© Мария Мельникова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025 Popcorn Books®

Copyright c 2020 by Traci Chee

Иллюстрации на стр. 60–61 и на стр. 399 © 2020 Julia Kuo

Paper texture © Houghton Mifflin Harcourt

Jacket design by Jessica Handelman

Jacket illustration of characters © 2020 by John Lee

Jacket photo-illustration © 2020 by David Field/Caterpillar Media

С атаки на Перл-Харбор прошло уже больше трех месяцев, и мой старший брат Мас велел мне каждый день после школы идти сразу домой. «Садись на автобус, – сказал он. – Нечего шляться, – сказал он. – Я это серьезно, Пескарик».

Я раньше любил ранним вечером возвращаться домой пешком, разглядывая все интересное, что происходит в городе: как раскапывают могилы на кладбище Святого Креста, как вырастают новые здания на пустырях, как дети, болтая, выходят из Кинмон Гакуен, старой школы, где учат японскому.

Но школа с прошлого декабря не работает – в ней устроили пункт гражданского контроля, потому что после Перл-Харбора все для нас изменилось. Ввели новый комендантский час с восьми вечера. Люди стали поговаривать о принудительном переселении. А Мас предупредил меня, чтобы я не болтался на улице в одиночку. «Не делай ничего такого, что они могут посчитать предосудительным, – сказал он. – Не давай им повода».

И я не давал.

До сегодняшнего дня.

Я не знаю, что случилось. Я вышел из средней школы Джорджа Вашингтона, пошел, как всегда, к автобусной остановке, увидел, как ребята из футбольной команды тренируются на поле, бегают туда-сюда по траве, а позади школы, точно обещание, вздымаются красные башни моста Золотые Ворота, ничего даже понять не успел – и вот я уже сижу на трибуне, блокнот в руках, задница онемела от бетонной скамьи.

Упс.

Я в панике захлопываю блокнот и мчусь мимо автобусной остановки – хоть бы успеть домой прежде, чем Мас вернется с работы. Сколько бы я ему ни объяснял, он не понимает. Иногда я так увлекаюсь рисованием, что переношусь на бумагу, и угольные тросы моста и карандашные футболисты становятся для меня реальнее трибун, и травы, и школы, и, когда я возвращаюсь в свое тело, оказывается, что прошло уже несколько часов, все ушли, и я шагаю домой один, а туман между тем опускается на гавань.

Знаю, вышло бы быстрее, дождись я автобуса, но я побоялся, что, если буду торчать один на остановке, кто-нибудь меня прогонит или начнет кричать: «Япошка!» или того хуже. Поэтому я иду пешком, а автобусы проезжают мимо меня, и я все думаю, что, как дойду до следующей остановки, надо все-таки дождаться автобуса, но…

Мас говорит, моя проблема в том, что в голове у меня вечно что-то творится, но я никогда не думаю.

Мой средний брат Сиг любит отвечать на это, что все потому, что я витаю в облаках, и ничего хорошего меня там не ждет.

Я все шагаю, пытаясь решить, идти ли дальше или попробовать дождаться автобуса, и тут в окне аптеки краем глаза замечаю рекламу купален «Сутро» и замираю как вкопанный. Какое-то мгновение в голове вертится одно: верно Мас говорит. Я не думаю. Надо было идти сразу домой. Надо было дождаться автобуса. Нельзя вот так ходить по улицам. Потому что с моим лицом опасно шляться по улицам, когда три месяца как идет война.

Был декабрь, воскресенье, и мы собирались обедать, когда Мас попросил Сига включить радио, и все мы услышали, как в новостях передают, что Япония напала на Перл-Харбор.

Лицо у мамы окаменело, сделалось белым как полотно. Если бы я хотел нарисовать ее в тот момент, то нарисовал бы с поджатыми губами и испуганными глазами, висящей на бельевой веревке, колышущейся на ветру, который поднял, пролетая, бомбардировщик Накадзима B5N.

В «Сутро» нас не пускали, но я рисовал здание купален из парка Лэндс Энд (стеклянные потолки, бурное море, изъеденные приливом утесы), пытаясь представить, каково оно внутри, под этими сияющими куполами: пахнет соленой водой и мокрым бетоном, каждый звук отдается эхом, звонким, как пощечина.

Теперь мне хочется, чтобы вся эта громада сползла в Тихий океан.

Афиша призывает: «ТЕЛО НАДО ЗАКАЛЯТЬ, ЧТОБ ЯПОН- ЦУ НАВАЛЯТЬ!», и в центре нарисован японский солдат – диагональные щелки глаз, ноздри как арбузные семечки, а над нижней губой нависают два огромных квадратных зуба.

Я не ахти какой великий художник, но я бы мог нарисовать что-то получше этого. Когда я рисую наших соседей, то глаза у них добрые, похожие на полумесяцы, на разрезанные пополам пирожки с фасолевой начинкой. Я рисую соседям нормальные носы и нормальные зубы. Если кто-то будет искать японского шпиона, думая, что он похож на парня с афиши «Сутро», то он его никогда не найдет.

После Перл-Харбора трубы в Японском квартале закурились. В гостиной мама открыла сундуки и принялась бросать в камин фамильные ценности – первым полетел в огонь японский флаг. Я помню, как она склонялась перед очагом, сложив пухлые руки на коленях, и смотрела, как языки пламени пожирают белое небо и красное солнце. Затем она сожгла письма от родственников, которых я никогда не видел, пахнущую шариками от моли дедушкину военную форму императорской армии и гравюру с древними воинами, которую я рассматривал часами (доспехи, яростные глаза, буйные всклокоченные в битве волосы). Они были совсем не похожи на меня – в джинсах и рубашке с воротником на пуговицах.

Мас пытался остановить маму (среди вещей, которые она жгла, были отцовские), но она не послушалась.

– У меня нет гражданства, – сказала она брату. – Если меня сочтут ненадежной, то вышлют, как Оиси-сан.

Мистер Оиси, отец Ям-Ям, девушки Сига, был бизнесменом с контактами в Японии. В день бомбардировки ФБР прибрало его, точно мусор.

Таких, как он и мама, власти называют «враждебными иностранцами».

Мы зовем их «иссеями». Они – первое поколение японцев, что иммигрировали в Соединенные Штаты, но натурализоваться им так и не разрешили.

В тот вечер я сидел на крыльце и рисовал Японский квартал – от крыш тянулись в небо темно-грозовые цветы, рассеивая по ветру пепел, точно семена.

Глядя на свое отражение в окне аптеки, я оттягиваю пальцами уголки глаз, чтобы посмотреть, смогу ли стать похожим на парня с афиши (не получается). За моей спиной раздается стук каблуков по тротуару – похожими на бинокли круглыми голубыми глазами на меня уставились две белые женщины в двубортных плащах, шляпках и коротких замшевых перчатках; а потом я вспоминаю, что надо идти дальше.

Проходя мимо «испанских» черепичных крыш и витражных окон Еврейского общинного центра, я чуть не влепляю себе оплеуху за то, что снова забыл. Нужно было дождаться автобуса. В голове опять звучит голос Маса: «Думай головой, Пескарик» – низкий, угрюмый, словно брат подавился бы, заставь его кто-то сказать доброе слово.

Мас – это сокращение от Масару – статный, красивый и на вид куда серьезнее, чем следовало бы быть человеку в двадцать лет. Если бы я решил его нарисовать, то нарисовал бы в виде прямоугольной гранитной плиты с вытесанными резаком губами и твердокаменными черными глазами. Иногда мне кажется, что когда Мас устремляет на меня эти свои глаза, то видит лишь пятерки, которые я мог бы получать, если бы только «приналег». Он не видит меня (Минору Ито, твердого хорошиста), не видит, что я лучше буду заполнять блокнот фигурками людей, чем отрабатывать тачдауны или доказывать геометрические теоремы.

Если он узнает, что я не поехал из школы на автобусе, то точно наорет.

На окраине Японского квартала я прохожу мимо магазина, который знаю так же хорошо, как и все здесь, – продуктового семьи Стэна Кацумото. Фрукты и овощи им присылают двоюродные братья из Сакраменто, и если нас не заставят переселяться, то через два месяца у них будут лучшие персики в городе – мягкие, сладкие, как пирожные, вопьешься зубами – и сок бежит по подбородку. Однажды, когда мы были еще маленькие, мы до отвала наелись фруктами с бочком, которые мистер Кацумото не смог продать. Сиг перестарался, его начало тошнить, а он все улыбался и говорил, что когда оно выходит наружу, на вкус так же хорошо, как когда шло внутрь. Теперь от вида магазина меня тошнит. Рядом с вывеской «Овощи и фрукты» появилась новая. Над дверью висит большая белая табличка с надписью «Я АМЕРИКАНЕЦ». Одно из окон выбито и прикрыто листом фанеры.

После Перл-Харбора кето – белые – принялись набрасываться на любого, у кого были черные волосы и карие глаза. Они так распоясались, что китайские ребята стали цеплять на лацканы значки с надписью «Я КИТАЕЦ», просто чтобы кето их не трогали.

Перед Рождеством в журнале «Лайф» напечатали статью «Как отличать япошек от китайцев». Полагаю, она должна была подсказать кето, на кого нападать, но если хотите знать мое мнение, статья оказалась не особо полезной, потому что на граждан Америки набрасываются до сих пор, постоянно, как когда кето загнали Томми Харано в угол на задворках ХАМЛ[1]. Они пихали его и обзывали дряными словами вроде «япошка» и «косоглазый». Сказали, что хороший япошка – мертвый япошка. Сказали, что прямо сейчас потрудятся на благо своей страны и разберутся с ним раз и навсегда.

К счастью, мистер Танака, который работал в ХАМЛ, вышел покурить – он прогнал кето и посидел с Томми, пока тот не перестал трястись.

Вот поэтому Мас хочет, чтобы мы с Сигом вообще не высовывались. Нам нельзя никак привлекать к себе внимание. Вот только некоторые, вроде Шустрика Хасимото, закадычного приятеля Сига, ничего не могут с собой поделать. Шустрик в нашей компании самый симпатичный – из тех красавчиков, на которых все, даже кето, останавливаются поглазеть. Он высокий, стройный, белые ровные зубы – словно из рекламы зубной пасты. Из всех ребят Шустрика я люблю рисовать больше всего (хоть это и нелегко, потому что он никогда не сидит спокойно, носится или играет с этим своим ножом-бабочкой, который стащил у парня-филиппинца, хотя нож следовало сдать в полицию, ведь такие ножи считаются контрабандой): когда он двигается, можно разглядеть каждую тень на его руках, плечах, спине.

Мне остается квартала два до Вебстер-стрит, неофициальной границы района, когда я понимаю, что за мной идут четверо белых парней.

Я думаю, не побежать ли, но боюсь, что если побегу, это будет выглядеть, будто я в чем-то виноват, а я не виноват ни в чем, кроме того что родился с этим лицом, поэтому я просто увеличиваю шаг и стараюсь держаться непринужденно или настолько непринужденно, насколько могу, когда у меня на хвосте компания парней, которые явно хотят на меня наехать, – но успеваю пройти лишь десять ярдов, прежде чем они меня настигают.

Думай головой, Пескарик. Если бы я побежал, то, может быть, уже был бы в Японском квартале, где на улице всегда кто-то да есть. Может, я встретил бы Сига и Шустрика или Стэна Кацумото. Может, они бы не допустили того, что назревало.

Я с усилием сглатываю слюну. Я не такой мелкий, как Томми Харано, но мельче, чем были Мас и Сиг в свои четырнадцать, а у кето численное преимущество – четверо на одного.

Я озираюсь вокруг в поисках помощи и вижу на противоположном углу каких-то ребят – у них черные волосы и карие глаза, как у меня, но на одежде приколоты большие круглые значки «Я КИТАЕЦ».

Они замечают мой взгляд. Я думаю, не окликнуть ли их, но во рту до того пересохло, что, если я его раскрою, оттуда, наверное, вылетит только пыль.

Пока я медлю, китайские ребята разворачиваются и убегают прочь. Со спины их не отличить от японцев. Они могли бы быть моими соседями. Они могли бы быть моими друзьями, двоюродными или родными братьями.

Но нет.

Я пячусь, прижимая к себе блокнот, когда кето окружают меня.

– Ты че здесь забыл, япошка?

Жесткое слово – как мокрая ладонь, бьющая по щеке.

Я до того растерян от этого слова, что не отвечаю, и парень хватает мой блокнот. Я бросаюсь вперед, но он выше меня, и он держит блокнот так, что я не могу его достать, а остальные смеются.

У главаря щель между передними зубами и кожаная куртка, на вид совсем новенькая. Он листает страницы блокнота, и я знаю, он видит моих друзей, мою семью, мой пляж Оушен-Бич, мои кладбища, мои трубы Японского квартала, все мои наброски Золотых Ворот, мой город, город, который я люблю.

Хрррусть. Он вырывает страницу из переплета, и меня передергивает. Блокнот мне подарил папа перед тем, как умер.

– Шпионишь за нами, япошка? – говорит щелезубый парень, тыча рисунком мне в лицо. – Императору это пошлешь?

Я смотрю на набросок – это мост, – и в голове лишь одна мысль: я неправильно выстроил перспективу. Башня выглядит шаткой и непропорциональной, словно не в силах выдержать тяжесть всех своих обещаний.

Я не успеваю ответить парню – он отдергивает рисунок с мостом и вытаскивает нож. Лезвие больше четырех дюймов в длину – в руках японца такой нож был бы незаконен.

На меня почему-то нападает смех.

– Смешно тебе? – Парень придвигается ко мне. – Я тебе сейчас посмеюсь.

Я прекращаю смеяться, когда другие кето хватают меня сзади.

Я пытаюсь отбиваться, но секунду спустя уже лежу спиной на холодном тротуаре. Главный парень взгромоздился на меня, ухмыляясь, и я ловлю ртом воздух.

Я все еще отбиваюсь, или мне так кажется, но парень вдруг подается назад, а потом на правой стороне моего лица распускаются три ярких бутона боли. Какое-то мгновение я вижу на белом небе Сан-Франциско кроваво-красные солнца, чувствую тонкое лезвие ножа на щеке.

– Показать тебе, что настоящие американцы делают с косоглазыми шпионами? – рычит щелезубый.

«Я АМЕРИКАНЕЦ»

Я снова вижу вывеску мистера Кацумото. Я хочу написать это повсюду: у себя на лбу – «Я АМЕРИКАНЕЦ», на белом небе – «Я АМЕРИКАНЕЦ», на окнах купален «Сутро» – «Я АМЕРИКАНЕЦ».

Но это не заставит их меня увидеть. Это не помешает им меня убить, подвернись такая возможность.

Только мертвый япошка – хороший япошка.

Я начинаю брыкаться и вопить. Я зову Сига, Маса, Шустрика, Стэна, Фрэнки Фудзиту.

Тут главарь снова бьет меня, и моя голова дергается вбок. В канаве обложкой вверх лежит мой блокнот, страницы скомкались.

Я вижу куски своих измятых рисунков – вид на мост из парка Президио на северном конце города, Мас в футбольной форме, голландские мельницы на побережье, Шустрик бежит по Бьюкенен-стрит в полночь, так быстро, что я нарисовал его размытым, словно призрака, которого можно увидеть, лишь когда сворачиваешь за угол, а мгновение спустя смотришь – его уже нет.

Десять дней тому назад президент Рузвельт учредил Военное управление по переселению, федеральное агентство, которое должно было решать, как выдворять нас из военных зон, где мы были правительству не нужны. Мы попросту не знаем, кого из нас переселят. И как это будет происходить. И когда.

Кто-то говорит, что забирать будут только иссеев вроде мамы. Но как быть с их рожденными в Америке детьми? Нам придется последовать за родителями. Может быть, нам с Сигео позволят остаться в Сан-Франциско с Масом, раз ему больше восемнадцати. Но никто из нас не бросит маму одну.

Кто-то говорит, что просто придется перебраться чуть вглубь страны, но Стэн Кацумото сообщил нам, что до его семьи в Сакраменто доходили слухи, что им тоже придется переселяться. Им придется бросить свою ферму в начале фруктового сезона – и никакой клубники, никаких абрикосов, никаких сочащихся соком сладких, как сахар, персиков. Возможно, нам всем придется покинуть Калифорнию.

Я никогда не бывал дальше гор Сьерра-Невада. Каково это – шагать по улице и не чувствовать запаха рисовых крекеров сенбей из кондитерской Сунгецу? Идти в школу – и не видеть окрашенные ржавчиной верхушки моста, торчащие из тумана? Не ощущать с каждым вдохом соль Тихого океана?

Я не хочу уезжать. И никто не хочет – ни мама, которая тут больше двадцати лет, ни Мас, ни Сиг и никто из наших друзей.

Почему мы должны уезжать, если мы такие же американцы, как все?

Я знаю ответ и ненавижу его: потому что мы япошки, враждебные иностранцы.

Потому что мы такие, какие есть.

Крики и вопли добираются до меня словно сквозь толщу воды. Я едва замечаю их, пока на грудь не перестает давить и все внезапно не становится очень четким и очень громким. Кето несутся прочь, точно подхваченные ветром листья.

Кто-то хватает меня, и я сначала пытаюсь сопротивляться, но потом понимаю, что это Мас. Он полутащит-полунесет меня по улице, а остальные парни бегут за кето, швыряют в них камни и бутылки из-под содовой. Мас достаточно сильный, чтобы поднять меня, но я рад, что он этого не делает. Ребята мне до скончания веков будут припоминать, если только увидят, что брат несет меня на руках, как малыша.

Масу пришлось быстро повзрослеть в последние два года. В отличие от меня и Сига, он парень мозговитый. Когда папа умер, он учился на первом курсе в университете Беркли. Потом пришлось бросить университет и перенять по наследству папину работу – садовником, – чтобы помочь маме с деньгами. Мас пытается походить на папу и беречь нас с Сигом от неприятностей, особенно теперь, только папа был теплый, мягкий, как сосновое дерево, а не каменный.

Наконец мы пересекаем Вебстер-стрит, и Мас опускает меня на ступеньки квартиры мистера Хидекавы. ФБР забрало мистера Хидекаву в ту же ночь, что и мистера Оиси. Мистер Хидекава был одним из старейшин нашей общины, во время Первой мировой он служил в армии, надеясь получить гражданство (не вышло). Когда он узнал, что за ним едут, то вытащил свои военные мундир и брюки, начистил ботинки и встретил ФБР в дверях, в форме ветерана армии США.

Они все равно его забрали.

Квартира мистера Хидекавы теперь стоит пустая. За ней присматривают соседи, Ямада и Тадаси. Их дом похож на другие дома в Японском квартале, с декоративными карнизами и эркерными окнами из викторианской эпохи. Здесь все дома похожи, но мне нравится находить маленькие отличия: каннелюры на некоторых колоннах у входа, украшения на скобах, колокольчик в виде черепашки у двери мистера Хидекавы. По этим мелочам я и буду скучать, если нам придется уехать.

Мас отступает на тротуар, словно лишь оттуда может как следует оценить мое состояние. Похоже, он едва успел прийти с работы, потому что на руках и на коленях брюк у него земля. Обычно он, придя домой, сразу же принимает душ и переодевается во все чистое и тщательно выглаженное, даже если никуда больше не пойдет. Так всегда поступал папа – он очень гордился своей опрятностью.

– Что случилось? За что они на тебя напали? – спрашивает Мас.

Это в его духе – обвинять меня в том, что на меня набросились.

– Ни за что. Я просто шел домой и…

– Почему ты не сел на автобус?

Я пожимаю плечами.

Я, наверное, выгляжу потрепаннее, чем сам думаю, потому что Мас, вопреки моим ожиданиям, на меня не орет. Вместо этого он достает носовой платок и принимается тереть мне лицо.

– Сколько раз мне повторять, Пескарик? Ты должен…

«Я шел! – хочется закричать мне. – Я просто шел!»

Но говорю я вот что:

– Мы можем всё делать как полагается, но нас все равно будут считать угрозой.

Мас замирает. Его лицо словно бы трескается, и я вижу, что под слоем злости он напуган. Сильно напуган. Хорошо бы здесь сейчас был мой блокнот, чтобы я мог нарисовать этот сияющий разлом страха, проходящий сквозь нутро Маса, точно серебряная жила.

Но Мас снова замыкается, едва подходит Сиг и забирает платок.

– Господи, Мас! Ты его сейчас отделаешь похуже, чем кето. – Он кладет мне в руки блокнот. – Держи, Пескарик.

Обложка погнулась, а страницы пропитались водой из канавы.

– Спасибо, – шепчу я.

Сиг шлепается на ступеньку рядом и ласково тыкает меня в щеку. Он не такой красавец, как Шустрик или Мас, но мне кажется, его в нашей компании любят больше всех. Так уж он себя держит – на губах всегда непринужденная чуть кривоватая улыбка, всегда готов поболтать, словно ему больше нигде в этом мире не хочется быть, кроме как вот здесь, с тобой. Ни в учебе, ни в спорте Сигео особо не хорош, но зато хорош с людьми. Он может пройти по любой улице Японского квартала, и с каждым встречным поздороваться по имени, и каждого расспросить про детей, внуков, сад и хобби.

– Ты его кровью не замазал? – спрашивает меня Сиг, косясь из-под тяжелых век на Маса. – Я как-то заляпал кровью его любимую рубашку, так он чуть умом не тронулся.

Мас скрещивает руки на груди.

– Кровью, говоришь? Я готов поклясться, что это была краска, потому что ты решил, что будет смешно поменять мне цвет костюма прямо накануне выпускного бала.

– Ага, – ухмыляется Сигео. – Было и впрямь смешно.

Мас не успевает ответить – по Вебстер-стрит прибегают остальные ребята. Всем им между шестнадцатью и двадцатью, и, кроме Фрэнки Фудзиты, который приехал сюда в десять, все они выросли вместе в Японском квартале.

– Мы тут тебе принесли, Пескарик. – Шустрик Хасимото разворачивает помятый рисунок с Золотыми Воротами, слегка разглаживает его на ноге и передает мне.

– Спасибо. – Беря лист, я замечаю, что другая сторо- на заполнена набросками Шустрика, играющего со своим ножом-бабочкой. Многовато я все-таки его рисовал.

Покраснев, я кладу лист в блокнот и захлопываю.

– Славно тебя разукрасили, – говорит Шустрик.

Я осторожно трогаю щеку там, где кожа теплая и распухшая.

– Думаешь?

Он лишь смеется, ерошит мне волосы, прыгает по крыльцу мистера Хидекавы на пару ступенек вверх и съезжает вниз по перилам.

– Все хорошо, Пескарик, – чуть ухмыляясь, говорит Томми. – Мы тебя отбили.

Его улыбка немного меня приободряет. Томми шестнадцать, но по его виду ни за что не скажешь. Он мелкий и дерганый, круглые глаза слишком велики для лица. Если он в такой момент может улыбаться, то и я могу.

– Ребята, а как вы узнали, что я влип? – спрашиваю я.

– Китайские пацаны прибежали, сказали, что белые опять взялись за свое, – отвечает Мас.

Я вспоминаю их значки – Я КИТАЕЦ – и затылки. Выходит, они все-таки меня не бросили.

Подходит Фрэнки Фудзита, руки в брюки. У меня есть несколько рисунков с Фрэнки, и на всех у него такой вид, будто он готовится к драке: глаза горят огнем, скулы острые, волосы длинные и всклокоченные, как у парней на маминых гравюрах. Иногда мне кажется, что ему следовало родиться в другую эпоху, где он мог бы биться всю свою жизнь. Этот парень любит драться чуть ли не больше всего на свете. Он готов драться с кето, с китайцами, с мексиканцами, с черными, с кем угодно. Ему девятнадцать, и после Перл-Харбора он хотел записаться в армию, чтобы воевать с японцами, немцами и итальянцами, но правительство перевело нас из категории А‐1 в категорию С‐4, и все мы стали «враждебными иностранцами» (даже при том что такие, как Фрэнки и я, и наши ребята – нисеи, японо-американцы во втором поколении), так что ни с кем повоевать он не смог.

До того как переехать сюда, Фрэнки жил в Нью-Йорке, где ловил столько неприятностей на свою голову, что родители отправили его на запад, к дяде, в надежде, что Калифорния его малость обуздает. Фрэнки мог вернуться в Нью-Йорк еще в феврале, когда президент Рузвельт подписал Чрезвычайный указ 9066 и начались все эти слухи о переселении, но не вернулся. Он остался с нашими ребятами.

Я его не очень люблю, но в преданности ему не откажешь.

Фрэнки скрещивает руки на груди, глаза его сверкают гневом.

– Поганые кето.

– Но китайских пацанов сам Бог послал, верно? – подмигивает мне Сиг.

Стэн Кацумото складывает руки, словно в церкви на воскресной службе. За стеклами очков его умные черные глаза по-птичьи взблескивают.

– Дорогой Отец Небесный, – произносит он нараспев, – благодарим тебя за этот день, за все твои дары и за китайских пацанов.

Шустрик смеется. Смех у него удивительный. Вначале он тебя встряхивает, а потом чувствуешь: все беспокойные кусочки твоей души улеглись, точно рисовые зернышки в посуде для мытья.

– Была у меня мыслишка стащить парочку их значков, – говорит он, – просто чтобы кето нас не трогали.

Томми хмурит лоб.

– Мы не похожи на китайцев.

В «ПиЭм мэгэзин» Доктор Сьюз, автор детских книжек, рисовал нас с поросячьими пятачками и усами щеточкой, в очереди за коробками со взрывчаткой. Таких картинок полно. Иногда мы похожи на свиней, иногда на обезьян, иногда на крыс.

Мы никогда на себя не похожи.

Стэн опирается о перила, крутит пальцем в воздухе, словно вращает колесо рулетки.

– Китайцы, японцы, корейцы, филиппинцы… Кто угадает, за кем кето придут на следующей неделе?

Стэн умный, может, даже умнее Маса, и свой ум он пускает на шутки, прыгает по поверхности мира, как камешек по воде, так что мир едва его задевает. Но он не отпускал шуток в тот день, когда помогал своему отцу вешать на магазин вывеску «Я АМЕРИКАНЕЦ»

– На следующей неделе? – фыркает Фрэнки. – Не будет никакой «следующей недели», если они нас отсюда вышвырнут.

Вот так разговор, как всегда в эти дни, переходит на переселение.

– Я слышал, японцам на Бейнбридже дали всего шесть дней на сборы, – говорит Томми.

Бейнбридж – это маленький островок в штате Вашингтон. В прошлую субботу тамошние японцы первыми получили приказ покинуть свои дома.

Свои дома.

Наши дома.

– Какой же трудяга-нихондзин [2]не сумеет собрать свои пожитки за шесть дней? – цокает языком Стэн. – Нехорошие азиаты.

– Может, нас не… – Томми не договаривает. Мы все знаем, что однажды получим тот самый приказ, хоть и надеемся в то же время, что этот день никогда не настанет.

– Кто-нибудь знает, куда они поехали? – спрашивает Мас.

– В долине Оуэнс на прошлой неделе приняли «добровольцев», – на слове «добровольцев» Шустрик изображает пальцами кавычки.

Центр временного пребывания в долине Оуэнс, рядом с национальным парком Кингс Каньон. Я никогда там не был, но это хотя бы в Калифорнии.

Я немножко ненавижу себя за такие мысли. За то, что стараюсь убедить себя, что все не так уж плохо.

Потому что все плохо. Совсем плохо. Поэтому Мас такой злой и напуганный. Все настолько плохо, что даже американское гражданство не спасет тебя, если у тебя лицо как у нас.

Я шел!

Я просто шел.

Я никогда не нарушал закон. Я вполне хороший ученик, что бы там ни говорил Мас. Я не треплю языком. Не лезу не в свое дело.

Я хороший японец.

Я хороший американец.

Но ведь этого недостаточно, правда? Чтобы я остался тут? Чтобы меня не трогали?

– Думаешь, мы тоже поедем в долину Оуэнс? – спрашивает Томми. – Это недалеко.

– Это достаточно далеко, – говорит Стэн.

Воцаряется молчание, и я мысленно рисую ребят. Мы сидим на крыльце мистера Хидекавы, а вокруг сгущаются темно-угольные облака, надвигается восемь вечера – наш комендантский час.

– Пошли, – машет Мас Сигу и мне. – Вам двоим еще уроки делать. – Тут он хлопает меня по спине, сильнее, чем следовало бы, но теперь я знаю – это не потому, что он на меня злится.

Это потому, что кето могут снова прийти за нами.

Это потому, что нас всех можно посадить под замок, и не важно, как мы соблюдаем закон и какие у нас оценки. Не важно, насколько мы хороши, потому что люди видят лишь то, что хотят видеть, а когда они смотрят на нас, они видят лишь япошек.

– Чего ради? – смеется Сиг. – Там, куда нас пошлют, может, и школы не будет.

Мас бросает на него суровый взгляд.

– Того ради, что мы там не останемся навсегда.

Мы идем по улице и смотрим на наш квартал: светящиеся вывески отелей жужжат в тумане, церкви зазывают на следующую воскресную службу, как будто нас не сго- нят в стадо со дня на день, от близлежащих ресторанов доносится запах горячего кунжутного масла и жареной рыбы.

Фрэнки засовывает руки в карманы.

– Точняк буду скучать по этим местам, когда Дядя Сэм нас вышвырнет.

Вечером, когда мама, Мас и Сиг уже легли спать, я стою перед зеркалом в ванной, изучая свое отражение. Кожа вокруг правого глаза лиловая, как баклажан. Раздуло так, что глаз превратился в щелку, сквозь которую еле можно видеть.

Если прикрыть левую половину лица, я буду как парень с рекламы «Сутро».

Выйдя из ванной, я не иду в нашу с Сигом комнату. Я сажусь в гостиной, открываю блокнот на чистой странице и начинаю рисовать.

Бумага сморщилась от воды, но это меня не останавливает. Я рисую себя, сегодня, 26 марта 1942 года. Это уродливый портрет, собранный из всего понемногу: я карикатура Доктора Сьюза, я самурай с гравюры, я пацан с синяком в зеркале.

Я рисую Японский квартал, галантерейные лавки, рестораны, кабинеты зубных врачей и салоны красоты, фонари, раскачивающиеся, точно слезинки в тумане.

Я рисую Маса, и вид у него усталый.

Я рисую бомбардировку Перл-Харбора и горящий японский флаг.

Я рисую Фрэнки в отцовской куртке 82-й пехотной дивизии с Первой мировой, на левом плече нашито двойное А – «All-American»[3], он воюет с мальчишками, которые могли бы быть его братьями.

Я рисую Шустрика – он босиком мчится по пляжу Оушен-Бич, а перед ним летят чайки.

Я рисую мои любимые места в городе, который зову своим домом: трибуны средней школы Джорджа Вашингтона, парк Лэндс-Энд, магазин Кацумото, викторианские дома, Золотые Ворота…

А закончив, я вырываю свой автопортрет из блокнота и зажигаю спичку. Я поджигаю лист и засовываю его в камин, где пламя чернит края, пожирает мою япошкину кожу, мои япошкины глаза, мою семью, моих друзей, мой город, мой мост… и все мы обращаемся в дым.

Апрель, пятница, мы с Шустриком идем в школу – и видим толпу перед пунктом гражданского контроля. Само здание и японская школа в нем раньше принадлежали Лиге японо-американских граждан, но в прошлом месяце Лига попросту прогнулась и передала все Военному управлению по переселению, правительственному агентству, отвечающему за то, чтобы загнать нас под замок – получите-распишитесь.

Можно было бы подумать, что ЛЯАГ будет как-то сопротивляться, но она разве что на брюхе не ползала, помогая Рузвельту и его друзьям-приятелям. После Перл-Харбора она помогала арестовывать лидеров иссеев вроде мистера Хидекавы и отца Ям-Ям, мистера Оиси. Лига велела нам сотрудничать, когда военное управление стало высылать нас в лагеря посреди пустыни. Готов спорить, люди из Лиги извернутся и поцелуют себя в зад, если Вашингтон им велит.

– Видишь это? – Я толкаю Шустрика локтем, когда мы подходим ближе. – Что властям на этот раз от нас понадобилось, наши ношеные трусы?

– Никому твои грязные подштанники не нужны, Сигео. – Шустрик двигает меня локтем в ответ. – Может, Майк Масаока с позором уходит в отставку или что-то такое.

Майк Масаока – исполнительный секретарь ЛЯАГ. Спорим на что хотите, что эта важная шишка не поедет в лагерь с нами со всеми.

Я фыркаю.

– Не, я слушал новости. Свистящих раков на горе не обнаружено.

Мы проталкиваемся сквозь стену из шляп и спин к каким-то официального вида объявлениям, наклеенным на стене пункта гражданского контроля. В итоге я застреваю между мистером Иноуэ, который вечно ходит в кепке, потому что стесняется своей лысины, и мистером Маэдой, от которого вечно пахнет кофе и парфюмерной водой «Шантили».

Сквозь толчею я вижу кусок листа – Приказ об исключении гражданских лиц № 20 – и все понимаю. Я все понимаю, даже не дочитав.

Майк Масаока не уходит в отставку.

ЛЯАГ не протестует.

Выселение добралось до Японского квартала.

Где-то на середине листа описываются границы зоны выселения – они охватывают всю северную половину района, лишь один квартал не доходя до нашего дома.

– Там семья Томми живет, – шепчет Шустрик.

– И Стэна, – добавляю я.

Двоих моих самых лучших друзей на всем белом свете выгоняют из дома, и всем начхать.

Я чувствую, как между зубами тихо гудит, словно внутри у меня замкнуло линию электропередачи, и стоит открыть рот, как из него полетят искры.

Я трясу головой, гудение стихает – нельзя идти против федерального правительства, если не хочешь оказаться в тюрьме, – и я криво усмехаюсь и кошусь на Шустрика.

– Знаешь, мне что-то вдруг расхотелось в школу.

Он прыскает.

– Тебе туда никогда не хочется.

– Ну да, но теперь-то чего напрягаться? – Во рту снова гудит. Я чувствую электричество на языке. – Они всех нас все равно вышвырнут через неделю-другую.

Когда никто не смотрит, мы поднимаемся по пожарной лестнице на три этажа, вылезаем на крышу отеля «Токио» – мы туда всегда залезаем, когда прогуливаем, потому что там нас никто не найдет. У нас там даже припрятаны пара бутылок содовой и стопка комиксов – в ящике у ниши, что смотрит на перекресток между Пост-стрит и Бьюкенен-стрит.

Внизу люди толкутся, как муравьи. Всех этих людей скоро тут не будет.

Вот моя девушка, Ям-Ям, и ее подружка Хироми, которая носит светлый парик, – идут в школу. Вот мистер Танака, который работает в ХАМЛ, – за ним тянется шлейф дыма, потому что он хочет выкурить последнюю сигаретку перед началом смены. Вот Джим Китано и его брат Судзи, те самые хулиганы, что доставали Пескарика в младших классах. Вот Томми Харано – его везде узнаешь, такой он коротышка. Ребята обзывали его «эби» – ну знаете, «креветкой», – но это было до того, как мы с Масом приняли его в компанию. Его давно уже никто так не обзывает, потому что все знают, что придется отвечать перед нами.

– Эй, Томми! – Шустрик вскакивает и машет руками, словно сигналит заходящему на посадку самолету. – Томми!

Томми озирается, но начинают озираться и Ям-Ям, и Хироми, и мистер Танака, и братья Китано. Ям-Ям хмурится на нас, и я посылаю ей воздушный поцелуй, прежде чем оттащить Шустрика подальше.

– Хочешь, чтоб нас поймали?

– Не, но Томми же…

– У тебя есть что кинуть?

Я выворачиваю карманы. Там у меня: домашка, которую я не сдам, школьный пропуск, тридцать восемь центов, конфетный фантик и ключ от нашей квартиры, которая скоро, подозреваю, будет уже не наша.

Мы вместе смотрим за край крыши. Томми внизу уже переходит улицу.

Шустрик комкает листок из моей домашки и швыряет Томми в спину. Комок сильно не долетает.

Я быстро хватаю первую страницу сочинения по английскому и складываю пополам по длинной стороне. Бумага хрустит. Сгиб чистый.

– Быстрее, Сиг. – Шустрик теребит меня за плечо. – Он сейчас уйдет!

– Хватит меня трясти! – Я делаю пару диагональных сгибов, складываю так, чтобы получились крылья.

Потом встаю и пускаю лист в полет.

Бумажный самолетик парит над улицей, крутится, вертится почти как живой. Он тыкает Томми в шею, не успевает тот добраться до тротуара.

– Прямое попадание! – смеется Шустрик.

Томми снова поворачивается, потирая затылок, и на этот раз видит, как мы сигналим ему с крыши. Его большие глаза округляются, он таращится на нас снизу, машет, а потом бежит к пожарной лестнице отеля.

– Вы что тут делаете? – спрашивает он, вскарабкавшись на крышу. – Вам разве в школу не надо?

Мы с Шустриком переглядываемся. Томми все принимает ближе к сердцу, чем другие. Как мы сообщим ему, что его выкидывают из единственного дома, который он знал в своей жизни?

Мы усаживаем его между нас и рассказываем о приказе.

– Твоя семья в первой группе, – говорю я как можно мягче, потому что вид у Томми сейчас такой, словно кто-то двинул ему в зубы.

– Ну, хотя бы и в школу тебе уже не надо, – добавляет Шустрик.

Томми просто пялится на крышу между своими кроссовками.

Я аккуратно комкаю еще одну страницу сочинения и вкладываю ему в ладони.

– Давай, – говорю я, указывая на Боба Томиока, который стоит на углу в своих оксфордских ботинках, начищенных, как всегда, до зеркального блеска. – Спорим, ты не попадешь в Боба отсюда.

Пальцы Томми сжимают бумажный комок, и он чуть улыбается.

– На что спорим?

Остаток утра мы бросаем всякие штуки в прохожих и смеемся, когда они крутятся, пытаясь нас увидеть.

Прощай, школьный пропуск. Похоже, больше ты мне не понадобишься.

Прощайте, последние три страницы сочинения по английскому.

Прощай, конфетный фантик.

Прощайте, конспекты по биологии, которые я должен был выучить.

Прощайте, прощайте, прощайте.

Вечером Мас велит мне и Пескарику начинать составлять списки. Выселяемые могут взять только по два чемодана каждый, говорит он, так что нам нужно хорошенько подумать, что брать, когда придет наша очередь.

– Подумать? – смеюсь я. – Ты меня что, первый раз видишь? Слова «подумать» в моем словаре не числится.

Он пронзает меня одним из тех взглядов, знаете, когда он пытается быть нам отцом, а не старшим братом.

– Ну так лучше тебе подучиться, – говорит он.

Похоже, что так и есть.

В выходные по всему кварталу повыскакивали объявления. Распродажа перед выселением. Распродажа мебели. Распродажа перед закрытием. Большая распродажа. Цены пополам. Некоторые были отпечатаны, но большинство написаны от руки жмущимися друг к дружке заглавными буквами

Я, Мас, Пескарик, Шустрик и Фрэнки все вместе помогаем тем ребятам, кому пришлось уезжать. В магазине Кацумото мы разбираем полки, ставим низкие цены на рис, комбу[4] и чай. Когда Мас отворачивается, я шлепаю на него наклейку «–50 %», а Шустрик добавляет к этому наклейку «5 центов» на зад его штанов. Кто-то прыскает. Мэри, младшая сестра Стэна, сердито на нас зыркает. Мы с Шустриком давимся смехом и успеваем налепить на Маса еще шесть наклеек до того, как миссис Кацумото поднимает глаза от прилавка и восклицает: «Ай, что же вы делаете? Масару красивый мальчик – мы за него можем по меньшей мере доллар выручить!»

Хотел бы я рассказать вам, какое было лицо у Маса, но мы с Шустриком уже выбежали за дверь и мчались по улице, а Мас ревел нам в спину.

Когда наступает время ланча, миссис Кацумото вешает на дверь объявление, под вывеской «Я АМЕРИКАНЕЦ». Это послание всем покупателям с благодарностью за двадцать лет поддержки.

Стэн пару секунд рассматривает объявление, а потом поднимает бровь.

– Мам, ты уверена насчет этого? Нам не нужно, чтобы у них создалось о нас ложное впечатление.

– Какое ложное впечатление? – спрашивает миссис Кацумото.

– Что мы порядочные люди и все такое.

– А что тут не так?

– Порядочные люди не вышвыривают из дома других порядочных людей, так что если мы порядочные, то они, получается, непорядочные. – Он всплескивает руками. – Ты вызовешь экзистенциальный кризис, мам! Если белые люди непорядочные, то что они вообще такое?

Миссис Кацумото вздыхает и прижимает бумажную ленту ногтем большого пальца.

– Это нужно сделать, – говорит она, – ради нас.

Ради нас? Гудение возвращается, острое, металлическое. Людей благодарят, чтобы им было приятно, а от того, что сейчас происходит с нами, им точно приятно не будет.

Мистер Кацумото ничего не говорит. Он склоняет голову над прилавком и молча надписывает пакеты умэбоси[5].

После ланча мы идем помогать семье Томми раскладывать на тротуаре свои вещи: тарелки, которые они привезли из Японии, когда иммигрировали, кухонную утварь, лишние полотенца, столы, проигрыватель Томми и все его любимые пластинки, стиральную машину, лампы, коврики, книги.

Любители халявы заявляются прежде, чем мы успеваем вытащить из квартиры Харано половину вещей. У них надменные лица и плотно сжатые кулаки, и они предлагают десять центов за все, что стоит доллар.

Какое-то время мы стараемся развлекать троих младших сестренок Томми. Мы позволяем тринадцатилетней Айко прыгать вокруг нас и болтать, пока мы грузим мебель в фургоны кето. Шустрик за спиной у любителей халявы корчит рожи самым маленьким, Фуми и Фрэнни, а они смеются и хлопают. Но чем дальше, тем становится тяжелее. Айко нечаянно опрокидывает лампу и остаток дня вынуждена сидеть на крыльце. Близняшки ударяются в слезы, когда продают их кукол кокэси, и ни нам, ни Томми, ни его маме не удается их унять. Мистер Харано каменеет лицом, когда диван уходит за три доллара, а кровати за два доллара каждая.

К концу дня у Харано несколько сотен долларов. Несколько сотен долларов за тьму вещей, которые они не смогут взять с собой.

Первые семьи уезжают во вторник, 28 апреля. Они выстраиваются перед пунктом гражданского контроля в лучших воскресных нарядах – мужчины в костюмах, женщины в шляпах с вуалями и перчатках, – словно собрались в церковь, а не в лагерь для перемещенных лиц. Не понимаю, зачем они так расстарались.

С крыльца на другой стороне улицы мы с Шустриком смотрим на громоздящийся на тротуаре багаж: пароходные кофры, за ними чемоданы и искусно увязанные тюки. Местами из-за груды вещей не видно стоящего у дверей пункта охранника-кето с винтовкой «Спрингфилд».

Мы прощаемся с Томми – он обещает писать – и с остальными Харано. Когда они садятся в грейхаундовский автобус, Фуми и Фрэнни принимаются плакать и хватать миссис Харано за волосы, она передает одну близняшку Томми, и он аккуратно покачивает ее на руках.

Когда автобус трогается, завывания девочек еще слышны.

День подходит к концу, а на тротуаре все еще остается какой-то багаж: спортивные сумки, перевязанные веревками коробки, сундуки, надписанные английскими и японскими фамилиями. Друзья и родные унесли что смогли, но были люди без друзей и родных, и их вещи так и лежат на улице, когда зажигаются фонари.

В ту ночь, когда последние семьи вывозят из северной части Японского квартала, мы с Фрэнки Фудзита идем по району.

Пустынные улицы.

Покинутые магазины.

Заколоченные окна.

Темные дома.

Половину общины ампутировали, людей, вместе с которыми я рос, отправили бог знает куда.

Вокруг почти никого – лишь я, да Фрэнки, да тени, да фонари, мерцающие в тумане. Мы шагаем посередине дороги, точно короли пустого королевства.

Фрэнки едва не гудит от злости. Я чувствую, как она исходит от него, словно некий поток.

Черт, да от меня она тоже исходит, и с каждым пустым домом, что мы минуем, она становится сильнее.

Мои кулаки наэлектризовались.

Мы вламываемся в лапшичную. Тут мало что осталось. Все столы и стулья распродали. Кое-где на стенах светлые пятна – там висели резные панно, но по большей части стены оклеены обтрепавшимися меню, отпечатанными на кандзи, хирагане[7] и на английском

Мы все это раздираем. Мы срываем со стен листки с блюдами дня. Мы расшвыриваем подставки для салфеток и пустые миски. Фрэнки разрывает гирлянду из бумажных журавликов, и они бессильно осыпаются на пол, будто конфетти. На кухне я нахожу манеки-неко, кошку – талисман удачи, большеглазую, с пятнышками, – сбрасываю ее в обеденный зал, и там она разбивается.

Одно рыжее кошачье ухо подкатывается к Фрэнки. Пару мгновений он смотрит на него. Потом разражается смехом. Это жуткий невеселый смех, и его раскрытый рот кажется отчаянным и голодным, словно Фрэнки хочет пожрать весь мир.

Когда мы выходим из лапшичной, то видим, что на углу Буш и Лагуны курят братья Китано, Джим и Судзи. Фрэнки позади меня ускоряет шаг. Он почти что бежит к ним, вопя:

– Эй, Джимми, урод поганый, где два доллара, что я тебе одолжил?

Я не помню, чтобы Джим одалживал у Фрэнки деньги, но он и правда урод поганый, а у меня руки чешутся подраться, да и вообще, какая, к черту, разница?

Прежде чем кто-либо из братьев Китано успевает что-то сказать, Фрэнки засаживает Джиму в челюсть. Несильно. Я видел, как Фрэнки бьет, словно кувалда, а это сущий пустяк. Считай, приласкал.

