входящего в группу Трук острова Тол, использовавшееся в период осуществления Японией контроля над Южно-Тихоокеанскими мандатными территориями (см. в предисловии).

Сюкку – японское название острова Пулусук (иначе – Хоук), входящего в группу Паттив. Остров, представляющий собой оконечность скрытого под водой атолла, располагается в центральной части Каролинского архипелага, примерно в 250 км к западу-юго-западу от островов Трук.

Трук – группа островов, расположенная в центральной части Каролинского архипелага, на расстоянии около 2 000 км к востоку от островов Палау.

Эбон – деревня, главный населенный пункт одноименного атолла цепи Ралик, самого южного в группе Маршалловых островов.

А-бай, бай (пал. bai; а – служебная частица, которая при определенных условиях ставится перед существительными и глаголами) – общинный дом, дом собраний всех жителей селения или какой-то отдельной их группы.

А-кед, кед (пал. ked; а – служебная частица, которая при определенных условиях ставится перед существительными и глаголами) – безлесный холм или склон.

А-миих, миих (пал. miich; а – служебная частица, которая при определенных условиях ставится перед существительными и глаголами) – тропический миндаль (Terminalia catappa); растение, а также его плоды.

Бахель (пал. bachel) – разновидность палауских денег, удоуд; прозрачные или матовые бусины в форме изогнутой дугой уплощенной призмы, обладающие наибольшей ценностью.

Биллум (пал. billum) – растертые и завернутые во что-нибудь клубни таро или маниока.

Бисканг (пал. biskang) – гарпун, копье.

Дилукай (пал. dilukai) – резная фигурка животного или человека (в частности, размещавшиеся над входом в а-бай резные изображения обнаженных женщин).

Кальдебекель (от. пал. cheldebechel) – группа, общество, ассоциация. Здесь – местный вариант мужского союза; объединение мужчин определенной возрастной категории. Центром сплочения подобных объединений, выполнявших различные организационные и регулятивные функции, служил а-бай; вступление в союз предварялось обрядами инициации и денежными взносами.

Каэб (пал. kaeb) – большое быстроходное каноэ.

Кемедукль (пал. kemedukl) – зеленая шишколобая рыба-попугай (Bolbometopon muricatum).

Кесебекуу (пал. kesebekuu) – серый щукорылый угорь (Muraenesox cinereus).

Кетат (пал. ketat) – пальмовый вор, иначе кокосовый краб (Birgus latro); тропический вид раков-отшельников. Считается крупнейшим из наземных членистоногих (длина тела достигает 40 см).

Клидм (пал. klidm) – голова, лицо.

Коронг, или, по Хидзикате Хисакацу, колонг (kolong), – деревенский жрец, служитель традиционной для островов Палау религии.

Кукау (пал. kukau) – клубни, корневища таро.

Мелех (пал. melech) – верхняя часть фронтонов а-бай; церемония изгнания из вновь построенных а-бай враждебных человеку сил; также, согласно этнографу Сомэки Ацуси (ссылающемуся на материалы Хидзикаты Хисакацу), – недоброе божество, которое было побеждено людьми, после чего стало охранять их от злых духов.

Менголь (пал. mengol) – женщины, которые поселяются в а-бай чужой деревни и сожительствуют с местными мужчинами; а также сама практика проходящего между селениями обмена молодыми женщинами. Считается, что изначально женщин могли умыкать из родных деревень в ходе вооруженных столкновений или забирать в качестве дани, взимаемой с побежденной стороны; с течением времени их стали отправлять к соседям – за щедрым вознаграждением – собственные односельчане.

Мерредер, или мерредель (пал. merreder, merredel), – правитель, глава, вождь.

Месеи (пал. mesei) – участок земли, засаженный таро.

Мур (пал. mur) – пиршество, церемония, празднество.

Нгира (пал. ngira) – форма обращения к мужчинам; употребляется перед личными и родовыми именами, а также титулами.

Обехад (пал. obechad) – легендарный бог/богиня.

Ойлилаоль (пал. oiliaol) – обустроенное место для отдыха и развлечений.

Олик (пал. olik) – летучая лисица пелевенсис (Pteropus pelewensis); нависающая над входом в а-бай поперечная балка, на которой традиционно изображается летучая лисица.

Онгор (пал. ongor) – пандан (Pandanus) либо ананас (Ananas).