Он хочет, чтобы Джимми дал сдачи.

И Джимми дает. Он принимается махать кулаками, и они с Фрэнки сцепляются, сопя, и выкатываются с тротуара на улицу.

Судзи не успевает и глазом моргнуть, как я ему залепляю. Как хорошо по чему-нибудь врезать. Как хорошо что-то сломать.

Мы обмениваемся ударами. Выступает кровь. Братья Китано вопят, но мы с Фрэнки тверды и яростны, и слышно лишь, как мы дышим. Испускаем гнев.

Судзи от души дает мне в зубы, но я этого почти не ощущаю. Нет, я принимаю удар с радостью. Я проглатываю боль, точно завтрак.

Где-то дальше по улице зажигается свет. Кто-то кричит на нас. Вдалеке воют сирены.

Мы разбегаемся в ночи – Джимми и Судзи в одну сторону, мы с Фрэнки в другую – и растворяемся в пустых улицах.

Наконец мы останавливаемся в проулке. Сгибаемся пополам, тяжело дышим. Когда Фрэнки распрямляется, я вижу, что у него синяк под глазом и кровь из носа – подсвеченный фонарем, он похож на юного самурая, пылающего и разъяренного.

– Пошло оно все, – говорит он.

Я выпрямляюсь, щупаю языком разбитую губу.

В точку.

Я сплевываю кровь.

Пошло оно все.

Дома меня ждет мама. Она в старом халате с обтрепавшимися обшлагами, сидит на коленях в гостиной, разбирает вещи по кучам.

Что оставляем: ковры, кофейный столик, коробки с папиной старой одеждой – я не знал, что мама их хранила.

Что берем: простыни, одеяла, чашки, миски и столовые приборы для каждого, плитку, чайник.

Мама поднимает на меня взгляд, поджимает губы, и на мгновение мне кажется, что сейчас она будет ругаться. Но она не ругается. Она лишь хлопает по полу рядом – приглашает сесть.

– Что с тобой случилось, Сигео? – спрашивает она, поворачивая мой подбородок к свету.

Я прячу глаза.

– Подрался.

– С кем?

– С братьями Китано.

Она цокает языком:

– С этими ужасными мальчишками.

Я смеюсь – тихо, потому что Мас и Пескарик уже спят.

– Не надо тебе драться.

– Я знаю, мама. – Я потихоньку вытаскиваю из кучи «Оставляем» последний выпускной альбом Маса. Там полно записей от его друзей: друзей-китайцев, друзей-хакудзинов – белых, друзей, которых переселили. – Но я хотел подраться хоть с кем-то.

Она вздыхает.

– Наше положение ты кулаками не изменишь.

– Но должно же что-то измениться, мама. Разве нет?

Она тянет ниточку на рукаве. Ткань распускается.

– Нет, Сигео, ничего не изменится.

Злые слезы капают на страницы Масова альбома, и я вытираю глаза рукой.

– Тогда что нам делать?

Она кладет руку мне на плечо и сжимает:

– Гаман.

Это словно означает что-то вроде «проявлять стойкость» или «терпеть». Это слово для ситуации, когда ты ничего не можешь изменить, поэтому сносишь все терпеливо… ну, или настолько терпеливо, насколько получается.

Я думаю о миссис Кацумото и ее благодарственном объявлении. Я думаю о людях, нарядившихся в свою лучшую одежду в честь своего же выселения.

Но я так не могу. Я не могу с достоинством страдать, пока нас вышвыривают из домов. Я не могу не чувствовать внутри себя электричество. Я не могу не обижаться и не злиться и хочу срывать все со стен.

Не думаю, что слово «гаман» есть в моем словаре.

Когда приказ об исключении гражданских лиц № 41 сообщает нам, что нас выселят, Шустрик крадет одну из листовок. Мы сидим за зданием ХАМЛ и знаем, что мистер Танака нас отсюда не прогонит, потому что мистера Танаки тут больше нет. Вместе мы перечитываем предписание снова и снова, словно, если сделать это еще раз, слова станут другими.

Нас не будут переселять.

Нам можно остаться.

Но ничего не меняется.

– Готов поспорить, поедем в Танфоран, – наконец говорит Шустрик.

Танфоранский сборочный центр – это старый ипподром в пятнадцати милях к югу от города. Там и оказались Томми со Стэном.

Ничего не говоря, я превращаю бумажный прямоугольник в квадрат – отрываю полосу с подписью Дж. Л. Девитта из западного оборонного командования. Он уверен, что мы все – кучка япошек-шпионов, и, подозреваю, он и остальных в этом уверил, потому что, ну… вот так все обернулось.

Я швыряю его имя в мусор, где ему самое место.

– Не так уж все и плохо, – продолжает Шустрик. – Не так уж далеко от дома, и мы хотя бы будем вместе…

Я почти не слушаю. Я сминаю, сгибаю, складываю приказ в кое-что другое, во что-то иное, нежели то, чем он является – а является он куском бумаги, призванным лишить нас почвы под ногами.

Под моими пальцами он превращается в квадрат, в пятиугольник, в журавля с длинной шеей. С острым клювом и проступающими на крыле словами «как иностранного, так и не иностранного подданства».

Они что, даже гражданами не могут нисеев назвать?

Я хочу раздавить бумажную птицу в руке, как будто это уничтожит все слова приказа и всех, кто его сочинял.

– Эй, ты где выучился оригами? – спрашивает Шустрик, прерывая мои размышления.

Я кручу бумажную птичку за ее острый хвост.

– В Кинмон Гакуен, – вру я.

Шустрик недоверчиво хмыкает.

– Где же я был в тот день?

– В углу стоял, наказанный, – ухмыляюсь я. – Как обычно.

– Ха-ха. – Он смотрит на меня так, словно раскусил мое вранье, но больше не докапывается.

Мы не засиживаемся, как в прошлый раз, потому что теперь мы уезжаем. Нам нужно домой. Нужно помогать родителям собирать вещи.

На ступеньке рядом со мной – черные пятна там, где мистер Танака тушил свои сигареты. Я оставляю бумажного журавлика рядом с ними, словно храмовое подношение.

Никому не говорите, но это папа заинтересовал меня искусством складывать бумагу. Он занимался оригами в счастливые минуты или когда размышлял над чем-то, о чем не готов был сказать маме, но по большей части – в счастливые минуты. Я помню, как по воскресеньям, когда мы ходили на пляж запускать змеев и искать ракушки, он сидел на песке и сгибал газетную страницу.

Но и особого значения он оригами не придавал. Я видел, как он забавлялся с конфетной оберткой или еще какой-то бумажкой, но никогда не видел, как они обретали форму. Папа оставлял свои поделки там, где их мог кто-нибудь найти, если особенно ими гордился. Но обычно они просто исчезали. Не знаю, выкидывал он их или что.

Теперь я тоже занимаюсь оригами, хоть никто, в общем, об этом не знает, даже Шустрик. Это вроде как личное, понимаете? Это что-то такое только между мной и папой, пусть его и нет больше.

В среду Мас приносит домой пачку идентификационных бирок. Мы должны пометить свой багаж, а в день переселения надеть бирки на себя. Как будто нам не доверяют запомнить собственные имена.

Я «Ито Сигео»

№ 22437

Согласно предписанию, должен сообщить о готовности выехать в субботу 9 мая, в 11:30

Это через пять дней. Пять дней на то, чтобы собрать всю свою жизнь.

Даже неделю не могли нам дать.

Стервятники.

Белые возвращаются, вынюхивают халяву.

Вся химчистка Китано, с оборудованием и прочим, уходит за пятьдесят долларов. Я это знаю, потому что слышно, как кето хвалятся, идя к своему кадиллаку. На другой стороне улицы на тротуар выходит Джим Китано, и наши взгляды встречаются. У него зеленовато-желтый синяк на подбородке, куда Фрэнки засадил ему в пятницу.

Я киваю Джиму.

Он кивает в ответ, зажигает сигарету и прислоняется к двери бассейна, где Фрэнки вытряхивал из ребят деньги, когда ему становилось скучно. Сейчас бассейн стоит пустой, окна заклеены бумагой.

Рядом со мной двое кето торгуются за американский флаг, который папа каждый день поднимал на крыльце. Веко у Маса начинает подергиваться, как когда он пытается не заплакать. Он любит этот флаг почти так же, как любил его папа, и после папиной смерти он продолжил его поднимать.

Гаман, напоминаю я себе.

Улыбайся и терпи.

Извернись и поцелуй себя в зад.

Но с той ночи с Фрэнки гнев переполняет меня. Каждый день внутри меня гудит все сильнее и сильнее, словно неисправный трансформатор, и иногда доходит до того, что я ничего, кроме этого гула, не слышу и не ощущаю.

– Не продается! – говорю я вдруг. – Проваливайте! – Я машу на кето руками, и они отскакивают, словно сердитые чайки.

– Сигео! – говорит мама.

– Что? – Внутри гудит. – Это папин флаг. Он стоит побольше четвертака.

Мама проводит рукой по моим волосам, как делала, когда я был маленький, но даже это не смягчает моего гнева.

– Речь не о том, сколько он стоит, – говорит она. – Не о том, чего мы заслуживаем. Речь о том, что они готовы нам дать.

– Дерьмо, – говорит Пескарик, поднимая голову от блокнота. – Все, что они готовы нам дать, это дерьмо.

– Следи за языком, Минору, – рявкает Мас.

Вид у него такой, словно он сейчас разломится пополам, как кирпичная стена во время землетрясения.

Но он не ломается. Даже когда час спустя папин флаг уходит за пятнадцать центов.

Нет, ломается сегодня мама.

Она заворачивает лаковый красно-черный сервиз, кладет бумагу между тарелками, чтобы не поцарапались, и вдруг начинает плакать. Понимаете, это был сервиз ее бабушки. Чуть ли не лучшее из того, что она привезла из Японии, когда вышла замуж за папу.

Она никогда не давала ни нам, ни папе трогать его, даже чтобы почистить. Она держала его на самой высокой полке в гостиной и сама смахивала с него пыль мягкой кисточкой. Это был ее сервиз, и он был сокровищем.

Теперь его хотят забрать какие-то чужие хакудзины. Они не хотят видеть наши чужеродные лица в своем районе, но совсем не против нашей лакированной посуды в своих домах.

Внутри меня гудит так сильно, что я едва слышу, как мама плачет в моих объятиях.

Стервятница неловко переминается, когда Мас передает ей сервиз, но вначале она ничего не делает. Стыд и вина копятся за стеклами ее очков.

Где-то минуту спустя она пытается дать ему еще один доллар. Целый чертов доллар. Он безвольно свисает с ее пальцев, как мертвый зверек.

Мас не берет деньги.

– Мы уже договорились о цене, – сухо произносит он.

– Но…

Мас скрещивает руки на груди. Он почти шести футов ростом и сложен как олимпийский борец. Он может хорошенько напугать, когда захочет.

– Благодарю вас, – говорит он, и покупательница торопится прочь, а доллар бессмысленно трепыхается в ее руке.

В одной из куч на выброс я нахожу обувную коробку, полную оригами: лягушки, птички, воздушные шары, вертушки, кораблики и даже вьетнамская свинка.

Думаю, мама о них всегда знала. Она, наверное, собирала все те фигурки, что делал папа. И взять их мы не можем. У нас нет места.

Я у Ям-Ям, когда ее мама продает ее пианино.

К счастью для них, они домовладельцы, так что могут сдать дом на то время, пока их не будет. Точнее, технически, домовладелица – Ям-Ям. Дом записан на ее имя, поскольку калифорнийский закон не позволяет иссеям владеть в штате недвижимостью.

Но хоть и с домом в собственности, они такие же японцы, как и все мы, и им все равно надо уезжать. Им все равно надо отдать на хранение или продать те вещи, которые они не могут сдать в аренду или взять с собой.

Мы подсобили бы им, даже если бы мистера Оиси не арестовали, но теперь мы с парнями помогаем семье Ям-Ям с особым рвением. Вместе мы стаскиваем пианино по лестнице и выволакиваем на тротуар, где оно будет дожидаться грузовика от «Перевозок и хранения Бенкинса».

Только не говорите Ям-Ям, но вначале мы все терпеть не могли, как она играет. Пианино было уже старое, когда его купили, потрепанное и расстроенное, и каждая фальшивая нота гаммы, что Ям-Ям выбивала из клавиш, отдавалась в ушах.

Но теперь она играет хорошо, и все мы толпимся вокруг, когда она садится за клавиши в последний раз.

Ям-Ям всегда была красивая, но сегодня, когда она сидит за пианино, пальцы неподвижно лежат на клавишах, словно этой тишиной она прощается, – Ям-Ям просто прекрасна и могущественна.

Она начинает – громко, затем мягко-мягко. Музыка тяжелая, как туман, что крадется по улицам Сан-Франциско, тяжелая, как ночные шаги двух парней, которым хочется все крушить.

Она нарастает и нарастает, становится темнее и темнее, а потом вдруг ускоряется, и ноты вспыхивают, поджигают все вокруг, вся улица полна ими. Они взрываются. Все здания рушатся, оседают на дорогу похожими на чемоданы кучами. Готов поспорить, если бы Ям-Ям могла, она бы весь город смела с лица земли своей музыкой.

Но под конец музыка вновь становится мягкой, и лицо Ям-Ям не выдает тех злости и смятения, что бушуют внутри нее. Она встает, шагает в мои объятия, и я сжимаю ее в своих руках, пока за пианино не приезжает грузовик. Она не плачет.

И я наконец понимаю. Гаман.

Умение держать боль и горечь внутри и не позволять им уничтожить тебя. Делать что-то прекрасное вопреки гневу или с помощью гнева и не отметать его, но и не позволять гневу становиться твоей сутью. Страдать. И беситься. И терпеть.

Когда прихожу домой, оказывается, что мы получили письмо от Томми.

В ночь перед переселением мы с Пескариком лежим на полу спальни. Стены голые. Матрасы продали. Все, что у нас есть, – наши чемоданы и те вещи, которые Мас погрузит в «шевроле».

И коробка с оригами из кучи на выброс. Мама, наверное, решила, что никто за это не заплатит.

Внутри у меня снова гудит. Электрический ток бежит под кожей. Если я не буду осторожен, то воспламеню ладонями всех бумажных созданий, просто потому что мне хочется что-то сжечь.

– Что это? – спрашивает Пескарик, приподнимаясь на локте.

– Это папино.

– Так что это?

– Не твое дело, – говорю я, и мне тут же становится стыдно. Обычно я на младшего брата не огрызаюсь, это работа Маса. – Извини, Пескарик.

Брат смотрит на меня, и, хотя он почти такой же мелкий, как Томми, он вдруг кажется старше своих четырнадцати. За последние две недели он побывал везде: рисовал груды багажа, портреты семей, ждущих автобуса, солдат и хакудзинов-фотографов, которых прислали власти, – кончики его пальцев черны от угля.

Пескарик всегда много рисовал, но в последнее время что-то в нем поменялось. Раньше он растворялся в пейзаже, сливался с окружающей средой. Теперь, когда он рисует, его невозможно не заметить. Он в гуще событий, и в нем какая-то новая ярость, словно, если он не поймает это мгновение, другого шанса не будет никогда.

Вот так мы живем теперь. Замечтался – а твои соседи исчезли. Отвернулся – и у тебя украли друзей. Моргнул – и тебя уже нет.

Я открываю коробку.

– Я всегда гадал, куда они деваются, – говорит Пескарик, поднимая бабочек и звезды повыше, чтобы они засияли на свету.

Похоже, Пескарик тоже замечал, что папа занимается оригами. Неудивительно. Пескарик много чего подмечает – потому-то он такой хороший художник.

– Нам отдать это Масу? – спрашивает брат. – Он наверняка найдет место в машине.

Я качаю головой.

– Мы можем понести коробку в руках. Не думаю, что кто-нибудь обратит внимание.

Но и такая идея мне не нравится. Я хочу сделать что-то хорошее с этими бумажками, за которые никто не заплатит. Я хочу изменить положение вещей – как папа изменял старые конверты, и корешки билетов, и пакеты из-под чипсов. Я хочу сделать то, что Ям-Ям сделала своей музыкой, что миссис Кацумото сделала своим благодарственным объявлением.

Я хочу показать, что меня не сломили.

– Знаешь что, – говорю я, – у меня есть задумка. Хочешь помочь?

После того как Мас загружает «шевроле» и уезжает, я, Пескарик и мама являемся в пункт гражданского контроля, где приходится лавировать между сваленным на тротуар багажом, солдатами-охранниками, очередями усталых людей, ожидающих автобуса.

Под мышкой у меня коробка с оригами.

Шустрик приходит проводить нас, и он даже бровью не ведет, когда мы с Пескариком излагаем свой план – за такое Шустрика невозможно не любить, – он просто берет несколько бумажных фигурок, так же осторожно, как свой нож-бабочку, и улыбается нам.

Пока мы ждем своей очереди, надеваем праздничные колпаки, которые мы с Пескариком сделали из газеты, и с широкими, ослепительными улыбками шествуем сквозь толпу, вручая детям папины оригами. Мы сегодня не переселенцы – мы короли парада, мы заводилы болельщиков, мы трое безбородых японских Санта Клаусов, и Рождество в этом году пришло раньше!

Я даю Дженни Китано, сестренке Джима и Судзи Китано, журавлика, который хлопает крыльями, если потянуть его за хвост, а малышу Дону Морита – коробочку, которую он тут же сминает в своем пухлом кулачке. Сестры Абэ получают мячик, который можно надуть и бросать. Пескарик вручает Тоси Нисино лисичку. Шустрик бросает ее брату котика. Все дети получают подарки на День выселения!

Уже почти половина двенадцатого, я поворачиваюсь к Шустрику, которому уезжать только завтра, и вкладываю ему в ладонь сорок пять центов. Это вся мелочь, которую мы с Пескариком смогли вечером найти в доме.

– Купи конфет на завтра, – говорю я, а Пескарик рассовывает по нашим карманам последние фигурки оригами. – Для детей.

– Шоколадного драже или чего-то такого, – добавляет Пескарик, швыряя пустую обувную коробку на груду багажа.

Шустрик хмурится, вертя монеты между пальцами.

– Твоей маме может пригодиться на черный день или что-то в этом роде, – говорит он.

– Да брось, Шустрик…

– Но я не против спустить все на шоколад, – ухмыляется он.

Мы с Пескариком ухмыляемся в ответ. Мы стоим на углу улицы, а вокруг рушится весь наш мир.

И мы злы.

И мы улыбаемся.

И мы не сломлены.

Когда наконец вызывают нашу группу, мы садимся в автобус последними. Идя за мамой по проходу к задним сиденьям, мы с Пескариком выуживаем из карманов собачек, карпов кои, черепашек и чаек и раздаем их другим семьям.

Автобус превращается в зверинец на колесах, в цирк, в бродячий бумажный зоопарк, полный радостного детского визга и воображаемых криков слонов, зебр и мартышек.

Когда мы отъезжаем, я вижу в окно Шустрика – он стоит на том же крыльце, откуда мы смотрели, как первые семьи покидают Японский квартал, и машет так, словно сигналит самолету в небе.

Ехать до Танфорана недалеко, но кажется, что проходит много часов. Я коротаю время, разворачивая и вновь складывая последнюю фигурку оригами, следуя сгибам, сделанным папой много лет назад, и кролик появляется и исчезает в моих руках, как по волшебству.

Вот он есть, а вот его нет.

Вот он есть, а вот его нет.

Первое, что мы видим, – колючая проволока. Болтовня в автобусе притихает. Забор футов десять высотой, и через равные промежутки стоят сторожевые вышки, как в тюрьме.

Как будто мы преступники.

Потом мы видим трибуны, грязные беговые дорожки, рубероидные бараки, и вот уже все молчат.

Вам меня не сломить, думаю я.

Есть вещи, которых вы не отнимете.

Мама берет меня за руку. Пескарика за руку она уже взяла.

Я верчу папиного бумажного кролика между пальцами. Он уже начинает расходиться на сгибах, расползаться с углов.

Гаман, думаю я.

Мы въезжаем в ворота.

день 1-й

Вначале – шок. Вот мама, Фред и я скользим по дорогам Сан-Бруно, штат Калифорния, словно едем по шоссе 101 в Лос-Анджелес. И вот нам уже приказывают выйти из автобусов между сторожевыми вышками и вооруженными солдатами, и колючая проволока ограждает нас от остального города – от его улиц, школ, свободно гуляющих граждан.

Когда нас гонят к ближайшим строениям, я задумываюсь, сможем ли мы вообще когда-нибудь гулять свободно.

Между мной и мамой мой младший брат Фред ерзает и дергает нас за руки. Он выглядит младше своих девяти лет, на затылке у него вихор, который не укладывается, как ни причесывай. Мама любит говорить, что вихор непослушный, как и сам Фред.

Я притягиваю его поближе к себе.

Впереди толпа расходится. Мужчины бредут в одно здание, женщины – в другое. Медосмотр, говорит кто-то. Хотят проверить, не больны ли мы.

Мама с поклоном подходит к одному из солдат.

– Моему сыну всего девять лет, – говорит она по-японски, цепляясь за Фреда так, словно людской поток утащит его от нее так же, как ФБР утащило моего отца в прошлом декабре – почти бесшумно, так быстро, что мы едва успели попрощаться. – С ним некому пойти.

Чувствуя нетерпение солдата, я быстро перевожу.

– А ее муж? – спрашивает солдат.

– В Мизуле, – отвечаю я. В Монтане. Мой отец – хороший человек, он всегда о нас заботился. Но теперь он в лагере для военнопленных почти в тысяче миль отсюда и надеется, что я сделаю то, чего не может он.

Солдат пожимает плечами:

– Таковы правила.

Маме не нужно хорошо понимать английский, чтобы растолковать равнодушие солдата. Она еще сильнее сжимает плечо Фреда. Я колеблюсь. Нас нельзя разделять. Я не могу допустить, чтобы нас разделили.

– Бейси! – внезапно вскрикивает Фред, выворачивается из маминых рук и мчится в мужскую очередь к своему приятелю из Японского квартала. Мама хочет позвать его, но сгибается пополам от кашля.

Так что действую я. Я должна. Я бросаюсь за Фредом, но солдат толкает меня обратно.

– Мужчины – туда. Женщины – сюда.

– Но…

– Таковы правила.

Стоя на цыпочках, я успеваю увидеть вихор Фреда, когда он проскальзывает в мужское здание. Пару мгновений я мечтаю, чтобы отец был тут и дал мне совет. Он бы знал, что сказать. Он бы знал, как сделать так, чтобы нас не разделяли.

Но потом я вспоминаю, как покорно он ушел с агентами ФБР тем вечером: гулкое стук-стук-стук каблуков по тротуару, поникшие плечи, склоненная шея, лунный свет на затылке. И я понимаю, что он сделал бы то же самое, что делаю я сейчас, – то же, что делаем все мы.

Он бы подчинился.

В смотровой есть занавешенные кабинки для раздевания, но медсестры-хакудзинки не заботятся задергивать занавески, и женщины, как могут, прикрывают руками груди и животы, спасаясь от взглядов друг дружки.

– Здесь? Перед всеми? – Мама кашляет – осторожно, поспешно, словно кашель – ее тайна.

– Чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее сможем пойти искать Фреда, – заверяю я ее, хотя сама никакой уверенности не чувствую.

Посреди оторопелого молчания любой звук похож на шум оползня: сопение, шарканье ног, стыд. Где-то рядом одна из иссеек начинает плакать.

В паре кабинок от меня – Хироми Накано в своем светлом парике. В тот день, когда она пришла в нем домой, ее отец взбесился – подумал, что она осветлила волосы. Он орал на нее минут десять, красный как помидор, а потом она наконец сняла парик, рассмеялась и помахала им перед его лицом. Она до сих пор надевает его, когда пребывает в бунтарском настроении.

Сегодня она снимает его, подчиняясь приказу, парик безвольно висит в руке, пока медсестра осматривает ее голову на предмет вшей.

В кабинке я раздеваюсь под равнодушным взглядом медсестры. Смущенно отворачиваюсь и подсматриваю за Кейко Кимура рядом. Ее родители были учителями в Соко Гакуен, одной из японских школ, а потом их забрало ФБР, в тот же вечер, что и моего отца.

Мы ровесницы, но ходили в разные школы и в разные клубы, дружили с разными компаниями. Я часто видела ее, но мы почти не разговаривали. Сквозь щель в занавесках я замечаю ее голое плечо, бедро, длинную ногу.

В отличие от Хироми и прочих женщин в смотровой, мы встречаемся взглядами. Пару секунд она почти небрежно меня разглядывает, потом ухмыляется и шепчет что-то, что я не могу разобрать даже в душной тишине.

– Что? – шепчу я.

Она повторяет, но я так и не могу разобрать слов.

– Что?

Кейко картинно закатывает глаза:

– Я сказала: «Славные дыньки!»

Я ахаю. Все – женщины, медсестры, охранники – поворачиваются и пялятся на меня.

– Кейко! – строго говорит кто-то.

– Сицурей! Как грубо!

– Сукебе![8]

Тут Хироми Накано прыскает. Кто-то еще начинает хихикать. Омертвев от ужаса, я пытаюсь прикрыть груди, лицо, все. Утыкаюсь лицом в плечо, но прятаться некуда.

Некуда бежать.

После медосмотра мы находим Фреда, и нас отводят в наш новый дом.

Только это не дом.

Я прислоняюсь к щербатой дверной раме. Дом был у нас в Сан-Франциско – резные перила, мамин фарфор, потертая бархатная подушка, на которой я сидела часами, упражняясь за пианино, и музыка лилась на шумную улицу. Дом пах лаком, цукэмоно[9] и папиными сигарами.

Это лошадиное стойло – загон двадцать футов на девять, воняющий навозом, потом и известкой. Кроме армейских коек, никакой мебели нет, водопровода нет, отопления нет. Мы с Фредом будем жить в передней части загона, мама – в задней.

Стойло на одну лошадь теперь станет домом для семьи из трех человек.

Оно приютило бы четверых, будь папа с нами.

Будь он с нами, он, думаю, попытался бы найти надежду в паутине и грязных полах. Он огляделся бы вокруг и сказал: «Невзгоды есть испытание для духа».

Поэтому я пытаюсь действовать так, как действовал бы он. Уговариваю Фреда подмести пол, пока я схожу за соломой для матрасов. Весь день мы моем и чистим, пытаясь держаться бодрячком, но едва наступает вечер, падаем на койки – замерзшие, изможденные и несчастные.

Но уснуть я не могу.

Я пытаюсь наигрывать ноктюрн Шопена пальцами на краю одеяла, но сдаюсь после двенадцати тактов. Звуки здесь все не такие: я должна слышать шум машин на улице и туманные сирены вдалеке, а не храп нашего нового соседа и озабоченную японскую речь, урывками долетающую из дальнего конца конюшни.

Я вздыхаю, поворачиваюсь на бок. В свете, что идет из узкого окна, я вижу на стене увековеченные в известке формы – шляпки гвоздей, обрывки соломы, окаменевшие панцири пауков, не успевших сбежать и попавших в ловушку.

Мама, кашляя, ворочается на своей койке. Последний раз, когда она хворала, ей пришлось лечь в больницу. Мы с папой едва справлялись в тот месяц, когда ее не было, и, если она заболеет снова, мне придется справляться в одиночку.

Пожалуйста, не здесь. Не сейчас.

И, словно отвечая, она кашляет снова.

Я рывком сажусь в постели. У противоположной стены Фред свернулся под одеялом со своим игрушечным мишкой Кумой. Плюшевый зверь занял половину его чемода- на, но Кума – самое драгоценное, что есть у Фреда, и он бы ни за что его не оставил.

Я сую ноги в ботинки и выбираюсь наружу, к уборным. В этот час здесь пусто. Голые лампочки освещают наш туалет – длинную доску с рядом вырезанных в ней круглых дыр.

Я решаю все же не заходить туда.

Поворачиваюсь и вижу, что на ступеньках барака сидит Кейко Кимура. К щекам снова приливает краска.

– О, – говорю я как можно холоднее, – это ты.

– Ух ты, да это же Дыньки, – голос у нее низкий и бархатный, точно скрипка.

Словно защищаясь, я запахиваю пальто на груди.

– Я Эми, – поправляю я, – но друзья зовут меня Ям-Ям.

Она ухмыляется.

– Я Кейко… и друзья зовут меня Кейко. – Мгновение спустя ее лицо смягчается. – Твоего отца тоже забрали, да?

Я киваю.

Она хлопает по ступеньке рядом с собой, и я сажусь.

– Знаешь, что последнее сказал мне папа перед тем, как его забрали? – спрашивает она. – Сказал, чтобы я была хорошей девочкой.

– И как, получается?

– Никак не получается.

Я невольно улыбаюсь.

Кейко в Танфоране с дядей и тетей – выбор был либо так, либо с другими сиротами в Манзанар. Но Кейко не сирота – ее родители были бы сейчас с ней, если бы власти не посадили их за решетку.

Я гадаю, не чувствует ли она все равно себя сиротой. Не чувствует ли она себя брошенной.

Мы немного сидим молча. Над нашими головами луна то выныривает из облаков, то прячется обратно.

– Мой сказал мне только присматривать за семьей, – наконец говорю я.

Ни «я тебя люблю». Ни «я буду скучать по тебе». Ни «до свидания». Только «присмотри за ними, Эми».

И я присмотрю, обещала я себе. Потому что он в меня верит. Потому что он на меня рассчитывает.

Потому что все на меня рассчитывают.

ДЕНЬ 4-Й

Когда мы наконец осваиваемся, узнаем новые адреса старых друзей и соседей, приходит письмо от папы – он рассказывает, что берет плотницкие уроки у сокамерника в Мизуле. «Самообразование важно, – напоминает он нам, – особенно в эти смутные времена».

Он спрашивает, как у нас дела, но я не знаю, что ему ответить.

Дорогой папа, если бы ты только мог сделать для нас какую-нибудь мебель.

В лагере повсюду признаки стройки: рабочие бригады, незаконченные бараки, груды деревянных отходов, которые постоянно растаскивают, чтобы сделать столы и полки для голых стен. Нам нужно куда-то класть вещи, чтобы не жить на чемоданах, но у нас нет никаких инструментов, а даже если бы и были, мы не знаем, с чего на- чать.

– Разве это сложно? – говорит Кейко как-то утром, когда я перебираю одежду Фреда, пытаясь понять, что грязное, а что чистое. – Строгай да колоти. Просто добудь инструменты, и я разберусь.

– Чтобы Ям-Ям, – смеется Хироми, взбивая свой парик, – делала мебель? Твой папа такого не одобрил бы.

Нет, не одобрил бы. Он сказал бы, что платил за пианино и десять лет уроков не для того, чтобы я испортила себе руки плотницкой работой.

Но папы здесь нет.

А поскольку мамин кашель с каждым днем становится хуже, мебель приходится делать мне. И я иду через внутреннее поле к бараку моего парня Сига – спросить, не научит ли он меня. Он игриво улыбается, когда я здороваюсь, скользит взглядом по моим губам, прежде чем снова посмотреть мне в глаза.

Я краснею и откашливаюсь.

– Ты ведь молотком пользоваться умеешь, верно?

Он ухмыляется:

– Ага, им надо бить.

Я закатываю глаза и объясняю ему суть проблемы. Разумеется, он соглашается помочь. Я помню, как он носил соседям сумки, чинил нашу изгородь, когда папа уезжал по делам, смывал ругательства с японских магазинов, не дожидаясь, когда попросят. Такой уж он человек.

На прощание я, убедившись, что никто не смотрит, быстро чмокаю его в щеку.

Час спустя Сиг и его старший брат Мас приходят к нам с инструментами и разномастными досками. Пока мама лежит в задней комнате и отдыхает, мальчики показывают нам с Кейко, как нарисовать чертеж, как работать пилой, как скрепить две доски.

Фред наконец возвращается из своих похождений – с новыми ссадинами на коленях. Увидев Кейко, он бросается к ней.

– Кейко, пощекочи меня! Пощекочи!

Кейко с воплем отбрасывает инструменты и принимается гоняться за ним по передней комнате. Поймав Фреда, она прижимает его к полу и щекочет, пока он не начинает визжать от смеха.

Фред ненадолго присоединяется к нам, и мальчики дают моему брату забить пару гвоздей, но ему быстро становится скучно.

– Можно я пойду поиграю с новыми друзьями? – спрашивает он меня.

– С какими новыми друзьями?

– Из двенадцатого барака.

– Как их…

– Спасибо. Пока! – Он улепетывает прежде, чем я успеваю его остановить.

Сиг поднимает глаза от стола, который ошкуривает.

– Хочешь, я за ним схожу?

Я едва не говорю «да». Папа хотел бы, чтобы Фред учился. Папа хотел бы, чтобы я каждую минуту точно знала, где Фред.

Но папы здесь нет, а если Фред будет торчать с нами, дуться и жаловаться, что ему скучно, это нас лишь затормозит, и я просто вздыхаю и берусь за пилу.

– Он знает, что к ужину надо быть дома.

В открытую дверь я вижу на своей койке папино письмо, на которое я до сих пор не ответила. Дорогой папа, ты правда хочешь знать, как у нас дела? Я вонзаю лезвие в дерево. Фред совсем от рук отбился, такого никогда раньше не было.

Мама снова заболела.

Мне бы не пришлось справляться со всем этим одной, будь ты здесь.

ДЕНЬ 12-Й

Время идет, я пытаюсь быть такой дочерью, какой хочет меня видеть папа.

Я чищу зубы над лошадиной поилкой и говорю себе, что «закаляюсь», как на каникулах в национальном парке Йосемити в прошлом году.

Я гуляю вдоль изгороди с Кейко и Фредом, смотрю на машины, проезжающие по Эль Камино Реал. Чтобы скоротать время, мы придумываем водителям биографии – они у нас работают кассирами в банке или экспедиторами, ездят отдыхать в Монтерей. Иногда я представляю, как сама еду по Первому шоссе, шуршат шины, урчит мотор, свистит ветер… пока Фред снова не начинает меня доставать и я не понимаю, что никуда не еду.

Я учу химию и граждановедение с Хироми, которая твердо решила не отставать от класса, и неважно, когда она снова туда вернется.

Из старых учебников мы узнаем, какие мы замечательные, как нам повезло, как щедро одарил нас Создатель определенными неотчуждаемыми правами.

Потому что мы американские граждане.

Потому что мы свободные люди.

В отличие от моего отца или родителей Кейко. Они не замечательные, удачливые, обласканные Богом американцы вроде меня, здесь, за колючей проволокой.

Проходят дни. Я стою в очереди в столовую, в лавку, на почту, где я получаю письма от папы. Он пишет нам о своем «саде победы»[10], о том, как он изучает Библию, как работает на прополке сахарной свеклы, и наставляет нас «не сидеть без дела» и «хорошо себя вести».

Ради него, ради всех нас я стараюсь держаться как могу. Я вожу маму в туалет. Я приношу ей суп и теплые компрессы. Я стираю в четыре утра, пока не закончилась горячая вода. Я стараюсь помнить, где бегает Фред, а из дома он убегает все чаще, в то время как мамино состояние становится все хуже.

За обедом я строго смотрю, как Фред гоняет по тарелке кубики печени.

– Ешь, – говорю я ему.

Он высовывает язык.

– Сама это ешь.

– Я свое съела.

Тут к горлу у меня подступает ком. Нас уже третий день кормят говяжьими внутренностями – последний сносный обед состоял из водянистой консервированной ветчины, этим особым пиром администрация пыталась показать Международному Красному Кресту, как нам тут хорошо. Но мой долг – подавать Фреду хороший пример, даже если меня от этого тошнит.

– Печеночница! Печеночница! – распевает он в битком набитом зале все громче и громче. – Печеночница!

Люди оборачиваются на нас, осуждающе смотрят. Неподалеку какой-то одинокий иссей щелкает языком: тц-тц. Я отворачиваюсь, краснея от стыда.

– Печеночница!

Проходят дни. Мое самообладание дает трещины. Я кричу на Фреда за то, что он пролил сок. Я грожу выбросить Куму на помойку, если Фред еще хоть раз оставит его на полу.

Он с воплем вырывает медведя из моих рук.

– Я тебя ненавижу!

Из задней комнаты доносится слабый голос мамы – «Фред, слушай сестру!» – и вслед за ним долгий, колючий, отрывистый кашель.

Внезапно умолкнув, Фред садится на край своей койки, прижимая Куму к груди. Я сажусь напротив, спрятав лицо в ладонях. Между своих ног я вижу полосы грязи на линолеуме, который я подметала только вчера.

Я воображаю отцовское недовольство.

Я ненавижу отцовское недовольство.

А может быть, думаю я, я просто начинаю ненавидеть отца.

ДЕНЬ 19-Й

24 мая мы получаем письмо от папы, адресованное, как обычно, нам всем. Он пишет, что гордится мной, что я хорошая девочка, и я едва не смеюсь.

Я едва не плачу.

Мне хочется сказать ему: «Ты почти полгода меня не видел. Ты меня вообще не знаешь».

Впервые я не отвечаю на его письмо.

ДЕНЬ 26-Й

Как-то вечером, пока мы с Фредом ужинаем, кто-то из соседей отводит маму в лагерную больницу. Когда мы к ней приходим, она лежит под одеялом, бледная и худая, как скелет. В свете ярких лазаретных ламп ее глаза кажутся запавшими, кожа – тонкой, как бумага.

Увидев ее, Фред пятится, хватается за пояс моих брюк.

Мама старается не показывать обиды, но я знаю, что ей больно. Пока я неловко стою у ее кровати, она подманивает Фреда к ближайшему стулу, и там он сидит, сжавшись, пока мама приглаживает пальцами его вихор. Наконец Фред поворачивается ко мне и говорит:

– Можно мы уже пойдем домой?

Это не дом, думаю я позже, когда засовываю Куму к Фреду под одеяло. Я стараюсь не обращать внимания на темноту и тишину в задней части стойла, где должны быть мои родители.

– Папа знает про маму? – прерывает Фред мои размышления.

– Откуда он может знать? Ее положили в больницу только сегодня, а он в Монтане, – я стараюсь спрятать горечь в голосе.

– Кто-нибудь должен ему написать.

Кто-нибудь, только не я.

– Можешь еще раз показать мне, где Монтана?

Я вздыхаю. Как можно объяснить три штата и тысячу миль тому, кто никогда не бывал за пределами Калифорнии? Я достаю учебник, который так и не удосужилась вернуть в лагерную библиотеку, нахожу карту Соединенных Штатов.

– Мы здесь. – Я начинаю вести по странице диагональную линию от Сан-Франциско. – Если поедешь на север, через горы Сьерра-Невада, попадешь в Неваду… потом в Айдахо…

Он сосредоточенно смотрит на мой палец, словно и вправду едет по горным дорогам, по высокому пустынному плато к отцу.

– … потом в Монтану.

– Это далеко, – говорит Фред.

– Он три дня ехал туда поездом.

Фред морщит лоб.

– За забором есть рельсы.

Я киваю. Иногда, когда мы с Кейко идем мимо ограды, я представляю, как сижу на бархатных подушках в роскошном вагоне, а фоном играет меланхоличный струнный квартет. Никаких очередей в столовую, никаких вонючих уборных, никто не говорит мне, что ненавидит меня. Только я, стук колес по рельсам и янтарь полей за окнами.

– Но нам туда нельзя, – говорю я.

В этот раз я не пытаюсь скрыть горечь.

Когда Фред наконец засыпает, я забираюсь на свою койку и пытаюсь играть Шопена на краю одеяла, но я словно забыла все ноты, в отсутствие мамы музыка вытекла из меня.

Присмотри за ними, Эми.

В темноте стены как будто надвигаются на меня. Лошадиный запах становится еще отвратительнее. Я хватаю ртом воздух, меня вжимает в койку невидимая тяжесть, и, если я ничего не сделаю, она меня раздавит.

Я вскакиваю, хватаю ботинки и пробираюсь к двери, выскальзываю в ночь, сажусь и сижу, дрожа.

Не знаю, сколько я там торчу. Но внезапно я слышу голос:

– Это ты, Дыньки?

Я моргаю от неожиданности.

– Кейко? Ты что здесь делаешь?

– Ничего хорошего. – Подмигнув, она садится рядом со мной. – Что случилось?

Я рассказываю ей все. Как мама попала в лазарет. Как я перестала писать папе. Как я осталась одна.

– Сочувствую. – Она приобнимает меня. – Хочешь выбраться отсюда?

Я отшатываюсь.

– Что?

– Не за ограду, ничего такого, – усмехается Кейко. – Но кому охота всю ночь торчать в битком набитом бараке?

– А у нас не будет неприятностей?

– Если нас не поймают, то нет.

Я колеблюсь, даже когда она поднимает меня на ноги. Мне нельзя покидать стойло. Нельзя бросать Фреда. Я должна быть хорошей, послушной.

Но что мне дало мое послушание?

Почему мне никто об этом не рассказывал? Нарушать правила – чудесно. Мы крадемся между бараками, душевыми и рекреациями, и в любой момент нас могут поймать.

Но нас не ловят.

Здесь темнота окутывает ограду и караульных с винтовками, наблюдающих за периметром, и, если не приглядываться, можно притвориться, что ты где-то в другом месте. Что ты кто-то другой.

Мы добираемся до беговых дорожек, и я смеюсь. Я мчусь через внутреннее поле, невидимая, прохладный ветер в волосах, мокрая трава щекочет щиколотки, и я танцую, кручусь под черным небом, усыпанным блестками звезд.

И тут я спотыкаюсь. Кто-то всхрапывает. Я падаю вперед, чувствую под руками плоть, тепло, влагу. Изумленно вскрикивает женщина.

И я снова я, послушная и уступчивая. К щекам приливает жар, когда я понимаю, что́ эти двое делают тут вместе.

– Сумимасен, – выпаливаю я. Извините!

Я не слышу, отвечает ли что-то парочка. Кейко хватает меня за локоть и утаскивает прочь. Мы несемся по полю, подолы наших ночнушек мокры от росы.

Мы бежим без остановки до самого моего барака, там Кейко складывается пополам и хохочет.

– Ш‐ш-ш! – шепчу я. – Как неловко получилось!

– Кому неловко? Им все равно. Мне было бы все равно, если бы я… – она играет бровями.

– Ты… – на мгновение я представляю ее на поле и парня на ней. – Хочешь сказать, что ты…

– Я сказала «если бы»! – отмахивается Кейко, закатывая глаза. – Я не говорила, что я стала бы этим заниматься.

– Ну, я бы тоже не стала!

Не стала бы?

Не стала бы, будь я Эми Оиси.

Но будь я тем, кем была сегодня ночью – вольной, ликующей, свободной?

Кейко ухмыляется, словно прочла мои мысли, и убегает прочь, напевая: «Спокойной ночи, Дыньки!»

Но я пока не захожу в свое стойло.

Я сижу снаружи, смотрю в небо. Если я попрошу Сига, встретится ли он со мной там, под звездами? Будет ли играть моими волосами и целовать меня в темноте, скользить губами по моей шее, по ключицам?

Я снова заливаюсь краской. Эми Оиси никогда не пришли бы в голову такие скандальные мысли.

Но я больше не хочу быть Эми Оиси.

Эми Оиси покладистая. Ее мать болеет, а ее отец в тюрьме, и они оставили ее одну заботиться о своей уменьшающейся семье.

Эми Оиси в ловушке.

Я не хочу быть ей. Я хочу быть другой. Мне надо быть другой. Я не могу быть той девочкой, которой была по ту сторону ограды. Если эту девочку отправили в заключение, если американскую гражданку лишили свободы без суда и даже без обвинений, тогда жизнь не имеет смысла.

Но если я – другая, тогда будет легче признать, что мир теперь живет по новым правилам.

Верх – это низ.

Ложь – это правда.

Плен – это свобода.

ДЕНЬ 27-Й

После той ночи все поменялось.

Теперь днем я – это я. Я послушная дочь, примерная сестра, истовая приверженка дисциплины. Пока мама в больнице, я слежу за тем, чтобы Фред был чистый, одетый и накормленный. Я собираю игрушки, которые он вечно раскидывает по полу. Я сношу его истерики. Я укладываю его в постель.

Но ночью я – другой человек.

Когда Фред засыпает, я выбираюсь из барака и брожу по лагерю. Иногда ко мне присоединяется Кейко. Иногда мы встречаемся с Сигом и мальчиками и Хироми в ее светлом парике.

Иногда мы бродим по нескольку часов. Иногда – несколько минут.

Но в эти часы, в эти минуты мы притворяемся, что нет ни переклички, ни колючей проволоки, есть лишь темнота, и бунт, и смех, звенящий в ночи.

Мы молодые, мы беспечные, и мы такие же, как все. Мы не японо-американцы, мы просто американцы. Это не лагерь, это просто один из районов в Сан-Бруно. Мой отец не в тюрьме по подозрению в шпионаже, он просто задержался на работе. Моя мать не в больнице, она просто дома – у нас есть дом, – шлепает по коридору в тапочках, заглядывает в комнату проверить мирно спящего Фреда.

ДЕНЬ 32-Й

Когда мы побеждаем японцев в битве за Мидуэй, Шустрик ворует для нас флягу саке, и, когда лагерь погружается в сон, мы празднуем на внутреннем поле, чествуем отважных бойцов американского военно-морского флота. Спиртное на языке – сладкое, и мы пьем, пока нас не кидает в жар, а глаза не начинают гореть, как звезды.

Сиг обнимает меня за плечи, и я приникаю к нему, прижимаюсь губами к нежной коже на изгибе его подбородка. На вкус он как океан.

Меня развезло, мне тепло, я счастлива в пропитанной саке темноте. Шустрик и Кейко делают в траве «колесо», соревнуясь, у кого получится больше переворотов, и наконец падают наземь хихикающей кучей-малой. Хироми, Фрэнки Фудзита и Стэн Кацумото спорят о своих любимых фильмах. Томми и Пескарик лежат на спине, соединяют звезды кончиками пальцев. Создают новые созвездия, похожие на нас.

– Это Фрэнки, видишь? Он дерется с парочкой кето.

Фрэнки прыскает:

– И я надираю им жопы, верно?

– Верно!

– А вот Ям-Ям.

Я близоруко прищуриваюсь на небо:

– Где?

– Там, – показывает Пескарик. – Ты играешь на пианино.

Я представляю звездные клавиши под пальцами, мелодии, похожие на голоса далеких галактик.

– О, а вот Мас!

– Пескарик, это квадрат.

– Знаю!

Пескарик смеется так, словно ничего смешнее не слышал, но с воплем вскакивает, когда на него бросается Мас. Они носятся вокруг нас кругами, пока Мас наконец не валит брата на землю. Когда Мас встает, то поднимает кулаки в воздух, как делал, когда выполнял победный тачдаун. Пескарик, лежа, продолжает смеяться.

Здесь, в росистой траве, когда сторожевые вышки почти неразличимы на фоне подножия гор Санта Круз, кажется, что война почти закончена.

Мы почти победители.

Почти свободны.

ДЕНЬ 36-Й

Но война не закончена. И мы все еще здесь.

Когда я навещаю маму в лазарете, она совсем не выглядит лучше. По правде говоря, она слабеет с каждым днем.

– Ты ешь? – спрашиваю я.

– Не беспокойся обо мне. Ты высыпаешься? – Она протягивает руку, чтобы убрать прядь волос с моего лба, и я подавляю желание отпрянуть. – Выглядишь очень усталой.

– Со мной все хорошо, мама.

– А как Фред? Где он?

– В бейсбол играет.

– Тц-тц. Скажи ему, чтобы зашел навестить мать.

– Да, мама, – отвечаю я, хотя знаю, что он не зайдет. Фред готов на все, чтобы не видеть маму такой, даже если для этого потребуется поругаться со мной.

Папа в своих письмах по-прежнему призывает нас «хорошо себя вести» и «заботиться о маме». Похоже, он даже не заметил, что я перестала отвечать.

Однако Фред ему пишет. Он повесил карту США над своей койкой, обвел Мизулу красным кружком. Вокруг кружка – грубые рисунки поездов, его последнего увлечения.

Когда Фред спрашивает меня, почему я не пишу папе, я отвечаю: «Мне просто нечего сказать».

Дорогой папа, прошлой ночью я напилась так, что заблевала себе волосы.

Дорогой папа, иногда мне кажется, что ты бы не узнал меня, если бы увидел.

Иногда я этому рада.

После этого я перестаю читать папины письма и все их оставляю нераспечатанными на маминой тумбочке.

ДЕНЬ 40-Й

Вечерами с Фредом тяжелее всего. Он не желает идти в постель. Он не желает убирать свои игрушки. Не желает, чтобы я говорила ему, что делать.

Сегодня я гоняюсь за ним по стойлу с посудным полотенцем, а он швыряется в меня вещами и вопит так, словно я убить его хочу, а не лицо ему утереть.

Может, мне и следовало бы его убить, думаю я, уворачиваясь от книги, которую он бросает мне в голову. Следующая попадает мне по ногам, и я с криком пошатываюсь, споткнувшись о деревянный паровозик, который Фред никогда не убирает. Если я его убью, больше не надо будет вытирать ему лицо.

Я совершаю бросок, валю дергающегося и вопящего брата на линолеум.

– Ха!

Из-за стены кто-то кричит нам, чтобы вели себя потише.

– Холодное! – Фред брыкается. Одна нога ударяет меня в живот.

Я рычу, оттирая его щеки сырым полотенцем.

– Было бы теплое, если бы ты мне дался раньше!

Когда я наконец отпускаю его, он бредет к своей койке.

– Я тебя ненавижу!

– Я тебя тоже ненавижу! – ору я.

Это не так. Разумеется, это не так.

Но я это говорю.

От изумления на глазах Фреда выступают слезы. Он бросается на койку, сворачивается калачиком лицом к карте на стене.

– Я хочу к папе!

– Я тоже, – огрызаюсь я.

Фред ничего не отвечает из-под одеяла.

Тем же вечером, когда остальные расходятся, я прошу Сига остаться. Мы стоим в эвкалиптовой роще, а над нами сквозь серповидные листья светит лунный диск.

– Проводить тебя домой? – спрашивает Сиг.

– Это не дом, – отвечаю я.

– Точно, – он проводит пальцами по изнанке моего запястья. – Проводить тебя обратно?

Он снова пытается увести меня, но я не хочу обратно – не туда, не сегодня, не сейчас – и быстро, уверенно притягиваю Сига к себе.

Я целую его под эвкалиптами. Я уже много недель хотела его поцеловать – торопливо, под покровом теней.

Его язык скользит по моей нижней губе, касается края зубов, и у меня вырывается стон. Я хочу дышать его дыханием. Я хочу поглотить его. Я хочу стать другой.

Он наклоняется ко мне, проводит руками по моей спине, по волосам, притягивает ближе. На мгновение я задаюсь вопросом, чувствует ли он, как колотится мое сердце.

Он тихо смеется, его губы скользят по моим губам.

– Оиси, – шепчет он. «Вкусно» по-японски. Как говорят американцы – ям-ям.

Я смеюсь, шлепаю его и отстраняюсь.

В лунном свете я вижу его кривоватую ухмылку, капли пота, блестящие на лбу, у самых волос.

– Ты умеешь удивлять, – я еще никогда не слышала, чтобы он говорил так хрипло, его голос темен от желания.

Я усмехаюсь и снова бросаюсь в его объятия.

Мы целуемся много часов, медленно, не спеша, изо всех сил, пока его вкус не наполняет мой рот без остатка, пока не проникает в самые потаенные нежные уголки. Мы целуемся всю ночь, пока небо не начинает сереть, а лагерь не оживает.

– Черт, – говорит Сиг. – Мы пропустим перекличку.

Взявшись за руки, мы мчимся обратно к баракам. У моей двери Сиг медлит, переводит дыхание и целует меня снова.

– До скорого, – шепчет он.

И вот он исчезает, а между крыш показывается солнце. В этот раз я загулялась до рассвета. В этот раз я была наедине с мальчиком. В этот раз, впервые с того дня, когда мы приехали в лагерь, я вдыхаю новый день и чувствую себя иной.

Полной надежды.

Новой.

ДЕНЬ 41-Й

Едва зайдя в наше стойло, я понимаю: что-то не так.

Чемодан Фреда пропал, и Кума тоже. Со стены над его койкой исчезла карта США. У меня кружится голова.

Фред сбежал.

Он отправился искать отца в Монтану.

Или по крайней мере, хочет попытаться.

Кто-то стучит в дверь.

Перекличка.

Я замираю. Что мне сказать? Что мне делать?

Я представляю, как солдаты перетряхивают лагерь в поисках маленького мальчика.

Я представляю их ружья.

– Все здесь! – голос у меня напряженный и хриплый.

Повисает тишина, и пару мгновений я пребываю в уверенности: они поняли, что я вру. Сейчас они вынесут дверь и ворвутся, потрясая винтовками.

Но тут снова раздается стук, не в нашу дверь, а в дверь соседа.

– Все здесь! – кричит он.

Я опускаюсь на колени.

Фред должен быть все еще в лагере, верно? Если бы его застали за попыткой пролезть под колючую проволоку, мы услышали бы сирену.

Или выстрел.

Если только он не выбрался незамеченным. Я представляю, как он идет один по шоссе с чемоданом и игрушечным мишкой. Я представляю полицию, армию, Национальную гвардию, облаву.

Нет. Он еще здесь. И я должна его найти.

Я бегу к бараку Сига, он посылает Пескарика за Кейко и остальными, и вскоре собираются все: Томми, Фрэнки, Стэн и Мэри Кацумото, Хироми и ее младшая сестра Юки – она почти такая же проворная, как Шустрик, который подпрыгивает в пыли то на одной ноге, то на другой.

– Не волнуйся, мы его отыщем, – говорит Кейко. – Если бы он попытался сбежать, мы бы узнали.

– Шустрик, Юки, – голос у Сига спокойный, как никогда. – Можете проверить ограду?

Шустрик кивает, отдает нам честь и уносится к периметру, Юки мчится за ним.

– Давайте посмотрим его обычные места. Окимура, Аояги… – к моему удивлению, Сиг перечисляет старых друзей Фреда из Японского квартала и посылает Пескарика и Томми к их баракам.

Я рассказываю остальным про новых друзей Фреда, про его любимые столовые, говорю, что он может быть в одной из рекреаций, на бейсбольном поле, у пруда, на трибунах. Один за другим ребята убегают.

И тут меня осеняет.

Фредова одержимость поездами.

Я поворачиваюсь к Хироми.

– Побудь здесь на случай, если он вернется.

И убегаю.

Я бегу мимо эвкалиптов, мимо внутреннего поля, мимо людей, толпящихся у уборных в домодельных сандалиях дзори, мимо очередей на завтрак, пока не добираюсь до ворот рядом с рельсами.

Но Фреда там нет.

Даже пыль не примята там, где он мог бы проползти под проволокой.

Я не плакала с тех пор, как мы сюда приехали, но теперь плачу. Я всхлипываю, прислонившись к задней стене ближайшего рубероидного барака. Какая же я была дура – ушла на всю ночь, притворялась, что все хорошо, что мне не нужно присматривать за братом, что мои родители на месте и с ними все в порядке, что здесь не переделанный в тюрьму ипподром, потому что наше правительство нас боится.

Ненавидит нас.

За колючей проволокой шумит город Сан-Бруно. Мимо проезжают машины, их окна взблескивают в лучах рассвета. Люди едут на работу, в магазин за продуктами, на пляж. Они отводят глаза от ограды, от сторожевых вышек, от меня, словно, если они достаточно старательно притворятся, я исчезну.

Но я знаю, что притворство ничего не изменит. Я все еще здесь, все еще в ловушке, как и когда забрали моего отца, когда заболела моя мать, когда мой брат…

Я внезапно поднимаю голову, смаргиваю слезы. Есть еще одно место, которое я не проверила.

Я поднимаюсь, поворачиваюсь спиной к миру за оградой и мчусь в лазарет.

Фред свернулся в маминой постели, словно котенок, подложив Куму под голову, как подушку.

– Фред! – я бросаюсь к нему, вдавливаю его в матрас.

– Эй! Пусти!

Но я лишь сжимаю его крепче.

– Прости, – шепчу я ему в вихор. – Я тебя не ненавижу. Я бы никогда не смогла тебя ненавидеть.

От моих слов он успокаивается. И секунду спустя шепчет:

– Я тебя тоже не ненавижу.

– Я думала, ты пошел искать папу.

– Я пошел. Но испугался.

– Я тоже испугалась. Мне очень страшно.

Мне страшно, что папа никогда не вернется. Мне страшно, что мама умрет в этой больнице. Мне страшно, что нас депортируют. Мне страшно, что нас расстреляют. Мне страшно всех подвести. Мне страшно быть в ловушке.

– Правда?

– Все время.

– Так ты поэтому со мной такая злая?

Я смеюсь, но прежде, чем успеваю ответить, мама шевелится.

– Эми? Фред? Что вы здесь делаете так рано?

Фред смотрит на меня. Я пожимаю плечами.

– Ничего, – отвечаем мы хором.

Фред ухмыляется мне, как раньше, когда у нас были общие секреты от родителей. Леденец, который мы вместе съели до обеда. Драка с соседским мальчишкой.

Я ухмыляюсь в ответ.

Мама бросает взгляд на чемодан Фреда в углу. Потом говорит:

– Эми, у тебя вид усталый. Мешки под глазами, – она берет с тумбочки ручное зеркальце, но не показывает мне мое лицо. В отражении я вижу синяк от поцелуя на шее, сбоку.

Я прикрываю рукой рот. Щеки горят.

– Что это? – спрашивает Фред.

Мама не обращает на него внимания.

– Я оставила в верхнем ящике коробочку пудры, – говорит она мне. – Она отлично мне помогала, когда я была в твоем возрасте.

Я моргаю. Мама? Сколько любовных укусов пришлось ей прятать в мои года? Сколько раз она вечером ускользала из родительского деревенского дома в Японии?

Я не успеваю поблагодарить, как мама снова нагибается к тумбочке, берет одно из отцовских писем.

– Это тебе.

Я качаю головой.

– Нет, я… – но я замолкаю, когда вижу приветствие:

Дорогая Эми!

Впервые он написал мне – только мне. Может, ему все-таки стало не все равно.

Я засовываю письмо в карман.

– Наверное, нам пора идти, – я едва не хватаю по привычке Фреда за локоть, чтобы он не убежал, но останавливаюсь. – Готов идти домой, Фред? – я протягиваю ему руку.

Помедлив секунду, он берет ее.

Когда мы приходим в наше стойло, туда уже набились все – Кейко, Сиг, Пескарик, Томми, Шустрик, Фрэнки, Хироми, Юки, Стэн Кацумото, Мэри – сидят в обеих тесных комнатках плечом к плечу на койках, откинулись на спинки стульев, которые я сделала сама.

Кейко с воплем кидается к Фреду, крутит его «самолетиком», а он хохочет, откинув голову назад. Хироми на моей койке заставляет Мэри померить свой светлый парик, приговаривая: «Тебе такой цвет пойдет!». Вид у Мэри взбешенный.

Шустрик хватает чемодан Фреда. Плюхается на пол, открывает его.

– Это что? Консервированные сосиски? А где шоколадки? Где M&M’s? – Он поднимает глаза, качает головой. – Фредди, ты лучше со мной посоветуйся, когда в следующий раз соберешься убегать. Я тебе…

– Следующего раз не будет, – обрываю его я.

– Конечно не будет, – Шустрик подмигивает Фреду, а тот неуклюже пытается подмигнуть в ответ.

Сиг осторожно берет меня за руку.

– Все хорошо, Ям-Ям?

– Нет, – я вынимаю из кармана папино письмо, кладу на комод – прочту потом. Дорогая Эми. – Но будет хорошо.

Вокруг меня мои друзья заваривают чай, настраивают радио – я узнаю приемник Маса, – играют в карты, шутят, смеются. Снаружи – лагерь, колючая проволока, сторожевые вышки, город, страна, которая нас ненавидит. Но мы здесь, мы вместе.

У нас отняли свободу.

Но мы не одиноки.

Топаз, Юта

СЕНТЯБРЬ

В сентябре переезд из Танфоранского сборочного центра в наш новый лагерь в Юте уже идет полным ходом, и мы собираем чемоданы и готовимся грузить в поезд нашу сколоченную из разрозненных деревяшек мебель. Странно это – прощаться с Танфораном. Лагерь, конечно, был вонючий, скверно построенный, кормили в нем отвратно, но он был всего в двадцати минутах езды от дома, и некоторые надеялись, что нам все же не придется покидать Калифорнию.

Что до меня, то, проторчав четыре месяца на пыльном ипподроме, я с надеждой жду нового приключения, особенно в поезде, хотя, должна признаться, те вагоны, что прикатили к станции за оградой, малость разочаровывают. Я понимаю, что это глупо – моя младшая сестра Юки любит говорить, что я пересмотрела кино, – но я представляла себе блестящий локомотив с роскошной медной фурнитурой, и чтобы официанты в форменных шапочках развозили напитки на лакированных тележках. Вместо этого нам достался старый, обитый стальными пластинами углевоз с жесткими сиденьями – не сомневаюсь, бабушка будет жаловаться на них битый час.

Мы устраиваемся в вагоне, я препираюсь с Юки из-за того, кому сидеть у окна, но проигрываю в «камень-ножницы-бумагу», и приходится сидеть у прохода… Впрочем, я совершенно успокаиваюсь, когда машинист объявляет, что, пока мы не доедем до гор Сьерра-Невада, занавески надо задернуть, – ведь это значит, что Юки вообще будет не на что смотреть, а я хотя бы смогу развлекаться, подглядывая за другими людьми в вагоне.

Тут раздается свисток, долгий скорбный звук, какой, наверное, слышали растерянные княгини на Транссибирской железной дороге, и я выпрямляю спину, готовая к своему первому железнодорожному приключению.

Час спустя бабушка подкладывает мамину корзину с шитьем под голову на манер подушки, мама дремлет на папином плече, а папа пытается читать под мерцающими газовыми светильниками газету. Юки лениво подбрасывает в воздух софтбольный мячик и ловит его грязной кожаной перчаткой, подбрасывает и ловит, снова и снова.

Когда поезд минует особо жесткий участок рельсов, кто-то стукается о спинку нашего сиденья.

– Сумимасен, – раздается шепот.

Подняв голову, я встречаюсь взглядом с высоким парнем – зачесанные назад волосы, широко посаженные блестящие глаза.

Как так получилось, что я не видела его раньше? Знаю, в Танфоране было почти восемь тысяч человек, но как я могла прохлопать такого красавца?

Он ухмыляется:

– Красивые волосы.

Краснея, я касаюсь своего светлого парика.

– Думаешь? Моя сестра говорит, что это глупо.

Юки закатывает глаза и со звучным «чавк» ловит мяч перчаткой. Не думаю, что когда-нибудь сумею ее понять – ей пятнадцать! Можно же среагировать на красивого мальчика, когда он стоит прямо перед тобой, но ее равнодушие хоть руками щупай.

– Не-а, – парень ухмыляется шире, показывает кривой передний зуб. – Ты похожа на японскую Лану Тер- нер.

Я расплываюсь в улыбке.

– Тебя Хироми зовут, да? Я Джо. Танака. – Он именно так это и произносит. Джо – пауза – Танака. Как Кларк – пауза – Гейбл.

Я протягиваю руку.

– Вообще-то, – говорю я, изо всех сил подражая Вивьен Ли, – я теперь предпочитаю, чтобы меня звали моим вторым именем, Бетт.

Юки фыркает:

– И давно?

Я бросаю на нее убийственный взгляд:

– С этого момента.

Сказать по правде, я уже давно думала сменить имя. «Хироми» – это так старомодно и так сложно произносится – меня бессчетное число раз называли «Хайроми» или «Хироме», – а «Бетт» куда как лучше подходит для современной американской девчонки вроде меня.

– Как Бетт Дэвис, – конечно же, Джо произносит имя правильно и с ухмылкой жмет мне руку.

– Именно!

Остальная часть поездки проходит словно во сне. Другие жалуются на жару, на тесноту, на то, что вода закончилась, но мы с Джо пребываем в своем мире. Он из Сан-Леандро, это на другой стороне залива. Его любимая песня – «Огни гавани» Фрэнсис Лангфорд, а когда он напевает вполголоса несколько строчек, я едва не умираю от счастья.

В первую ночь угольная пыль проникает сквозь щели, пока мы с грохотом проносимся по горным тунне- лям, и почти никто не спит, но утром, на первой остановке в Неваде, мы с Джо гуляем перед вооруженными солдатами, словно мы в парке, а не на вокзале посреди пу- стыни.

Два дня в компании Джо приводят меня в такое восхитительное настроение, что, когда мы сходим с поезда в Юте, в чудесном городке Дельта, я даже не ругаюсь с Юки за место у окна в автобусе, на котором мы проедем остаток пути до Топаза.

Заборы из штакетника и тщательно вскопанные клумбы Дельты мало-помалу уступают место бескрайней плоской пустыне, где земля такая сухая, что потрескалась и лежит кусками, как мозаика.

Куда мы едем? Тут на мили кругом нет ничего, кроме корявых кустов. Я глубоко вздыхаю, чтобы успокоиться, закрываю глаза и представляю, как буду рассказывать про Джо Ям-Ям и Кейко, когда их увижу.

Такой забавный! Такой славный! С вот такущими ресницами!

Когда автобус останавливается, я вновь открываю глаза в надежде на оазис как раз для экзотического романа, как в «Марокко» или «Касабланке».

Топаз на такой оазис совершенно не похож. Тут нет ни диковинных садов, ни павильонов, пригодных для любовных свиданий. Тут даже ни единого дерева не видно.

Забор из колючей проволоки протянулся вокруг громадного поселения – низкий, в три проволочные перекладины, как для скота. За забором тянутся ряды длинных рубероидных бараков, как один приземистых и угрюмых. С такой плотной расстановкой Топаз, должно быть, способен разместить восемь тысяч, а то и больше людей на одной квадратной миле!

У ближайших строений поднимается в небо стальная труба – в сравнении с ней весь лагерь кажется крошечным, даже сторожевые вышки по периметру. Они высотой лишь в пару этажей, но не заметить их невозможно, как и белых солдат, просматривающих главные ворота с наблюдательных площадок.

Я вздыхаю. Ладно, это уже мрачновато.

Зато горизонт чист – ни высоких зданий, ни леса, – и ясно видно, как вдалеке возвышаются лазурные горы, и я так и представляю, как Джо впервые целует меня на фоне этих величественных хребтов.

Фрэнки Фудзита, парень из Японского квартала, сидит позади меня со своим дядей – тот в своем помятом плаще и шляпе-федоре выглядит растерянным. Когда мы идем к дверям автобуса, он срывает ниточку со старой отцовской военной куртки, брезгливо фыркает и говорит:

– Ну и помойка.

– А по-моему, чудесно! – Встряхнув волосами, я выхожу из автобуса – хочется надеяться, с достоинством, но едва нога касается земли, как каблук на два дюйма уходит в песок и я безо всякого изящества падаю вперед.

Фрэнки ловит меня за локоть и крепко держит, возвращая в устойчивое положение.

– Да неужели? Тебе зрение надо проверить, Накано.

Я не утруждаюсь сообщить ему, что теперь я предпочитаю имя Бетт. Фрэнки всех зовет по фамилиям.

Расправив юбку, я делаю еще один неловкий шаг, и тут барабанщики и горнисты заводят жизнерадостный марш, чтобы придать нашему прибытию праздничной атмосферы.

Вот здесь это и случится, думаю я, запоминая бледный песок, одинаковые бараки и колючую проволоку, обрамляющую мой новый город. Здесь мы с Джо влюбимся друг в друга.

ОКТЯБРЬ

Учебный год наконец-то начинается, и я так взволнована, что ни недоделанные классные комнаты, ни нехватка всего необходимого не в силах испортить мне настроение. Мой выпускной год! Пусть мы уже не в Сан-Франциско, но тут будут клубы, спорт (я слышала, что Джо Танака первоклассный баскетболист, и жду не дождусь, когда смогу подбадривать его с трибуны, пусть у нас пока и нет спортивного зала) и – самое замечательное – танцы! На эту субботу в обеденном зале № 1 уже запланированы «Хеллоуинские танцы-ужасанцы», при условии, что администрация сможет обеспечить оркестр, и, хотя Джо пока не просил меня, я оставила в своей бальной книжечке место как раз для него.

Утром понедельника Ям-Ям, Кейко и я пробираемся в класс, где, подозреваю, даже холоднее, чем на улице… а на улице страшный мороз! Больница – единственное место, где есть центральное отопление – для этого и нужна стальная труба, – так что обитателям большей части зданий приходится полагаться на печи для тепла и шпаклевку для изоляции. К сожалению, лагерь еще не достроен и в крыше классной комнаты зияет дыра, предназначенная для будущей печной трубы. А пока мы сгрудились за партами, кутаясь в армейские пальто и согревая руки дыханием.

Многих в классе, вроде Сига и Томми, которые рисуют на запотевшем стекле человечков, я знаю по Японскому кварталу, но есть среди нас и одна белая девочка.

Кто бы мог подумать, что в лагере полно белых, и не только охранников, хотя и охранников на вышках и у ворот полно. Белые работают здесь докторами, администраторами, учителями и начальниками разных секторов – присматривают за рабочими-нихондзинами. Кто-то из них живет в ближайшем городе – Дельте, а кто-то – в специальном белом поселении, отделенном от остального лагеря, но все равно внутри ограды.

Как мне удается выяснить, девочку зовут Гейл Джонсон – светловолосая голубоглазая дочь начальника сельскохозяйственного отдела, единственная из нас в новом двубортном пальто от «Сирз» из чудесного твида, а не в армейском шерстяном.

– Она такая хорошенькая, – шепчу я Ям-Ям и Кейко, – хотела бы я быть такой же.

Ям-Ям косится на Гейл:

– Она ничего так.

– Для хакудзинки, – добавляет Кейко с усмешкой.

Я торопливо поправляю парик. На секунду возникает мысль, не завести ли себе еще один, но учитывая, что даже врачи и учителя зарабатывают меньше рядовых в армии, ни у кого в лагере не хватит денег на такую покупку. Даже если бы я могла набрать подработок, пришлось бы больше года копить на то, чтобы выглядеть как Гейл Джонсон.

Я прихватываю пальцами переносицу, чтобы посмотреть, не станет ли нос менее плоским, и тут, к моему удивлению, учитель объявляет, что мы можем идти. Утра в пустыне такие холодные, что, пока помещения для старшеклассников не приспособят к зимним условиям, уроки будут проходить только после обеда. Сиг с радостным воплем вскакивает из-за парты и первым устремляется к выходу, за ним следуют Томми и остальные.

Собрав свои вещи, выходит из класса и Гейл, ее волосы в холодном утреннем свете сияют золотом.

В среду, к моему немалому разочарованию, в лагерной газете «Топаз Таймс» сообщают, что «Хеллоуинские танцы-ужасанцы» отменяются ввиду отсутствия оркестра. Я жалуюсь на это Фрэнки, когда мы выходим из столовой и идем в школу, куда он любезно провожает меня каждый будний день. Из обеденного зала, запоздало поправляюсь я, напоминая себе, что надо использовать правильное слово из розданных буклетов об устройстве Топаза. Фрэнки терпеть этого не может, но мне кажется, когда говоришь «обеденный зал» вместо «столовая», получается немного цивилизованнее.

– Держу пари, кето отказались играть для кучки вражеских япошек, – ворчит Фрэнки.

В каждом блоке есть обеденный зал и Н‐образная постройка с уборными и прачечными, с каждой стороны по шесть бараков и дополнительные строения для церквей, библиотек и рекреаций. Всего в лагере сорок два блока, но не все жилые – в двух бейсбольные поля, и еще четыре в самом центре пока не достроены.

Это значит, что мальчишки и девчонки из Японского квартала рассредоточены по участку больше квадратной мили – мы еще никогда не были так далеко друг от друга, но мы с Фрэнки в одном блоке, так что часто видимся за едой, и, несмотря на его склонность к цинизму, должна признать, что его компания мне весьма приятна. Даже в самом мрачном своем настроении Фрэнки напоминает мне о Сан-Франциско.

– Скорее, им не смогли оплатить дорожные расходы, – деликатно говорю я. – Топаз, знаешь ли, не очень тянет на центр ночной жизни.

– Что ты мне рассказываешь, Накано. Дальше от цивилизации они могли нас отправить только на Аляску.

Фрэнки с отвращением пинает промерзшую землю. Хотя уже перевалило за полдень, весь лагерь до сих пор покрыт сверкающей ледяной коркой – в Сан-Франциско о таком можно было только мечтать. Я поднимаю подбородок и воображаю, что я не девчонка-нисейка, пробирающаяся по грязной дороге, а русская императрица, скользящая по хрустальному полу.

– Но я так надеялась потанцевать с Джо! – говорю я.

– Но парень тебя даже не попросил о танце.

– Пока не попросил, – отвечаю я.

В любовных делах Фрэнки немножечко болван, поэтому я пускаюсь в объяснение многочисленных правил ухаживания, в том числе игры в кошки-мышки, которой мы с Джо сейчас занимаемся, – но тут горизонт застилает зловещая, знакомая мгла.

Завывая меж бараков, налетает холодный ветер, на глазах у меня проступают слезы.

– Черт! – Фрэнки хватает меня за руку, а пыльная буря уже несется по улице. – Давай, Накано, шевели задницей!

Держась за руки, мы мчимся прятаться в ближайшем здании. Такие бури изводят нас с самого прибытия в лагерь, но столь сильной я еще не видела. Она как будто явилась из бескрайней Сахары – детская тележка врезается в стену барака, уголь рассыпается из угольных куч. Кашляя, мы бежим сквозь бурю, а ветер швыряет нас туда и сюда, песок жалит глаза и щеки.

Рывком распахнув дверь прачечной, Фрэнки вталкивает меня внутрь и запрыгивает следом, как раз когда нас настигает сотрясающий стены порыв ветра. Я дрожу, опершись о край раковины. Снаружи такой шум, словно мир разваливается на куски.

Фрэнки пинает дверь так, что та трескается. На пол струится тоненький ручеек песка.

– Чтоб тебя!

Хмурясь, я счищаю с парика пыль. Она скользит между пальцами, светлая, как облако, мелкая, как мука.

– Остынь, Фрэнки. Дверь тебе ничего не сделала.

Он принимается расхаживать по прачечной, а у двери и под окнами между тем растут кучи песка. Он напоминает мне дикую лошадь, которую я однажды видела в зоопарке Сан-Франциско.

– Как ты можешь это выносить, Накано? – спрашивает Фрэнки. – Разве ты не ненавидишь это место?

Я пытаюсь фыркнуть, но пыль такая густая, что вместо этого я чихаю.

– У нас есть еда, крыша над головой, работа… у нас есть мы, – говорю я. – Что тут ненавидеть?

Он останавливается у двери, уставившись на меня своими, как говорит Пескарик, похожими на тлеющие угли глазами.

– Ты что, дура, Накано? Не видишь дерьма, когда его тебе по роже размазали?

Ответ застывает у меня на языке. Фрэнки всегда был недоверчивым и сердитым, но он никогда не был злым. Не с нами.

Я выпрямляюсь в полный рост, пусть Фрэнки я всего по плечо.

– Закрой рот, Фрэнсис Фудзита, – говорю я, надвигаясь на него. – Я вижу гораздо больше, чем ты думаешь. Вообще-то я вижу, что творится с тобой, и если твоя злоба вот так и будет гнить в тебе, то уничтожит тебя и всех, кто рядом, и виноват в этом будешь ты один.

У Фрэнки отвисает челюсть. Я его удивила. Хорошо. Теперь он дважды подумает, прежде чем оскорбить меня снова. Пока он не пришел в себя, я заматываю парик шарфом, распахиваю дверь и шагаю в бешеный ветер.

На следующий день я иду в школу, все еще бурля от гнева, одна. Я вижу, где мы. Я вижу, как сточные трубы ломаются каждую неделю. Я вижу песок, проникающий в щели в стенах бараков. Я вижу вооруженных солдат на сторожевых вышках. Но в отличие от этого олуха Фрэнки, я предпочитаю видеть хорошее там, где он видит лишь плохое.

Быть оптимисткой не значит быть дурой.

Однако едва падают первые снежинки, все мысли о Фрэнки улетучиваются из моей головы. Идеальные шестилучевые звездочки тихо парят над лагерем, опускаются мне на волосы и на плечи, пока я, раскинув руки, бегу по немощеной дороге.

Какое чудо!

Снег наполняет собой воздух, густой, как Млечный Путь в самую темную ночь. Я кружусь, юбка взметается вокруг моих коленей, словно я балерина в стеклянном шаре. Повсюду вокруг меня дети и взрослые валятся на землю, делая пыльных белых ангелов.

Дальше на дороге ученики Маса увлекли его в слякотную кучу-малу. Поскольку он успел немного поучиться в колледже, а белых преподавателей в лагере не хватало, его наняли вести занятия у семиклассников – они визжат и хохочут, когда Мас распрямляется, один или двое повисли на его бицепсах.

Я немного удивляюсь, когда вижу, как Кейко с Ям-Ям, запрокинув головы, с хихиканьем ловят холодные снежинки языками. Кейко всегда кажется такой строгой, независимой, взрослее нас; нетрудно забыть, что она такая же мелкая, как мы все, пусть даже ей, как Ям-Ям, пришлось повзрослеть быстрее, потому что ФБР забрало ее родителей после Перл-Харбора.

– Бетт! Ты можешь в это поверить? – кричит кто-то, пугая меня. – Снег!

Джо подбегает ко мне сзади, хватает мои руки в перчатках и раскручивает меня, смеясь. Мы вертимся в снегу, мимо пролетают бараки, сливаются с запорошенным небом, и вот уже я ясно вижу лишь его гладкие волосы, его улыбку, его пальцы, стискивающие мои пальцы.

Вокруг нас дети идут в школу, а безработные взрослые возвращаются с игры в го, но мне и вправду кажется в этот момент, что мы с Джо единственные люди во всей пустыне, даже во всей вселенной, кружимся в ее центре, а мироздание вращается вокруг нас.

Постепенно мы замедляемся, но мир продолжает крутиться – от этого кружится голова. Джо тихо смеется, крепко обнимает меня, и я приникаю к нему, едва дыша.

– Жалко, что танцы-ужасанцы отменили, – говорит он. – Мы могли бы все это проделать в подходящей обстановке, на танцполе.

Я гляжу на него, хлопая ресницами.

– В следующий раз придется попросить как следует, Джо. Если твоего имени не будет в моей бальной карточке, я не могу гарантировать, что смогу хотя бы словом с тобой перекинуться в этот вечер.

– Ну, такого я допустить не могу, верно? – он улыбается. – В следующий ра…

Шмяк! Что-то мокрое и холодное ударяет меня прямо по заду – и весь момент с Джо испорчен. Ошеломленная, я поворачиваюсь, чувствуя, как течет с юбки грязная снежная мокрядь.

На другой стороне дороги Сиг, Шустрик и Кейко – как она могла? – смеются, показывают на меня пальцами и готовят новые снежки.

Я прищуриваюсь.

Я могла бы расстроиться.

Я могла бы рассердиться, как Фрэнки.

Но я Бетт Накано, а Бетт Накано не расстраивается. Она не сердится. Она берет дело в свои руки.

Я наклоняюсь, зачерпываю пригоршню мокрого снега и бегу к ним. Сиг и Шустрик с воплями удирают – но слишком поздно. Мой первый снежок попадает Сигу в шею. Второй – Шустрику в спину.

– Метко кидаешь, Бетт!

Джо подбегает ко мне и тоже начинает кидать снежки. Все мы смеемся, обеими руками швыряем друг в дружку снег с пылью, визжим, когда он стекает по шее за воротник.

Посреди всего этого я бросаю взгляд на Джо – он ухмыляется мне сквозь дождь белых искр. Это наш первый снег в Топазе – первый снег в нашей жизни, – и мы встретили его вместе.

НОЯБРЬ

После досадной отмены «Хеллоуинских танцев-ужасанцев» отдел социальной деятельности почти месяц собирал по всему лагерю пластинки, так что нам больше не нужен оркестр для танцев, и ко Дню благодарения – и балу в честь него – я более чем готова свинговать и джайвовать.

В четверг в обеденных залах подают жареную индейку с ореховой подливой и дрожащими ломтиками клюквенного соуса, еще с отпечатками консервной банки. Запах напоминает, как мы праздновали дома в Сан-Франциско, когда вся моя семья несколько дней проводила на кухне, запекая, засаливая, варя, – а потом мы накидывались на свежего дандженесского краба и салат с лапшой сомен, которые стояли на столе вместе с индейкой и картофельным пюре.

Похожий на кафетерий обеденный зал с голыми деревянными балками, столиками для пикника, линией раздачи и раковиной для мытья посуды – это, конечно, далеко не дом, но мы все равно вместе, и, согласно истинно американской традиции, я знаю, что должна быть благодарна за многое.

Пока наш завблоком произносит на редкость тягомотную речь, мы с Юки сковыриваем посыпку со своего сладкого картофеля, таскаем куски, пока мама и папа не видят. Бабушка нас замечает, но она лишь подмигивает и сует в рот ломоть тыквенного пирога.

Я уминаю свой обед самым неизящным образом, особенно хлеб с настоящим маслом – сегодня никакого олеомаргарина! – и беру себе вторую немаленькую порцию индейки с подливой.

У посудомойки я встречаю Фрэнки, который так и не извинился за свои гадкие слова в прошлом месяце.

Я холодно смотрю на него, ополаскивая свою тарелку.

– Фрэнсис.

– Накано, – кивает он. – Похоже, ты тут веселишься.

– Веселюсь.

– Хорошо бы нормальную подливу вместо этой ореховой дряни, – говорит он. – Я это есть не мог.

– Мне понравилось. – Я жду, что он извинится, но он просто макает свои вилку и нож в мыльную воду с таким видом, будто скорее жабу проглотит, чем попросит за что-то прощения, так что я с грохотом кладу свои тарелки в сушилку. – Ну, надеюсь, вы с дядей хорошо проведете День благодарения.

Вечером, готовясь к танцам, я вешаю расправиться свое платье, белое, из чудесного искусственного шелка в цветочек, и смахиваю пыль с туфель.

Поскольку семьям, в которых пять и более человек, полагаются два смежных помещения вместо одного, бабушка, Юки и я живем в одной комнате, а мама с папой в другой. Пол, стены и потолок покрыты шпаклевкой, вдоль краев квадратных панелей торчат шляпки гвоздей. Не самое уютное жилье, что и говорить, но мы кое-что усовершенствовали и сумели превратить его в более или менее удобное.

У нас есть занавески, которые мама сшила из мешков из-под риса, и столы, стулья и комоды, которые папа привез из Танфорана. Еще он смастерил шкаф для нашей одежды и полки для фотографий и всяких вещей вроде чашек и туалетных принадлежностей.

Рядом с железной печкой есть крючки, на которых мы сушим полотенца, и ведра для угля и сучьев на растопку – моя обязанность как старшей их наполнять. Бабушкина койка стоит ближе всех к печке, где теплее, затем койка Юки, затем моя, там я повесила занавеску для толики приватности.

Сейчас на моей койке сидят Юки и ее подружка Мэри Кацумото, сестра Стэна, – она тоже в софтбольной команде – и смотрят мою бальную книжечку.

Она почти заполнена – записались Сиг, Шустрик, Томми и Стэн, но для меня важно лишь одно имя.

1. Джо Танака

9. Джо Танака

16. Джо Танака

Верный данному слову, Джо записался на танец не один раз, а три. Кажется, я в раю!

– Думаешь, он тебя поцелует? – спрашивает Юки. Мэри ухмыляется. Она была бы куда симпатичнее, если бы не ухмылялась постоянно, но это не мое дело.

Я со смехом смахиваю с туфель последние пылинки.

– Вопрос в том, позволю ли я ему.

– И?

– И я еще не решила! – Я плюхаюсь на койку между девчонками. Мэри неловко отодвигается. – Если он джентльмен, то…

Мгновенно прерывая меня, мой желудок испускает позорно громкое урчание. Глубоко в горле я чувствую привкус желчи. Я торопливо прикрываю рот руками.

Мэри уже несет мусорное ведро.

– Все хорошо?

Я качаю головой:

– Кажется, я что-то съела…

– Ты же не ела ореховую подливу? Мама у нас отказалась ставить ее на стол.

Живот у Юки урчит еще громче моего, и она с гримасой вскакивает с койки.

– Так и знала, что подлива была испорченная!

Мы одновременно хватаем свои сандалии и, согнувшись пополам от боли, мчимся к двери. Снаружи, похоже, весь блок устремился к уборным, наполняя воздух стонами и болезненной вонью.

От пищевого отравления мне так плохо, что я провожу весь вечер в постели с ведерком рядом.

Я пропускаю танцы.

Хуже всего то, что я пропускаю танцы с Джо.

Однако на следующее утро я уже почти как новенькая, разве что только немного измотанная. И кто бы вы думали стучится ко мне в дверь? Джо Танака собственной персоной!

– Хи-ро-миии! – вопит Юки, хотя я всего лишь за занавеской. – Это к тебе-еее!

Сконфуженная, я поплотнее натягиваю парик, расправляю светлые кудри, озабоченно смотрю в ручное зеркальце – не видно ли где черных волос.

– Хироми!

– Последний раз повторяю: я теперь Бетт! – Пощипав щеки для румянца, я еще раз гляжу на свое отражение и откидываю занавеску – хочется верить, это эффектное появление.

Обиженная Юки уходит за стол дуться.

– У тебя волосы перекосились.

Помертвев от ужаса, я поправляю парик, уже дефилируя к двери, где на пороге стоит Джо Танака, его дыхание клубится в утреннем воздухе.

– Нам тебя не хватало на танцах, – говорит он, вручая мне цветок из гофрированной бумаги. – Там все были, даже эта белая, Гейл. Не думал, что она захочет веселиться с кучкой нихондзинских ребят, но видела бы ты…

– О, Джо, не стоило! – прерываю его я. Цветок – красная камелия с рифлеными лепестками и множеством желтых тычинок в середине. В Японии красные камелии – символ любви. – Она чудесная!

Джо смущенно засовывает руки в карманы пальто.

– Ну, я подумал, что хоть это могу сделать, раз уж ты не смогла выбраться вечером.

– Сегодня я могу, – радостно говорю я. – Ты идешь на волейбол после обеда?

– Пока не думал об этом. Может быть, я увижу тебя там?

– Может быть, – пожимаю я плечами, делая лицо как у Скарлетт О’Хара, изображая равнодушие, хотя мне ничего так не хочется, как сидеть с ним рядом на школьном стадионе, плечом к плечу, бедром к бедру. – Если ничего более интересного не нарисуется.

Он улыбается, и я едва не сползаю по дверной раме без чувств.

– С тобой все интереснее, Бетт.

Я подмигиваю:

– Тогда, наверное, лучше тебе быть там, где я, Джо.

ДЕКАБРЬ

К сожалению, после такого, казалось бы, многообещающего начала после Дня благодарения мой роман с Джо забуксовал. Он все такой же милый, однако, когда мы разговариваем, его как будто что-то отвлекает. Наверное, его занимают школа – утренние занятия наконец-то возобновились – и баскетбол, потому что «Топазские Бараны» уже разбивают наголову соседние школы. Он записан в моей бальной книжечке на «Праздничный джиттер-хоп», но всего один раз – под номером четырнадцать, на самом непримечательном месте.

Впрочем, рождественские увеселения затмевают мои волнения. Утром двадцать пятого декабря в Топазе выпадает дюйм снега и накрывает весь город, словно пирог сладким сливочным кремом. Сосульки свисают с карнизов точно хрустальные, от труб поднимается дым, а мы стоим в дверях и смотрим, как певчие проходят по улице с гимном «Придите же, верные». В морозном зимнем воздухе их голоса звучат чисто и ясно, как звон колокольчиков.

В доме рядом с бабушкиной койкой весело горит печь, заботы об экономии угля на время забыты. На столе – подарки, завернутые в бурую упаковочную бумагу и перевязанные бечевкой. Некоторые подарки для Юки – пожертвования от квакеров из Американского комитета Друзей на службе обществу – даже поблескивают мишурой.

Мы открываем подарки – там фруктовые кексы от друзей-хакудзинов из Сан-Франциско и пирожки мандзю от нашего старшего брата и его жены в Нью-Йорке – они жили там, когда мы получили приказ о переселении. Брат хотел приехать к нам, чтобы быть с семьей, но мама и папа даже слышать об этом не хотели. Разумеется, ему с женой надо остаться на Востоке. Зачем ехать сюда, если можно жить в Нью-Йорке?

Среди моих подарков – новенькая губная помада от «Тэнджи» оттенка «Театральный красный», о которой я мечтала не один месяц.

– О, Юки, спасибо! – вскрикиваю я, кидаясь к ней. – Ты знаешь, что ты моя любимая сестра?

Она падает в мои объятия, правда, при этом шепчет – и я слышу улыбку в ее голосе:

– Других сестер у тебя нет!

Я пробую помаду на следующий вечер, когда готовлюсь идти танцевать с Кейко и Ям-Ям – та просто сияет от счастья. Ее отца выпустили из Мизулы – он приедет со дня на день.

Надув губы, я изучаю свое отражение в ручном зеркальце.

– Этот оттенок мне идет? – спрашиваю я.

– Тебе все идет, Бетт, – отвечает Ям-Ям.

– Не знаю. – Я открываю «Вог» на рекламе, где Констанс Лафт Хэн, глава «Тэнджи», раскинулась на ярко-зеленом диване, усыпанная жемчугами и сапфирами, сверкающими на ее кремовой коже. Я всматриваюсь в ее губы и нарумяненные щеки, в ее небесно-голубые глаза и безупречно изогнутые брови. – В рекламе выглядит по-другому.

– Ну да, – Кейко корчит гримасу. – Потому что она белая.

Я хмурюсь на свое отражение – на свои круглые щеки, на плоский нос: в сравнении с Констанс Лафт Хэн, Гейл Джонсон и белыми красавицами из моих любимых фильмов и журналов я просто пельмень.

– Она даже не настоящая, – говорит Кейко, тыча в рекламу. – Это рисунок, а не фотография. В жизни у нее, наверное, прыщи и второй подбородок, как у всех.

– Ой. – На секунду я чувствую себя дурой. Естественно, я не могу походить на эту нарисованную женщину, да и не надо мне такого. Какая тоска – жить в двумерном пространстве.

Ям-Ям закладывает бумажную камелию мне за ухо.

– А ты настоящая, и ты красотка.

– Разве мы все не красотки? – смеется Кейко и взбивает волосы, явно подражая мне.

Я улыбаюсь и обнимаю их обеих, сжимаю так крепко, что наши щеки притискиваются друг к другу.

– Точно.

Танцы проходят в обеденном зале № 32, и еще с улицы я слышу музыку, песня «Миллз Бразерс» просачивается сквозь стены. У крыльца я отряхиваю юбку и бросаю взгляд на дверь – деревянную, простую, даже невзрачную, забрызганную грязью слякотных декабрьских дней, но я хочу запомнить каждый гвоздь, каждую щепку, каждый миг предвкушения.

Там Джо.

Там мой танец.

Там вся моя жизнь.

– Мы заходим или ты тут весь вечер будешь стоять, как балда? – спрашивает Кейко, поднимая на меня бровь.