Рубак (пал. rubak) – старейшина, вождь; старик.

Сехосех (пал. sechosech) – белая крачка (Gygis alba).

Титимель (пал. titimel) – традиционный десерт, представляющий собой шарики, скатанные из смеси тапиоки (маниокового саго) и сахара.

Удоуд (пал. udoud) – деньги. Так называют бусины определенного размера, формы и цвета из стекла или керамики, имеющие для палаусцев большую культурную и материальную ценность; при этом первая отражена в местной мифологии, а вторая заметно варьируется в зависимости от параметров (вида) и качества исполнения конкретной бусины, а также ее «истории».

Укалл (пал. ukall) – общее название некоторых деревьев рода сериантес семейства бобовых (в частности, сериантеса крупноцветкового, иначе альбиции крупноцветковой; Serianthes grandiflora / Albizia grandiflora).

Улад (пал. chulad) – земляной червь (Lumbricina).

Уленганг (пал. ulengang) – дом духов; располагавшаяся возле дома семьи небольшая постройка, которая воспроизводила черты конструкции а-бай и использовалась как место для подношения кушаний предкам.

Уум (пал. uum) – кухня.

Хеос (пал. cheos) – солнце.

Хэррирс (пал. cherrirs) – яркое проявление чувства собственности в отношении супруга, ревности.

Эбиль (пал. chebil) – слово, которое используется в составе сложных вариантов именования и титулования и буквально означает «женщина».

Яус (пал. iaus) – полосатая рыба-каторжник. Название, которое используется, как можно заключить, для именования рыб нескольких видов, сходных прежде всего наличием ярких черно-белых или черно-желтых полос на теле (таких, как микрокант полосатый, Microcanthus strigatus, и восточный ленточный сладкогуб, Plectorhinchus vittatus).

Анко – сладкая паста из уваренной с сахаром или медом красной фасоли. Используется (чаще всего как начинка) во многих японских сладких блюдах.

Аппаппа – разновидность распространенной в Японии женской летней одежды наподобие длинной рубахи или прямого платья из легкой и простой (чаще хлопковой) ткани.

Арарэ (сокр. от арарэ-моти) – разновидность японских снеков: небольшие жареные шарики из рисовой муки, ассоциирующиеся у японцев с ледяной крупой (именно так переводится с яп. арарэ).

Дзё – мера площади, равная примерно 1,65 м2.

Дзябисэн – одно из именований сансина, трехструнного щипкового музыкального инструмента, попавшего в XIV веке из Китая на острова Рюкю и послужившего прообразом распространившегося позже, в XVI–XVII веках, по территории Японии сямисэна.

Кан – мера веса, равная примерно 3,75 кг.

Кумадори – принятый в театре кабуки особый актерский грим, который визуально создает эффект надетой на лицо маски.

Кэн – мера длины, равная примерно 1,81 м.

Магатама – изогнутые в виде запятой бусины (чаще из драгоценных каменей, реже – металлов, стекла, керамики), известные на Японских островах с эпохи Дзёмон (13 000–300 годы до н. э.) и до сих пор почитающиеся в качестве обережных предметов.

Нанива-буси – жанр традиционного для Японии повествовательного пения под аккомпанемент сямисэна, а также относящиеся к этому жанру композиции.

О́ни – сверхъестественные существа японской мифологии, демоны.

Сасими – блюдо японской кухни; нарезанные тонкими ломтиками морепродукты или мясо; употребляются сырыми, с легким гарниром, приправами и соусами.

Синай – бамбуковый спортивный снаряд, заменяющий во время занятий кэндо (современным японским фехтованием) настоящий меч.

Сун – мера длины, равная примерно 3,03 см.

Сэн – денежная единица, мелкая монета достоинством в одну сотую иены.

Сяку – мера длины, равная примерно 30,3 см.

Тё – мера длины, равная примерно 109 м.

Тимаки – блюдо японской кухни, разновидность лакомства: сладкие рисовые колобки, завернутые в листья бамбука.

Фундоси – традиционное японское нижнее белье, представляющее собой длинную ленту ткани, которая определенным образом оборачивается вокруг тела.

Хацумодэ («первое паломничество») – первое в году посещение синтоистского святилища.

Хиномару («солнечный круг») – описательное именование флага Японии.

Екатерина Юдина