– Конечно заходим! – улыбаюсь я ей. В последний раз проверяю свой наряд и парик, и красная камелия хрустит в волосах.

Я готова, думаю я. Беру Кейко под руку, и мы поднимаемся на крыльцо.

Благодаря конкурсу украшений зал превратился в настоящую рождественскую страну чудес. Стены убраны ароматным можжевельником и еловыми ветвями с горы Топаз, а балки – лентами, и цветами, и пуансеттиями из старых номеров «Топаз Таймс». На столе в углу возвышается елка в гирляндах. С потолка свисают картонные снежинки, красиво крутятся вокруг маленькой ветки омелы, подвешенной в центре зала.

– Похоже на детские поделки, – говорит Кейко, скрещивая руки на груди и прислоняясь к дверной раме.

Я смаргиваю слезы и выдыхаю:

– Мне кажется, великолепно.

И это действительно великолепно.

Под жаркими светильниками обеденного зала вечер проходит бурно, как метель. Я танцую с Томми, Сигом, Стэном, Масом. Шустрик вытаскивает меня на свинг, раскручивает на танцполе, наши каблуки стучат, потные лица сияют. Он восхитительный танцор, вкладывает всю свою кипучую энергию в каждый поворот, каждый прыжок, каждый наклон.

Совсем скоро – и недостаточно скоро – наступает черед четырнадцатой песни. Я смотрю в бальную книжечку, хотя и так знаю, кто будет моим партнером.

14. Джо Танака

Парочки стремительно распадаются и вновь соединяются, словно фигуры в калейдоскопе, а когда начинается музыка, закручиваются спиралями разноцветных юбок.

Это «Огни гавани» Фрэнсис Лангфорд – любимая песня Джо, та самая песня, которую он пел мне, когда мы ехали на поезде из Танфорана три месяца назад. Лучше и быть не может.

Я оглядываю полную людей столовую, стремясь хоть краем глаза поймать зачесанные назад волосы Джо, его сверкающие широко посаженные глаза, но его нигде нет.

– Ты не видела Джо? – спрашиваю я Ям-Ям, которая танцует со Стэном Кацумото.

– Нет. Помочь тебе его поискать?

Я качаю головой, сцепляю руки на платье. Время убегает!

– Он наружу улизнул. – Стэн кивает на дверь. – Парень был красный, как обгоревший на солнце кето.

– Здесь и впрямь жарко, – говорит Ям-Ям.

Прикусив губу, я спешу прочь из зала, а Фрэнсис Лангфорд меж тем начинает петь. Я без пальто, воздух холодит кожу, и, обхватив себя руками, я принимаюсь обыскивать пустынную улицу.

– Джо? – зову я, спускаясь с крыльца.

Нет ответа.

Ежась, я сворачиваю за угол.

И вот он, на темной стороне здания. Улыбаясь, я делаю шаг к нему.

Но радость замерзает в груди, стоит мне приблизиться.

Он не один. В его объятиях девушка, почти его роста, ее золотистые волосы в тени обеденного зала похожи на лучи летнего солнца.

Это Гейл Джонсон, и они целуются, касаются друг к друга губами, прижавшись к стене, словно они одни во вселенной.

Нет, нет, нет, так не может быть.

Это был мой танец.

Это был мой поцелуй.

Мои глаза наполняются слезами. Горло сводит.

И я убегаю. Я мчусь в темноте, плача, пока каблук не увязает в мокром снегу и я не падаю на четвереньки. Грязная влага забрызгивает мои руки, ноги, мое белое платье в цветочек.

Красная камелия падает из-за уха лепестками в грязь.

– Ух ты, ух ты, Накано, – говорит кто-то, поднимая меня. Мгновение спустя я узнаю нашивку с двойным А на ру- каве – Фрэнки. – С тобой все хорошо?

Вся в грязи, лицо заплаканное – знаю, вид у меня хуже не бывает, но сейчас мне плевать. Я бросаюсь Фрэнки на шею, едва он ставит меня на ноги.

– Нет, не хорошо.

Он хлопает меня по плечу.

– Этот Танака разбил тебе сердце?

Со всхлипом я утыкаюсь в плечо Фрэнки.

Он вздыхает, и сквозь марево своего страдания я чувствую, как его руки обнимают меня.

– Хочешь, я его за тебя поколочу? – спрашивает Фрэнки.

Я издаю звук, который должен был быть смехом, но получается что-то похожее на икоту.

– Ох, Фрэнки. – Я отклоняюсь назад и легонько шлепаю его по груди. – Из этого ничего хорошего не выйдет.

Он усмехается.

– Но спасибо за предложение.

Мы стоим в снегу и грязи, по улице проносятся последние ноты «Огней гавани». К глазам у меня снова подступают слезы.

– Да ладно, Накано, не плачь. – Фрэнки деликатно берет меня за руку и покачивается вместе со мной, когда начинается следующая песня. – Что случилось?

– Он целовал Гейл Джонсон. – Я снова икаю. – Во время нашей песни!

– Ту кето? – Ему хватает нахальства засмеяться – громко, во всю глотку, это было бы грубо, если бы в его смехе не бы- ло столько теплоты. – Черт, Накано, да ты в два раза лучше ее. Дурень не знает, что упустил.

Я фыркаю. В объятиях Фрэнки холод начинает уходить из моего тела.

– Ты правда так думаешь?

– Ага.

– Но она… – я обрываю себя, чтобы не сказать «такая красивая». Я, в конце концов, тоже красивая. Вместо этого я строго гляжу на Фрэнки. – Почему ты со мной такой добрый?

– Ты добрая деваха. Ты заслуживаешь добра. – Он бросает взгляд на заледенелую дорогу и покрытые грязью бараки, и глаза его на мгновение становятся суровыми. – Уж получше этого точно.

Я смаргиваю последние слезы и кладу голову ему на плечо.

– Ты тоже, Фрэнки, – шепчу я.

Мы танцуем на улице под фонарями. Мы танцуем, пока Джо Танака целует впотьмах Гейл Джонсон. Мы танцуем, а песня меняется на Каунта Бейси и пол столовой начинает гудеть от топота.

Наконец Фрэнки целует меня в лоб и отходит на шаг.

Он улыбается.

– У тебя парик перекосился.

– О нет! – Я заливаюсь краской, но Фрэнки трясет головой.

– Брось, Накано. Ты так стараешься во всем видеть хорошее, но ты совсем дурочка, если не видишь, как ты хороша сегодня.

Тут он протягивает мне руку, но я не сразу ее беру.

Наверное, так и есть. Я хочу видеть что-то хорошее в любой ситуации, какой бы унылой она ни была. Я нашла что-то хорошее в той жуткой поездке на поезде из Калифорнии. Я нахожу что-то хорошее в Топазе, несмотря на пыль, забитую канализацию и холод. Я даже во Фрэнки нахожу что-то хорошее. Так и надо. Мне и надо быть такой, и в этом нет ничего сложного, потому что сегодня я решила, что буду считать себя великолепной, и ни разу в жизни я не была унылой.

Но если Фрэнки Фудзита в чем-то прав, я ему в этом не признаюсь.

– Я не дурочка, – чопорно заявляю я, наконец принимая его руку.

– Я знаю.

Ухмыляясь, он ведет меня обратно в обеденный зал, где стало еще жарче, шумнее и веселее. В толпе Шустрик и Стэн учат Томми какой-то сложной фигуре, а Кейко и Ям-Ям танцуют свинг друг с дружкой, юбки взметаются, как лепестки цветов. Увидев нас с Фрэнки, Сиг радостно нам машет.

– Вот вы где!

Я чувствую, что Фрэнки начинает выскальзывать из моей хватки, и стискиваю его крепче.

Он поднимает бровь:

– Меня нет в твоей бальной книжечке, Накано.

Я гордо поднимаю голову в перекошенном парике.

– Забудь ты про эту книжечку, – говорю я и со смехом утягиваю Фрэнки в толпу.

Когда мы со Стэном Кацумото болтаемся у 1-9-E, так называемой городской администрации, к лагерю, рыча, подъезжает армейский джип, и, не буду врать, от вида шин, взметающих облака пыли в холодный январский утренний воздух, мне хочется что-то разбить.

Военные приехали набирать добровольцев в рузвельтову новую боевую группу. Смотрите, свободы у нас нет, собственности у нас нет, но уж поверьте, Великое Американское Право умереть за страну, которой ты не нужен, у нас есть.

Ворота открываются. Джип въезжает в лагерь.

На поросшей кустарником пустоши образуется пыльное облако, похожее на буланого коня. На секунду я вижу прижатые уши, оскаленные зубы и острые копыта, брыкающие воздух. Потом все рассыпается. Уж не знаю почему, но чувство от этого такое, будто в живот заехали.

Из джипа вылезают четверо кето и нихондзин. Понимаете, мы поэтому тут и торчим. В прошлый четверг в газете прописали военных, которые приедут, – лейтенант Какой-то, пара сержантов и техник с японской фамилией, – и мы хотели посмотреть, какой же осел явится в лагерь, набитый его же соплеменниками, и будет их вербовать.

Вид у паренька, по правде сказать, ошарашенный, как будто он впервые видит центр релокации.

Стэн усмехается:

– По походке не скажешь, что у него стальные яйца. Но сдается мне, внешность может быть обманчива.

Я смеюсь. Стэн всегда был раза в два умнее любого из нас, и за словом в карман он не полезет. Ему бы сейчас быть в колледже или еще где-то в таком роде – его бы проспонсировали квакеры, которые помогают ребятам устраиваться во всяких местах по всему Среднему Западу, – но он почему-то остался в лагере с нами.

Военные идут через улицу к офису директора лагеря, гуськом, как славные солдатики. Нихондзин, конечно, последний, и, когда он поворачивается у двери, мы встречаемся взглядами.

Ошарашенное выражение на его лице сменяется чем-то иным. Чем-то вроде жалости.

Пусть в жопу себе засунет свою жалость.

Я слишком далеко, чтобы плюнуть ему под ноги, но я плюю на дорогу так далеко, как только могу, и прямо посредине поднимается облачко пыли, словно от взрыва крошечной бомбы.

Лицо парня кривится в гримасе, и он закрывает дверь, оставляя нас со Стэном на улице одних.

Знаете, мой папка воевал за эту страну тридцать лет назад. Он был на передовой во Франции с 82-й дивизией. Лошадей он любит страшно. Когда мне было семь, сводил меня на скачки. Помню возбуждение, колокол на старт, как лошади неслись по дорожкам, ничего красивей я не видел.

А потом все пошло не так. Одна лошадь как-то поранилась. Она лежала на земле, кричала, и тут эти парни повыскакивали отовсюду. Я был уверен, что они ей помогут, положат на носилки или еще что-то.

Папка посерел. Он все тянул меня к выходу, приговаривая: «Не надо тебе на это смотреть, Фрэнк».

Помню выстрел, помню, как лошадь перестала кричать, но дальше почти ничего не помню.

Перед глазами у меня по краям побелело. Этот урод с ружьем. Я помню, как вырвался от папки, понесся по ступенькам вниз, как будто прикончить кого-то хотел. Как будто хотел в землю их вколотить за то, что уничтожили такую красоту.

Но я был всего-навсего малец и не успел добраться до дорожек, как меня поймали. Оттащили прочь, а я брыкался и вопил, и больше папка на скачки меня не брал.

Как-то после ужина мы с ребятами на краю лагеря швыряем камни через колючую проволоку. Камней тут полно. Камни – это, пожалуй, единственное, чего тут с избытком, если не считать пыли и злости.

Наверное, уже в сотый раз я думаю, как бы пробраться через ограду. Она всего три фута высотой, и детишки вроде Фреда, брата Ям-Ям, постоянно пролезают сквозь нее, чтобы половить скорпионов в пустыне. Я мог бы убежать отсюда, жить с дикими лошадьми, которые, говорят, бродят в этой части Юты, свободные, как чертов ветер.

Но я никогда не брошу Маса и парней и дядю Яса, который взял меня, когда родители отправили меня в Калифорнию.

Весь лагерь сегодня гудит от новостей. Все, кому семнадцать и больше, должны ответить на этот опросник, чтобы было ясно, кто лояльный, а кто нет. Если ты лояльный, можешь записаться добровольцем в рузвельтову боевую группу. Она только для нисеев – если спросите меня, говенная задумка. Если Дядя Сэм пошлет их в Тихий океан, другие батальоны будут принимать их за противника.

– Их не пошлют в Тихий океан, – говорит Мас, закидывая камень так далеко в пустыню, что тот пропадает из виду. Бросок у него отменный. Потому он и был в старших классах звездой-квортербеком.

А я в школе был хулиганом. Я бы вообще оттуда вылетел, если бы Мас не заставлял меня ходить на уроки, если бы не сажал с Сигом и Пескариком за стол на их кухне и не заставлял отвечать алгебру и историю, на которые теперь всем нахчать.

– Да уж. – Стэн пинает в пыли еще один камень. – Стоит нам оказаться слишком близко к Империи, и нас притянет обратно к Хирохито, как магнитом. Мы же ничего не сможем с собой поделать! Всё по науке!

Мы смеемся, но Стэн прав. Власти взяли кое-кого из наших в военную разведку – переводить, но они точно не пустят пять тысяч японцев в Тихий океан, где те могут разболтать врагу наши секреты.

– Так опросник для этого нужен? – спрашивает Томми в своей слюнтяйской манере. – Чтобы убедиться, что все добровольцы лояльные?

Иногда я не понимаю, почему Мас и остальные позволяют Томми с нами тусоваться. Он такой мелкий и вечно зашуганный и даже братом никому не приходится, как Пескарик. Его злющая сестра Айко тоже вечно пытается с нами зависать, и сказать по правде, иногда уж лучше пусть она, чем Томми. Она хоть драться умеет.

Я чутка лохмачу Томми волосы, чтобы не задавал тупых вопросов. Но я с ним аккуратно и позволяю вырваться из захвата. Он все-таки один из нас.

– Суть в том, – говорю я, пока Томми пытается привести волосы в порядок, – что для них мы всегда япошки.

– Так для этого и нужна боевая группа, – заявляет Шустрик. – Чтобы доказать всем, что мы не япошки. – Он бросает два камня, один за другим, так быстро, что они с громким клац стукаются в воздухе.

Черт. Шустрик хоть чего-нибудь не умеет?

Пескарик роняет челюсть – похоже, он думает о том же. Готов поспорить, этот пацан пойдет за Шустриком Хасимото на край земли, даже если его не попросят.

– Думаешь записаться, Хасимото? – спрашиваю я.

Но отвечает не Шустрик.

– Я думаю, – говорит Мас.

Мы все застываем кто где был, уставившись на него. Младшие братишки Маса, Сиг и Пескарик, мрачно переглядываются, словно знали заранее. Интересно, они его уже пытались отговорить? То есть не то чтобы Маса можно было от чего-то отговорить, если он что надумал.

Я себя чувствую так, словно Мас мне в живот засадил, а если вы видели Маса, то догадываетесь, как это больно. Как он так может с нами? Со мной? Правительство США нас сюда засунуло, а он за него драться собрался? В смысле, мне видно было, что Мас из себя такого америкашку корчит, но я не думал, что он предаст нас всех ради страны, которая срать на него хотела.

– Серьезно? – спрашивает Томми.

– Рядовой Ито. – Стэн начинает насвистывать «Янки дудл денди».

Мас сердито зыркает на него, а потом смотрит на меня, словно просит понять, хоть я никогда не пойму, даже за миллион лет.

– Я все равно верю в эту страну.

– Плюс заработаешь побольше, чем где бы то ни было тут, – добавляет Шустрик, разряжая атмосферу.

– А ты, Фрэнки? – подпихивает меня локтем Сиг. Старина Сиг, всегда заметит, если кто остался в стороне. – Ты запишешься?

Я пытаюсь засмеяться, но выходит как-то придушенно.

– Уже пробовал, забыл? – Я хотел записаться сразу после Перл-Харбора, но мне не дали. 4-C. Враждебный иностранец. Не гожусь сражаться за собственную чертову страну. – Меня тогда не взяли, так с чего им брать меня сейчас?

Я беру камень и швыряю его так далеко, как могу, в темнеющее небо, и надеюсь, что он расколется от удара о землю, надеюсь, что он образует кратер, надеюсь, что хоть что-то произойдет, но камень беззвучно падает по ту сторону ограды.

Иногда я так злюсь, что ничего толком не вижу. Смотрю как сквозь туннель и вижу только свою злость – яркую, ослепительно-белую. Белую, как этот поганец кето, который стоит в нашем спортзале и говорит нам, что надо принести жертву великому богу. Белый, как детская задница. Лейтенант Как Его Там. Какая разница? Через неделю-другую он уедет, а мы останемся и будем жрать все то же дерьмо и гадить в тех же сортирах. Ему нет дела до того, запишемся мы или не запишемся, будем воевать или не будем, поцелуем Дядю Сэма в зад или не поцелуем. Речь не о его семье, не о его свободе.

Лейтенант Как Его Бишь рассказывает нам про новую боевую группу. Он говорит: «Только для японцев». Он имеет в виду: «Только для расходного материала».

Как думаете, кто пойдет на самые опасные задания? Кто будет делать то, чего никто не хочет делать, потому что слишком рискованно? Япошки. Поставь нас рядком и выхватывай – оп! оп! оп! На пять тысяч японцев меньше – и хлопот меньше.

Лейтенант Этот Как Его говорит, что боевая группа покажет кето, какие мы американцы, как неправильно было сажать нас под замок. Как будто это наша работа – искоренять предрассудки в стране.

Как только заканчиваются вопросы, я пулей вылетаю из спортзала. Мне нужно по чему-нибудь врезать. И чтобы мне врезали в ответ.

Шустрик, Стэн и Мас догоняют меня. Мы стоим, а толпа обтекает нас, взволнованно болтая, и какой-то козел заводит гимн «Боже, храни Америку». Мало-помалу к нему присоединяется все больше голосов, как будто, если они будут распевать достаточно громко, их желтые рожи побелеют.

Я не могу этого выносить. Они что, не понимают, как это тупо? Как это оскорбительно? Я бросаюсь к ближайшему певцу – мне плевать, кто это, лучше бы им захлопнуть варежки. Замахиваюсь. Мой кулак врезается кому-то в брюхо.

Я слышу «хххаааа» – из груди парня выходит воздух.

Я ухмыляюсь.

Я дерусь. Я цепляю, бью, всхрюкиваю. Я даже не знаю, зачем я это делаю, я просто хочу драться. Я хочу драться с солдатами на сторожевых вышках, и начальником лагеря, и лейтенантом Как Его Кличут. Я хочу драться с гребаным президентом Соединенных Штатов. Я хочу подраться со всеми бледнопоганочными сенаторами, которые проголосовали за то, чтобы засунуть нас сюда. Я хочу пустить им кровь из носа.

Я как буря из кулаков. Я ловлю удары по ребрам. На меня наваливаются кучей, молотят со всей силы.

Ну и пусть их.

Я почти ни на что не гожусь, но хотя бы удар держать умею.

Люди вокруг вопят, стаскивают противников с меня, и вдруг я снова могу вздохнуть. Стэн Кацумото и Шустрик хватают меня под руки и тащат прочь из сшибки, а Мас встает между мной и этими правительственными холуями.

Он парень славный. Это он вступился за меня в той уличной драке с итальянцами, когда я только приехал из Нью-Йорка. Это он свел меня с парнями из Японского квартала. Это он вправил мне мозги, когда больше никто не мог. Без Маса меня бы ножом пырнули или ногами забили, а может, я просто сгинул бы, неприкаянный.

– Расходитесь, – говорит Мас толпе своим низким голосом. В свете фонаря видны лишь его плечи и силуэт как с плаката, призывающего записаться добровольцем.

Рядовой Ито.

Японский Капитан Америка.

Когда этот парень говорит, поневоле прислушаешься. Когда этот парень велит расходиться, придется разойтись.

И люди расходятся. Ворчат и разбредаются в разные стороны, и, слава богу, никто больше не поет.

– Какого черта, Фрэнки? – накидывается на меня Мас, когда убирается восвояси последний зевака. – Что с тобой такое?

Я выворачиваюсь из рук Шустрика и Стэна.

– Не знаю я, ясно? Не знаю. Меня это дело так бесит…

– Тебя все бесит, – говорит Мас.

– Потому что все – дерьмо собачье!

Мас подходит ко мне, и на секунду мне кажется, что сейчас он мне врежет. Но это не его метод. Он просто ко мне придвигается. Стоит дюймах в трех от меня и говорит, глубоким таким голосом:

– Ага, верно. Но нельзя драться со всем на свете, Фрэнки. Тебе нужно выбрать что-то, за что ты будешь драться, или ты выдохнешься, пытаясь драться с целым миром.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, то вижу, что дядя Яс сидит у огня и прикрепляет нашивку обратно на папкину военную куртку. В Японском квартале Яс был портным. Лучшим во всем районе, если хотите знать мое мнение. Но глаза у него уже не те. Суставы на холоде болят. Я из-за него остался, не вернулся в Нью-Йорк. За ним кто-то должен приглядывать.

– Не нужно тебе это делать. – Я спускаю ноги с койки и натягиваю свитер.

– Тц-тц, – говорит Яс. – Опять подрался?

Я трогаю губу – она разбитая, распухла и болит – и усмехаюсь:

– Видел бы ты другого парня.

Дядя прищуривается на меня:

– Не пойму, зачем ты вообще ходил на то собрание. Ты уже говорил, что не будешь записываться.

Я встаю, забираю куртку из его скрюченных рук.

– Не знаю.

– Значит, пошел туда, просто чтобы побеситься.

– Наверное.

Я сажусь рядом с дядей, начинаю шить, и тут он наклоняется ко мне и берет мое лицо в ладони. Они у дяди мягкие, но сильные.

– Ты дикий мальчик, Фрэнки, – говорит дядя. – Тебя нельзя держать под замком в месте вроде этого. Если ты тут останешься, то попадешь в такие неприятности, что даже твои друзья не смогут тебя вытащить.

Я сердито смотрю на двойное красное А на папкиной нашивке и вонзаю иголку в ткань.

– Со мной все будет хорошо, дядя Яс, – отвечаю я, хотя сам не знаю, верю я в это или нет.

Папка говорит, на войне погибли тысячи лошадей. От пулеметов, ядовитого газа, голода и сотни других вещей. Он говорит, мир так скверно устроен, что хочется разрушить его до основания.

Знаете, я об этом много думаю – об основаниях. И иногда мне кажется, что, если я просто буду достаточно сильно и достаточно долго долбиться о них головой, все замшелые каркасы и гнилые перекладины мира развалятся. И может быть, тогда мы сможем построить что-то получше.

Последнее собрание перед тем, как начнут раздавать опросники, и я снова тут, у задней стены, скрежещу зубами, потому что Мас стоит перед толпой и несет всякий бред. Он должен бороться за демократию везде, он должен сражаться с тиранией повсюду, вот такая хренотень. По правде сказать, я перестаю слушать уже через несколько минут, потому что в голове крутится одно: «Тирания посадила нас под замок. Тирания отняла у нас свободу. Тирания прямо здесь. Тирания – в Америке».

Я так зол, что готов ему врезать. О чем он думает, агитировать нас пытается? Масу следовало бы быть умнее.

Примерно половина слушателей это проглатывает. Распускает нюни, готовая броситься на немецкие штыки во имя звездно-полосатого флага.

Другая половина в бешенстве, как я. Многие тут кибеи – ну, знаете, ребята, которые родились в Америке, но потом их послали в Японию учиться, – но не все. Кто-то, как Стэн Кацумото, лишился из-за переселения семейного магазина. Маленькую лавочку, ради которой их мама с папой так трудились, распродали за бесценок. Надо быть последним недоумком, чтобы не беситься от такого.

Но я единственный, кто ненавидит Маса за это. За то, что вот так нас предал. За то, что вот так меня бросил. Потому что я не хочу рисковать своей жизнью ради этой чертовой страны, и это значит, пока он будет изображать бравого солдатика для Дяди Сэма, я буду гнить в этом поганом лагере без него.

Я хочу заорать на него. Я хочу вколотить в него немного ума-разума. Не надо, Мас. Им на тебя насрать. А нам – нет. Мы твоя семья.

Я так зол, что после собрания отправляюсь бродить по улицам Топаза и с каждым шагом делаюсь все злее. Как он мог так со мной поступить? Как он мог меня кинуть? Он же вроде тот самый парень, на которого мы все можем положиться.

Я готов кого-нибудь отметелить. Только дайте мне повод. Ну же.

Вдруг я оказываюсь перед блоком Маса.

Эти бараки все одинаковые, но миссис Ито устроила на площадке перед входной дверью славный маленький сад камней. Я бы эти камни везде узнал, потому что я же и помогал их туда затаскивать.

Мои кулаки сжимаются.

Мас.

Ну же.

Ноги несут меня вперед. Перед глазами белое марево.

Но я не успеваю дойти, как из тени выскакивают двое парней. Лиц я не вижу, потому что темно, а фонари светят так себе, но один из них берет камень из садика миссис Ито, взвешивает в руке и замахивается, будто он Боб Феллер и играет за «Индейцев».

Ублюдки хотят расколотить Масу окна.

Я забываю, что вообще злился на Маса. Я забываю, что вообще на кого бы то ни было злился, кроме этих трусливых уродов. Я мчусь к ним, врезаюсь прямо в того, что с камнем. Камень выпадает из его руки, и мы, пыхтя, выкатываемся на улицу.

Он молотит меня по голове, но я в таком бешенстве, что едва это чувствую. Парой-тройкой хороших ударов я вышибаю из него дух – сипя, он отшатывается назад.

Другой парень пытается меня схватить, но я его отшвыриваю и снова залепляю первому парню. Мои костяшки врезаются во что-то, наверное в нос, не знаю. Мне плевать. Надеюсь только, что это больно.

Но не успеваю я ударить снова, как они убегают. Я плюю им вслед, на языке вкус крови.

Потом я поворачиваюсь к бараку Ито. Сквозь занавески вижу у окна силуэт Маса.

Он раздвигает занавески, и я ныряю в тень другого барака. Свет озаряет его сзади, будто он Супермен, вылетающий из облаков, и секунду я не сомневаюсь, что он видит меня в темноте, меня и мою тупую злобу.

О чем я думал?

Я что, впрямь собирался драться с Масом? С парнем, который привел меня в компанию? С парнем, который всегда был за меня, как бы я ни лажал?

Мас задергивает занавески.

Меня потряхивает. Я беру камень из садика миссис Ито, кладу его на место и сбегаю как трус – а я трус и есть.

* * *

Ночью мне снятся лошади, дикие, с растрепанными черными гривами, забрызганными грязью шкурами и горящими глазами. Во сне я перепрыгиваю через ограду и бегу так быстро, что мои копыта взрывают землю. Я, лошади и звезды.

* * *

На следующее утро я объявляюсь в Обеденном зале № 1, чтобы заполнить опросник, с роскошным синяком под стать разбитой губе. Я ухмыляюсь всем холуям, кето и нихондзинам, сидящим за длинными столами и принимающим ответы.

Лояльные и нелояльные.

Добровольные и недобровольные.

Вид у меня, должно быть, тот еще, потому что парень, которому полагается помогать мне с опросником, слегка отшатывается, когда я усаживаюсь напротив, но моя ухмылка лишь становится шире.

Прав был дядя Яс. Мне нельзя здесь оставаться. Нельзя мне вот так сидеть под замком вместе со своей злобой. Если я здесь останусь, злоба меня изнутри выест, как раскаленное пламя, и если я отсюда не выберусь, то обернусь против всех, кто меня любит.

А я скорее умру, чем позволю такому случиться.

– Записывайте меня, – говорю я. – Воевать хочу.

Однажды, когда я был маленьким, папа на целых шесть минут дал мне подержать инкассаторскую сумку «Кацумото и К». Мы закрыли магазин и шли к банку, и тут он наклонился, сунул мне в руки кожаный конверт и сказал: «Давай, Стэн, понеси».

Можете себе представить? Выручка за целый день дымилась в моих маленьких горячих ручках. Я все думал о том, что мог бы сделать с такими деньжищами. Я мог бы купить грузовик, или сто книг, или бассейн, полный фруктового желе. Я мог бы поехать в Египет, или отправить младшую сестренку в школу-пансион, или купить дом для моего приятеля Сига, чтобы его семье больше не приходилось снимать жилье. Возможности были беско- нечны!

Нет, возможности и правда были бесконечны, и денег было много. А если я потеряю конверт по пути к банку длиной в три квартала? Что, если на углу какой-нибудь водитель выхватит его прямо у меня из рук? Что, если мимо будут проезжать Бонни и Клайд и откроют огонь из своих «Томпсонов»?

Уверившись в том, что так или иначе потеряю инкассаторскую сумку, я попытался зажать ее под мышкой. Попытался притиснуть к груди. Попытался небрежно прихватить ее большим и указательным пальцами, словно ничего плохого не случится, если я буду делать вид, что мне все равно, и сумка едва не выскользнула из моей руки.

Тут-то папа отвесил мне подзатыльник и забрал конверт.

Это длилось всего шесть минут, но я до сих пор помню, как чудесно было держать в руках все эти деньги и как адски страшно было знать, что их могут отнять.

Десять лет спустя это все равно случилось: мы потеряли магазин. Мы потеряли свободу. Иногда мне кажется, что мы потеряли и нечто гораздо большее.

По дороге на почту я прохожу мимо Обеденного зала № 1 и вижу, как люди из восьмого блока выстроились в очередь на регистрацию – так Военное управление по переселе- нию называет эту канитель с опросниками по лояльности. Всего только десять утра, но очередь уже начинает заворачивать за угол здания. Опрос займет чертову прорву времени, если народ не поторопится, – на каждого, кто выходит из столовой, приходится два новых человека в конце очереди.

Но какой же Топаз без очередей.

– Эй, Кацумото!

Обернувшись, я вижу, что из столовой выходит Фрэнки Фудзита – похоже, с новеньким синяком. Этот дурень вообще не в состоянии не распускать руки? Засунув кулаки в карманы, он тяжелой поступью устремляется ко мне.

– Это чего у тебя? – спрашивает он, кивая на письма в моих руках.

Я хмурюсь и опускаю глаза. Черт, я пытался не думать о письмах.

– Ничего, – вру я. Нервно перебираю конверты – один, два, три, четыре, пять, шесть – и едва не роняю. – Послания к моим сердечным подругам.

Фрэнки фыркает.

– К каким еще сердечным подругам?

– К маме твоей, например.

– Еще чего-нибудь скажешь про мою маму, Кацумото, – и месяц говорить не сможешь.

На этом мы оба закрываем тему. Я засовываю конверты в задний карман и хлопаю пару раз, чтобы удостовериться, что они не вывалятся.

– Ты заполнил опросник? – спрашиваю я.

Фрэнки кивает.

– Что там было?

– Не знаю, – он пожимает плечами. – Я сказал, что хочу воевать, и они сказали – хорошо.

Я смеюсь. И этому парню они дадут в руки оружие? Храни Боже Америку в таком случае.

Понимаете, я не хотел говорить Фрэнки, но бывает, ты так сильно чего-то хочешь, что боишься даже произнести это вслух. Я хотел остаться в Сан-Франциско. Я хотел, чтобы со мной обращались как с американским гражданином.

Но, возможно, в этот раз все будет по-другому. Возможно, если я произнесу это вслух, все сбудется.

Я собираюсь в колледж. Я надеюсь попасть в колледж.

Я должен был отправиться туда в прошлом году, после школы – оценки в любом случае позволяли, – но большинство университетов тогда не принимали нисеев, так что я не стал трудиться подавать документы. Конечно, мне могли бы помочь квакеры или Национальный японо-американский совет по распределению студентов, которые пристраивают молодежь в разные религиозные заведения вроде Университета Бригама Янга и Колледжа святого Олафа, но вставал вопрос: зачем оно мне надо?

Мы пробыли в лагерях почти год, и никого не признали виновным в шпионаже. Те, кого проверили, то и дело расселяются по городам вроде Денвера и Детройта. После опросника этот процесс пойдет еще быстрее. Теперь меня должны принять. Причин для отказа не будет.

Так что я рассылаю письма по всевозможным университетам, запрашиваю бланки для заявки на поступление. Я просто их заполню, сообщу о своей лояльности и – вжух! Я как раз поспею к летним занятиям, наивный первокурсник, как и все остальные.

Но не может же все быть так легко, верно? Не могут же власти просто спросить: «Вы лояльны по отношению к Соединенным Штатам Америки? Да или нет?» – и покончить с этим. Только не эти власти, которые в прошлом году заявили, что нет способа измерить лояльность американских японцев. По крайней мере, пока их не отправят в лагерь.

Полагаю, хотеть, чтобы все было «просто» и «осмысленно», – это чересчур высокое требование.

Разумеется, всем нам интересно, с какого рода белой хренотенью придется иметь дело на сей раз, так что Шустрик стащил для нас один опросник, и мы сгрудились на ступеньках барака Ито вместе с Сигом и Томми – листаем страницы.

Не будем называть это воровством. Назовем это «пробным экзаменом». Я давно понял, что секрет академической успеваемости заключается не в том, чтобы быть умным. Он в том, чтобы знать, чего от тебя хотят, и выдавать это с улыбкой.

– «Декларация американского гражданина японского происхождения», – начинает Шустрик.

– Ага, ага, давай к делу, – Сиг нетерпеливо просматривает страницы. Секунду спустя он смеется. – «Номер девятнадцать: хобби и спорт»!

Шустрик барабанит ладонями по ступенькам.

– Что им за дело до того, каким спортом мы занимаемся?

– Может, они хотят, чтобы мы занимались американским спортом, вроде футбола? – спрашивает Томми.

– Не-а, – фыркаю я. – Они боятся, что мы занимаемся какой-нибудь хренью вроде карате или дзюдо. Они хотят знать, не организуем ли мы секретную армию ниндзя или что-то в таком духе. – Я забираю опросник и снова открываю его на начале.

Он от Службы призывной системы. Ну, знаете, от ребят, которые отвечают за призыв. Неудивительно, что они так помешаны на армиях.

Сиг прыскает и забирает у меня брошюру.

– «Номер двадцать два: укажите все иностранные инвестиции». Они что думают, мы богатенькие?

– Ага, – я корчу гримасу. – Богатенькие ниндзя.

Мы смеемся, но на самом деле никому не смешно. На четырех страницах правительство пытается вынудить нас признаться, что – о черт, так мы правда шпионы? А мы и не знали! Проклятие, не надо было навещать бабушку и дедушку в Фукуоке, да? Не надо было записываться в тот японский театральный кружок. Опля, выходит, я теперь предатель. Ну, хорошо же.

Разумеется, в конце концов мы их находим – вопросы 27 и 28, те самые проклятые вопросы, вопросы, которые касаются лояльности как таковой, а не того, крючком ли мы по вечерам вяжем или макраме плетем.

– Какого хрена? – говорю я.

– Чего? – Шустрик смотрит в опросник, потом снова на меня. – Что тут не так, Стэн?

Я гляжу в низ последней страницы, моргаю, словно слова сложатся по-другому, пока я не буду смотреть.

Но они не складываются.

Сиг откидывается на ступеньки, пожимая плечами.

– Что тут такого трудного? – говорит он. – «Нет» и «Да».

– Почему «Нет»? – спрашиваю я.

Это ловкий трюк – притвориться дурачком. Задай правильный вопрос – и человек как по волшебству с тобой согласится. Папа терпеть такого не может, но я ему объясняю, что во всем виноват Сократ.

– Ты себе представляешь меня в армии? – хихикает Сиг. – Меня оттуда выгонят за неправильное складывание носков или еще что-нибудь.

Шустрик смеется:

– С каких это пор ты складываешь носки?

– Но тут тебя не просят идти добровольцем, – я щелкаю по странице ногтем. От резкого звука Томми вздрагивает.

– Не просят? – спрашивает Сиг.

– Не-а, – усмехаюсь я. – Зато просят отречься от верности Хирохито.

– От какой еще верности Хирохито?

– Вот именно.

Томми хмурит брови:

– То есть они хотят, чтобы мы признали, что были преданы Хирохито, но теперь уже не преданы?

Я наставляю на него палец:

– В яблочко.

Сиг стонет, словно ему кто-то подло врезал исподтишка. Думаю, нам всем врезали.

– Ты был прав, Стэн. Какого хрена.

* * *

Оказывается, Сиг не мог бы ответить «Нет» и «Да», даже если бы хотел. На следующий день в «Топаз Таймс» объявляют, что на вопросы 27 и 28 надо отвечать одинаково. «Нет» на один вопрос означает «Нет» на оба, никаких оправданий и исключений. Или ты лояльный гражданин и истинный американский патриот, или нет, и тогда ты поганый грязный предатель. Не нравится – вали назад в Японию!

Я вытаскиваю краденый опросник из-под матраса, где я его прячу, точно похабный журнальчик.

Готовы ли вы… Клянетесь ли вы… У меня есть время до конца месяца, потом надо будет регистрироваться, и мне нужно сейчас понять, как я отвечу.

Если отвечу «Да» и «Да», то смогу покинуть лагерь. Смогу пойти учиться. Смогу получить образование.

Если отвечу «Нет» и «Нет», я ничего этого не смогу, но по крайней мере сохраню самоуважение.

* * *

Я каждый день хожу на почту проверить, не прислали ли мне бланки, но ответ получаю лишь через неделю.

Я открываю его прямо у стойки, не обращая внимания на Бетт, которая стоит позади меня, сопит и теребит волосы. Она уже прождала час, чтобы сюда попасть. Подождет еще пару секунд.

Какая неожиданность! Это вовсе не бланк. Это письмо, в котором описано, через какие обручи – некоторые из них горящие – я должен прыгнуть, чтобы стать студентом. Если с учетом всех этих предварительных требований я все еще хочу получить бланк, мне его охотно вышлют.

Они хотят, чтобы я побыл акробатом, но и сами выгибаются колесом, лишь бы отказать мне, как бы не отказывая. Интересно, есть ли у них пособие или что-то в этом роде, пошаговая инструкция по отваживанию нежелательных соискателей от священного гранита науки?

Часть I. Приветствие

Обращайтесь к адресату «уважаемый». Вы должны неукоснительно соблюдать видимость учтивости, так что в случае, если вас обвинят в шовинизме, ваша любезность станет вам защитой. Шовинисты – люди невоспитанные, но вы, уважаемый, настоящий образец благопристойности. Следовательно, вы никоим образом не шовинист!

Бетт уже у стойки, забирает заказанный по почте новый фотоаппарат.

– Есть сегодня хорошие новости, Стэн? – спрашивает она.

Я сминаю конверт и швыряю его в мусорную корзину – он ударяется о ее край и падает на пол, раскрываясь, как сведенный судорогой кулак.

– Ну, знаешь, – говорю я, – как обычно.

* * *

Поскольку мы с Шустриком в прошлом году окончили школу, мы получили работу при пищеблоке. Каждое утро мы загружаем фургоны в морозильнике и на складе и развозим еду по столовым. С этой задачей справилась бы и дрессированная мартышка, но эге-гей – за это платят деньги, причем больше, чем сейчас приносит в дом отец.

Иногда, закончив работу, мы заскакиваем за Сигом и Том- ми после школы и немножко катаемся по лагерю. Иногда головы у нас едва держатся на плечах, когда мы возвращаем грузовик, потому что Шустрик решил, что будет весело поездить кругами на противопожарной полосе.

Только разбиться еще не хватало. Обхохочешься.

Сегодня мы кучкуемся у кузова, и Сиг сообщает, что ответил «Да» и «Да», как Фрэнки, Бетт, Мас и Ям-Ям, хотя в добровольцы не записывался.

– Ребята, я просто хочу закончить школу и работать с вами на пищеблоке, – говорит он, складывая попавшуюся ему под руки страничку «Топаз Таймс». – А если мне в Европе пальцы ног отстрелят, я этим заниматься не смогу.

– Ты мог бы сохранить свои пальцы, если бы ответил «Нет», – замечаю я.

Несколько секунд Сиг молчит и мнет газетную страницу. Кажется, он делает из нее какую-то птицу. Чайку, может быть, вроде тех, за которыми мы когда-то гонялись по детской площадке, почти веря, что сумеем их поймать. Потом он говорит:

– Да, знаю. Но папа хотел бы, чтобы я ответил так.

* * *

Итак, пять моих друзей сказали этой стране «Да» и «Да». Пять из девяти. Больше половины. Я думаю об опроснике и о том предотказном отказе у меня под матрасом, о листах бумаги с отпечатками кроватных пружин.

Я до сих пор жду ответа от пяти колледжей. Я мог бы выйти отсюда, если бы тоже ответил «Да-Да».

Я вздыхаю. Стоит вечер выходного дня, и в бараке довольно тихо. Мама на работе в обеденном зале, а мой младший брат Пол, наверное, пошел колобродить с друзьями по ту сторону колючей проволоки. Охранники на сторожевых вышках наверняка их видят, но это неважно – они же просто дети. Самое страшное, что они могут учинить, – оторвать лапы скорпиону и смотреть, как тот корчится в пыли.

Папа, как обычно, сидит у печки и читает газету.

– Как бы ты ответила, – спрашиваю я Мэри, которая тоже читает, – если бы пришлось проходить опросник?

Она бросает на меня поверх книги такой взгляд, словно я комар, которого ей лень прихлопнуть.

Спасибо, Мэри. Я тебя тоже люблю.

– Мне еще нет семнадцати, – заявляет она. – Мне нельзя отвечать.

Вот и пообщались. Какая победа! Мне бы сейчас побежать вокруг лагеря, потрясая кулаками в воздухе и накинув на плечи американский флаг.

Мама любит говорить, что Мэри – человек немногословный, но на самом деле она просто брюзга. Я тянусь, чтобы взъерошить ей волосы, но Мэри выворачивается из-под моей руки, закатив глаза.

Папа на нас не смотрит. Если честно, я даже не знаю, в курсе ли он, что мы здесь. Он переворачивает газетную страницу. Дым идет от его трубки, завиваясь, точно усы мультяшного злодея.

* * *

До переселения папа никогда не сидел на месте. Вечно в движении, вечно в нетерпении, ураган, а не человек. Он требовал, чтобы мы трудились усерднее, шевелились быстрее, приносили домой оценки получше, мели полы, загружали полки, учились делать инвентаризацию. В магазине только и слышно было: «Переделай, Стэн» да «Поторапливайся, Стэн». А на прогулках – «Держи шаг, не отставай».

И вот папа после переселения: каждый день сидит у печки с чашкой слабого кофе и самой свежей газетой. Каждый день читает эту газету, страницу за страницей, ничего не пропуская, даже рекламу. На это у него уходят часы, потому что английский у него не на высоте, и он ни за что не пойдет с мамой на курсы американизации. Закончив, он переворачивает газету и начинает сначала.

Можно заглянуть к нам в окно и подумать, что все в порядке. Он здоров, полагаю. Опрятен. Усы подстрижены. Но он как восковая фигура. Если я посажу его слишком близко к печке, он растает.

* * *

Второй и третий ответы из колледжей я получаю в один день – и готов поклясться, что их писала одна и та же чопорная белая секретарша для одного и того же чопорного белого декана. Единственное различие – в одном письме меня именуют «мистер Кацумото». Небольшое разнообразие в отказах полезно – как дополнительная набивка матраса.

Часть II. Требования

Излагайте требования так, чтобы на первый взгляд они казались разумными, но по сути были практически невыполнимыми. Для вашего удобства ниже приведены примеры.

Пример А

Понимая, что соискатель происходит из семьи иностранцев и, скорее всего, принадлежит к рабочему классу и поэтому не имеет достаточных сбережений на оплату обучения и проживания, ОБЯЗАТЕЛЬНО с мучительной ясностью дайте понять, что студенты из других штатов должны полностью оплатить учебу перед началом первого семестра, однако подыскивать жилье и работу до прибытия в учебное заведение не разрешается. Деньги, дорогие белые собратья, это ключ ко многим дверям, и братьям нашим меньшим необходимо постоянно напоминать, что без них все двери для них будут закрыты.

Случись такое до переселения, папа бы на меня орал. «Плохо старался, Стэн» или «И ты ради этого потратил деньги на марку, Стэн?». Он орал бы на университет, на небеса, на председателя приемной комиссии, на служащих почты. Иссеи обычно не орут, но папа это обожал. Думаю, это в нем было самое американское – он научился заявлять о своей свободе во весь голос, чтобы каждый услышал, отстаивать свое пространство в мире, пусть даже это пространство распространяется на уши всех окружающих.

Я хочу сказать, если не в таком разбрасывании собственной свободы заключается квинтэссенция Америки, то я даже не знаю, в чем она заключается.

Теперь отец просто сидит за столом, пялится в газету, а я тихо складываю письма и засовываю под матрас к опроснику.

* * *

Когда Шустрик объявляет, что пойдет добровольцем, как Фрэнки и Мас, все его поздравляют, потому что Шустрик такой человек, что, если уж он записался, кажется, что мы уже победили. Бетт со смехом включает радио Маса и провозглашает: «Надо отпраздновать!»

Все вскакивают, кроме меня и Томми – мы сидим в сторонке.

– Мама с папой собираются написать в опроснике «Нет», – голос Томми почти тонет в музыке. – Они устали от того, как Америка с ними обходится.

Я пожимаю плечами.

– Разве мы все не устали?

Посреди барака наши друзья танцуют, подпевая радиоприемнику, и кажется, я знаю песню, только не могу разобрать слов. Слышится лишь «да», «да», «да», «да».

– Я тоже отвечу «Нет», – говорит Томми.

Я обнимаю его за плечо.

Сколько мы знаем Томми, он всегда пытался завоевать одобрение родителей. Может быть, если он тоже присоединится к партии «нет-нет», то наконец его получит.

Но я в этом сомневаюсь.

* * *

Еще один предварительный отказ, еще одна небрежная белоперчаточная пощечина.

Часть II. Требования

(продолжение)

Пример Б

Неясность превыше конкретики. ОГРАНИЧИВАЙТЕ число курсов, доступных для соискателя, но НЕ УТОЧНЯЙТЕ, на что он может претендовать. СООБЩАЙТЕ соискателю, что его деятельность будет находиться под наблюдением и в юрисдикции Федерального бюро расследований, которое может по своему усмотрению удалить его из вашего учебного заведения. ССЫЛАЙТЕСЬ на «соображения национальной безопасности», чтобы отмести любые возражения соискателя. Это же национальная безопасность! Соискатель ведь не хочет, чтобы стране что-то угрожало, верно? Если он «хороший» небелый, то с радостью примет ваши требования.

* * *

У меня остается всего неделя на то, чтобы решить, кто я – «да-да» или «нет-нет». В один из дней я захожу в столовую, где мама нарезает имбирь для терияки. Кроме нескольких работников, которые промывают рис и моют кухню на другом конце просторного зала с деревянными балками, здесь никого нет, скамейки ножками кверху стоят на столах. Я беру первое попавшееся под руку полотенце и начинаю протирать раздаточную стойку, как делал бы в магазине. От рук начинает пахнуть плесенью.

Ничто не отчищает так, как гадкая старая тряпка.

Мама пожимает плечами, когда я спрашиваю, как она собирается отвечать.

– Не знаю… – Она приподнимает нарезочную доску и смахивает куски имбиря в кастрюлю. – Ты же знаешь, я сюда маленькой девочкой приехала. Не вижу, почему бы мне не заявить официально о своей лояльности.

– А как же Япония?

– А что Япония? Императора я никогда не видела. – Она безмятежно добавляет в кастрюлю соевый соус.

– Ну да, а Рузвельт – твой друг-приятель, так?

Мама смеется и добавляет щепотку нормированного правительством сахара.

– Кто знает, – говорит она добродушно. – Слышал, что первая леди собирается посетить лагеря? Что, если президент поедет с ней? Что, если он попробует мою жареную макрель? Будет так неловко, если я отвечу «нет-нет».

Я усмехаюсь:

– То есть ты хочешь ответить «да» просто на случай, если президент вдруг зайдет в твою столовую?

– Ты меня не слушал, Стэнли? Я же сказала, я еще не знаю. – Оглянувшись через плечо, она вытаскивает из-под фартука бутылочку саке и отливает немного в кастрюлю.

Я смеюсь:

– Мама! Что же скажет Рузвельт?

Она вздыхает и закрывает бутылочку.

– А с отцом ты уже говорил?

Часть III. Заключение

Завершите письмо задушевным оборотом вроде «искренне ваш». ПОМНИТЕ о видимости любезности. Как можно на вас злиться, если вы были так учтивы?

Осталось получить ответ всего от одного колледжа. Я уже чувствую прикосновение сапога к заднице.

* * *

В «Кацумото и К°» было немало инцидентов, особенно в 30-е, когда Япония начала аннексировать территории Китая и России. Священным долгом каждого истинного американца стало бороться с Желтой угрозой, где бы она ни обнаружилась, и мы неустанно отскребали двери, сметали битое стекло с тротуара, заклеивали трещины в окнах или загораживали их листами фанеры.

Но на моих глазах это случилось всего один раз.

Мне было тринадцать, была зима, так что темнело рано, и, когда в магазине зажигали свет, за окном ничего не было видно. Мне это нравилось – мы с папой вдвоем в нашем маленьком мире прилавков, полок, мешков с рисов и коробок с чаем. Мне нравилось то чувство, что охватывало после закрытия магазина, спокойствие после дневной суеты.

Мы заперли кассу. Мы погасили лампы. Мы стояли в дверях, готовясь уходить, оба думали об обещанном мамой на ужин курином караагэ[11], и тут кто-то ударил по стеклу ладонью – бах!

– Чертовы япошки!

В окне проступили бледные лица.

– У нас тут белый район!

Папа схватил меня за плечо. Готов поклясться, он едва не оторвал мне руку.

– Стэн, – сказал он таким голосом, какого я никогда от него не слышал – высоким, напряженным, звонким, будто говорил вовсе не отец, а какой-то писклявый рукоотрыватель. – Иди в заднюю комнату.

– Это белая страна!

Они смеялись над нами. Я слышал их, пока мы крались к кладовой, где они не могли нас видеть, не могли кричать нам это в лицо и смеяться.

Бах! Что-то стукнуло по стеклу, на сей раз не рука, а кирпич.

Что за олух. Даже я в свои тринадцать знал, что грубой силой окно не разобьешь.

Нужно что-то острое. Вроде пестика для колки льда.

Папа взял ломик, которым обычно вскрывал ящики, толкнул меня себе за спину и пробрался к двери кладовой, готовый бить.

Выглянув из-за его плеча, я увидел, как на стеклах появляются написанные белой краской слова – задом наперед, но безошибочно узнаваемые:

Когда они ушли, папа позвонил в полицию. Оставил заявление. Поорал немного. Мы отскребли краску, починили окна и продолжили жить, как будто ничего не произошло, – по крайней мере, делали вид.

* * *

Накануне последнего дня регистрации приходит ответ от шестого и последнего университета. Устроившись на краю койки, я открываю его, в густой тишине барака бумага потрескивает как огонь.

Папа у печки не поднимает глаз.

Ну вот, думаю я. Вот и последнее. Последний отказ. Все-таки в колледж я не поеду. Теперь точно буду знать. Одной долбаной заботой меньше.

Но это не отказ. Это заявочный бланк.

Никаких обручей. Никакого огня. Никакого шовинизма с улыбочкой. Я перечитываю дважды, чтобы удостовериться.

Это просто бланк.

Я медленно выдыхаю. Вот так дела. Вот так чудо – получить шанс быть отвергнутым наравне с остальными. Вот так хрень, я уже забыл, каково это.

Я аккуратно кладу бланк обратно в конверт, боясь коснуться его лишний раз – вдруг он обратится в пыль.

– Папа, – говорю я. – Мне прислали заявочный бланк.

Вначале кажется, что он меня не слышит. Он не оборачивается. Он не шевелится. Восковой отец. Переселенный отец. Возможно, есть какая-то точка невозврата.

Но тут он сворачивает газету и кладет ее на стол у локтя. Ножки стула скребут по беленому полу.

Папа встал. Папа идет ко мне.

– Один из шести, – не помню, чтобы он когда-нибудь говорил так мягко. – Шестнадцать процентов.

– Знаю, знаю, – усмехаюсь я. – Будь это тест, я бы его завалил.

Он обнимает меня за плечи, и взгляд у него серьезный, уязвленный и живой.

– Не думаю, что это был тест для тебя.

* * *

Вечером папа приглашает меня прогуляться. После ужина люди всегда выходят размять ноги и поискать наконечники стрел, и мы присоединяемся к ним на противопожарной полосе, которая идет вдоль периметра лагеря, между бараками и оградой.

Какое-то время папа шагает просто так. Наверное, пытается скрыть то, как он сдал или что-то вроде того, потому что даже после переселения все его движения были неизменно осмысленными и целеустремленными: сделать кофе, набить трубку, перевернуть газетную страницу. Он не из тех, кто бьет баклуши.

Но стоит нам миновать парочку шаркающих по пыли бабушек-иссеек, он громко произносит:

– Моему сыну Стэну предложили поступить в университет.

И я понимаю, что он вышел не просто прогуляться. Он вышел похвастаться.

– Папа! – говорю я.

– Стэн поедет в колледж, – заявляет папа бабушкам. Он не то чтобы кричит, но близко.

Я закатываю глаза и обгоняю папу, оставляя его наслаждаться поздравлениями, но невольно касаюсь рукой нагрудного кармана, чтобы убедиться: бланк по-прежнему там.

Думаю, я мог бы оставить его в бараке, но там с ним может случиться все что угодно. А вдруг Мэри нечаянно бросит его в мусор? А вдруг кто-то забудет выключить плитку и начнется пожар? А вдруг кто-то оставит дверь открытой и бланк просто возьмет и унесет ветром?

Нет, пусть моя надежда будет здесь, со мной, под рукой.

Каждые несколько минут папа останавливается, чтобы сообщить кому-нибудь новость, и вскоре я оказываюсь в двадцати ярдах от него. Солнце почти зашло, но на горизонте еще виднеется последний красный ломоть и озаряет лагерь огненным сиянием.

Неподалеку мистер Уэда, один из холостяков из восьмого блока, кидает палку собаке. Мелкая дворняжка с тявканьем бросается за ней и не замолкает, пока не схватит палку в пасть. Потом она приносит палку обратно, бросает у ног мистера Уэды и снова принимается лаять. Не постигаю, как он может думать при таком шуме, но от старости он, скорее всего, плохо слышит, так что лай, наверное, его не беспокоит.

Не знаю, откуда тут берутся собаки, ведь брать животных из дома нам не разрешили, но…

Бах!

Я вздрагиваю.

Почему-то в памяти возникает белая рука: Япошки вон.

Мистер Уэда падает у ограды.

Выстрел, думаю я. Это был выстрел. Кто-то подстрелил его. И вот он стонет и корчится в пыли.

Похоже, он умирает.

Кажется, я слышу крик. Кто-то кричит.

Похоже, это я.

Я бросаюсь вперед. Кто-то должен помочь ему. Кто-то должен что-то сделать. Я не могу его тут оставить. Я не могу дать ему умереть.

Я не успеваю сделать и пары шагов, как меня сбивают с ног. Очки слетают. Мир мутнеет.

Я пытаюсь отбиваться, но кто-то вжимает меня в пыль. Мне выворачивают руку. Сейчас оторвут начисто.

Папа. Это папа. Он был в двадцати ярдах от меня. Как он успел?

Его голос в моем ухе – тонкий, сдавленный:

– Не надо, Стэн. Не надо. Нет, нет.

Я все еще барахтаюсь в пыли, пытаюсь добраться до мистера Уэды. Дети постоянно убегают из лагеря. Постоянно. Ловить змей и отрывать лапы скорпионам. От них никакого вреда. От мистера Уэда не было никакого вреда. Он был слишком старый. Он плохо слышал. Ему кто-нибудь велел остановиться перед тем, как его застрелили? Его предупредили, прежде чем убить?

Он все еще ворочается в пыли, но его движения становятся все слабее и слабее. Уже совсем стемнело. Мне ничего не видно. Где его собака? Они застрелили его проклятую собаку?

* * *

Нас допрашивают в одном из административных зданий. Что мы видели? Пытался ли мистер Уэда сбежать? Что он делал у ограды?

«Ничего, – говорим мы. – Ничего».

На допрашивают несколько часов. Что нам известно? Состоял ли мистер Уэда в заговоре против Соединенных Штатов? Что он делал так близко от ограды?

Ничего.

Ничего.

Он был «да-да». Он одним из первых ответил на опросник. Он играл со своей собакой.

Наверное, в сотый раз я достаю конверт с бланком из колледжа и верчу его в руках. Уголки уже погнулись. Хрустящая белая бумага покрыта отпечатками пальцев. Я порву конверт в клочки, если буду и дальше его теребить, но я не могу остановиться.

– Что будет с убийцей? – вдруг спрашиваю я.

Папа стискивает мою ладонь, словно предостерегая. Костяшки у него грязные и исцарапанные после нашей борьбы на земле. Думаю, он меня спас. Я бы побежал к мистеру Уэда. Меня бы тоже подстрелили. Я был бы мертв или в больнице, а папу спрашивали бы уже про меня – пытался ли я сбежать.

Неважно, что мне не надо было бежать. Неважно, что мне прислали бланк из колледжа. Неважно, что из лагеря можно уехать. Неважно, что из ста тысяч человек ни одного не признали виновным хоть в каком-то предательстве. Неважно, что завтра я бы тоже стал «да-да».

Один из допрашивающих удивленно моргает.

– С убийцей? – Вид у него ошарашенный.

– Ну да, с убийцей, – говорю я. – Так называют того, кто убивает людей.

Допрашивающий молчит.

На секунду мне кажется, что сейчас я блевану.

– Вы хотя бы можете сказать мне, что случилось с его собакой? – спрашиваю я.

– Стэн… – Глаза у отца налились кровью и опухли от недостатка сна.

Как мы теперь будем спать? Как мы вернемся к нашим де- лам, как будем жить дальше? «Да» и «да»? Наивный первокурсник, как и все остальные! Я буду идти, посвистывая, в увитый плющом учебный корпус, вдали от колючей проволоки, пока папа хвастается по всей противопожарной полосе, где мистера Уэда застрелили за то, что он играл с собакой? Как мы сможем? Как мы сможем хоть что-то делать после этого?

Мне говорят, что собаку никто не видел.

ОТ РЕДАКЦИИ

СЛОВО СТАРОГО ИССЕЯ

В эти смутные времена среди нас нашлись те, кто желает предъявлять претензии Военному управлению по переселению в связи со смертью мистера Уэды. Эти возмущенные глупцы попытаются изобразить мятеж, но когда они столкнутся с последствиями своих поползновений, то проявят свою двуличную сущность и примутся пресмыкаться и умолять о милосердии.

Это те же самые люди, что вопиют о своем прискорбном положении, оплакивают утрату своих домов и пожитков и призывают сначала восстановить их в гражданских правах и лишь потом требовать от них подтверждения лояльности своей родной стране.

Но я говорю: они сами ввергли себя в жалкое положение своими бесхребетными требованиями! Не таковы добродетели японского народа. Давайте же заглушим голоса тех, кто ищет чужой жалости, ибо они должны устыдиться того, что открыто проявляют свою слабость.

Но есть среди нас те, кто в эти патриотические времена публично заявляют о своей преданности Америке, хотя понес- ли те же невзгоды. Есть те, кто даже сейчас отважно бьются на полях сражения, готовые бороться за свою нацию. Отметите прочь свои личные чувства. Посвятите себя службе своей стране. Таковы давние заповеди японского народа. Более того, таковы привилегии тех, кто живет в наших великих Соединенных Штатах.

Гоните прочь тех, кто изворачивается и увиливает! Эти мерзавцы, утверждающие, будто в США нет будущего и безопасности, недостойны благословения этой нации. Избавьтесь от этих смутьянов! Мы должны жить в соответствии с сутью японского духа, сгорая в пламени любви и долга к Америке, нашему Отечеству.

Очнитесь, сыны Японии! Вы, те, в ком горит японский дух! Объединитесь и продемонстрируйте красоту нашего народа миру, отвергните позор всех постыдно нелояльных и недовольных!

Вот все, что я хотел сказать.

На следующий день после стрельбы не просто отменяют школу – отменяют все. Ни тебе работы, ни магазина, ничего! Вся нормальная лагерная жизнь резко замирает, и остается только этот внезапный выверт, как будто все пошло кувырком.

В щель между занавесками я вижу, как люди бегут по улице с лопатами и деревяшками. Словно они схватили первое, что попало под руку, и решили: «Давайте все ломать».

– Айко! – кричит мама. – Отойди оттуда!

Я не обращаю на нее внимания. Я так часто делаю. Это мой старший брат Томми – он-то послушный, пусть даже родители его за это и не хвалят, – в общем, это Томми оттаскивает меня от окна.

В задней части барака мама хватает меня за руку и дергает на пол, где она сидит с моими младшими сестренками Фуми и Фрэнни. Она не говорит Томми спасибо за то, что привел меня, разумеется, но никто от нее этого и не ждет. Они с папой много требуют от Томми, потому что он старший и мальчик, но, как бы он ни старался, никогда не бывают довольны.

Надувшись, я шлепаюсь на пол, скрестив ноги.

Папа берет со стойки рядом с вешалками мою бейсбольную биту. Ладно, если вы так настаиваете, технически это бита Томми – папа подарил ее ему, когда Томми было десять, а мне семь, пытался сделать Томми более подвижным, наверное. Но Томми эту биту ни разу в руки не взял, так что теперь она моя или по крайней мере я так считаю.

Папа от нас отвернулся. Иногда, когда я его представляю, то вижу лишь сзади: блестящие черные волосы, толстая шея, сутулые плечи.

– Сидите здесь, – говорит он нам.

Мама издает протестующий крик, но папа все равно выходит на улицу.

Какое-то время мы сидим на полу. Мама пытается занять Фуми и Фрэнни куклами, а я листаю комикс про Капитана Америку, который прочла уже столько раз, что могу каждую страницу описать с закрытыми глазами.

Но трудно на чем-то сосредоточиться, когда за окнами по улице бродит толпа. Мы то и дело слышим, как кто-то взывает к справедливости для мистера Уэды.

В дверь стучат.

Мама ойкает. Томми вздрагивает.

Я уже вскочила на ноги, но тут мама снова хватает меня за руку.

– Пусть твой брат откроет.

Я в нетерпении постукиваю ногой по полу, пока Томми крадется к двери.

– Кто там?

– Это Мас.

У меня мгновенно светлеет на душе.

Я знаю, что это глупо, но я долгое время считала, что Мас – замаскированный супергерой. Ну то есть вы только на него посмотрите, как он сейчас стоит в дверях: мощные плечи, широкая грудь, столько мускулов – я и названий таких не знаю. Он похож на супермена. Говорю вам, наденьте на него плащ – и он полетит.

– Там дела плохи, – говорит он Томми. – Мы хотим попробовать разрядить обстановку. Хочешь с нами?

Томми косится на маму, та пожимает плечами.

Мне больно от того, как ей наплевать на Томми, но это не мешает мне поднять руку и сказать:

– Я хочу!

Мас улыбается мне. И за это я тоже его люблю: он никогда не обращается со мной просто как с младшей сестренкой Томми.

– Кто-то должен остаться приглядывать за семьей, – говорит он.

Я приосаниваюсь, хоть и понимаю, что он просто хочет помягче сказать, что мне с ними нельзя. Как всегда.

Иногда я мечтаю поменяться местами с Томми. Тогда мама и папа не доставали бы его так, а я могла бы зависать с парнями из Японского квартала, и они не говорили бы мне, чтобы шла домой.

Сквозь дверной проем я вижу, как мимо пробегают люди, крича по-японски.

– Не волнуйтесь, миссис Харано, – говорит Мас, хотя мы все знаем, что мама никогда не волнуется о Томми, если только он не делает что-то, что, как ей кажется, дурно отразится на ней. – Мы вернем его в целости и сохранности.

Едва за ними закрывается дверь, я выворачиваюсь из маминой руки и сую ноги в туфли. Вечно я остаюсь не у дел. Вечно меня бросают.

Но не на этот раз.

Теперь я уже не ребенок. Мне четырнадцать. К тому же остановить меня некому.

– Айко! – кричит мама. – Не смей…

– Я скоро вернусь!

Я выбегаю из барака вслед за Томми и Масом. Издалека я вижу, как к ним присоединяются Сиг, Фрэнки, Шустрик и Стэн Кацумото, и все они направляются в самую гущу переполоха – разнимать дерущихся и прекращать акты вандализма. Ох, как бы я хотела быть там с ними!

Но я тащусь позади, так далеко, чтобы они меня не заметили и не отослали домой.

Надо сказать, меня вообще никто не замечает. Все слишком заняты тем, что вопят и набрасываются друг на друга. Я словно невидимка крадусь мимо взрослых мужчин с досками и самодельными дубинами.

Я теряю наших парней в большой толпе около муниципалитета. Стоит гам, люди набились плотно, как цукэмоно в банке, пропитанные горечью собственного гнева. Я стою позади них, выискивая взглядом супергеройский силуэт Маса.

Но прежде чем я успеваю их заметить, ворота открываются и в лагерь устремляется военная полиция. Полицейские занимают позиции перед административными зданиями, кричат всем разойтись. Стволы их автоматов рисуют в февральском воздухе черные дуги.

Толпа ударяется в панику.

Я пытаюсь бежать, как Флэш, но мне не хватает скорости. Мимо меня проносятся люди – они кричат и пахнут потом и страхом, – и внезапно кто-то врезается в меня сзади. Я падаю на землю, сильно ударяюсь, и кто-то наступает мне на руку. Пальцам больно так, словно по ним врезали битой. Все настолько больше меня. Они даже не видят меня здесь, в пыли. Я слишком маленькая, слишком незаметная.

Меня раздавят.

Тут кто-то кричит: «Айко!» – и я поднимаю глаза.

Мас Ито несется ко мне, а с флангов – парни из Японского квартала. Он подхватывает меня на руки, и вдруг рев толпы становится совсем, совсем тихим, и я слышу, как Томми кричит:

– Айко! Айк, ты в порядке?

Я оглядываюсь вокруг. Мас тяжело дышит надо мной, но несет меня так осторожно. Меня даже не трясет. Рядом остальные парни расчищают нам дорогу, Фрэнки смеется, словно все это ужасно весело. Я улыбаюсь.

– Уже в порядке.

На следующий день военную тревогу отменяют, так что солдатам больше нельзя ходить со спецоружием против беспорядков. Но они все равно ходят с пистолетами, а в лагере многие ходят с гаечными ключами и дубинками для защиты.

Топаз медленно закипает от страха и злобы. Наш папа уходит из дома рано и берет с собой мою биту. Школа стоит закрытая, на работу тоже никто не выходит, и на полях пусто.

Но о людях все равно надо заботиться, так что больничный персонал и работники столовых продолжают выполнять свои обязанности, как обычно.

Мне интересно, продолжают ли работать Шустрик и Стэн, ведь они развозят по столовым еду. Все утро я жду у окна, пока они проедут, и, когда появляется грузовик, выбегаю за ним, не обращая внимания на маму, которая велит вернуться.

Когда, запыхавшись, я прибегаю к столовой, там уже толпа, и сначала я думаю, что люди тоже хотят помочь, но потом понимаю, что они кричат на парней, который уже выскочили из грузовика.

Они обзывают Стэна и Шустрика «предателями» и «штрейкбрехерами». Когда работники столовой выходят, чтобы помочь им заносить еду, толпа кричит и на них, потрясая кулаками.

Я поджимаю губы – мама ненавидит, когда я так делаю, – и бросаюсь на помощь.

Кто-то хватает меня за руку.

Томми. Он, наверное, шел за мной. Он запыхался и говорит:

– Не надо, Айк.

Я с отвращением вырываюсь.

– Ты что, Томми. Там твои друзья. Что бы Мас сделал, будь он здесь?

Он сглатывает. И секунду спустя кивает.

Прежде чем нас успевают остановить, мы хватаем один из мешков с картошкой. Отдавленную вчера руку сводит судорогой, и я едва не роняю свою сторону мешка.

– Айко? Томми? – говорит Стэн Кацумото. За стеклами его очков видно, как брови поднимаются к самым волосам. – Что…

– Томми! – кричит кто-то.

Я узнаю этот голос. Мы с Томми поворачиваемся, вытаращив глаза, все еще сжимая мешок с картошкой.

Это папа. Подбородок у него выпячен – иногда у него бывает такое лицо, и он держит мою биту. В его руках она выглядит страшно, как будто предназначена не для игры, а для чего-то другого, для чего-то опасного.

– Положи это, – говорит папа.

Томми вздрагивает.

– Мы просто хотим помочь? – говорю я.

Звучит как вопрос, хотя я этого и не хотела. Картошка становится все тяжелее, и в поврежденной руке начинает пульсировать боль.

– Нечего им помогать.

– Доброе утро, мистер Харано, – говорит Стэн Кацумото, становясь рядом со мной. – Кажется, утро у вас выдалось продуктивное.

Шустрик прыскает. Никто из парней особо не любит па- пу за то, как он обходится с Томми. Я его за это тоже не слишком люблю, но все-таки… он мой папа.

Я поднимаю глаза на Стэна. Томми говорил, что он видел, как застрелили мистера Уэду. Внутренняя полиция допрашивала его и мистера К. всю ночь и не отпускала, пока им не пришло время регистрироваться.

Теперь Кацумото «нет-нет», как мы.

Как наш папа. И возможно, вся остальная толпа.

Но Стэн здесь, со своими друзьями. И Томми. И я.

Папа прищуривается на Стэна:

– Кето никогда нас не послушают, если мы не объединимся.

– Поэтому вы оскорбляете поваров. – Слова вежливые, но тон у Стэна резкий. – Отличная стратегия, мистер Харано. Я уже чувствую, как объединяюсь.

Папа злобно смотрит на него, но рявкает на меня и Томми:

– Томми, Айко, домой.

– Но папа… – начинает Томми.

В глазах у него слезы, голос дрожит.

Не плачь, думаю я. Папа терпеть не может, когда ты плачешь. Особенно на людях.

– Живо! – орет папа.

Но Томми не двигается с места, на его шее вздулись вены, так он старается сдержать слезы. Тут Шустрик легонько толкает его под локоть.

– Мы все понимаем, Томми. Все нормально.

Мешок с картошкой шуршит, когда мы закидываем его обратно в грузовик.

Когда мы уходим из толпы, руки Томми прижаты к бокам, кулаки крепко стиснуты. По щекам текут ручейки слез, но он теперь даже не пытается их скрыть.

Я беру его за руку, и пару секунд спустя его ладонь расслабляется в моей.

На десятый день после стрельбы всю военную полицию, кроме одного охранника на воротах, отзывают, и какое-то время кажется, что все вернулось на круги своя.

Но стрельба словно что-то надломила в лагере, и это уже никак не поправить.

Одни вернулись к работе, но для других убийство мистера Уэды стало последней каплей, и они прекратили сотрудничать с белыми. Наш папа уже несколько месяцев не ходит на работу на свиноферму. Вместо этого он собирается с другими «нет-нет» и обсуждает, как им защитить себя. На улицах «лояльные» спорят с «нелояльными». Говорят, мы смутьяны. Говорят, мы неблагодарные, ведь Америка столько нам дала. Поговаривают, что нас отправят в другой лагерь, возможно, в тюремный лагерь вроде Санта-Фе, которым управляет Министерство юстиции, а не Военное управление по переселению.

В одно апрельское воскресенье кто-то нападает на священника за то, что он «нет-нет». Пару дней спустя какие-то люди находят нападавших и гоняются за ними с самодельными дубинками.

Некоторые больше со мной не разговаривают, потому что я из семьи «нет-нет». Я чувствую на себе их ледяные взгляды в школе и в обеденных залах.

Лагерь все больше и больше разделяется. Нас ссорят белые со своим опросником, люди вроде «Старого иссея», который написал в газету статью о том, что всех «нет-нет» нужно изгнать, и люди вроде моего папы, который говорит, что «да-да» – сопливые трусы.

Но мы, ребята из Японского квартала, держимся вместе.

Мы вместе ходим в школу, «нет-нет» с «да-да». Мы ужинаем в одном блоке, обычно у Кацумото, потому что миссис К. там работает, и она умеет превращать выдаваемый администрацией нормированный рацион в отличные японские блюда.

Мас организует по выходным баскетбольные матчи. Когда Ям-Ям узнает, что у меня беда с математикой, то предлагает подтянуть, и мои родители соглашаются, потому что больше «да-да» они ненавидят только одно – плохие отметки. Однажды в пятницу вечером Бетт приглашает девчонок к себе в барак, и мы там должны мазаться помадой и румянами и обсуждать, кто в кого влюблен.

Мне такое вообще-то не нравится – мне кажется, кроме Бетт, такое никому не нравится, – но все ей потакают. К счастью, Мэри Кацумото тоже там, и она такая мрачная и ворчливая, что всем смешно.

Мне больше нравится, когда Шустрик учит меня и Кейко вскрывать замки холодильников в пищеблоке, где хранятся овощи и сыры. Я едва могу поверить, что он позволяет мне за ним таскаться, но, если я прошусь, он просто подмигивает и ерошит мне волосы. «Хулиганка, значит, растет? Брату только не говори».

В начале мая, накануне отправки Маса, Фрэнки и Шустрика на военную подготовку с 442-м усиленным пехотным полком, Сиг устраивает вечеринку. Миссис Ито освобождает помещение и уходит в вязальный клуб, так что парни получают барак в свое распоряжение. Они смешивают что-то вроде пунша из воды, измельченного желе и ломтей свежих фруктов, которые Шустрик наверняка стащил из пищеблока. Кровати прислоняют к стене, расставляют стулья для нетанцующих.

И, что лучше всего, – мне разрешают прийти.

Я тут самая младшая, но меня это не волнует. Я сижу в сторонке с Пескариком, у которого на коленях блокнот.

Пескарика я всегда терпеть не могла – ну, немножечко, – потому что он тусит с парнями, хотя он всего на год старше меня и от него даже в драке толку нет.

Но с тех пор как парни начали брать меня с собой, я его ненавижу поменьше.

Теперь он рисует танцоров – ноги машут, юбки взлетают. Каждая фигура – лишь несколько штрихов, но как-то у Пескарика получается передать все изгибы.

– Слушай, а ты и правда хорош, – говорю я ему.

Он косится на меня, застенчиво улыбаясь.

– Тебе нужно для «Рамблера» рисовать или что-то в этом роде, – продолжаю я. – Такому как ты наверняка найдется работа в школьной газете.

Мэри Кацумото шлепается на стул между нами, скрестив руки на груди, словно ей не весело ни капельки.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Мэри сердито на меня зыркает, хоть я и знаю, что она не злится… на меня, по крайней мере.

– Стэн не разрешил мне принести книгу.

К девяти вечера народу набивается столько, что радио Маса в углу едва слышно. Все смеются, болтают и танцуют; когда кто-то жалуется на жару, я встаю открыть окна, а Шустрик в это время подбирается к пуншу с фляжкой в руках. Когда возвращаюсь на место, Томми мне больше пунша пить не дает, так что я смотрю на остальных.

Кейко стоит в дверях, подол юбки развевается на холодном ночном воздухе, а Шустрик устроился рядом, близко, но не вплотную. Я заметила, что он с Кейко всегда крайне осторожен, словно она королева и, если он ее нечаянно коснется, ему придется руку себе отрубить, чтобы искупить оскорбление…

…но на танцпол они возвращаются рука в руке.

Я оборачиваюсь на Мэри, хочу поймать ее взгляд, но она свернулась калачиком в углу, читает одну из книг Маса.

– …Думаю подать на переселение, – говорит Сиг на другом конце комнаты. – Пора выбираться отсюда. Может, двинусь в Чикаго, Город огней!

Бетт взбивает свой светлый парик.

– Это Нью-Йорк, дурень.

– Нью-Йорк – это Город, который никогда не спит, – смеется Ям-Ям.

Вид у Бетт недовольный.

– Но огни-то в нем есть!

Фрэнки фыркает, но он смотрит на Бетт обожающим взглядом, что бы та ни говорила. Она, кажется, не замечает.

– Веселишься, Айко? – Мас садится рядом со мной. Плечи у него такие широкие, что ему приходится сутулиться, чтобы не теснить меня.

Я киваю так старательно, что боюсь, как бы голова не упала с шеи.

– Отличная вечеринка! – говорю я чуточку слишком радостно. – Ты волнуешься? Перед завтрашним отъездом?

Он пожимает плечами. На секунду мне кажется, что сейчас он сделает что-то из того, что парни делают, когда пытаются корчить из себя крутых, но нет. Масу не надо корчить из себя крутого, потому что он и есть крутой.

– Скорее нервничаю, чем волнуюсь.

Нервничает? Мас Ито?

– Почему? – спрашиваю я.

Он переплетает пальцы и несколько мгновений смотрит в пол, а потом снова глядит на меня.

– Помнишь, как после Перл-Харбора казалось, словно вся Америка за нами наблюдает? И как казалось, что мы должны быть крайне осторожны и никому не давать повода думать, будто у нас остались какие-то связи с Японией? Потому что, если мы оступимся, это будет означать не только, что мы против Америки, но и что все – наши родные, наши друзья, все – против Америки и им тут не место?

Я молча киваю. Я вспоминаю и о том, как мама и папа обходятся с Томми, ведут себя, словно все, что он делает и чего не делает, каким-то образом говорит о них, хотя Томми – отдельный человек.

– Думаю, там будет так же, – говорит Мас, – но… сильнее.

– Не переживай, – преданно отвечаю я. – Вы будете лучшими солдатами, какие только служили в этой армии.

Он улыбается, но улыбка выходит натянутая.

– Придется.

Я не успеваю больше ничего сказать – Маса зовет Бетт. Она сгоняет всех парней к стенке, чтобы сделать снимок камерой, которую она заказала в феврале. Фрэнки сердито на нее пялится. Стэн Кацумото ухмыляется – ухмылка сидит на нем, как старый уютный пиджак. Мас встает в центре, лучась улыбкой, обеими руками обнимает своих братьев. Сиг смеется, но, если присмотреться, видно, что он так вцепился в Маса, словно не хочет отпускать его никогда. Пескарик протянул руку, передавая сложенную бумажку Шустрику, который корчит в камеру рожи.

Томми стоит на переднем плане, улыбаясь так, как он никогда не улыбается с семьей, потому что здесь от него никто не требует, чтобы он был тем, кем он не является. Здесь его принимают таким, какой он есть.

Как и всех нас.

Вы никогда не замечали, как свирепеют люди на жаре? Как будто чем жарче, тем они злее. В июне двое парней устраивают драку, вооружившись камнями и бритвенными лезвиями. Неделю спустя вспыхивает потасовка в одной из рекреаций. Люди делают ставки на то, куда отошлют «нет-нет».

Харт-Маунтин в Вайоминге?

Амаче в Колорадо?

Джером в Арканзасе?

Я думаю, не важно, куда нас отошлют. От нас просто хотят избавиться, даже от мелких вроде меня, которым еще нельзя отвечать на опросник самим.

И, что еще хуже, без Маса наша компания вроде как разваливается. Сначала Сигу переходит работа Шустрика на пищеблоке, но Томми родители не разрешают к нему присоединиться. Потом Ям-Ям начинает работать в летнем лагере, куда отец меня не пускает, а Кейко получает работу в конторе при пищеблоке, так что я остаюсь почти одна. Никаких больше баскетбольных матчей, никаких девичников, по крайней мере тех, куда меня бы позвали.

Только Юки как-то нас объединяет. К следующему сезону она хочет улучшить свой показатель отбивания, так что затаскивает нас с Мэри тренироваться с ней.

Как бы я ни любила софтбол, меня это не особо радует. Осенью я пойду в десятый класс, и это значит, что по возрасту я смогу играть с девчонками в новой команде старшеклассниц… если к тому времени правительство не отправит нас в лагерь для «нет-нет».

К тому же папа так и не вернул мне биту.

Взрослые и мальчишки обычно занимают бейсбольные поля в блоках 15 и 21 и никогда не дают нам поиграть, поэтому мы идем на рекреационную площадку между блоком 36 и оградой.

– Здесь мистера Уэду подстрелили, – замечает Мэри.

– Я знаю, – Юки прикусывает губу. – Но куда нам еще пойти?

Однако к июлю мы уже устаем от тренировок. Хочется настоящей игры.

А я хочу, чтобы наша компания собралась вновь.

Приходится поупрашивать, но мне удается убедить всех встретиться на бейсбольном поле блока 15. В Топазе осталось девять ребят из Японского квартала, так что команда у нас есть, а Юки – девчонка достаточно строгая, чтобы заставить парней, которые там будут, сыграть с нами.

То есть не то чтобы нам грозило выиграть. Бетт треплется с мальчишками на внешнем поле. Томми упускает все мячи, что к нему летят. Пескарик даже по стене сарая не попадает. Сиг на третьей базе еще хуже, хоть и хвастается вовсю своими спортивными достижениями.

Хорошо, что за домашней базой у нас стоит Юки в кетчерской амуниции, которую взяла в рекреации. И хорошо, что на шортстопе между второй и третьей базами, как обычно, все контролирует Мэри.

Кейко – это главный сюрприз – играет на первой базе. Ей достаточно лишь протянуть перчатку, и мяч влетает в нее, словно сам по себе. Ей и смотреть на него не надо.

Но меня, Юки, Мэри и Кейко недостаточно, чтобы вытянуть команду. К пятому иннингу счет 7:2 не в нашу пользу. Сиг на третьей базе постукивает по перчатке и напевает: «Эй, бэттер-бэттер-бэттер, бей, бэттер-бэттер-бэттер…»

Он резко замолкает, когда между ним и бараками начинается какая-то кутерьма. Кто-то вопит.

Это мужчина, понимаю я, когда он выбирается из-за здания рекреации. Он еле держится на ногах, загребает пыль.

Несколько мгновений спустя его нагоняют двое парней. Они толкают его на землю. Издалека я не слышу хрипа, но вижу, как его тело сгибается под острым углом, словно из него вышел весь воздух.

Я думаю о миллионе вещей одновременно.

Он – «нет-нет»?

Они – «нет-нет»?

Какая разница?

Что сделал бы Мас?

Никто не успевает остановить меня – я срываюсь с места. Проношусь мимо Мэри, которая ошарашенно на меня смотрит, все еще сжимая в руке мяч.

– Айк, погоди! – кричит Сиг.

Я не обращаю внимания.

Нападающие не замечают, как я приближаюсь к ним сзади, и это, наверное, дает мне преимущество внезапности, но что я буду делать? Они взрослые мужчины, а я просто девчонка.

Но не успеваю я добежать до них, как мимо меня просвистывает мяч. Чпок! Он бьет одного из нападающих в плечо, заставляя согнуться.

Я оборачиваюсь. Мэри отбросила свою перчатку и уже бежит к нападающим с таким лицом, словно сметет их обоих, если не уберутся с дороги.

Все наши бегут с ней. Сиг ближе всего, но Кейко и Стэн не сильно отстают, даже Бетт бежит со своего правого поля, черные волосы развеваются у нее за спиной.

И вот я стою прямо перед нападающими, злобно оскалившись не хуже, чем Фрэнки, кричу, чтобы прекратили.

Хорошо, что Шустрик научил меня бить. Может быть, я смогу врезать одному из них достаточно сильно, чтобы вывести из игры.

Они колеблются. Может, соображают, можно ли бить девчонку.

Но я уже не просто девчонка.

Я – все мы. Сиг и Мэри стоят прямо позади меня. И Стэн, и Кейко, и Томми, и Пескарик, и Бетт, и Юки, у которой бита!

Она вопит: «Оставьте его!» Бетт пытается ее успокоить, но Юки лишь поднимает биту так, словно все кости им переломать готова, если они только слово ей поперек скажут.

Я думала, мне будет радостно видеть, как мы все вместе стоим готовые к битве, но мне не радостно. Мы ведь просто дети. Мы пришли играть в софтбол. Почему нам не дают просто поиграть?

Нападающие разворачиваются и убегают. Мы смотрим, как они исчезают за углом рекреации.

Томми и Пескарик помогают пострадавшему подняться. Кровь течет у него из носа на рубашку.

– Это было крайне глупо, Айк, – говорит Сиг, но при этом ухмыляется. – Фрэнки мог бы тобой гордиться.

Стэн закатывает глаза.

– Нам ведь всем так важно, что подумает Фрэнки Фудзита.

Впрочем, эта ремарка меня не задевает, потому что нам важно, что думает Фрэнки, так же, как важно, что думает Шустрик, или Мас, или любой из нас.

Я улыбаюсь, но улыбка выходит какая-то ненастоящая, потому что игра окончена. Сиг и Стэн уводят избитого парня в больницу. Остальные просто разбредаются, остаемся лишь мы с Юки.

– Айк, ты как? – спрашивает она.

Не глядя на нее, я ковыряю в пыли концом биты.

– Мы проиграли.

На следующий день мы узнаем новости. Теперь все точно. Сегрегация начнется в сентябре, всех «нет-нет» отправят в Туллейк в Калифорнии.

Весь август мы пакуем вещи. Папа и Томми притаскивают деревяшки из мусорных куч и мастерят из них ящики. Мама ходит по бараку, прикрепляет на вещи ярлычки – что в Туллейк, что оставить друзьям, что выкинуть.

Это напоминает мне те дни, когда мы уезжали из Сан-Франциско, только теперь вещей у нас меньше. Больше нет фонографа и пластинок Томми. Больше нет собрания комиксов за десять лет. Больше нет кукол кокэси Фуми и Фрэнни и маминого сямисэна[12], привезенного из Япо- нии.

Но все равно больно. Мы словно вытаскиваем наши корни из сухой почвы, рвем наши хрупкие связи.

Хрусть! Вот софтбольная команда, в которой я могла бы играть.

Щелк! Вот надежды Томми попасть в колледж.

Хуже всего то, что, когда мы снова собираемся в обеденном зале, Бетт объявляет, что будет подавать на переселение.

– Надо только заполнить анкету, – говорит она, пожимая плечами – похоже, она тренировалась перед зеркалом. – Поскольку у Военного управления по переселению офисы по всей стране, мне не нужен ни спонсор, ни работа, ни еще что-то. Мне даже не надо ждать проверки, как раньше.

Она имеет в виду – как до опросника.

Я стискиваю кулаки.

Она может уехать, потому что ответила «да-да».

– Всего одна анкета, – бодро повторяет она, – удостоверение личности с фотографией, и вуаля – я свободная женщина!

– Как ты могла? – кричу я.

Бетт удивленно моргает.

– Айко, я не…

– Ты могла бы подождать! – Я срываюсь со своего места, нависаю над ней, тряся кулаками. Не помню, чтоб я еще когда-то так злилась. – Ты могла бы подождать, пока мы уедем, и не гробить нашу компанию!

– Айко, – начинает Сиг этим своим спокойным разумным тоном, – брось, ты же понимаешь, она не…

Я сердито отмахиваюсь:

– Но ты ведь не могла просто подождать, пока мы уедем? Тебе ведь надо было выбраться отсюда поскорее! – Бетт изумленно смотрит на меня. На глазах у нее слезы, но мне плевать. – Ну так ты нам и не нужна!

Я вылетаю из столовой.

Ветер завивается вокруг меня, швыряет на два шага назад, но я снова рвусь вперед.

Я не знаю, куда я иду. Мне просто нужно куда-то идти.

Нет, шепчет внутри меня тихий голос. Я хочу остаться. Я хочу, чтобы все остались.

Я не успеваю уйти далеко – кто-то меня нагоняет. Это Кейко. Ее легко узнать по тому, как она качает бедрами при ходьбе, но не противно, как Бетт. Я позволяю ей пойти рядом со мной.

Солнце садится. Все небо в красных и оранжевых отблесках, словно мир вокруг нас горит.

– Все уезжают, – говорю я.

Я не гляжу на Кейко, но, кажется, она пожимает плечами.

– Люди всегда уезжают.

Я запоздало вспоминаю, что ее родители до сих пор не вернулись. И родители Шустрика. На секунду мне становится стыдно и я чувствую себя дурой, но потом снова злюсь и останавливаюсь посреди улицы.

– Но это несправедливо, – говорю я.

Кейко поднимает бровь и прищелкивает пальцами, словно сбрасывая ниточку с одежды.

– Жизнь вообще несправедлива, Айк. Ты до сих пор этого не поняла?

Я снова поджимаю губы так, как мама терпеть не может, но ничего не могу с собой поделать. Я не хочу плакать перед Кейко. Я просто… хочу, чтобы все было справедливо, а все несправедливо, и я не могу это изменить.

Я не могла сделать так, чтобы Япония не напала на Гавайи. Я не могла сделать так, чтобы США не посадили нас под замок и рассорили друг с другом. Я не могла сделать так, чтобы Мас, Фрэнки и Шустрик не уехали.

И Бетт.

И все.

Хотелось бы верить, что, будь я больше, или старше, или сильнее, или мальчишкой, или супергероем из моих комиксов, я смогла бы что-то сделать. Кого-то остановить. Врезать плохому парню. Ворваться в Белый дом. Заслонить от пули мистера Уэду. Защитить папу. Разрушить ограду. Сделать что-нибудь.

Но, думаю, и тогда бы ничего не вышло. Хочется верить в супергероев, но мне кажется, есть дела, неподъемные для одного человека, даже со сверхспособностями.

И это несправедливо. Это несправедливо. Это несправедливо.

Кейко все идет вперед, а я тащусь за ней, икая, пытаясь сдержать слезы, пытаясь не дать ей заметить, что я не такая крутая, как она.

Потому что Кейко и впрямь крутая. Не как Фрэнки. Не как Мэри или Бетт.

Она как бы выносливая, если вы понимаете, о чем я. Она как те деревья бонсай, что мистер Хидекава раньше собирал в горах, все перекрученные, обдуваемые ветрами и побиваемые снегом, но грациозные и сильные. Жизнь несправедлива, но она и не должна быть справедливой, потому что Кейко примет все, что жизнь ей преподнесет, и не сломается.

Спустя три с небольшим недели после того, как Бетт подает заявление, она получает бессрочный отпуск из лагеря.

Бессрочный. Это значит, ей можно не возвращаться. Никогда.

Она прощается с нами у ворот.

– Я буду писать, – говорит она и нежно щиплет меня за подбородок.

И, не закатив вечеринку и вообще не сделав ничего такого, чтобы отметить, что еще один человек из нашей компании уезжает, она запрыгивает в автобус, который отвезет ее в Дельту, где она сядет на поезд до Нью-Йорка.

Надеюсь, она будет счастлива там, в большом городе под яркими огнями.

В ночь перед нашим отъездом я не могу уснуть. Даже закрыв глаза, я вижу опустевшие комнаты. Голые полки. Голодный шкаф. Несколько часов я верчусь и ворочаюсь с боку на бок, ложусь то так, то эдак, койка скрипит подо мной.

Не знаю, во сколько поднимается папа, но, когда он идет к выходу, свет, льющийся в окна, на которых больше нет занавесок, синий и холодный. Папа стоит в дверях, и я вижу лишь его спину. Напряженные плечи. И мою биту в его руке.

Я приподнимаюсь. Я не знаю, куда он идет. В последнее время драк не было. Квитаться не с кем. Некого бить.

Но может быть, он как я.

Может, он хочет сделать хоть что-нибудь. Сломать что-то. Заявить о себе. Сказать: «Так нельзя». Сказать: «Мне плохо». Сказать: «Да будьте вы все прокляты за это».

– Папа, – говорю я.

Он замирает – одна рука на дверной ручке.

– Ложись спать, Айко.

Я не слушаю его и встаю. Шпаклевка под босыми ногами холодная и гладкая.

– Отдай мою биту, – говорю я.

Он почти поворачивается. Я почти вижу его лицо.

– Что?

Я иду к нему, медленно шагаю по выкрашенному в синий полу.

– Это моя бита. Она для бейсбола. Она для игры. Не для… того, что ты там задумал. – Я протягиваю руку, пальцы дрожат. – Отдай ее мне.

Я не говорю «пожалуйста». Мне это не нужно.

Он мне должен.

Ну хорошо, кто-то что-то мне должен, и, если я не могу получить ничего из того, что снова объединит нас в этом идиотском мире, пусть это будет хотя бы моя бейсбольная бита.

Но он не дает биту мне – он ее роняет, и она со стуком падает на пол и слегка подскакивает, ударившись концом.

Фрэнни и Фуми начинают плакать.

Папа выходит за дверь.

Мама и Томми поднимаются, чтобы успокоить близняшек, а я беру свою биту и пробираюсь обратно в постель, кладу биту рядом с собой и крепко сжимаю.

Понемногу в бараке вновь воцаряется тишина, и все засыпают.

Кроме меня. Я еще долго лежу без сна, сжимая биту. Древесина под моими пальцами отполирована множеством дворовых матчей, множеством рук, что ее сжимали, и я гадаю, оставили ли они на ней свой след, въевшийся в волокна, как пот, как кровь, как любовь, – руки Маса, руки Фрэнки, Шустрика, Бетт, Юки, Ям-Ям, Кейко, Сига, и Пескарика, и Стэна, и Мэри.

И мои руки.

И руки Томми.

Я так и засыпаю, с битой в руке, и просыпаюсь с ней.

Я с остальными девчонками жду автобуса у главных ворот. Я так взбудоражена, что не могу перестать улыбаться, хотя щеки уже болят.

Это наша первая выездная игра с тех пор, как мы приехали в Топаз, и я готова. В прошлом году все было еще слишком сумбурно, все еще слишком нас боялись, и никто толком не занимался девочками, и нормальной спортивной команды у нас не было. Но в этом году мы взяли свою судьбу в свои руки. Мы не только организовали софтбольную команду старшеклассниц, но еще и играем в реальной лиге, как все.

Какое же это чудо, думаю я, быть как все! На ближайшей сторожевой вышке над нашими головами пусто. Строго говоря, с тех пор как из лагеря уехали «нет-нет», на всех сторожевых вышках пусто. Ворота стоят открытыми день и ночь, и только на главных после заката дежурит один охранник. И самое замечательное – можно выходить и возвращаться когда захочешь. Я протискиваюсь под колючей проволокой на ежедневных пробежках. В прошлые выходные мама и папа даже взяли меня и бабушку на семейный пикник в пустыне. Бетт бы вся извелась – сидеть на земле! насекомые повсюду! – но Бетт в Нью-Йорке, и все было нормально. Как будто после ограничений, и переселения, и опросника, и всего этого мы наконец снова стали обычными американцами.

Теперь мы едем играть со старшей школой Дельты, ближайшей к нам, и мы им покажем, что и в традиционных американских развлечениях мы тоже хороши.

«Кролики Дельты» – наши главные соседи и поэтому соперники, но команда Топаза рада играть с любыми белыми. Мы обожаем их обыгрывать. Мы обожаем узнавать из новостей из других лагерей Военного управления по перемещению, как другие команды их обыграли. Как будто нам надо что-то доказать, раз мы меньше, ниже ростом, хуже экипированы и вообще.

Не то чтобы я ненавидела белых и все такое. Никого я не ненавижу. Наша тренер, мисс Дженкинс, например, чудесная. Она вместе с другими учителями начальных классов живет в специальном здании в южной части лагеря. У нее темно-русые волосы и фарфоровая кожа, из-за которой Бетт раньше все время ныла: «Как у нее так получается? У нее что, пор нет?» А еще мисс Джей, наверное, чуть ли не самый милый человек на земле, хотя, может быть, она чересчур милая, если вы понимаете, о чем я. Ей повезло, что она хороший тренер, иначе бы ее вообще никто не слушал.

Смеясь и болтая, мы забираемся в автобус, и наш водитель, мистер Грегсон, приветствует каждую из нас кивком.

– День добрый, барышни.

– Здрасьте, мистер Г.! – я ухмыляюсь ему и плюхаюсь на второй ряд, за миссис Джей.

– Настроились на игру? – спрашивает мистер Грегсон.

Мистер Грегсон мне тоже нравится. Живет он в Дельте, но много ездит и работает на автобусах до лагеря, так что он почти всегда здесь. Если не присматриваться, кажется, что он всегда сердитый, потому что весь лоб у него в морщинках, а уголки рта вечно смотрят вниз, как кончики перевернутой дынной корки, но его голубые глаза неизменно светятся улыбкой. Я знаю, что у него дети играют за школу Дельты, но хочется думать, что по секрету он болеет за нас.

Мистер Грегсон заводит мотор, и я киваю.

– Еще как настроились!

Мы выкатываемся из главных ворот на грунтовую дорогу, что ведет в Дельту, и девчонки вопят. Напротив меня Аки «Мори» Морикава, наша звезда-подающая, лопает пузырь из жвачки и подмигивает мне.

Я смеюсь. Я много чего люблю в софтболе, но больше всего – это гудение воздуха перед игрой, как будто мы с девчонками электрические и от наших рук и ног летят искры, и, что бы там ни делалось в школе, в лагере или где бы то ни было еще, в эти мгновения я не сомневаюсь: мы ни за что не проиграем.

Большая часть команды приводит в порядок волосы, потому что нельзя показываться на поле точно толпа растреп, но то и дело кто-нибудь заводит кричалку, чтобы поучить новых девочек, которые только перешли в старшие классы или пришли на замену «нет-нет» вроде Мэри Кацумото.

– Эй, «Бараны»! – выкрикивает Джейн «Абунай» Инай, привставая с места. – Что это вдруг земля трясется?

Остальные отвечают:

– Это команда «Баранов» несется!

– А что это в небе, как гром, гремит?

Мы уже топаем ногами, наши крики эхом отдаются от металлического потолка автобуса, и старый добрый мистер Грегсон постукивает ладонью по рулю.

– Это подача «Баранов» летит!

– Эй, «Кролики», вам конец!

– Аки Морикава у нас молодец!

Потом мы начинаем сначала, уже для другой девочки, пока не перебираем всю команду, а потом снова болтаем и поправляем волосы. Мы едем мимо птицефабрик и свиноферм к Дельте.

Дельта – маленький сонный городок, по крайней мере в сравнении с Сан-Франциско, но нам, так долго сидевшим взаперти в лагере, главная улица кажется райским метрополисом, пусть даже Бетт не согласилась бы с этим. Здесь есть кафе, секонд-хенд, банк и продуктовый магазин, и все закрывается в шесть вечера. Когда мы проезжаем мимо магазина, видно, как продавец вручает рожки с мороженым парочке светловолосых девочек с хвостиками.

Ох, как же я скучаю по настоящему мороженому. Эскимо на палочке, которое продается в нашей лавке, – это не то, да и его тебе может не достаться, потому что, пока стоишь час в очереди, все распродадут.

Когда мы подъезжаем к школе, вся команда уже вибрирует от волнения. Мы торопливо хватаем наше обмундирование и трусцой бежим к гостевым скамейкам.

Все, кроме меня. Я останавливаюсь на краю поля – грудной протектор и щитки для голеней свисают с одной руки, перчатка и шлем с другой – и делаю длинный глубокий вдох.

Мы с Мэри всегда так делали, просто чтобы впитать атмосферу. Синее небо. Стук биты. Я раньше шутила, что это должно быть одним из наших неотчуждаемых прав – жизнь, свобода и софтбол. Мэри закатывала глаза.

Другие девочки начинают разогреваться. Думаю, наши новые игроки неплохи, но внутреннее поле, наверное, могло бы быть и получше – теперь, когда Мэри и Айко уехали в Туллейк. Интересно, играют ли они там?

Надеюсь, что играют. Надеюсь, они покажут тамошним, на что способен Топаз.

Я опускаюсь на колени в траву – тут настоящая трава, а не пыль, как в Топазе, – и касаюсь земли. Травинки царапают ладонь – они колкие, как Мэри.

– Жалко, что тебя тут нет, – говорю я.

Мои пальцы натыкаются на что-то гладкое и прохладное. Это пятицентовик, наполовину вросший в траву. Я поднимаю его, обтираю от земли. Это похоже на знак.

Поднявшись, я подбрасываю монету в воздух, ловлю и бегу к остальной команде. Поехали, думаю я. Мы не проиграем.

Мы с Аки немного перебрасываемся мячом, чтобы размяться перед серьезным делом, а потом – чпок! чпок! чпок! Мяч за мячом влетает в мою перчатку. Все хорошо. Все как надо.

Когда приходит время игры, все мы встаем под государственный гимн и салютуем флагу, и я думаю, сколько раз приходится Масу и парням слышать эти звуки в лагере Шелби. Я представляю, как они стоят на строевом плацу ровной шеренгой, кроме Шустрика, который, наверное, постоянно ерзает и корчит рожи Фрэнки.

Тут на поле выбегают девчонки из Дельты, и мы на наших скамейках готовимся отбивать.

Благодаря помощи Мэри и Айко я в этом году четвертый бэттер[13], и это, если спросите меня, здорово. Я все лето надрывалась на тренировках и рада, что мне есть что продемонстрировать.

Ух, как «Кролики» сейчас удивятся.

Я занимаю свое место на скамейке, а наш первый хиттер, Джейн «Абунай» Инай идет на поле.

– Абунай![14] – вопим мы. – Абунаааааай! Опасность! Опаааааасность!

На круге она выглядит просто великолепно: длинные ресницы, широкие бедра и понты не хуже, чем у парней. Прежде чем ступить на базу, она бросает взгляд через плечо и подмигивает нам.

Мы кричим, свистим, поднимаем настоящую бурю.

И снова это чувство, как будто мы молнии, которые вот-вот расчертят небо, как будто за нами останется горящий след.

Я трогаю пятицентовик в кармане на удачу. Мы не проиграем.

Я наврала. Больше всего в софтболе я люблю чувство после игры, когда ты знаешь, что выложилась без остатка – ты уничтожила противника, и ты на вершине мира, потому что дала миру все, что могла, а могла ты очень многое.

Мы разбиваем «Кроликов» в пух и прах. Мы бьем их со счетом 17:3. У нас лучше защита. Мы быстрее ловим мяч. Аки выбивает раз за разом, девчонки из Дельты машут битами и пропускают все хитрые подачи. Джейн в полном соответствии со своим прозвищем добирается до базы каждый раз, когда приходит ее очередь. В третьем иннинге я забиваю решающий мяч – впервые! – и девчонки выкрикивают мое прозвище, пока я обегаю базы, посылая товаркам по команде воздушные поцелуи.

– Давай, Снежинка!

Мы словно королевы. Нет, словно богини. Мы царим над полем.

Когда мы вернемся, я расскажу обо всем Пескарику. «Топаз Таймс» плевать на женский спорт, но Пескарик в этом году в штате школьного «Рамблера», рисует для них, и я позабочусь, чтобы лагерь о нас узнал так или иначе!

Солнце уже садится, когда мы забираемся обратно в автобус, потные, победоносные, громкоголосые.

– Славно потрудились, барышни, – говорит мистер Грегсон, чуть улыбаясь.

Я сажусь на свое место во втором ряду и поздравляю всех девчонок, когда те проходят мимо.

– Ты отлично играла сегодня, Юки, – говорит мисс Дженкинс, занимая свое обычное место передо мной, и автобус трогается.

– Спасибо, мисс Джей!

– Если будешь совершенствоваться, однажды сможешь играть во Всеамериканской женской профессиональной бейсбольной лиге.

– Я? Да куда мне! – смеюсь я. – Там девчонки гениальные.

Я все лето читала о них в папиных газетах – «Красотки», «Синие Чулки», «Кометы», «Персики», Хелен «Ники» Николь, Дороти «Кейми» Кейменшек, Глэдис «Терри» Дэвис.

Мисс Дженкинс склоняет голову набок.

– Кто знает? Ты тоже можешь стать гением.

Ухмыляясь, я откидываюсь на спинку сидения и воображаю себя в форме «Персиков». Юки «Снежинка» Накано, потому что мое имя по-японски означает «снег». За окном – сверкающий закат Юты, все цвета смешались, как в щербете.

Как в мороженом.

– Сейчас почти шесть! – вскрикиваю я, вскакивая с места.

Мисс Дженкинс глядит на меня, удивленно подняв бровь.

– И?

– И магазин скоро закроется! Мисс Дженкинс, что скажете, если мы сделаем остановку у продуктового и возьмем мороженого?

– Да! – кричит Аки. Она принимается колотить по спинке сиденья перед собой и скандировать: – Мороженое! Мороженое!

Остальные присоединяется:

– Мороженое! Мороженое!

Вид у мисс Дженкинс растерянный, ее бледное лицо становится розовым.

– Девочки! – кричит она.

– Неужели мы не заслуживаем маленькой награды за наш усердный труд? – спрашиваю я самым разумным тоном, вроде как «не будьте неразумны, мисс Дженкинс». – Был такой хороший день, верно? Мы выиграли – нет, мы разгромили соперника – в нашей первой выездной игре…

Девчонки хором вопят.

Мисс Дженкинс прикусывает губу, но видно, что она начинает поддаваться.

– Я не знаю…

– Пожалуйста! – тяну я, изо всех сил изображая Бетт, которая может уговорить кого угодно на что угодно. – Пожалуйста-пожалуйста, можно? С вишенкой сверху?

Мисс Дженкинс косится на мистера Грегсона в зерка- ле заднего вида. Он пожимает плечами, но в глазах – улыбка.

– Хорошо! – наконец говорит она. – Хорошо, вы меня убедили.

Мы испускаем радостный крик.

– Но вы все внутрь не пойдете, – добавляет мисс Дженкинс, стараясь быть строгой. – В магазине не обрадуются такому нашествию за десять минут до закрытия.

Мы стонем.

– Но тебе можно, Юки. Ты у нас главная зачинщица, можешь пойти со мной и вынести мороженого всей команде. Что вы хотите, девочки?

Все принимаются судорожно подсчитывать мелочь и выкрикивать заказы. Я с ухмылкой смотрю, как мисс Дженкинс спешно записывает их на обороте командного списка.

Мы подъезжаем к магазину за семь минут до закрытия. Снаружи кажется, что магазин светится точно бумажный фонарик или что-то такое. Внутри рядом с объявлениями о скидках и уценках видно продавца в белом фартуке, он вытирает прилавок. Лицо у него красное, из-под бумажной шапочки выбиваются пряди буровато-седых волос, глаза голубые, как у мистера Грегсона.

Мы с мисс Дженкинс выпрыгиваем из автобуса. Я так взбудоражена, что едва удерживаюсь, чтобы не забежать в магазин и не сделать посреди зала, на полу в шашечках, пируэт.

Когда мы входим, над нашими головами звенит колокольчик. Продавец смотрит на нас, но я не могу оторвать глаз от ящика с мороженым: ароматное шоколадное, бледно-розовое клубничное, нежное пекановое…

Но когда я поднимаю взгляд, то вздрагиваю.

Человек за прилавком уставился на меня, и глаза у него колючие, как битое стекло.

Я оборачиваюсь. Он, наверное, увидел автобус за окном и никого не хочет обслуживать перед самым закрытием. Но семнадцать шариков мороженого – потому что мы и для мисс Дженкинс возьмем, разумеется, – это же ничего ужасного, так?

Я предоставляю мисс Дженкинс вести переговоры, поскольку она милая белая леди, а сама встаю у прилавка, спрятав руки за спину, словно так я буду меньше раздражать продавца.

– Добрый вечер, – доброжелательно говорит мисс Дженкинс, хоть продавец, похоже, не рад ее слышать. – Надеюсь, нам еще не слишком поздно взять мороженого. Девочки только что выиграли матч и…

Ее голос словно увядает, когда она замечает, что продавец даже не смотрит на нее.

Он смотрит на меня.

Я и так низенькая – в женской лиге меня могли бы прозвать Коротышкой Накано, – но от того, как продавец на меня уставился, мне хочется стать еще меньше. Я отступаю назад.

– Кхм… – мисс Дженкинс откашливается и смотрит в свою бумажку с нашими заказами. – Одно клубничное в сахарном рожке, пожалуйста, два шоколадных пудинга в стаканчике, одно шоколадное в вафельном рожке…

С каждой секундой продавец багровеет все сильнее, глаза становятся злыми и опасными.

Абунай, думаю я.

Я пытаюсь остановить мисс Дженкинс, тяну ее за рукав.

– Слушайте, мисс Джей, давайте просто уйдем, ладно?

Но она не обращает внимания, или просто не слышит, или не хочет слышать, потому что она продолжает:

– Одно шоколадное с вишенкой све…

– МЫ ЗДЕСЬ НЕ ОБСЛУЖИВАЕМ ЯПОШЕК! – вопит продавец так, словно больше не может сдерживаться. Его оглушительный голос отдается у меня в голове эхом

ЯПОШЕК

ЯПОШЕК

ЯПОШЕК

В отличие от эха, он не стихает.

Я слегка отшатываюсь, моргая. Это не большой город, где Бетт обзывают «япошкой» на улице незнакомые люди. Жители Дельты нас знают. Они работают среди нас. Они уже играли на нашем бейсбольном поле. Они показывали нам свою художественную самодеятельность, как и мы им. Они знают, что мы ничего плохого не сделали.

Как они могут все равно нас ненавидеть?

Мисс Дженкинс замирает, словно это ее обозвали. Она стискивает мою руку так, что сначала мне кажется, будто это я сделала что-то не так.

Но потом я вижу ее испуганное лицо со слезами на глазах и понимаю, что ни в чем не виновата. Я сердито выдергиваю у нее свою руку и выбегаю из магазина. В ушах отдается немелодичный звон колокольчика.

Мисс Дженкинс всхлипывает, пока мы идем по тротуару. Уже стемнело, небо окрасилось в цвет тутовых ягод. Я слышу, как позади нас с громким клац запирают дверь. Я не оборачиваюсь. Я не хочу видеть это налитое кровью лицо, эти полные ненависти глаза.

– Что за человек такой! – плачущим голосом говорит мисс Дженкинс. – Что за ужасный человек! Мне так жаль, Юки…

Я обрываю ее:

– Кончайте плакать, мисс Дженкинс. – Как будто я взрослая, а она девочка. Как будто я ругаю ее за проступок, о котором она могла бы сама догадаться. Ведь разве она не могла догадаться? – Давайте просто поедем в лагерь, ладно?

Я стараюсь говорить мягче, словно это ей нужна защита, хотя она тут старшая. И белая.

Не знаю почему, но я ненавижу ее за это. За то, что она белая. За то, что она поставила меня в такое положение. За то, что не заступилась за меня. За то, что оказалась такой слабой, что мне пришлось быть сильной.

Я ненавижу ее почти так же, как продавца. И девочек из женской профессиональной лиги, потому что я знаю: я никогда не смогу играть с ними. И себя я тоже немножко ненавижу за то, что думала, все может быть по-другому.

Мисс Дженкинс кивает, икает пару раз и вытирает глаза. Я смотрю ей в затылок, когда она молча садится в автобус.

Мистер Грегсон тихо смотрит, как я поднимаюсь по ступенькам.

– Сочувствую, барышня, – говорит он.

– Ага, – отвечаю я, не глядя ему в глаза. Они у него голубые, как у того человека за прилавком.

Я вжимаюсь в свое сиденье, как только могу, чтобы меня не было видно.

Я думала, все снова будет нормально. Я думала, я не проиграю.

Но может быть, это я виновата, потому что только теперь поняла – пока это считается у нас нормой, такие, как я, всегда будут проигрывать.

Последние лучи света покинули небо, и в темноте единственное, что указывает на близость лагеря, – кислые миазмы канализации. За окном возникает силуэт сторожевой вышки главных ворот.

Прислонившись лбом к стеклу, я смотрю на лагерные строения, автобус останавливается, мотор затихает. Охранников больше нет, но вышки и ограду не убрали. Лагерь не расформировали. Мы указали в опроснике «да» и «да», но мы все равно здесь.

Я собираю свое обмундирование, ежась. Если с нами так обращаются, что же будет с Мэри и Айко в сегрегационном лагере, куда отправили всех япошек, отказавшихся признаваться в лояльности этой стране?

Сегрегационный центр Туллейк, Калифорния

В Туллейке нет даже нормальных автобусов, чтобы отвезти нас от станции в сегрегационный центр. Вместо этого нас заталкивают в армейские грузовики, где мы должны скорчиться под брезентовыми навесами, а вооруженные солдаты захлопывают за нами откидные борты и стучат по боку кузова, давая водителям знать, что мы готовы к отправке.

Мама вздрагивает.

Будь это автобус, я бы приникла к стеклу, разглядывая пустынный пейзаж, но приходится сидеть, сгорбившись и расставив ноги, как парень.

Папа неодобрительно хмыкает, но мне плевать, что он думает.

– Думаешь, Мас ездит на таком грузовике в Шелби? – спрашивает меня мой одиннадцатилетний брат Пол, когда нас начинает качать и трясти.

– Ага, – отвечает мой старший брат Стэн, – как и вэ-пэ.

– Что такое вэ-пэ?

– Военнопленные.

Полагаю, Стэнова ирония не укрылась ни от кого, даже от Пола, который поумерил свой энтузиазм и затих. Другие семьи в грузовике неловко ерзают, а дорога разворачивается позади нас вялой серой лентой, бессмысленно развевающейся в кильватере машины.

Когда мы подъезжаем к Туллейку, кто-то в задней части грузовика гневно фыркает.

Ограда здесь в три раза выше, чем в Топазе, из сетки-рабицы с колючей проволокой поверху – думаю, на случай, если кто-то попытается сбежать, – а сторожевые вышки еще выше.

Ах да, и тут есть танки. Мы даже не успеваем выбраться из грузовика, а я уже насчитываю шесть штук – приземистые серо-зеленые громадины с пулеметами на верхушках.

– Убойно перестарались, – шепчет мне Стэн.

Мама шикает на него.

Раньше я бы засмеялась. Теперь я не обращаю на брата внимания и первой выпрыгиваю из грузовика. Почва размокла от дождя, и, едва я приземляюсь, на брюки мне брызгает грязь.

Туллейк состоит из таких же рубероидных бараков, что и Топаз, но когда я иду к одному из них по противопожарной полосе, прочь от родителей и братьев, которые суетятся, пытаясь подсчитать наш багаж, кажется, что здание еще длиннее, чем в Юте.

Топаз вмещал восемь тысяч человек. Сколько же нелояльных они ожидают здесь? Десять тысяч? Пятнадцать?

Начинает моросить, и на фоне приглушенного «кап-кап-кап» я понимаю, что вокруг странно тихо. Когда мы приехали в Топаз, бойскаутский оркестр играл марши, но здесь слышно лишь хлопанье дверей и напряженные голоса. Оптимистка вроде Юки оценила бы полное отсутствие в Туллейке притворства.

Но я не оптимистка.

– Мэри, – прерывает папа мои размышления, – помоги матери.

Я оборачиваюсь через плечо, просто давая ему понять, что услышала. Замечаю, что папины усы пора подстричь. За последнюю пару дней в поезде они выбрались за пределы верхней губы, и вид у папы стал неухоженный и дикий.

Папа снова окликает меня, но я отворачиваюсь, не обращая внимания.

Весь день моя семья распаковывает вещи и обустраивается в новом жилье, выделенном лагерной администрацией.

Едва взглянув на него, мне хочется сморщиться от отвращения. Все та же паршивая угольная печь, но здесь даже не позаботились о шпаклевке – на полу голые доски, а стены не достают до стропил, так что любой звук слышно на весь барак. Добавить навозный запах, и будет совсем как в Танфоране.

Я ставлю свою койку в углу, плюхаюсь на комковатый армейский матрас и зарываюсь лицом в книгу, которую привезла из Юты.

Я уже дважды прочла ее в поезде, но это лучше, чем иметь дело с семьей.

– Лежи-лежи, не вставай, – говорит Стэн, помогая папе сметать паутину с потолка. – Мы справимся.

Я не отвечаю.

У Стэна нет никакого права жаловаться на Туллейк. Это его вина – его и папина, – что мы вообще здесь оказались. Мама хотела ответить «да» и «да», но они достали топор войны. Они хотели что-то доказать. Из-за них нас послали сюда.

– Поднимайся, – говорит папа.

Я выглядываю из-за края книги. Папа со Стэном поставили стол у печки, и папа уставился на меня, стиснув зубы так, словно старается не закричать. Полагаю, ему не хочется, чтобы соседи узнали, что он не может приструнить собственную дочь.

Я спрыгиваю с койки и выхожу за дверь.

– Эй, а почему ей можно? – говорит Пол.

– Мэри! – несется мне вслед мамин голос.

Но я не отвечаю и не останавливаюсь.

* * *

Когда я возвращаюсь, все уже поужинали и папа сидит за столом с трубкой. Пока я снимаю туфли у двери, Пол прыгает вокруг, спрашивает, где я была.

– Нигде, – отвечаю я.

Я на полпути к своей койке, когда папа рявкает:

– Прибери это.

Повернувшись, я вижу на чумазых досках пару пятнышек грязи. С мрачным видом беру из угла тряпку. Стэн тоже берет и опускается на колени рядом со мной. Словно это искупит его вину за то, что он стал «нет-нет» и мы оказались здесь.

– Полегче, – говорит Стэн спустя пару мгновений. – Ты дырку в досках протрешь. Что ты будешь делать, если папа заставит тебя весь пол менять?

Я лишь тру сильнее.

– Айко и Томми заходили, – добавляет Стэн. – Айк говорит, тут есть софтбольная команда.

– Рада за нее, – огрызаюсь я.

Мы завершаем уборку в молчании, под яростным папиным взглядом.

* * *

Я была права. Туллейк больше Топаза. В Топазе было тридцать шесть блоков, а здесь семьдесят четыре, поделенные на восемь районов. Семь из них обычные, как блоки в Топазе, но восьмой район стоит в отдалении от прочих на юго-восточном конце лагеря. Его еще достраивают, потому что каждый день прибывает все больше «нет-нет», но местные уже прозвали его Аляской – из-за расположения.

Население Туллейка уже в два раза превышает население Топаза, и число жителей растет. Говорят, что к окончанию сегрегации ожидают восемнадцать тысяч человек. Восемнадцать тысяч – это в сравнении с топазскими восьмью. Я так скажу: это очень много «смутьянов» в одном месте. Что за гений это придумал?

На тот период, пока лояльные будут выезжать из Туллейка, а нелояльные заезжать, Военное управление по переселению отменило школу, но папа записывает меня в одно из тех импровизированных учебных заведений, что японские культурные организации устраивают в рекреациях.

– Это пойдет тебе на пользу, – говорит он. – Может быть, научишься каким-то манерам.

Каждый день мы говорим по-японски, изучаем японские обычаи, занимаемся японскими искусствами и ремеслами. Насколько я понимаю, предполагается, что так мы готовимся к возвращению в Японию, и некоторым девочкам это страшно нравится, но я большую часть времени читаю под партой или представляю, как протыкаю себе глаза палочками для еды.

Я не хочу возвращаться в Японию. Я и в Туллейк не хотела ехать, вот только мне всего нескольких месяцев не хватало до возраста, когда можно выбрать самой.

Однажды, когда я читаю книгу из английской лагерной библиотеки, притворяясь, будто учу иероглифы кандзи, дверь в задней части комнаты открывается, и с громким эхом к центру следуют шаги. Топ-топ-топ. Шаги останавливаются у моей парты, и краем глаза я улавливаю поношенные кожаные рабочие ботинки и шнурки, заклеенные на концах скотчем, чтобы не махрились.

Я раздраженно поднимаю голову.

В мое пространство вторгся парень моего возраста. У него волнистые волосы и рубашка в черную и красную клетку, заправленная в штаны так аккуратно, что очевидно: парень перестарался.

Словно уловив мой оценивающий взгляд, он опускает глаза.

Я сурово на него зыркаю, засовывая книгу поглубже под парту.

– Да, мистер Тани? – спрашивает учитель.

Но ответить он не успевает – кто-то говорит:

– Еще кто-нибудь чует дым?

Мы все выпрямляемся, принюхиваемся. Ребята, что сидят у грязных окон, высовываются наружу.

– Спортзал горит! – кричит один из них.

Мы выбегаем из класса, не обращая внимания на призывы учителя сохранять порядок. Компания мальчишек развела костер между свежепостроенным спортзалом и пунктом регистрации, где каждый день оформляют новоприбывших «нет-нет». Сжимая в руках чемоданы, новички удивленно моргают и тупо пялятся на пламя, пока сотрудники администрации пытаются поскорее загнать их внутрь.

– Банзай!

Мальчишки со смехом швыряют в огонь скамейку.

Хрусть!

Толпа ахает и отшатывается. Искры взмывают вверх точно бабочки. Я тоже смеюсь. Некоторые бросают на меня сердитые взгляды, но мне плевать. «Банзай» – это японский боевой клич. Стэн с друзьями так кричали, когда прыгали с дерева или скатывались по склонам дюн в старых ящиках из-под фруктов. Не знаю, хотят ли эти ребята что-то доказать или они просто глупые мальчишки, да и какая разница. Сжечь бы все это дотла.

– Что смешного? – спрашивает кто-то.

Это парень в громких ботинках. Я снова зыркаю на него, надеясь, что он поймет намек и оставит меня в покое.

– Мэри! – Слева от себя я вижу Айко – она расталкивает людей локтями, совсем как в Топазе перед магазином в день, когда привозят мороженое. Щеки у нее раскраснелись от волнения.

Я поворачиваюсь к Топотуну спиной.

– Привет, – говорю я. Айко – пожалуй, единственный человек, которого я могу выносить во всем этом проклятом лагере и может быть, во всем этом проклятом штате. В том смысле, что она хотя бы здесь тоже не по своему желанию.

– Может, нам надо что-то сделать? – спрашивает она.

Будь мы в Топазе, то может, и надо было бы. Может, если бы вся наша компания была вместе. Но мы в Туллейке, и Стэна с Томми тут сейчас нет. Только Айко и я.

Поэтому я пожимаю плечами:

– А чего суетиться?

Она моргает, а я стараюсь не обращать внимания на проступающие на ее лице обиду и разочарование. Секунду спустя Айко говорит:

– А как же пожарные?

Топотун отвечает у меня за спиной:

– У них проблемы с машиной.

Я вызвериваюсь на него:

– Тебя никто не спрашивал.

Он удивленно моргает.

– Господи, Мэри! – говорит Айко. – Зачем так грубить?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не огрызнуться.

– Банзай!

Хрусть!

Посредине двора еще одна скамейка летит в костер.

* * *

Мы с папой теперь ругаемся постоянно. Начинается все тихо. Папа шипит на меня за то, что я громко топаю в доме и не заправляю углы простыни. Потому что не дай Бог кто-то из наших любопытных соседей узнает, что дочка Кацумото-сан плохо убирает постель.

Но очень быстро ситуация обостряется, и папа начинает кричать, что я мало помогаю по хозяйству. Мне надо подмести пол. Мне надо постирать. Мне надо дать маме передохнуть.

– Ты заставил меня ходить в японскую школу, не забыл? – ворчу я. – А у тебя какие оправдания?

Лицо у папы перекашивается, становится уродливым и злым. Началось.

– Я глава этой семьи! – ревет он. – Ты будешь меня слушать, когда я…

«А как же Стэн? – хочется спросить мне. – Не вижу, чтобы ты орал на него».

Но я держу рот на замке. Пусть себе папа вопит.

Я не знаю, чем занимается Стэн, – я даже не знаю, где он сейчас, – но работы у него нет, потому что Управление сократило рабочие места из соображений экономии, и его папа не изводит постоянными требованиями налить воды в чайник, вымыть пол или еще что-нибудь сделать.

С тех пор как мы приехали в Туллейк, работу не нашел никто. Им стоило бы взять маму в столовую, потому что еда там вонючая в буквальном смысле слова, а риса почти нет, потому что один из поваров ворует его, чтобы делать саке, но все хорошие места заняты старожилами, и никто их нам не уступит.

– …Если ты не изменишь свое поведение… – папа все еще орет. Он бьет кулаком по столу. – Тра-та-та, тра-та-та… несносная… тра-та-та, тра-та-та… неблагодарная…

Я бросаю угольное ведро. Я должна быть благодарной? Потолок протекает, и приходится ставить пиалу, чтобы собирать воду, когда идет дождь. За это?

Папа все еще орет, когда я сую руки в рукава пальто, а ноги в туфли и выбегаю за дверь. Соседи втихаря подсматривают в окна. Полагаю, хотят увидеть неблагодарную дочку Кацумото-сан. Но мне не до них – я слишком зла, и вскоре я уже слишком далеко, чтобы они могли за мной шпионить.

Снаружи лагерь серый. Серое здесь все. Сереет броня танков. Сереет ил старого пересохшего озера, на котором теперь стоит лагерь. Сереет дым из угольных печей. Примитивные фонари на стенах бараков гудят и мигают, озаряя серые улицы, серые стены и ничего больше.

В Сан-Франциско каждая улица горит как рождественская елка, светофоры мигают красным, желтым и зеленым, окна светятся жизнью. Звенят колокольчики трамваев, гудят далекие сирены, люди кричат, и бурчат под нос, и слушают хит-парад по радио.

Здесь нет ничего. Думаю, потому что мы – ничто.

Бам. Где-то рядом что-то глухо ударяется обо что-то твердое. Как кулак в дверь, может быть.

Нахмурившись, я оглядываюсь вокруг.

Бам. Это мирный звук, не как от драк в Топазе, где были удары, пинки и крики боли.

Бам.

Засунув руки в карманы, я иду на звук к ближайшему блоку. Там девчонка бросает бейсбольный мяч в стену рекреации и ловит его, когда тот отскакивает.

Бам.

Это Айко.

– О, привет, Мэри, – говорит она. Такого усталого голоса я у нее еще не слышала. Такого усталого и грустного.

Бам.

– Соседи сейчас взбесятся.

– А то. – Бам. – Ну, мне же нужно как-то тренироваться.

Она снова бросает мяч, и на этот раз я его ловлю. Без перчатки руке немного больно, но Айко кидала не так уж сильно.

– В каком смысле? – спрашиваю я, бросая ей мяч.

Айко пару раз впечатывает мяч в перчатку.

– Папа не разрешает мне играть за команду Туллейка. Говорит, это не по-японски.

Я фыркаю.

– Чушь.

– Знаю. – Айко кидает мне мяч, и мы начинаем перебрасываться – я кидаю Айко, Айко кидает мне, мяч летает между нами туда-сюда.

Наконец она говорит:

– Я потеряю форму. – Она смотрит в землю, голос у нее подрагивает. – Юки на меня жутко разозлится.

– То есть?

– Когда мы вернемся в Сан-Франциско.

Я кручу мяч в руке, пробегаю пальцами по красным стежкам.

– Думаешь, ты вернешься в Сан-Франциско? – спрашиваю я, бросая мяч Айко.

Она ловит его и пожимает плечами.

Ее родители не подавали прошения на репатриацию в Японию, но мы обе знаем, что они больше не хотят быть американцами. Хотя им никогда и не разрешали ими быть.

Мяч летит высоко. Мне приходится подпрыгнуть, чтобы его схватить.

Я рада за Харано. Рада, что они осознали всю несправедливость происходящего. Поняли, что они сыты этим по горло – когда тебе твердят: «Боже, храни Америку! Это земля свободы!», а потом запирают тебя вот здесь, в тюрьме, которую никто не желает признавать тюрьмой, даже заключенные.

Но их дети – американцы, во всяком случае технически, и от этого все только хуже. Не знаю насчет Томми, но Айко совершенная американка. Она обожает бейсбол, комиксы и батончики «Чарльстон Чьюз». Что она будет делать в Японии?

– Я с тобой потренируюсь, – говорю я.

Она громко шмыгает носом. Стой я ближе, наверняка увидела бы слезы на ее лице. Но я не иду к ней. Я просто кидаю ей мяч.

* * *

В следующие выходные Айко, Томми и Стэн тащат меня на баскетбольный матч, и это меня бесит. И, что еще хуже, Топотуна они тоже берут.

Они сказали, что его зовут Киёси, но мне без разницы, про себя я все равно зову его Топотун. В киоске он покупает пакет арахиса, тщательно пересчитав мелочь – я видела, как мама точно так же считает деньги в лавке, потому что без работы нам остаются лишь наши тающие сбережения.

Похоже, Томми и Айко он нравится – это очко в его пользу. Пока мы взбираемся на трибуны, он болтает с Томми о музыке. В голосе Томми явственно слышится тоска, когда он говорит о своих старых пластинках, о тех, что пришлось продать, когда семья уезжала из Сан-Франциско. О музыкантах он говорит словно о старых друзьях, которых не видел годами, – Бинг, Дьюк, старик Бенни, Билли, Каунт.

Топотун говорит, что хотел бы послушать их вживую.

– Приезжай в Сан-Франциско, – отвечает Томми, – я тебя свожу к Золотым Воротам. Все великие там играют.

Скрестив руки на груди, я плюхаюсь на свое место, как раз когда судья дует в свисток и мяч взлетает в воздух. Отсюда не видно ограды, бараков, солдат, танков. В спортзале все вроде как будто пытаются притвориться, что они просто обычные школьники.

Но как можно забыть, что власти набили сюда столько людей, что канализация не выдерживает? Как можно забыть о несчастных случаях на производстве и нехватке продовольствия? Как можно забыть о том, что администрация не дает угольщикам достаточно времени для отдыха и защитной амуниции?

Когда Айко, Томми и Топотун радостно кричат, я корчу гримасу. Я вроде как ненавижу их за то, что они способны забыть обо всем, за то, что они тупые и счастливые, но при этом я вроде как им завидую. Иногда мне кажется, что быть тупой легче, потому что тогда я по крайней мере не была бы постоянно несчастна.

С другой стороны от Томми сидит Стэн, такой же несчастный, как я.

Я наконец выяснила, куда он ходил. Поскольку они с Томми не смогли найти работу, они пропадали в английской библиотеке. Томми учился читать ноты. Стэн читал книги по юриспруденции и изучал дела вроде дела Фреда Коремацу. Коремацу арестовали и осудили за уклонение от переселения в прошлом году, но он подал апелляцию, и Стэн внимательно следил за новостями.

Стэн у нас такой. Он знает, что делается в мире, даже если не говорит об этом.

От этого мне хочется схватить его за воротник и трясти, пока он не признает, что тут ужасно. Тут хуже, чем в Топазе. Я не знаю, что бы я написала в опроснике, если бы могла отвечать на него по возрасту, но я знаю: если бы из-за меня мы попали сюда, если бы я сделала такое с семьей, я бы не сидела на трибуне, притворяясь, что все в ажуре.

Хрусть!

Снаружи что-то ударяет в окно над нами. Стекло трескается, но не разбивается.

Кто-то кричит. Айко, Томми и Стэн вскакивают, но Топотун словно прирос к трибуне, сидит, распахнув свои мягкие глаза и крепко сжимая пакет с арахисом.

Хрусть!

Другое окно, в десяти футах от нас, разбивается.

Люди бегут к выходам. Баскетболисты неловко толкаются на площадке, словно не понимают, куда им себя деть, если не надо бежать за мячом.

– Давай выбираться отсюда, – Стэн хочет взять меня за руку, но я не даюсь. Он, похоже, обиделся, ну и ладно. Топотун так и сидит. Словно окаменел.

– Ну же, Киёси! – кричит Айко и тянет его за руку.

Это выводит Киёси из ступора. Лицо его краснеет – не знаю, то ли от гнева, то ли от смущения, то ли еще от чего, – и он благодарно кивает Айко.

Мы скатываемся с трибун, наступая на арахисовую скорлупу и конфетные обертки. Моя туфля скользит в чьем-то пролитом напитке.

Снаружи у здания собирается толпа, люди толкаются и кричат друг на друга. Убегая в темноту вместе с остальными, я оглядываюсь. Светящиеся разбитые окна спортзала похожи на гигантские горящие глаза, что неустанно следят за нами.

* * *

Обычно мы с Айко возвращаемся к баракам вместе, но как-то в середине октября она по какой-то причине задерживается, так что я одна плетусь под легким снегом – и тут по перекрестку передо мной с ревом проносится ярко-красная пожарная машина.

Две секунды спустя я слышу скрежет.

И грохот.

Начинаются крики. Повсюду вокруг люди выбегают из дверей и несутся на перекресток.

Опустив голову, я поворачиваюсь и бреду в противоположном направлении.

Я не успеваю дойти до конца блока, когда кто-то позади кричит:

– Эй, Мэри! Подожди!

Оглянувшись, я вижу, что ко мне бежит Топотун. На нем все та же красно-черная клетчатая рубашка, в которой он ходит со дня пожара.

Я не останавливаюсь, но он все равно меня нагоняет.

– Аварию слышала? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– Ранило кого-нибудь?

Этот парень вообще намеков не понимает?

– Откуда я знаю? – говорю я.

– В моем старом лагере было не так, – продолжает он, словно не замечая моей грубости. Он тупой или просто вежливый? – Хила-Ривер был, ну знаешь, показным лагерем. Там не…

Мимо пробегает охранник из Управления, и голос Топотуна замирает – мы оба смотрим, как охранник несется к месту происшествия.

В Топазе после того, как застрелили мистера Уэду и лагерь чуть не взбунтовался, большую часть охранников убрали. Но здесь – военная полиция, охранники – в основном нихондзины, служба внутренней охраны – в основном белые, а еще офицеры из Управления по вопросам иммиграции и натурализации. У всех у них разные фуражки и разная форма, но заняты они одним – сторожат нас.

– В общем, – говорит Топотун, – в Хила-Ривер оград не было никаких, кроме белых заборчиков перед бараками…

Я собиралась его игнорировать, пока не уйдет, но это меня заинтересовало.

– У вас не было оград? – перебиваю я.

Он пожимает плечами.

– И вы не убегали?

– А куда? Нас не просто так посадили посреди пустыни, а колючая проволока не понравилась бы Первой леди и фотографам, которые с ней приехали. В общем, я ей так и сказал…

Я останавливаюсь на мгновение. Я, конечно, знала, что Элеонора Рузвельт посещала Хила-Ривер в апреле, но я не думала, что она и вправду говорила с кем-то из тех, кого туда поселили. Топотун идет дальше, и мне приходится пуститься трусцой, чтобы его нагнать. Обычно такое меня злит, но сейчас мне слишком интересно, чтобы злиться.

– Погоди, – говорю я. – Ты встречался с Элеонорой Рузвельт?

– Ага. Она объясняла, что нас пришлось посадить в лагеря, потому что мы не интегрировались в американское общество, как немцы и итальянцы, а я сказал ей, что мы не интегрировались потому, что нам запретили покупать недвижимость и жить где-либо, кроме кварталов, которые и так японские, так что кто виноват в том, что мы не интегрировались?

Я улыбаюсь, хотя еще несколько недель назад я решила, что он мне не нравится. Но, кажется, Топотун умнее, чем я думала.

– Но там все равно было неплохо, – говорит он, – по сравнению с этим.

Я пожимаю плечами:

– Зачем же ты уехал? Тебе так невтерпеж было стать «нет-нет»?

Теперь он замолкает, хотя продолжает идти рядом со мной. От наших шагов в грязи остаются мягкие отпечатки – мои «оксфордские» туфли и его старые ботинки, потрепанные шнурки похлопывают по коже.

– Чтобы убраться от отчима, – наконец отвечает он.

Я снова гляжу на него. Что же такого натворил отчим Киёси, что Киёси пришлось сменить лагерь, чтобы от него убраться? Я своего отца, конечно, ненавижу, но если Киёси пришлось перебраться сюда, значит, ему пришлось совсем-совсем худо.

– Черт, – только и могу я сказать.

– Ага.

– Сочувствую, Киёси.

Хм, я, получается, теперь называю его Киёси.

Он искоса глядит на меня, уголки губ приподнимаются в грустной улыбке.

– Я только надеюсь, что он не поедет за нами сюда.

Дальше мы идем к моему бараку в молчании, но это не мое обычное кипящее дымящееся молчание. Впервые за несколько месяцев мне доверили что-то важное, что-то настоящее, и со мной так давно подобного не случалось, что теперь я хочу одного – удержать это.

В кои-то веки папа не орет на меня целый вечер. Я без напоминания наливаю воды в чайник. Я приношу к печке уголь, и Стэну не приходится за ним идти. Все почти как в старые времена, когда я помогала маме с папой в магазине: пересчитывала товар, заменяла фрукты и овощи в ящиках, всегда кладя самые старые спереди, хотя все иссейки старательно перебирали груши и дыни, чтобы найти самую свежую.

Но когда папа говорит: «Ты сегодня такая молодец, Мэри», – словно это для него сюрприз, словно я долгие годы не была хорошей, прилежной, послушной дочерью, я вспоминаю, что он и тогда не умел признавать свои ошибки. Я вспоминаю, что, даже совершив промах, он всегда пер напролом, упрямство никогда не позволяло ему сменить курс или извиниться.

Стэн косится на него.

– Обязательно было это говорить, пап?

– Какая разница, – я хватаю перчатку, выхожу за дверь и иду искать пустое здание, чтобы покидать в него мяч в надежде сломать что-нибудь.

* * *

Два дня спустя мы снова слышим сирены. За оградой полицейские машины и скорая помощь несутся по новой дороге к фермам, где всю неделю работают сборщики картофеля.

Позже мы узнаем, что один из фермерских грузовиков перевернулся. Двадцать девять раненых.

Один погибший.

Фермерские работники устраивают забастовку, требуя более безопасных условий. По улицам ходят агитаторы. Люди собираются небольшими группами под сторожевыми вышками и поют японский гимн.

Да, мы смутьяны, и грядет смута. Чувствуется, что она назревает в столовых и на противопожарных полосах, и когда лагерь взорвется – лишь вопрос времени.

Вечером мы с папой ругаемся из-за чего-то – даже не помню чего, – и, когда на следующий день я прихожу из школы, моих мяча и перчатки нет. Я буду сидеть дома, объявляет папа, пока не заслужу привилегию свободы.

Я хочу спросить: какой свободы? Но лишь зарываюсь лицом в книгу, пока отец, сжав кулаки, не уходит в другую комнату.

* * *

Они хотят, чтобы я сидела в бараке? Хорошо, я сижу, и это меня бесит, и я позабочусь о том, чтобы они это заметили. Целую неделю, приходя из школы, я швыряю книги на пол. Насыпая уголь в ведро, я стукаю им по дверной раме. Им хотелось бы забыть о моем мрачном, мучительном присутствии, но я им не позволю.

Доходит до того, что мне даже говорить ничего не нужно, чтобы привести папу в ярость. Я переворачиваю страницу книги – и он орет на меня за то, как я себя веду, какая неблагодарная, какое у меня выражение на лице. Думаю, ему уже даже все равно, что соседи в курсе. Мэри Кацумото отбилась от рук или Кацумото-сан не может себя сдерживать – да какая разница. Пока он на меня орет, это значения не имеет.

Как-то вечером мы стоим посреди комнаты, на виду у мамы, Стэна и Пола. Пол, прикрыв руками уши, уткнулся в комиксы, которые, должно быть, одолжил у Айко. Мама складывает белье, притворяясь, что не слышит нас.

– Что с тобой случилось? – вопит папа. – Ты была такой хорошей девочкой!

– А ты был хорошим отцом, – огрызаюсь я. – Все меняется!

Мама дает мне пощечину. Щеке больно и горячо.

Внезапно весь шум у соседей стихает. Я слишком ошарашена, чтобы что-то предпринять. Я даже не заметила, как мама встала.

– Не смей говорить так с отцом. – Она не кричит, но в этом и нет нужды. Ее голос проникает в тебя как нож.

Я смотрю на маму. Я не подношу руку к щеке, хотя вся правая сторона лица болит. Я смотрю на нее так долго, что она неловко складывает руки, будто ей стыдно за свой поступок.

Стиснув зубы, я разворачиваюсь на каблуках и выхожу за дверь, хлопнув ею так, что, едва закрывшись, она распахивается снова.

* * *

Я стою в административной зоне, у Отдела размещения – милого тихого беленого здания, все милые тихие сотрудники из которого разошлись на ночь по домам, так что в окнах темно.

Да пошло оно.

Я подбираю с земли камень и швыряю в ближайшее окно. Оно разбивается, куски стекла падают на землю и разбиваются снова. Я беру новый камень и разбиваю еще одно окно.

Да пошло оно все.

Почему никто не признает своих ошибок? Почему нельзя просто назвать вещи своими именами? Почему все продолжают лгать?

Нам говорили, что мы граждане. Нам говорили, что мы «опасны». Нам говорили, что о наших потребностях позаботятся. Нам говорили, что это «переселение» и «миграция», а не заключение.

Нам говорили, что в лагерях полно возможностей.

Нам говорили, что никто не нарушает наши права.

Камни закончились, а целые окна нет.

И чего ради? Чтобы сохранить лицо? Чтобы и дальше считать себя правыми? Папа прав? Все хорошо?

Мне нужно бросить что-то еще. Я оглядываю землю, ищу камень. Кирпич. Что-нибудь. Кажется, мне бы следовало бояться, что меня поймают – кто-то может услышать звон стекла, позвать внутреннюю охрану, – но мне уже все равно.

Камней я больше не вижу, но вижу пару ботинок. Мужских ботинок.

Ботинок Стэна.

Я поднимаю глаза и бросаю на него сердитый взгляд. На очках у Стэна капли – похоже, идет дождь, я даже не заметила, – и с руки у него свисает мое пальто, но предлагает он мне не пальто. Он предлагает мне камень. Хороший. Чуть меньше кулака.

Я киваю на него. Это вызов.

Сам брось.

Усмехнувшись, он размахивается и кидает камень в Отдел размещения. Вместе мы бьем окна до тех пор, пока не остается ни единого целого.

Мы стоим бок о бок среди битого стекла, сверкающего в тусклом свете, как иней.

– Полегчало? – спрашивает Стэн, протягивая мне пальто.

Я выхватываю его из рук брата.

– Едва ли.

Стэн отступает назад, поднимая руки, словно я собираюсь его укусить.

Я закатываю глаза. Но, проходя мимо Стэна, улыбаюсь и даже не тружусь это скрыть.

* * *

На следующий день, когда мы с папой в бараке одни, на порог к нам является молодой парень. Он весь в белом и по-английски говорит с легким акцентом, как будто он кибей или что-то в этом роде.

– Ваше присутствие требуется на погребальной службе по мистеру Симомуре.

Это тот, что умер при аварии грузовика на прошлой неделе.

– Зачем? – спрашиваю я.

Вид у кибея сердитый. Кто он вообще такой? Он не из нашего блока, иначе я бы видела его в столовой или еще где-нибудь. За его спиной я вижу, как другой парень в белом выводит из дверей пожилую пару.

Его я тоже не знаю.

– Чтобы продемонстрировать поддержку вдове, – говорит кибей.

– Вдову я тоже не знаю, – я уже собираюсь закрыть дверь, когда сзади подходит папа.

– Мы пойдем, – говорит он. – Только пальто и ботинки наденем.

Я хочу зыркнуть на него, но замечаю: что-то с его голосом. Он не громкий, как обычно, когда папа зол. Наоборот, он тихий, почти мягкий, словно боится собственной силы.

И тут я замечаю в руке у кибея полицейскую дубинку. Господи.

– Ладно, – говорю я.

Когда мы выходим, то оказываемся в толпе, которую гонят к похоронному залу. Парни с дубинками разворачивают людей от столовых и уборных, заставляют идти с остальными.

Папа крепко стискивает мою руку, словно не сомневается, что я хочу выкрутиться, так что я иду рядом с ним, загребая ногами мокрый снег.

На улице столько народу, что мы даже не добираемся до похоронного зала. Мы в задней части толпы, а позади нас еще больше парней в белом расхаживают туда-сюда, точно охранники.

То что надо, думаю я. Еще больше охраны.

Папа ругается вполголоса по-японски.

– Хорошо, это явно демонстрация чего-то, но точно не для вдовы.

Похоронный зал располагается на углу пятого района, рядом с кладбищем. Он не смотрит ни на какое административное здание, но такая толпа японцев привлечет внимание администрации, где бы она ни была.

Это акция какой-то лагерной группировки для Управления, и я оказалась в самой гуще.

Вечно я оказываюсь в самой гуще.

Я выдергиваю у папы руку, не обращая внимания на его предостерегающий окрик. Я проталкиваюсь сквозь толпу, пытаюсь найти выход, но повсюду, куда ни глянь, дорогу преграждают парни с дубинками.

Я упрямо пытаюсь пробиться сквозь них, но меня с силой толкают обратно в толпу. Лодыжка подворачивается. Я спотыкаюсь.

Сзади меня хватает за плечо и поддерживает папа.

– Смотрите, кого толкаете, – рявкает он. – Это моя дочь.

Один из парней пожимает плечами:

– Держите свою дочь при себе.

Над нашими головами с треском оживает репродуктор:

– Почтенные гости…

Папа не отрываясь смотрит на парней, одно веко у него дергается, пальцы сжимаются и разжимаются. Я видела его злым, но таким я его еще не видела.

– Прочь с дороги, – рычит он.

На миг мне становится страшно за него. За нас. Мы и так уже сколького лишились.

– Папа, – говорю я и тяну его за рукав.

Он не двигается. Кажется, он даже не дышит.

Но никто из парней ничего не успевает сделать – репродуктор замолкает.

Внезапный взвизг – и скрипучий голос пропадает.

Администрация вырубила электричество.

По толпе пробегает волна гнева, и один парень с дубинкой кивает другим. Словно кучка прислужников, те трусят мимо нас в толпу, к похоронному залу.

Папа опускается на крыльцо ближайшего барака. Он будто сдулся, как бумажный шарик, по которому слишком долго били.

– Прости, – говорит он.

Я, уже готовая на него наброситься, отступаю в изумлении.

Он просит прощения?

Я, должно быть, ослышалась. Папа ни разу в жизни ни за что не извинялся.

Но он продолжает:

– Мне пришлось выбирать из нескольких плохих вариантов, и я не знаю, правильно ли я выбрал.

Мне, думаю, следовало бы позлорадствовать. Ну хотя бы посмеяться. Но честно говоря, я чувствую лишь усталость. Наверное, я давно уже устала, но была настолько зла, что даже не понимала этого.

Я сажусь рядом с папой.

– О’кей, – говорю я мягко.

Он кивает. Не глядя на меня, гладит по руке.

– У нас все будет хорошо, Мэри.

Я вздыхаю. Где-то вдалеке кто-то кричит. Может быть, они там пытаются начать похоронную службу. Может быть, они пытаются успокоить толпу, которая уже начала ворчать и переминаться с ноги на ногу. Может быть, они пытаются подбить кого-то на бунт. В толпе ощущается какое-то горячее плотное движение, словно напряжение растет в темноте.

На секунду я позволяю себе прислониться к папиному плечу и на секунду чувствую, как он тоже прислоняется ко мне.

– Надеюсь, – говорю я.

Четв., 4 нояб.

Уже почти перед самым концом фильма Айко встряхивает пакет с попкорном, и он шуршит так, словно там остались только зерна.

– А, черт. – Она мнет пакет в руках, бумага громко хрустит в забитом зале, заглушая даже стрекотание проектора и актеров на экране.

– Тшшш, – шипит Мэри.

Я наклоняюсь вперед, стараясь не мешаться Мэри. Я всегда стараюсь не мешаться Мэри, даже при том что иногда это единственный способ заставить ее обратить на меня внимание.

– Я возьму, – шепчу я Айко.

Мэри кидает на меня сердитый взгляд, но это ничего. Теперь я знаю, что она на самом деле не сердится. Если бы она и вправду меня ненавидела, то не села бы рядом. Она отклоняется назад, и Айко передает пакет Томми, а он через колени Мэри передает его мне.

Я осторожно кладу наполовину раскрывшееся зерно в рот и аккуратно раскусываю пополам, добираясь до мягкого внутри. Не абы что, но еда есть еда, а бедное детство научило меня никогда не упускать возможность, если она подворачивается.

Мы, японцы, в основном бедные, но мы с мамой и старшей сестрой Кими всегда были совсем бедные. Иногда, чтобы помочь заплатить за жилье или еду, я был вынужден пропускать уроки и собирать вместе с семьей клубнику, или спаржу, или мандарины. Я пропускал экзамены, я отставал в школе. Я остался на второй год. Учителя говорили мне, что я тупой, ленивый, непутевый, никчемный.

Но я не хотел говорить им правду: иногда даже дополнительной выручки нам не хватало, чтобы прокормиться.

В Хила-Ривер мы вроде бы питались хорошо, но в Туллейке порции стали уменьшаться. Если подумать, то это бред какой-то, потому что в Туллейке есть свиноферма и сотни акров земли. Куда девается вся еда?

– Эй, Ёс, – шепчет мне Стэн, – ты не мог бы есть погромче? А то тебя сзади не слышно.

– Извини. – Я раскусываю новое зерно, стараясь не жевать слишком громко.

Сегодня на ужин нам дали консервированные персики, и это было объедение, но Стэн считает, так просто пытаются сгладить понедельничный шурум-бурум, когда приезжал глава Управления. Пять тысяч человек пришли послушать, что он скажет про нехватку еды, и забастовки, и штрейкбрехеров, которых начальник Туллейка привез из других лагерей, но все они ушли, когда оказалось, что сказать ему нечего. Подозреваю, кое-кто из белых сотрудников испугался такого сборища народа – многие сбежали.

Дела здесь идут все хуже, потому я и рад таким вечерам, когда могу посмотреть с друзьями кино, поесть попкорн и притвориться, что мы нормальные подростки, а вовсе не жертвы ловушки Туллейка.

Фильм кончается, загорается свет, заставляя нас мигать и щуриться, натягивая пальто и шапки, и мы гуськом выходим из столовой, головы полны образов заснеженного лыжного курорта, животы – попкорна. Мэри, Стэн, Томми и я идем шеренгой, полной грудью вдыхая морозный воздух, а Айко прыгает впереди, напевая «Чаттануга Чу-чу».

Ее голос звучит на холоде ясно и сладко, а рядом я слышу, как напевает себе под нос Томми – его голос похож на патоку, темную и мягкую. Такого звука не ожидаешь от него, от Томми Харано – такого хрупкого, что кажется, сильный ветер может его опрокинуть, – однако так Томми поет. Мне кажется, что-то во всем этом есть прекрасное: мы, вместе, посреди пыльной дороги, а вокруг нависают темные тени бараков.

Но в воздухе чувствуется тревожная вибрация – глухой рев, который не только слышишь, но ощущаешь кожей.

– Это грузовики? – спрашивает Мэри.

Айко впереди останавливается. Ее голос замирает.

Мы переглядываемся. Рокот двигателей теперь хорошо различим. Судя по звуку, машин не меньше дюжины.

Стэн вздыхает:

– Ну что, совсем нельзя дать нам отдохнуть?

– Думаю, нам надо… – начинаю я.

Но не успеваю закончить – из-за угла амбара высыпают люди и стремглав бросаются прочь по улице. По стенам зданий скользит свет фар.

– Внутренняя полиция! – кричит кто-то. – Бежим!

Мимо нас пробегают мужчины с лопатами и деревянными дубинами. Рты у них раскрыты, глаза широко распахнуты, у одного на лице ярко-красные пятна крови.

Я ошарашенно застываю на месте. Я понимаю, что мне тоже надо бежать, но я просто не могу заставить свои ноги двигаться.

Кто-то – не знаю кто – хватает меня за руку и тянет за собой.

Перед нами с визгом останавливается грузовик. Он темный с желтыми фарами. Из него выскакивают шестеро офицеров внутренней полиции и перекрывают улицу.

– Стоять! – кричит кто-то. – Не двигаться!

Они сбивают людей с ног. Тащат их к грузовикам под руки, точно трупы. Кто-то вопит на земле, отбиваясь.

Я снова застываю.

Я ничего не могу с этим поделать. Опять это чувство, это ощущение, будто все вокруг меня истончилось, стало острым и ломким, и, если я пошевелюсь, если сделаю хоть одно движение, что-то хрустнет, кто-то хрустнет, кто-то поранится.

– Ёс, ну же!

Я слышу, как кричит Стэн, но ничего не могу сделать. Я выплываю из своего тела. Я покидаю свои ноги, руки и грудь. Я птица или клуб дыма, и то, что происходит с моим телом, происходит не со мной.

– Киёси, шевелись! – кричит Стэн.

Я спотыкаюсь, сбитый с толку. Я снова чувствую свою голову, свои ноги. Он толкнул меня? Лицо Стэна вплывает в фокус: упавшие на лоб волосы, густые брови, дужки очков и черные испуганные глаза. Мэри, Томми и Айко тоже тут, их губы шевелятся, они умоляют меня двигаться, бежать, идти с ними. Повсюду вокруг нас полицейские швыряют людей об стены бараков или вяжут в грязи.

– Выведи их отсюда! – Стэн снова меня толкает.

Я наконец прихожу в себя. Лицо горит от стыда. Что я делал, чего я ждал так долго – когда я был нужен моим друзьям? Я стремительно хватаю руку Мэри, ее пальцы сжимаются вокруг моих, и вместе с Томми и Айко мы бежим прочь. Позади нас грохочут шаги, голоса кричат нам остановиться.

Но мы не останавливаемся.

Я не могу.

Стэн велел мне вывести их отсюда. Стэн доверил мне о них позаботиться.

Стэн…

Слишком поздно я понимаю, что его с нами нет. Когда мы добегаем до ближайшей противопожарной полосы, я поворачиваюсь – как раз чтобы увидеть, как двое здоровя- ков в фуражках с черными козырьками ставят Стэна на колени.

– Эй, в чем проблема? – говорит он, а я думаю: «Заткнись. Не двигайся. Не говори ничего. Не двигайся, Стэн». Но он слишком далеко, он не в моей голове, он не может меня слышать, и он продолжает: – Я ничего не де…

Хрусть! Один из полицейских бьет его в челюсть. Очки слетают с его лица в грязь.

– Стэн! – Мэри бежит к нему. Мэри – локомотив. Мэри кричит черным дымом.

Нет, нет, только не Мэри к тому же. Я хочу схватить ее, дернуть назад, я хочу защитить ее, как не могу защитить Стэна, но мне слишком страшно, или я слишком застыл, или я слишком маленький, слишком глупый, слишком слабый.

Ее хватает Айко. Айко что-то шепчет Мэри на ухо. Айко убеждает ее бежать с ней.

На мгновение мне кажется, что они хотят меня бросить; мне кажется, они правильно сделают, если меня бросят, но тут они хватают меня за руки и тащат за собой на противопожарную полосу, прочь, прочь, а звуки ударов дубинок по плоти, приглушенные, мясистые шлепки быстро тают в темноте.

Пятн., 5 нояб.

На следующее утро, едва небо освобождается от груза темноты, я иду к Кацумото. Не знаю, спал ли я ночью, но если спал, то недолго. Я все думал о Стэне, мне слышались хруст его челюсти и его яростный голос, кричащий: «Выведи их отсюда!»

Я слышал, что прошлым вечером группа людей пыталась остановить грузовики, доставлявшие еду для штрейкбрехеров, которых привезли работать на ферме. Эти люди окружили дом директора лагеря – восемьдесят парней, говорил кто-то, хотя другие утверждали, что тридцать. Никто не знает, что там на самом деле произошло.

Кацумото уже проснулись. Мэри и Пол сидят за столом с мистером К., тот посасывает трубку, словно она зажжена, хотя она не зажжена, и сердито глядит во вчерашнюю газету, словно читает ее, хотя он ее не читает, а миссис К. ходит между печкой и окном, смотрит сквозь занавески, возвращается к печке, поднимает крышку горшка, и комната наполняется ароматом супа мисо. О Стэне они никаких новостей не слышали. Они не знают, предъявили ли ему обвинение, ранен ли он и где его держат.

Хрусть!

Его очки летят во тьму.

– Простите, – говорю я, хотя это неподходящие слова. Эти слова не вернут им их мальчика; я не могу исправить того, чего я не делал; я действовал недостаточно быстро; я вообще ничего не мог сделать.

– Ты не виноват, – говорит миссис К., указывая мне на стол, где для меня стоит пиала с мисо. – Садись, пожалуйста.

Это пиала Стэна.

Я отворачиваюсь.

Его руки, скрученные за спиной, его лицо, вдавленное в грязь. Это я виноват, думаю я.

Слишком маленький, слишком глупый, слишком слабый.

Я не всегда был таким, или по крайней мере мне так кажется.

Я знаю, что начал застывать, когда мой отчим, мистер Тани, бил меня, но я не помню, как это случилось в первый раз.

Помню, правда, один случай, вскоре после того как мама вышла за мистера Тани, – мы были на сборе апельсинов, и я с палкой-снималкой залезал на деревья за апельсинами, которые взрослые не могли достать с земли. Помню темную жесткую кору под ладонями, и как листья вспыхивали зеленым и желтым, и клочки голубого неба между ними, и помню, как нашел птичье гнездо: четыре великолепных пятнистых яйца, обложенных веточками и дымно-серыми перышками.

Помню, как мистер Тани орал на меня. Пора было идти домой, или пора было перебираться на следующее дерево, или его уволили, потому что он опять вышел на работу пьяным.

Не знаю, двинулся ли я, или двинулся слишком быстро, или слишком медленно.

Схватил ли он меня за лодыжку? Подломилась ли подо мной ветка?

Мгновение спустя я оказался на земле – и гнездо тоже. Яйца разбились, по крапчатой скорлупе пробежала сеть трещин. Помню, как я глядел на них и знал, знал, что они означают смерть, и неподвижность, и холод, птенчики медленно умирают внутри и, возможно, сами об этом не подозревают.

Из-за меня.

Мистер Тани уже колотил меня, вопил, чтобы я поднимался, но я не мог шевельнуться. Я замер, застыл, окаменел, все смотрел на это гнездо, на эти яйца, такие нежные, что я готов был поклясться, что слышал, как они трескались, растекались внутри скорлупы.

И птенчики умирали внутри.

В дверь стучат, и мистер К. бросается открывать, но это не Стэн и не полиция с новостями о Стэне.

Это Томми и Айко. О том, что случилось со Стэном, они знают не больше нас, но они рассказывают, что по пути сюда слышали, что этим утром белый сотрудник нашел у здания администрации сломанную бейсбольную биту. На стенах и на бите были кровь и черные волосы.

Кровь и волосы Стэна?

Это я виноват.

Я опускаю глаза в пиалу, смотрю, как крутятся в супе зеленые ленты водорослей вакамэ. Мой желудок тоже перекручивается, я с трудом заставляю себя съесть еще ложку.

– Биту? – Мэри со стуком ставит на стол пустую пиалу.

– Мэри, – говорит мистер К. – Пожалуйста.

Я восхищаюсь ее храбростью и ее яростью. Мэри из тех, кто действует, невзирая на опасность. Она из тех, кто никогда не застывает на месте.

Мэри начинает препираться с отцом, а я доедаю суп и встаю из-за стола, чтобы Айко могла сесть, и выглядываю в окно. На улице люди кучками идут на работу и в школу, жмутся друг к другу, словно одуванчиковые пушинки, летящие над заболоченной канавой.

Пока я смотрю на них, вдалеке раздается надтреснутый голос:

– Разойтись!

А потом – крики.

В конце улицы из тумана возникают силуэты – военные полицейские в шлемах и противогазах. Они несутся по дороге, чудовищные, стуча ботинками. Позади них по улице ползет колонна бронемашин.

– Разойтись, – снова хрипит громкоговоритель. – По домам.

Люди уже бегут, но солдаты не дают им шанса убраться с дороги. Один из солдат швыряет на середину улицы газовую гранату.

Из нее с шипением вырывается отвратительный белый дым – люди с воплями кидаются в стороны. Они кашляют, они не могут дышать, они…

Я должен помочь им. Я должен что-то сделать. Но я не могу.

Мистер К. уже распахивает дверь, машет какой-то женщине заходить. Ей помогают промыть глаза водой, она плачет, ее тошнит…

Снаружи проезжают военные грузовики, громкоговоритель ревет:

– Резиденты должны находиться в своих бараках. На работу должен выходить лишь основной персонал. Школьные занятия отменяются до дальнейших распоряжений. Все собрания за пределами бараков запрещены. Туллейк на военном положении.

Ср., 17 нояб.

Стэн пишет, что он на гауптвахте – это участок площадью 250 на 300 футов на юго-западном краю лагеря, позади автопарка. Он сообщает, что кормят его хорошо, и просит прислать сменную одежду, бритву и какую-нибудь книгу по юриспруденции из библиотеки, если получится достать. О плохом обращении он ничего не упоминает, но военная полиция цензурирует почту, так что мы ничего не можем знать наверняка.

Нам разрешили выходить из бараков, но школа до сих пор закрыта, поэтому Мэри, Айко, Томми и я слоняемся у ограды автопарка – так можно ближе всего подобраться к гауптвахте в надежде хоть одним глазком увидеть Стэна. Чтобы скоротать время, мы перекидываемся мячом, или сидим и болтаем, или смотрим, как угольщики или фермеры садятся в грузовики, пока солдаты нацеливают на них штыки винтовок.

Однажды Айко приносит Мэри стопку комиксов для Пола. Они в отличном состоянии, корешки целые, страницы не помяты. Томми говорил мне, что Айко обожает комиксы так же, как софтбол и Маса Ито, одного из парней из их старого лагеря, – он сейчас проходит подготовку в лагере Шелби, в Миссисипи. Я осторожно пролистываю комикс сверху стопки. Когда я был помладше, то одалживал комиксы у одноклассников и читал во время обеда, впитывая каждую страницу, словно от того, что я хорошенько их запомню и полюблю, они каким-то образом могли стать моими.

Мэри хмурит брови:

– Почему ты их отдаешь?

– Они мне больше не нужны, – отвечает Айко, тихо и грустно пожимая плечами.

– Ясно, но почему?

Айко насупливается – этому она наверняка научилась от Мэри, потому что на секунду они становятся на вид как родные сестры.

– Потому что там воюют с япошками, – говорит она.

Мы все косимся на солдат, стоящих на ближайшем блокпосте с пулеметами.

– Посмотрим, захочет ли Пол их читать, – говорит Мэри.

Когда охранникам становится скучно, они иногда требуют у нас показать удостоверения личности, которые раздали всем от двенадцати лет. Удостоверения у нас всегда при себе, потому что тех, кого застанут без них, немедленно арестуют.

Кто-то после ареста возвращается. Кто-то нет.

Такая теперь в Туллейке жизнь. Говорят, армия здесь, чтобы поддерживать порядок, но порядка нет. Каждый день я узнаю о всё новых арестах – за нарушение комендантского часа, за шуточки в адрес внутренней полиции, за то, что фамилия совпадает с фамилией одного из так называемых агитаторов. Говорят, солдаты здесь для нашей безопасности – но как можно чувствовать себя в безопасности под дулом винтовки? Люди пропадают. Людей держат под стражей без суда и следствия.

И все же мы ждем у автопарка, и вглядываемся, и надеемся. Что еще мы можем сделать, когда у нас так мало возможностей?

Как-то ночью я просыпаюсь в поту. Кто-то где-то кричит. Бах! – что-то ударяется об пол.

Я еще наполовину сплю. Наверняка. Его здесь нет. Его не может здесь быть.

Мистер Тани.

Мой отчим. Он нашел нас. Он явился в Туллейк. Я снова слышу его голос. Он будет бить меня. Он вытащит меня из постели и будет обзывать тупым, обзывать ленивым, обзывать слабым, снова и снова, пока я не начну ему верить.

Бам, бам, бам! – кто-то стучит в дверь.

Я смотрю в потолок, кровь шумит в ушах, точно мотор далекого грузовика. На мгновение я застреваю в простынях, пригвожденный к месту, замираю, выжидаю.

Мистер Тани.

Только я понимаю, что это не мистер Тани, потому что мистер Тани никогда не стучал. Он просто вваливался в дверь, воняя саке, и принимался меня дубасить.

– Подъем, япошки! – кричит кто-то. – Внеплановая проверка! Вышли все наружу!

Я оторопело моргаю, пока к телу возвращаются чувства, и аккуратно расправляю простыни, спуская ноги с койки. Я весь трясусь от страха, от облегчения, от того и другого вместе.

Это не мистер Тани.

Это военные.

Огни вспыхивают за окном, пока я, мама и Кими надеваем пальто и ботинки.

– Живее!

Мама дрожит, и мы с Кими помогаем ей выйти из барака на улицу. Там, заведя руки за голову, выстроились наши соседи.

От этого зрелища я застываю на месте. Мы выглядим как преступники.

Мы не преступники.

– Давай туда, – говорит один из солдат, толкая маму винтовкой.

Мама замирает. В свете прожекторов она похожа на загнанное в угол животное, что едва отваживается дышать.

Снова это чувство, чувство, будто мир превратился в ледышку, будто он расколется, будто раздастся щелчок – и мы окажемся на земле под градом пуль.

– Шевелись!

Мы с Кими бережно берем маму под руки и ведем к соседям. Промерзшая земля хрустит с каждым шагом.

Мы стоим неподвижно, пока они врываются в наши дома. Через открытые двери мы слышим, как солдаты перетряхивают наши пожитки – переворачивают койки, швыряют на пол ящики комодов, пинком открывают сундуки. По всему блоку они вытаскивают из бараков радиоприемники, кухонные ножи и японские газеты.

Внезапно из одного из бараков доносится крик и звуки борьбы, и по ступенькам выводят японца с со скрученными за спиной руками. Хотя из одежды на нем лишь нижнее белье, держится он гордо – спина прямая, подбородок высоко поднят.

Как ему это удается? Как у него получается выглядеть таким невозмутимым?

– Кто это? – шепчу я Кими.

– Он из учителей дзюдо, – отвечает она. – Говорят, он был в числе подстрекателей во время инцидента у дома директора, но…

– Заткнись! – рявкает ВП, военный полицейский, пихая ее штыком.

Ее рот захлопывается с явственным клац.

Мистер Тани никогда не бил Кими или маму, как меня, но я знаю – им было тяжело слышать или видеть это, когда они не притворялись, что спят.

Иногда мне кажется, что я должен бы злиться на них, и иногда я на них злюсь – за то, что позволяли ему, – но потом я думаю о том, что поменялось бы, бей он кого-то из них, и думаю, я застывал бы точно так же, как когда схватили Стэна. Я бы позволил чему-то плохому случиться с мамой, или с Кими, или с ними обеими, а я ненавижу себя уже за то, что позволил этому случиться с собой; если бы такое случилось с ними, я бы не смог с этим жить.

Когда учителя дзюдо грузят в кузов вместе со всеми запрещенными вещами, кто-то из детей начинает плакать. Я не могу понять, откуда идет звук, потому что на одном из джипов стоит прожектор, и его луч все время шарит по нам: свет – тьма, свет – тьма, свет – тьма.

Теперь солдаты выходят из нашего барака и выносят мамину бочку с рисом, банки с цукэмоно про запас и консервы, которые мы покупали в лавке, когда могли.

– Это наша еда, – в панике шепчет мама. Ее лицо искажает страх. – Что мы будем есть, Ёси? В столовой стали кормить совсем мало. Эта еда – все, что у нас есть…

Мои сложенные на затылке руки начинают дрожать. Я должен что-то сделать. Я должен попытаться остановить их, или убедить, или упросить.

Но я не могу, и мама не может, и никто из нас не может. Что мы можем? У них оружие, и их больше, а я один, одинокий мальчик, одинокий глупый мальчик, одинокий бесполезный мальчик, который даже себя не может защитить.

Свет – тьма, свет – тьма.

Ребенок все плачет.

Воскр., 28 нояб.

Через несколько дней после Благодарения я иду к бараку Кацумото – помочь сделать цукэмоно для Стэна и других заключенных. Каждый район отправляет им что-то перед праздниками, и, хотя нам с мамой и Кими особо нечем поделиться, я хотя бы могу подсобить.

Когда я прохожу мимо столовой, к ней подъезжает армейский грузовик с едой: яйца, консервы, хлеб, рис, увядшие пучки свеклы. О разгрузке солдаты в кузове, однако, не заботятся. Они просто сверяются с планшетом и вываливают еду на землю. Ящики трескаются. Я вздрагиваю. Это просто больно – видеть, как ломаются картонки с яйцами, рвутся мешки с рисом, тысячи белых зернышек крохотной лавиной извергаются в грязь.

Когда солдаты уезжают, работники столовой бросаются спасать все что можно. Я опускаюсь на колени и помогаю сгребать сломанные спагетти, побитые яблоки и макрель, которая, судя по запаху, уже испортилась. Потом работники убегают внутрь, и я остаюсь один на дороге, среди рассыпанного риса, и начинаю собирать его в носовой платок, зернышко за зернышком.

Их можно промыть, их можно есть. Мы даже не заметим разницы.

Я все еще помню вкус грязи на языке. Нам было нечего есть, и Кими выводила меня на пустырь за домом и вкладывала в руку пригоршню земли.

– Просто глотай, – говорила она. – На вкус гадко, но, когда доберется до желудка, забудешь про голод.

С горстью риса в носовом платке я дохожу до барака Кацумото, там мы с Мэри и миссис К. проводим вечер за нарезанием редьки дайкон, пекинской капусты, свеклы и турнепса – лишь слегка подпорченных. Подгнившее мы отрезаем, а остальное бросаем в банки с солью и чесноком или с куркумой, сахаром и уксусом, и вскоре вся комната наполняется запахом солений.

Мне нравится работать с Мэри. Ее волосы, которые обычно падают ей на лицо, собраны назад, так что видно глаза, похожие на темные семена. А еще это значит, что ты увидишь, когда она по-настоящему насупится, если ты оплошаешь.

Она хмуро смотрит, как я орудую ножом.

– Не порежься.

Я покорно убираю фруктовый нож – единственный, который солдаты оставили после рейда, – от своего большого пальца.

– Спасибо.

Она закатывает глаза.

Томми и Айко тоже должны были тут быть, но мистер Харано их не пустил. Он у них строгий отец, и думаю, он с обоими обращается довольно сурово, потому что они, похоже, стараются сбежать из дома при любой возможности.

Приближается комендантский час, поэтому миссис К. аккуратно заворачивает в платок фуросики по одной баночке из партий солений и с поклоном вручает мне.

– Для твоих матери и сестры, – говорит она.

Я беру фуросики, кланяясь в ответ:

– Спасибо, миссис Кацумото.

– Ты ему дала те, в которые его кровь попала? – спрашивает Мэри от стола, где она вытирает разделочные доски.

На лице у миссис К. ужас. Она едва не отбирает у меня фуросики, но потом берет себя в руки.

– Что туда попало?

Мэри смеется. Я обожаю, как она смеется. Громко и грубо, и этот смех тяжело слышать часто – думаю, всем, а не только мне, – но сейчас он заполняет собой барак, следует за мной, когда я, еще раз поклонившись, выхожу в ночь.

Когда я прихожу домой и разворачиваю фуросики, мама хлопает в ладоши.

– Как любезно с их стороны, – говорит она, поднося каждую банку к свету. Какие-то еще бледные, но дайкон в куркуме уже становится солнечно-желтым. – Надо придумать, как их отблагодарить. – Мама похлопывает по верху каждой банки, словно благословляя их.

Я тянусь к заднему карману за носовым платком с рисом.

– Я еще принес…

Меня прерывает резкий стук в дверь.

Мы застываем, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами. Уже минуло семь.

Японец в такое время стучать не станет. Это значит…

– Служба безопасности, – говорят за дверью. – Открывайте.

Воздух становится хрупким, словно, вдохнув его, я чтото в нем поврежу. Кими осторожно откладывает книгу, которую читала, на койку и встает, шлепает в тапочках к двери.

Стоит ей открыть дверь, как внутрь врываются офицеры службы безопасности. Их двое, лица у них бледные, руки – жесткие и цепкие; они пришли за мной, и я…

Снова все как с мистером Тани. Свет слишком яркий, я растерянно мигаю. Руки хватают меня.

– Это он, – говорит один из офицеров.

– Ты арестован, – говорит другой.

Я медленно закрываю глаза и открываю. Я арестован?

– За что? – строго спрашивает Кими. Она упирает руки в бока.

– Нарушение комендантского часа.

Мама стоит неподвижно, прижимая к груди банку с дайконом, словно больше ей не за что ухватиться.

Все хорошо, мама, думаю я.

– Всего пять минут восьмого! – восклицает Кими. Она маленькая, худая, иногда кажется, что ее голова слишком велика для шеи, как у куклы, но сейчас она стоит перед офицерами – глаза сощурены, зубы оскалены.

Я еще никогда не видел, чтобы Кими кому-то возражала.

Это великолепное зрелище.

– Пятиминутное нарушение – все равно нарушение, – отвечает офицер.

– Но он…

Другой офицер обрывает ее:

– Лучше собирайте вещи. Побыстрей давайте.

Пару мгновений Кими зло глядит на них, в глазах стоят слезы, но потом разворачивается и начинает набивать мою одежду в чемодан. Брючины и рукава взлетают в бледно-желтом свете нашей единственной лампочки, как воздушные змеи.

Мама так и стоит не шевелясь, и я тоже.

– Это что? – говорит офицер, поднимая мой сжатый кулак. – Запрещенка? Разжимай.

Я пытаюсь. Я хочу сказать им, что я пытаюсь.

Почему-то я думаю о яйцах на дороге, о картонках с яйцами, о вытекающих в грязь желтках, похожих цветом на растаявшее масло.

– Давай, япошка…

Ему приходится разгибать мне пальцы, отжимать их назад один за другим, и мне больно, я хочу сказать ему, что мне больно, пока носовой платок не падает.

Грязный сырой рис рассыпается по полу. Я слышу, как шуршат зерна, но не могу опустить взгляд. Глаза застилают слезы, все расплывается.

Офицеры службы безопасности смеются.

Потом один идет к двери, другой берет мой чемодан.

– Шевелись, – говорит он, подталкивая меня.

Я спотыкаюсь и стукаюсь коленом о край койки.

Офицер снова хватает меня и встряхивает.

– Не устраивай мне тут.

Меня тащат к двери, но ноги меня не слушаются. Я падаю, ударяюсь об пол, под моими пальцами – зерна риса.

У мамы наконец прорезается голос:

– Киёси!

– В чем проблема? – спрашивает офицер. – Думаешь, мы тут шутки шутим?

Я пытаюсь подняться на колени, но тут офицер бьет меня по голове, и я начинаю плакать по-настоящему. Горячие, стремительные, огромные слезы обжигают щеки. Я не хотел, чтобы так получилось, я даже не знаю, почему со мной это. Меня колотили куда сильнее, но…

Я думаю о том учителе дзюдо, который с таким достоинством спускался по ступенькам. Я не хочу быть несговорчивым, нерасторопным, слабым… но я такой и есть. Мистер Тани это понимал, и мама с Кими это понимали, и я это понимаю, и теперь эти люди тоже это понимают.

Они хватают меня, скручивают, но я уже выскользнул из тела, освободился от костей, от их хватки, от своих слез. Я в безопасности, хотя они делают мне больно. Кими кричит на них, когда они тащат меня по ступенькам. Я случайно прикусываю язык. Я в грязи, во рту привкус крови и пыли.

Я думаю о запахе апельсинов, о солнце, бьющем сквозь листья.

Потом меня волокут к грузовику, я арестован и не знаю, вернусь ли.

Я бросаю последний взгляд на маму и Кими – они стоят в дверях, мама так и держит банку с дайконом, и свет позади них – как яичный желток.

Мне не говорят, сколько я тут пробуду. Мне не говорят, будет ли суд. Меня просто сажают на гауптвахту.

Бараки здесь как и везде в лагере, но заставлены койками от стены до стены. Люди внутри набились, как сардины в банке, между койками едва можно пройти.

Пахнет немытыми телами, сигаретами и смутно – рвотой.

Но здесь Стэн.

Я едва узнаю его, когда вижу, потому что голова у него обрита – скверно обрита, неровные клочки волос торчат там и тут – и за последние двадцать четыре дня он так отощал, что, кажется, его можно переломить пополам голыми руками.

– Смотрите-ка, кого кошка притащила, – говорит он, пытаясь приподняться. Мне кажется, он болен. Бледный, весь в испарине и пахнет чем-то горьким, вроде желчи.

– Не вставай. – Я помогаю ему забраться обратно под одеяло. – Выглядишь ужасно.

– Ого, да ты знаешь толк в комплиментах, – он усмехается. Одного зуба не хватает.

Я вспоминаю, как его сбили с ног, как его ткнули лицом в грязь. Это я виноват.

– Стэн, я…

Он щурится на меня, надевает очки – сломанные и склеенные заново.

– Ой-ой. Таким лицом зеркало испугать можно. Держи. – Он бросает мне тряпку. – За что тебя взяли?

Я осторожно касаюсь тряпкой распухшей губы.

– На пять минут нарушил комендантский час.

К моему удивлению, Стэн смеется.

– Ты хотя бы знаешь, что натворил! Некоторых здесь взяли вообще без объяснений. – Вид у него немного дикий, когда он вот так смеется, с недообритыми волосами, без зуба, с блестящим от испарины лбом.

Я пытаюсь улыбнуться, но трудно улыбаться, когда хочется снова заплакать. Я шмыгаю носом, стараясь не смотреть Стэну в глаза.

– Что у тебя с волосами? – спрашиваю я.

– Славно смотрится, верно? Я называю это «буддийский шик». – Стэн трет свою щетинистую голову, и взгляд его, несмотря на непринужденный тон, становится мрачным. – На меня набросились несколько парней. Они хотели, чтобы у всех были одинаковые прически. В лысине заключена идея солидарности, как я понимаю.

Я оглядываю комнату: люди лежат на койках, спят, читают, курят и болтают кучками. У одной стены кто-то играет на укулеле. На большинстве вязаные шапочки, чтобы скрыть обритую голову, но я замечаю учителя дзюдо, которого арестовали в ночь рейда, – он играет в го. Он похож на скульптуру «Мыслитель»: подбородок упирается в кулак, олицетворение спокойствия посреди вонючего барачного хаоса.

– У него волосы на месте, – показываю я.

– Это мистер Моримото. Его не трогают – слишком уважают. – Стэн со вздохом откидывается на подушку. – Можно подумать, что дело в дзюдо, но на самом деле он кусается.

– Серьезно?

– Да нет, все из-за дзюдо. И еще он глава общины и все такое, – Стэн хмыкает. – Как там Мэри и остальные?

– Нормально. Не волнуйся за них, – говорю я. – А ты как?

– Извелся от сидения взаперти и зол как черт. Сколько бы я им ни твердил, что был в тот вечер в кино, они все равно думают, что я один из тех, кто угрожал директору лагеря. Впрочем, они давно меня не допрашивали. На что спорим, что они про меня забыли?

Я все думаю о том, как он упал, как его тело ударилось о землю.

– Прости, – выпаливаю я.

Стэн ошарашенно застывает с полуоткрытым ртом.

– Э?

Я сжимаю руками его одеяло.

– За то, что тебя арестовали.

Стэн снова смеется.

– Меня арестовали эти чертовы кето, – он похлопывает меня по руке. – Брось, не делай такое лицо, Ёс. Ты не виноват, что я здесь оказался. Ты ничего плохого не сделал. Никто из нас ничего не сделал.

Я приношу ему воды и заставляю выпить.

– Хотел бы я тебе верить.

Четв., 30 дек.

Гауптвахта – это не шутки.

На более чем сто заключенных здесь всего пять туалетов, и три из них не работают. Горячей воды нет, кран всего один, поэтому мы умываемся и стираем одежду в раковинах, дрожа от зимнего холода. Большую часть времени мы воняем.

В другой части лагеря находится палатка, именуемая обезьянником, куда лейтенант Суинсон сажает всех, кто на него косо посмотрит. Палатку день и ночь охраняет военный полицейский с винтовкой и штыком, и это означает, что заключенным приходится там спать на мерзлой земле, и от стужи их защищают лишь кусок полотна да маленькая печка.

Меня в обезьянник пока не сажали, Стэна тоже, и мы изо всех сил стараемся не попадать в неприятности. Стэн поправляется, но из-за плохих условий болезнь ходит по бараку волнами. Кто-то постоянно кашляет, блюет или лежит с температурой. Чтобы скоротать время и отвлечься, полагаю, заключенные на гауптвахте украшают стены плакатами с красотками и семейными фотографиями. Кто-то вечно играет на гитаре или укулеле, а кто-то режется в карты ханафуда – ставки можно делать сигаретами и апельсинами.

Мы со Стэном в основном развлекаемся разговорами, книгами и чтением писем из лагеря:

Жвачка до нас, разумеется, не доходит. Иногда до нас даже письма не доходят. Так тут все устроено. Бардак. То и дело кого-то уводят на допрос, кого-то сажают в обезьянник, кто-то возвращается из обезьянника. Приводят новых арестованных, кого-то выпускают. Логики в этом нет, объяснений нашему пребыванию здесь нет, и конца этому не предвидится.

И за шутками, за песнями, за смехом прячется это чувство, будто воздух натягивается все туже, и туже, и туже, и скоро достаточно будет одного движения, одного шага, одного вздоха, чтобы раздался щелчок.

30 декабря лейтенант Суинсон выводит двух заключенных из нашего барака и отправляет в обезьянник. Без объяснений.

В знак протеста мы не выходим из барака на перекличку. Стэн говорит, что такое уже делали, когда нам недодавали риса и когда требовали отправить в лазарет больного заключенного. Для меня это что-то новое. Не двигаться, не делать чего-то специально и как-то проявлять этим свою волю. Учитель дзюдо, мистер Моримото, требует, чтобы людей выпустили из обезьянника, если причины сажать их туда не было.

Лейтенант Суинсон говорит, что, если мы вымоем гауптвахту, он отпустит людей.

Мистер Моримото говорит, что мы можем это сделать, если нам дадут все нужное – швабры, ведра, тряпки и мыло.

Нам ничего не дают.

Но мистер Моримото все равно начинает мыть. Взяв одну из своих маек, он отправляется оттирать уборную.

Те, кто здоров – по крайней мере те, кто не треплется, не играет в карты и не валяется на койках, – присоединяются к нему. Убедившись, что Стэн отдыхает – он еще слаб, – я иду помогать чистить раковины. Под текущей из крана ледяной водой пальцы быстро немеют.

Руки у мистера Моримото растрескались от холода и сухого воздуха. Думаю, ему больно вычищать грязь из слива, но он не жалуется. Лицо у него невозмутимое, хотя в глубине глаз и застыл гнев, какой я видел и в глазах у Стэна.

– Зачем вы это делаете, сэр? – спрашиваю я через какое-то время.

Он фыркает:

– Ты о чем?

– Лейтенант Суинсон не дал нам ничего для уборки.

– Если кто-то всегда будет говорить: «Сделайте вот это для меня, и тогда я сделаю вот это для вас», то ничего никогда не будет сделано, – отвечает мистер Моримото. – Если я говорю, что сделаю что-то, я это делаю. Действовать прямо и честно – единственный способ сохранить достоинство.

Я оглядываю уборную с тремя неработающими туалетами, смотрю на грязные тряпки в наших руках. Думаю о тех, кого арестовали, и о тех, кого выпустили, об обезьяннике, и о допросах, и о письмах, которые мы получаем и которые не получаем. Я думаю о том, как все непредсказуемо, как чудовищно зыбко, словно в нашей жизни не осталось ни смысла, ни порядка и мы ни на что не можем рассчитывать – ни на еду, ни на тепло, ни на свободу.

– Даже здесь? – спрашиваю я.

– Особенно здесь, – отвечает он.

Пятн., 31 дек.

Хотя весь вчерашний день мы провели за уборкой гауптвахты, заключенных из обезьянника не выпустили. Мистер Моримото удивленным не выглядит, только утомленным.

– Как думаешь, что будет дальше? – спрашиваю я Стэна.

– Готов поспорить, Суинсон потребует, чтобы мы сели в кружок и заплетали друг другу косички. Или, может, быть, провели чайную церемонию.

Я ухмыляюсь и тру его лысую голову:

– Тогда ты выбываешь.

Он отмахивается от меня с гримасой:

– Чай с Суинсоном? Я скорее свой ботинок съем.

От упоминания о еде у меня урчит в желудке. На завтрак сегодня мы получили лишь по два ломтя хлеба.

– Может, и придется, – говорю я, – если все и дальше так пойдет.

Как и вчера, никто не выходит из барака на перекличку. К нам заходит военный полицейский и орет на нас, но никто не двигается с места. Никто даже не дергается.

Я все думаю о том, что мистер Моримото сказал о своих действиях в соответствии с убеждениями. Убеждения у нас тут у всех разные, особенно насчет того, японцы мы или американцы, хотим мы остаться в этой стране или хотим уехать, но мы все понимаем, что здесь с нами обходятся несправедливо, и это помогает действовать сообща.

Вскоре, однако, мы слышим, как с грохотом раскрываются ворота и по мерзлой земле топают ботинки. Солдаты ходят вокруг барака, колотят штыками в стены, вопят: «Подымайтесь, ленивые япошки! Перекличка! Выходите сами, или у нас есть способ вас вытащить!»

Я наклоняюсь к Стэну и шепчу:

– Они про газ? Тут у нас больные.

Он качает головой:

– Думаешь, чуточку слезоточивого газа не пойдет на пользу их носовым пазухам?

Говорит он словно в шутку, но Стэн так зол, что я почти чувствую, как гнев идет от него волнами, будто жара или холод.

Мистер Моримото вздыхает и проводит рукой по лицу.

И мы подчиняемся.

Мы гуськом выходим на морозный воздух. Он колет горло словно тысячей иголок. Позади меня Стэн начинает кашлять. Я поворачиваюсь, чтобы помочь ему, но кто-то кричит мне, чтобы я двигался.

Я колеблюсь, и Стэн машет, чтобы я шел вперед.

Мы медленно строимся, холод просачивается в наши кости, пока нас пересчитывают.

Один япошка, два япошки… восемьдесят восемь, восемьдесят девять япошек… сто тридцать япошек… сто девяносто девять, двести япошек… на гауптвахте, рассчитанной меньше чем на сотню человек.

Я уже не чувствую пальцев. Ступни в башмаках стали твердыми и тяжелыми, как лед. Люди вокруг кашляют и шмыгают носами. Через два ряда впереди один человек так трясется в своем пальто, словно вот-вот рассыплется на части. Я надеюсь, что сейчас все закончится, надеюсь, что мы сможем вернуться в барак.

Но лейтенант Суинсон с нами еще не закончил. Он расхаживает по двору туда-сюда, ухмыляясь так, словно конкурс выиграл. Потом останавливается.

– Ты, – он тычет пальцем в перчатке в мистера Моримото. – В обезьянник.

Пару мгновений мистер Моримото стоит неподвижно, но он не застыл, как иногда застываю я. Он думает. Это видно по его медленному дыханию, по напряженному взгляду – он дает Суинсону шанс изменить решение, передумать, прекратить это безумие. Это не-движение, это маленькое неповиновение – не страх, но вызов.

Потом мистер Моримото со вздохом выходит из шеренги.

Люди начинают переговариваться.

– А как насчет остальных? – хриплый голос Стэна перекрывает остальные голоса. – Мне бы не помешала смена обстановки!

– Точно! – выкрикивает кто-то.

До этого я хотел бы, чтобы Стэн помолчал. Я думал, что так ему будет безопаснее.

Но в мире абсурда действует только это, а мир Туллейка – это мир абсурда. В мире Туллейка ты гражданин и ты враг, ты чужак и ты предатель. У тебя есть права, у тебя нет прав. У тебя есть нож, у тебя есть банка солений, у тебя есть запрещенные к хранению предметы. В мире Туллейка тебя кормят и тебя морят голодом, тебя арестовывают за мятеж, за поход в кино, за нарушение комендантского часа, ты виновен, пока не будет доказана твоя невиновность, а твою невиновность не докажут никогда, потому что тебе никогда не предъявят обвинений, ты виновен и ты не совершал преступления…

– Хватит! – рявкает лейтенант Суинсон. Он показывает на мистера Моримото. – Если еще кто-то хочет к нему присоединиться, шаг вперед.

Все замолкают.

Воздух натягивается под весом нашего молчания. Зеленый лист. Гнездо, устланное перьями. Скрип ветки.

Одно движение – и раздастся щелчок, и лейтенант Суинсон сломается. Он велит утащить кого-нибудь за ноги. Он вколотит кого-нибудь в землю. Он спустит на нас военных полицейских, словно собак.

В мире Туллейка от тебя хотят подчинения, от тебя хотят смуты, от тебя хотят признания в том, чего ты не делал, и преданности тому, чему ты никогда не был предан, от тебя ждут, что ты будешь принимать эту несправедливость с улыбкой. В мире Туллейка в тебя стреляют у ворот за то, что ты пытаешься вовремя поспеть на работу, за то, что ты двигаешься слишком быстро, за то, что пугаешь белых.

Двигаешься ты или не двигаешься, застываешь или действуешь – неважно. Ты в любом случае слишком опасен, слишком желт, слишком неповоротлив, слишком туп, в любом случае слишком слаб. Тебя в любом случае арестовывают. Тебя в любом случае бьют.

Поэтому я двигаюсь.

Иней хрустит, когда я делаю шаг, один-единственный шаг, шаг вперед.

В тишине двора он звучит лавиной.

Или хрустом сломанной ветки.

Или хрустом скорлупы.

Проходит несколько секунд, прежде чем лейтенант Суинсон замечает меня в пятом ряду – и тут его глаза выкатываются из орбит. Его щеки раздуваются. На лбу, словно кусочек неба, вспухает вена.

Но прежде чем он успевает что-то сказать, прежде чем он успевает заорать и начать метать громы и молнии, прежде чем он успевает приказать, чтобы меня уволокли, остальные заключенные – все до единого – делают шаг вперед. Земля вздрагивает под нашим весом, под весом всех нас, больше двух сотен япошек, которые движутся и непоколебимы.

Но земля не ломается.

И я не ломаюсь.

Понедельник, 10 января, 1944, 21:45

Шелби, Миссисипи

Дорогой папа, я пытаюсь быть таким человеком, к которому другие идут за помощью. Скалой, опорой, стеной. В Японском квартале я вытаскивал Фрэнки из драк. Я научил Сига водить машину. Я починил велосипед Шустрика, когда он разбил его, перепрыгивая через мусорные баки. Я сидел с Пескариком за кухонным столом, решал задачи по математике всю ночь, пока весь дом спал, – лишь шорох карандаша и упрямая реальность алгебры. Непоколебимый, надежный. Таким человеком ты учил меня быть.

Но я не смог помочь Стэну.

Ноябрь: я пошел к сержанту, как только Томми рассказал мне, что происходит в Туллейке. Я знал, что это рискованное предприятие. В армии не любят, когда ты таким занимаешься. В армии ты должен быть сосредоточен, солдат! Ты должен выкладываться по полной! Знаешь, что будет, если ты отвлечешься? Ты и парень рядом с тобой – погибнете. Забудь о том, что происходит на другом конце страны.

Но понимаешь, все, за что мы сражаемся, – на другом конце страны. Сиг, Пескарик, мама… за колючей проволокой. И это же Стэн, папа. Я должен был сделать что-то.

Я тебе рассказывал про нашего сержанта, белого парня – низенького, как нисей, но с таким наполеоновским комплексом, что с трудом верится. В казарме мы зовем его Маленьким императором, и, если он об этом прознает, нам конец. Он сказал: «Вынь башку из жопы, солдат. Тебе на войне сражаться предстоит, и здесь не гребаный Туллейк».

Вторник, 11 января, 1944, 6:30

Шелби, Миссисипи

4 × 4 × 4, наказание, ямы. Движения: копать и кидать. Комья земли сыплются с лопаты. Воспоминание: ты приходишь домой, в линии на твоих ладонях въелась земля. Ты и запах суглинка. Я вспоминаю, как ты брал нас с Сигом на работу, как мы выдирали сорняки из живых изгородей. Сырые пласты земли, корни, дождевые черви. Ты знал, что я однажды подговорил Сига съесть одного? Он втянул его в себя, словно последний глоток молочного коктейля. И смеялся, пока мы не сели в машину.

Затем я попробовал действовать через голову Маленького императора (ты понял шутку?). Господи, как я за это огреб. Две недели дополнительных нарядов, две недели запрета на письма. Мое имя и мое лицо теперь запомнили. Я уже был не просто япошка. Я был Мас Ито, и каждый раз, когда требовалось послать кого-то работать на кухне, чистить уборные, выполнять любые гадкие обязанности, которые в армии поручают недовольным, посылали меня. Мои пальцы провоняли чистящим средством. Ладони – в волдырях от лопаты. В такое время я стараюсь вспоминать, чему ты учил меня. Подбородок вверх. Спину прямо. Подставь другую щеку. Однажды они поймут, что были неправы.

Воскресенье, 23 января, 1944, 10:00

Шелби, Миссисипи

Дорогой папа, воскресный наряд по кухне – это не так уж плохо. Это значит два приема пищи вместо трех и перерыв, если управишься с уборкой после завтрака достаточно быстро – мы, конечно, управляемся. Я уже получил столько кухонных нарядов, что могу отскрести сковороду начисто за две секунды. Господи, только вспомнить, сколько раз мама заставляла нас с Сигом перемывать посуду, потому что мы оставляли на кастрюлях жирные пятна. Видела бы меня мама сейчас.

Учения начинаются в пятницу. Вся группа будет на позиции, все четыре тысячи человек. Раньше у нас были менее масштабные учебные задачи: отряд из пяти-шести человек, взвод из трех-четырех отрядов, боевые единицы с каждым разом становятся все крупнее – рота из всех взводов и наконец, батальон из восьми сотен солдат. Но сейчас впервые весь 442-й усиленный пехотный полк (три пехотных дивизиона, дивизион полевой артиллерии и все сопутствующие группы) будет сражаться одновременно. Должен сказать тебе, папа, я не могу дождаться, когда покажу всем, на что способна кучка нисейских парней.

Четверг, 27 января, 1944, 21:00

Шелби, Миссисипи

Письмо от Томми: военные стали призывать на службу японо-американцев. Это значит, призвать могут Сига. Можешь себе представить? Сиг в армии? Или Стэн, или Томми, или любой «нет – нет» в Туллейке? Парни, которые заявили, что не хотят воевать? Парни, которых избивали? Сажали под стражу? Я пошел добровольцем. Я хотел служить. Они не хотели – и не хотят.

Я много думаю о нашем флаге, который ты поднимал каждое утро, прежде чем идти на работу. О том, как белые и красные полоски колыхались над нашим крыльцом. Когда я думаю о доме, я вспоминаю флаг так же, как его стены, как нашу улицу, город. Вспоминаю, как ты складывал его каждый вечер перед закатом, звездный треугольник в твоих руках. Я думаю о тебе, когда несу флаг, когда надеваю форму. На ней ни пылинки.

Я слышал, что это наши успехи в Шелби убедили военных начать призывать нисеев. В прошлом году в нашем дивизионе было шестьдесят мастеров по стрельбе и девяносто стрелков первого разряда. Это был рекорд Шелби. Но нам этого было недостаточно. Мы хотели добиться совершенства. Мы должны были добиться совершенства. Нет, мы должны были добиться совершенства в квадрате, чтобы нас признали хотя бы вполовину годными. Похоже, единственное, что мы доказали, – это то, что японо-американцы, до сих пор находящиеся в лагерях, могут пригодиться на войне.

Учения начнутся завтра, и, если все пройдет успешно, вскоре нас отправят на фронт. Может быть, если мы будем хорошо драться, то закончим эту войну прежде, чем хоть один призывник попадет на поле боя.

Воскресенье, 6 февраля, 1944, 19:30

Национальный заповедник Де Сото, Миссисипи

Дорогой папа, сегодня мы выполнили последнюю из первых трех учебных задач. Помощники арбитра бегают с флагами, изображая огонь. Минометная мина, красная лента. «Ты, ты и ты – убиты». Но помощников не хватает, а те, что есть, уже с ног валятся, поэтому ребята постоянно спорят, кто в каком столкновении победил. Фрэнки сказал, что его дивизион (отвечающий за снабжение 3-го батальона) сегодня затеял кулачный бой, потому что противник не признавал потерю позиции. Можешь себе представить? Старый добрый Фрэнки, отбрасывающий винтовку, чтобы залепить кому-то в морду. Вот бы все наши проблемы решались так легко.

Иногда я вспоминаю, как мы играли в войну. Происходило это на Бьюкенен-стрит – там была ничейная земля. Помнишь, как Фрэнки проводил отчаянные атаки по тротуару? Помнишь, как Томми прятался за крыльцом мистера Хидекавы? Сиг и Шустрик заряжали пушки, надували щеки, показывая воображаемые взрывы. Ба-бах! Стэн руководил боевыми действиями с пожарной лестницы. А ты ждал на нашем крыльце с абрикосами из магазина Кацумото и американским флагом, реющим над головой. Сейчас все как тогда – и все по-другому. Мы были солдатами, и мы были детьми. Да и сейчас мы ими остаемся.

Среда, 9 февраля, 1944, 23:45

Национальный заповедник Де Сото, Миссисипи

Сегодня на учениях погиб один парень. Мы ползли под пулеметным огнем, пули грохотали над нами, грохотали, как буря в пустыне: гремит гром, град падает на песок, колючая проволока крутится и извивается на ветру. Только тут ты не высматриваешь молнии. Тут стреляют боевыми. Надо пригнуть голову, и двигаться вперед, и, что бы ни случилось, голову не поднимать.

Он был в моем взводе. Джонни Цудзимура из Сиэтла. Славный парнишка. Его детройтская девушка постоянно присылала ему шоколадные конфеты. Он всегда делился ими с любым, кто оказывался рядом. После войны хотел учиться на радиоинженера. Думаю, он бы тебе понравился. Славный парнишка, но с приветом. Вот что мне хотелось бы знать: где он себя возомнил? Не посреди миссисипских дебрей, а дома? В округе Минидока? Может, он услышал, как кто-то его зовет, и поднял голову посмотреть, кто там – мать, брат или девушка, – а над головой бушевала буря?

Иногда мне кажется, что я тебя слышу. Я знаю, что тебя там нет, но иногда, когда я сижу в клубе или иду по плацу, мне кажется, я слышу, как ты зовешь меня по имени. С твоей смерти прошло четыре года, и мне уже трудно вспомнить твой голос, но если я его услышу, то узнаю. Узнаю тебя. И на мгновение мне кажется, что если я подниму голову, то увижу, как ты стоишь на крыльце в Японском квартале с миской абрикосов, сияющих в твоих руках точно солнце. Но нет. Я не поднимаю голову.

Я плохо помню твои похороны, но это я помню. Запахи: цветы, благовония, что-то странное, химическое. Уравнение не сходится: твое тело в сосновом ящике, а потом оно исчезает. Я знаю, тебя кремировали, но как ты мог уместиться в урне, в смысле – ты весь? Твои мечты, твоя верность, будущее, которое ты должен был разделить с нами? Или ты оказался где-то еще – в океанском течении или в невидимом ветре, вздувающем ткань американского флага?

Четверг, 10 февраля, 1944, 12:45

Национальный заповедник Де Сото, Миссисипи

Дорогой папа, учения закончатся меньше чем через неделю, но становится холоднее, мокрее и все считают дни до возвращения в Шелби. Прошлой ночью, когда я засыпал под шум дождя в соснах, мне привиделась та поездка в Биг Сур, когда Пескарику было шесть. Запах секвой. Соль в воздухе. Я подбил Сига лизнуть бананового слизня, и у него онемел язык. Мама меня ругала, а ты смеялся во все горло. Когда мы шли обратно к машине, ты остановился посмотреть на что-то – на гриб, на лист или на то, как дождь капает сквозь кроны деревьев, точно люди аплодируют в соборе. Мы не знали. Мы шли дальше. А когда оглянулись, то не увидели тебя. Папа? Папа! На минуту, на пять минут ты пропал. Приступ глубочайшей паники, словно падение с огромной высоты. Мир, где ты исчез, где тебя нет с нами? Сверкающие пятки Сига, когда он мчался назад по тропинке, его вопль радости, облегчения, гнева, когда он тебя нашел. Не пугай нас так!

С Джонни сняли каску при мне. Мозги повсюду. Думаю, единственное, что в этом хорошего, – не было страха, не было боли, не было времени, чтобы мозг успел дать сигнал остальному телу: «Ты умираешь», – перед тем как пуля все отключила, точно молния, ударившая в линию электропередачи.

Я начал писать тебе на следующий день после твоих похорон. Мне хотелось верить, что если я буду тебе писать, то не потеряю тебя. Ты не пропал. Ты был со мной, читал, от уголков глаз разбегались морщины, на губах появлялась и исчезала улыбка, словно ты сидел за столом на кухне и просматривал мой табель. «Отлично» по математике. «Отлично» по граждановедению. «Отлично» по английскому. Кол с минусом по гражданству. Проснувшись этим утром, я выглядывал тебя в дожде, в струях, льющихся с ветвей, словно ты снисходил с неба, чтобы посмотреть на отпечаток ноги в земле, на прогнувшуюся ветку, на утонувшего жука, и стоит мне только свернуть вот здесь и выбраться из вот этой низины, как я тебя найду.

Вторник, 15 февраля, 1944, 20:15

Шелби, Миссисипи

Я помню день, когда мы узнали, что меня приняли в Беркли. Я получил письмо после обеда, но не открывал – ждал тебя. Помню тебя в дверном проеме, с флагом за спиной. Помню, как от тебя пахло скошенной травой. Помню, как ты сказал мне, первый и единственный раз, что гордишься мной. Ты сказал, что я – твоя американская мечта.

Мечта: сын садовника, выпускник колледжа, инженер, доктор, мальчик, мужчина, который что-то строит или что-то чинит. Обещание: в пять раз больше того, что ты имел бы в Японии. Возможности, равенство, свобода, процветание. Ты знаешь, что тебя будут ущемлять. Ты знаешь, что тебя не примут как равного. Твое имя слишком иностранное. Твоя кожа слишком желтая. Твой язык слишком легко скачет по их словам. Ты все равно отправляешься в путь. У тебя не будет гражданства. У тебя не будет собственности. Возможно, у тебя не будет даже защиты. Но ты все равно надеешься. Вот что такое мечта. Лучшая жизнь для твоих детей, и детей их детей, и детей их детей. Для Сига, Пескарика и меня.

На этой неделе закончились учения. Сейчас мы отдыхаем. Чистим винтовки. Скоро будет смотр, и, если мы хорошо себя проявим, если мы докажем, что чего-то стоим, нас отправят воевать.

Суббота, 19 февраля, 1944, 22:00

Шелби, Миссисипи

Каким-то чудом я продержался до выходных и сегодня пошел в город, где в кинотеатре показывали «Кровь на солнце» с Джеймсом Кэгни. Не знаю, чего я ждал. Я знал, что это пропагандистский фильм, но, думаю, после всего, что было, я питал какие-то надежды.

«Кровь на солнце»: американский журналист в Токио разоблачает японский заговор по установлению мирового господства. Мальчики бы обплевались, папа. Я обплевался. Как обычно, все исполнители основных ролей белые, даже те, кто должны быть японцами. (Откуда им взять японских актеров. Мы все в лагерях.) Мне пришлось смотреть, как они расхаживают по экрану с накладными веками и уродуют оба моих языка всякий раз, когда открывают рот. Звуки в кинотеатре: тяжеловесная речь актеров, восторженное молчание зрителей, впитывающих каждую полную ненависти сцену, парень позади меня снова, снова и снова бормочет: «Поганые япошки».

Я оглядывал зал, лица зрителей были почти прозрачными в свете прожектора, ненависть бурлила в них, как кипяток.

Наутро после твоей смерти мама не встала с постели, и мы не стали ее просить. Я приготовил Сигу и Пескарику завтрак. Звуки на кухне: далекие сирены, в квартале от нас Ям-Ям разучивает Бетховена, хлопья падают в прозрачные стеклянные миски, у Сига молоко капает с ложки. «Папин флаг», – сказал он, и мы все посмотрели в прихожую, где на столике у двери лежал звездный треугольник.

Я поднимал флаг, когда тебя не стало. Мне пришлось научиться складывать его, когда тебя не стало. Пополам в длину и снова пополам. Завернуть с угла, снова, и снова, и снова, пока не останется лишь сине-белый клин. Я следовал оставленным тобой складкам – по крайней мере, старался. Я хотел оставить твой флаг, когда мы уезжали из Сан-Франциско, но места не хватило.

Воскресенье, 20 февраля, 1944, 19:45

Шелби, Миссисипи

Сегодня я немного побродил по городу. Ты знал, что здесь отдельные питьевые фонтанчики «для белых» и «для цветных», отдельные входы, отдельные сиденья, никакого равенства? Когда в Японии ты мечтал об Америке, знал ли ты, что тут нигде нет равенства? Понимал ли ты это? Понимал ли это я?

Я встретил еще одного солдата, Леонарда Томаса, черного парня из Лос-Анджелеса. Мир тесен: он знает Кими, сестру Ёса, друга Стэна. Он делился с ней обедом в начальной школе. Она любила вишню, сказал он со смехом. «Косточками мы кидались в наших братишек». Мы с Леонардом стояли на тротуаре и разговаривали, и тут к нам подошли трое белых парней, они шли шеренгой, словно по улице ползла огромная белая борона. Я абсолютно машинально посторонился, и Леонард посторонился, и тут я задумался, как это мы так приучились отступать, сжиматься, чтобы белым досталось больше места. Когда они проходили мимо нас, один из парней задел руку Леонарда с нашивкой в виде американского флага.

Белый оскалился: «А ну, с дороги, малой!»

Я до сих пор об этом думаю. Леонард – взрослый человек, человек в форме, солдат, американский солдат, а для них он все равно «малой». Он напрягся, но лишь на миг – если не смотреть пристально, то и не заметишь, – лишь на миг он вскипел, заискрился гневом. Секунду спустя он отвел глаза, словно так он мог заставить белых уйти, не требовать, чтобы он извинился, не приставать к нему дальше.

Я видел, как люди делают такое раньше. Я делал так раньше, много раз. Месяц спустя после твоей смерти я подрезал сливовые деревья Элдерманов, так же как ты делал это два года. Они несколько часов смотрели, как я работаю, а когда я закончил, заявили, что не будут мне платить, потому что я не тот япошка, которого они нанимали. В январе 1942-го, когда я шел к машине, к твоему «шевроле», за мной увязались четверо белых, которые твердили, что косоглазым не место в этом районе. Я видел, как половина Японского квартала толпилась на тротуаре со своими вещами, со всем, что у них было в этом мире, а вооруженные солдаты загоняли их в автобусы, чтобы увезти из единственного дома, который эти люди знали в своей жизни.

Мы с Леонардом не говорили об этом, пока не пришло время возвращаться в Шелби, и ему пришлось сесть в задней части автобуса, а я, как всегда, застыл в раздумьях на границе «цветной» секции, а потом сел на место, помеченное «для белых». Хотя я не белый и никогда им не был – только не в Америке. Я подумал о Стэне и его друге Ёсе, противостоящих армии в Туллейке, той же самой армии, форму которой я ношу, форму которой носит Леонард. «Это неправильно» – сказал я ему, сидящему позади меня. Мы были окружены: белые лица, белые леди, белые перчатки, белые мужчины. Мы были солдатами – и врагами, и воевать приходилось на многих фронтах. Леонард покачал головой и пробормотал: «Ты только сейчас это понял?»

Я почувствовал, как воздух выходит из меня, словно ветер покинул флаг – теперь это уже не гордо реющий в вышине символ, а просто кусок ткани, потрепанной и обвисшей. Я знал, я давно знал, я просто не хотел признавать, как ты с твоими мечтами никогда не хотел признавать, какова эта страна и какой она была всегда.

Понедельник, 21 февраля, 1944, 21:30

Шелби, Миссисипи

Дорогой папа, я стараюсь помнить, чему ты меня учил. Подбородок вверх. Спину прямо. Подставь другую щеку. Но если мы так и будем молчать, поймут ли они когда-нибудь, что неправы?

У нас пополнение – сорок офицеров, лейтенанты и выше, все белые. Все наши офицеры белые. (В 100-м батальоне до того, как их послали на фронт, был офицер корейского происхождения, но они сейчас воюют в Монте-Кассино, в Италии.) Как долго белые говорили нам, что мы можем, а чего не можем делать, где нам можно, а где нельзя жить, кого мы можем, а кого не можем любить, кем мы можем, кем не можем быть? Ты хотел, чтобы у меня была возможность выбирать: сын садовника, выпускник колледжа, инженер, доктор, мальчик, мужчина, которой что-то строит или что-то чинит.

Пескарик работает в Топазе в школьной газете. Можешь в это поверить? Он уже в одиннадцатом классе. Он посылает мне газету вместе с каждым письмом и указывает, какой комикс он нарисовал и какие статьи написал, и я вспоминаю, как мы с тобой сидели за столом на кухне, проверяли домашнюю работу, решали кроссворды, рассматривали мой табель. Думаю, ты бы им гордился, папа. Он говорит, что собирается стать журналистом, рассказывать все как есть людям, которым нужно это услышать.

Я за это сражаюсь, папа? За право Пескарика решать, кем он станет? За его право говорить правду, говорить что-то, не боясь за свою безопасность? Я думал, что знаю, зачем я здесь, почему я записался добровольцем: чтобы доказать, что мы заслуживаем свободы и справедливости, как все остальные. Но лишь немногие – немногие белые – обладают этим.

Все говорят, что прибытие новых офицеров означает нашу скорую отправку на фронт. Вопрос: Атлантика или Тихий океан? Европа или Япония? Люди, которые похожи на наших офицеров, или люди, которые похожи на нас?

Суббота, 4 марта, 1944, 21:00

Шелби, Миссисипи

Сегодня был смотр. Нас выстроили на плацу перед начальником штаба. Видел бы ты нас, папа. Мы выглядели как солдаты: неподвижные, сосредоточенные, все как на подбор. На пятерку с плюсом. Начальник штаба был немногословен – прошел вдоль шеренг, задавая вопросы то одному, то другому. Звуки: приглушенный голос, «Так точно, сэр!», американский флаг хлопает на ветру – хлоп! хлоп! хлоп!

Позже, в клубе, я сказал Леонарду, что начальник штаба был доволен. Леонард вздохнул и поднял стакан: «Тогда можешь сказать своей заднице “прости-прощай”».

Подбежал Шустрик, чокнулся с Леонардом. Счастливчик, ему дали отпуск. Он поедет в Юту. Он попрощается со своей семьей, с Сигом, с Кейко, чью фотокарточку он носит в кармане.

Говорят, уже скоро. До приказа осталось, наверное, меньше месяца. Мы с Леонардом снова подняли стаканы. «За наших мам». За его маму, которая не хотела, чтобы он шел в армию, которая говорила, что эта страна не стоит того, чтобы отдавать за нее жизнь, и за мою маму, которая знала – ты бы хотел этого. «И за яблочный пирог»[16], – добавил я тихо.

Мы не сказали: «За доброе имя, за деньги на житье, за понимание, что больше не надо о них беспокоиться». Мы не сказали: «За оскорбления, которые нам пришлось проглотить, за те времена, когда нам приходилось отводить взгляд, за все те способы сделать нам больно, которые они придумали, за комендантский час и конфискации, за тысячи переселенных, за лагеря, за суды Линча, за сегрегацию, за бабушек и дедушек, что жили в рабстве, за матерей, которые молятся о лучшей жизни, за отцов, что мечтали о свободе, за отцов, чьи мечты не осуществились, за то, как оно есть и всегда было, за будущее и за наши надежды на него». Нам это было не нужно. Мы сражаемся за все это, хотим мы того или нет.

А рядом парни-нисеи пели «Великий старый флаг».

Воскресенье, 12 марта, 1944, 11:15

Шелби, Миссисипи

Сиг подает на переселение в Чикаго. Он трепался об этом с прошлого года, но я не думал, что он и вправду решится. Тут ведь работа и все прочее. Этот дурачок даже не позаботился о работе и жилье. Ты знаешь Сигео: он сначала прыгает, потом думает. Я говорил ему написать в чикагский офис Управления, чтобы устроиться, но он заявляет, что поселится в хостеле для японо-американцев и немного прощупает почву. Этого парня ну ничем не прошибить.

Я волнуюсь за него, папа. Я волнуюсь из-за «сезона охоты на япошек», из-за нисеев, на которых нападают в поездах, из-за разбитых окон японских домов, из-за пожаров на нихондзинских фермах на западе. Я волнуюсь – как он будет там, в Америке?

Я хочу верить в добро и зло. Вот так – правильно. Вот так – нет. Вот граница. Вот вопрос: если я пойду воевать за Америку, если я пойду убивать за Америку, если я поддержу Америку, которая не поддерживает меня, буду ли я поддерживать моих угнетателей? Буду ли я убивать их врагов, чтобы потом они убили меня? Я пошел добровольцем. Я хотел служить. Но кому я служу, папа? Что я здесь делаю?

Среда, 15 марта, 1944, 16:30

Шелби, Миссисипи

Дорогой папа, прошлым вечером мы получили приказ готовиться к передислокации на морские территории. Мы почистим оборудование, получим новую форму, упакуем оружие, джипы, минометы. Мы запрем бараки и заколотим двери уборных. Мы хорошенько отскребем котелки, чтобы не захворать на поле боя. В Шелби нам осталось быть совсем недолго, а потом… твой сын пойдет воевать.

Сейчас весь барак потрескивает от нервного возбуждения, словно от статического электричества. Кто-то пробегает мимо тебя – и тебя шарахает током. Это напоминает мне переселение. Тебе велят ехать, и ты едешь. Никто не знает куда. Никто не знает, что тебя там ждет. Из знакомых вещей – лишь те, что можно нести на себе: письмо, фотокарточка, кусочек дома. Остальное приходится оставить. Остального себя приходится оставить.

Думаю, я оставил лучшее, что было во мне, с Сигом и Пескариком, со Стэном и Томми, с Фрэнки и Шустриком. Кусочки меня словно рассыпаны по всему континенту: Топаз, Туллейк, Шелби, Чикаго. Я пытался быть скалой, опорой, стеной. Но без них я рассыпаюсь, папа. Я говорил, что начал тебе писать на следующий день после твоих похорон, веря, что если буду тебе писать, то не потеряю тебя, но кажется, я тебя потерял. Кажется, я потерял себя.

Узнаю ли я твой голос, если услышу его?

Хотел бы я получить отпуск, как Шустрик, который уезжает на неделю. Думаю, он попросит у Пескарика что-нибудь подписать. Наверное, рисунок. Пескарик – чудесный художник, папа, действительно чудесный. Как жалко, что я поздно это понял. Если бы я только мог попросить у него прощения за то, что был так строг с ним. Если бы я мог не думать о том, чего я для него хочу, потому что мои желания не так важны, как его собственные. Если бы я мог сказать маме, что люблю ее… и чтобы она не волновалась, хотя я сам волнуюсь. Я боюсь, папа, боюсь не умереть, но умереть за неправое дело.

Ты знал, что однажды Сиг подбивал меня завалить контрольную по математике? Я на это не пошел, я не смог бы не стараться изо всех сил, не смог бы смотреть, как ты видишь двойку в моем табеле и улыбка исчезает с твоего лица. Я пошел добровольцем. Я сказал, что буду драться. И я буду драться.

Если бы я только мог сказать Сигу, как горжусь им, потому что он храбрее меня.

Дорогой папа, если я там умру, маме пришлют американский флаг, совсем как твой. Мой собственный звездный треугольник. Но не знаю, захочется ли мне этого, когда придет время.

13 часов

НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

Это последняя ночь Шустрика в лагере перед возвращением в армию, и, чтобы отпраздновать, вы тайком пролезаете на свадьбу.

Вот это событие. Будет что вспомнить.

Теперь обеты.

Теперь кольца.

Теперь четверо юных недоумков пробираются в задние ряды, пока все смотрят на поцелуй.

Вообразите: рекреация украшена искусственными цветами и бумажными гирляндами, которые вешают на каждую топазскую свадьбу. На столе для пинг-понга – белая скатерть в пятнах. Закуски обступили свадебный торт, как свита.

Шустрик подкрадывается к торту, отколупывает указательным пальцем кусок глазури и отправляет себе в рот. Заметив, что ты на него смотришь, он подмигивает.

По такому случаю он надел форму, черт бы его побрал. Парень понял, как хорош в хаки.

12 часов

МАЛЬЧИК С ЦВЕТКОМ

А теперь незамужние девчонки сгрудились на танцполе. Невеста будет бросать букет. Шустрик Хасимото выпрыгивает перед ними, ловит букет в воздухе, словно футболист, перехватывающий пас.

– Смотри, Кейко! – машет он тебе, стоящей в задних рядах. – Я следующий!

Ты приподнимаешь бровь и скрещиваешь руки на груди.

Он пускается бежать. Девчонки гоняются за ним по всему залу, между стульев, вокруг пинг-понгового стола, притискивают его к стене, с визгом хватают его.

А как им его не хватать? В такой-то форме? С такими-то ямочками на щеках, в которых тонет палец?

Происходящее превращается в воспоминание. Все случается быстро. Все ускользает так стремительно, что не удержишь.

– Сиг! – кричит Шустрик. – Лови!

Он пускает букет в полет.

Теперь – вопль.

Теперь – россыпь лепестков.

Букет падает на пол, и Сиг отступает, когда девчонки набрасываются на цветы. Ты смотришь, как они карабкаются друг через дружку.

В этой суматохе Шустрик шествует через зал туда, где стоишь ты с Ям-Ям, и с торжественным поклоном преподносит тебе цветок.

– Сберег один для тебя, – гордо заявляет он.

Это потрепанная белая гвоздика – лепестки помялись, головка опасно свесилась с поломанного стебля.

– Очень мило, Шустрик, – говорит Ям-Ям.

Нет, ты ведь не просила Шустрика Хасимото в тебя влюбляться. Ты не из тех девчонок, чьи желания сбываются, а если бы и была, то не стала бы желать глупостей вроде принца на белом коне.

Впрочем, не то чтобы Шустрик Хасимото был принц.

Но ты ничего не можешь с собой поделать. Только взгляните на эти глаза. Только взгляните на эту придурочную улыбку.

Ты отламываешь у гвоздики головку и заправляешь ее за ухо.

– Ты дурак чертов, Хасимото.

А сама думаешь: «И я дура чертова, что тебе потакаю».

11 часов

ТОРТ

Ты смотришь, как жених и невеста режут торт. Нож сверкает. Руки у жениха дрожат. Оба нервно скалятся в улыбке, камера вспыхивает – раз, другой. Ты можешь думать лишь о том, что у них будет фотография, на которой запечатлены они, их свадебный торт и отпечаток Шустрикова пальца в глазури.

Это временной срез. Точка пересечения жизненных линий. Счастливая пара. Фотограф. Шустрик Хасимото, которого они не знают.

Шустрик пихает тебя локтем:

– А мы бы тоже так могли однажды, а? Белый тебе чудо как идет.

Ты усмехаешься:

– Мне все идет.

Он ухмыляется, и на щеках у него появляются эти проклятые ямочки.

– Осторожнее, Кейко, не важничай, а то голова распухнет и фату натянуть не сможем.

Ты не хочешь об этом думать. Для свадьбы нужен жених, нужна невеста, нужен парень, нужен букет роз или коробка шоколадных конфет или чтобы ты захотела завести парня.

А ты не хочешь заводить парня. Особенно такого, который этим утром уедет.

– Мечтай дальше, Хасимото. Мы просто друзья.

– Ага, – подмигивает он. – Просто друзья, как Кэтрин Хепберн и Спенсер Трейси[17].

Ты понимаешь, что он невыносим. Ты понимаешь, что он очарователен. Ты понимаешь, что твое сердце предает тебя.

Из толпы выбираются Сиг и Ям-Ям с кусками торта. Шустрик подскакивает к ним, хватает один кусок и торжественно выходит за дверь, выкрикнув: «Просто признай это, Кейко! Ты от меня без ума!»

Сиг и Ям-Ям обмениваются страдальческими взглядами.

Ты не обращаешь внимания. Ты подбираешь юбку и топаешь по ступенькам вслед за Шустриком.

– Я? Да это ты в меня влюблен уже который месяц! Не пытайся это отрицать!

10 часов

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ ВЕЩИ

Сиг садится в поезд до Чикаго послезавтра, после того как Шустрик вернется в армию. Если вам кажется, что это удачное совпадение, то вам только кажется. Сиг отложил свое переселение, чтобы увидеться с Шустриком в последний раз.

Ох уж эти мальчишки. Ударь одного посильнее – другой почувствует.

Сиг всегда был лентяй, и неудивительно, что он ничего не собрал. Когда ты возвращаешься в барак Ито, то садишься с Шустриком, Юки и Пескариком на пустую койку Маса – смотреть, как Сиг вытаскивает одежду из шкафа. У вас с собой большой пакет орешков, потому что наблюдать, как Сиг пытается паковать вещи, – это все равно что наблюдать, как торнадо пытается забить трехочковый. Полбарака в раскардаше, а он еще даже первый чемодан не собрал, потому что Ям-Ям выкидывает оттуда его рубашки и брюки и швыряет ему, чтобы он, черт побери, сложил их, как подобает взрослому человеку.

Это последняя ночь, когда вы вместе. Не впервые тебе в голову приходит такая мысль.

В ночь перед Перл-Харбором вы ели бульон одэн – идеальная трапеза для зимнего вечера. Твоя мать была в розовом платье. Твой отец разбирал бумаги за столом, а ты читала Гертруду Стайн, пытаясь понять, что, черт побери, та пытается сказать.

Ты пила сдобренный алкоголем пунш в этом самом бараке в тот вечер, когда Мас, Фрэнки и Шустрик уезжали на подготовку. Ты блевала за уборными, а Бетт держала твои волосы.

Когда Кацумото и Харано собирались в Туллейк, ты провожала Айко к ее бараку, а она старалась не плакать.

Ты до смерти устала от прощаний.

– Эй, Сиг, – кричит Юки, – что ты первое сделаешь, когда доберешься до Чикаго?

Он ухмыляется:

– Пописаю, наверное.

Ям-Ям шлепает его штанами.

– Ай, – он театрально потирает плечо. – Вы и учеников своих так колотите, мисс Оиси?

Ям-Ям показывает ему язык. Она теперь учит второклашек в одной из начальных школ лагеря. Ты не видела, как она ведет уроки, но готова биться об заклад, что преподаватель она превосходный. Она годами практиковалась на своем младшем братишке Фреде.

– Мои ученики умеют себя вести, – ехидно отвечает она.

9 часов

МУЗЫКА

Сиг еще не собрал вещи, но вам всем уже надоело на него смотреть, так что Юки включает радио Маса, наполняя барак музыкой. Она затопляет пустой шкаф Маса, разливается по полу, образует озера в раскрытых чемоданах Сига. Интересно, догадывался ли Мас о чем-то? Не потому ли он притащил приемник в лагерь, не потому ли включал его на полную громкость, когда не было слов, не это ли помогало нам держаться все эти годы?

Музыка создает связь, соединяющую всех, всех, кто ее слышит: тебя, Юки, Ям-Ям, Сига, Пескарика, Шустрика, соседей, лежащих в своих постелях, кривящихся от шума, прижимая подушки к ушам.

Примостившись на краешке стола рядом с Шустриком, ты слушаешь, как Сиг без умолку болтает про Чикаго. Там полно нисеев, говорит он, и почти все они из лагерей. У них есть хостелы, японские продуктовые магазины, церкви, молодежные клубы, все что нужно, чтобы устроиться. Танцы каждую субботу. Кино каждый вечер.

– Господи, как я соскучился по городской жизни, – говорит Сиг.

– Да ну, – Шустрик пожимает плечами. – Чикаго – это не Сан-Фран.

Он не разговаривает с тобой. Он на тебя даже не смотрит. Но каким-то образом он весь обращен к тебе. Ты не касаешься его, но ощущаешь его, его рука рядом с твоей – меньше чем в дюйме и одновременно в сотне миль. Это притяжение. Это чревато катастрофой. Отставишь мизинец – и он в тебя врежется.

Песня по радио меняется. Джимми Дорси воркует в динамиках «Целуй меня снова», и ты задумываешься: если когда-нибудь вы все опять услышите эту песню, где бы вы ни были – Шустрик в какой-нибудь французской деревушке, а Сиг со своим чемоданом в вонючем чикагском хостеле, – ощутите ли вы эту связь снова?

Эту песню, это воспоминание, этот вечер.

Последний вечер.

8 часов

ТАНЦЫ

Немножко с Шустриком. Немножко с Сигом, с Ям-Ям, с Юки, с Пескариком, который наступает тебе на ноги. Теперь – джиттербаг. Теперь – линди-хоп. Теперь – весткост-свинг.

Вы немножко танцуете все вместе – никто не знает фигур, и всем плевать, ноги взлетают, руки машут, на коже выступает пот, из горла рвется хохот.

Ты немножко танцуешь одна, потому что за каким чертом тебе партнер. Ты танцуешь под голой лампочкой, бедра покачиваются, руки и ноги как вода. Ты чувствуешь, что ты волна. Ты чувствуешь, что полна могущества.

Ты чувствуешь, что Шустрик на тебя смотрит.

Тот самый миг. Он принадлежит тебе. Им не нужно ни с кем делиться. Особенно, если от этого ты расколешься, как уже раскалывалась на части столько раз.

Мама.

Папа.

Мас.

Фрэнки.

Стэн.

Мэри.

Томми.

Айко.

Бетт.

Теперь – Сиг.

Теперь – Шустрик.

Ты слишком много потеряла, чтобы снова отдавать часть себя.

7 часов

ПРОЩАНИЯ

Полночь, и кареты превращаются в тыквы.

Время пришло. Теперь – в последний раз.

Шустрик достает из кармана сложенный квадрат бумаги. Складки на нем глубиной напоминают каньоны – похоже, лист складывали и раскладывали столько раз, что он готов распасться на части.

Шустрик передает листок Пескарику:

– Подпиши для меня, ладно?

Краем глаза ты замечаешь рисунок: крыльцо, как в Японском квартале, мальчик.

Пескарик наклоняется, чтобы нацарапать что-то внизу листа, и тебе больше ничего не видно. Когда Пескарик снова складывает рисунок и возвращает Шустрику, в глазах у него стоят слезы.

Шустрик кладет листок в карман рубашки и хлопает по нему ладонью, чтобы удостовериться: рисунок на месте.

– Эй, малыш, – мягко говорит он, – не плачь.

Пескарик кивает и вытирает глаза.

Шустрик ерошит ему волосы. Прощается с Юки и Ям-Ям.

Теперь – Сиг.

Вообразите: они уставились друг на друга. Со своего места ты почти видишь, как они складываются в одно целое, эти двое парней, точно кусочки пазла, их локти и плечи слиты воедино годами, приключениями, ободранными коленками и школьными наказаниями.

Тут Шустрик напрыгивает на Сига. Они полуобнимаются-полуборются по всей комнате, врезаясь в стулья и койки.

А потом останавливаются.

Теперь они просто обнимаются, застыв посреди барака, а мир вращается вокруг них, время ускользает от них, все быстрее и быстрее, утекает, неподвластное им.

Двое мальчишек, что любят друг друга, и один из них уходит на войну.

6 часов

ПРОГУЛКА

Шустрик предлагает проводить тебя до твоего барака, и ты не можешь отказать.

Ты держишься изо всех сил. Вцепляешься ногтями.

Если бы ты знала тогда, ты бы помогла маме вымыть посуду. Отложила бы книгу. Сказала бы папе, что бумаги подождут.

Ты бы обняла Айко, когда та заплакала.

Осталось четыре блока. Три блока. Два.

– Шустрик, ты боишься, – спрашиваешь ты, – того, как все будет?

Ты не добавляешь: «Потому что я боюсь».

– Ой, я стараюсь об этом не думать.

– Почему?

Он шаркает ногой по пыли и говорит, не глядя на тебя:

– Так это от меня уже не зависит. Мое будущее мне больше не принадлежит. Оно теперь собственность правительства США, как и я.

Ты понимаешь, что это глупо, но на мгновение ощущаешь вспышку ревности к собственному правительству.

– Я пойду куда скажут. Буду драться с кем скажут, убивать кого скажут, умирать… если скажут. Так что нет смысла думать о будущем, понимаешь? Есть только «сейчас». Только «сейчас» принадлежит мне.

Ты хочешь взять «сейчас», словно быка за рога, но бык несется в будущее и уже ускользает из твоих пальцев.

Вы почти пришли.

Теперь – уборные.

Теперь – душевые.

Теперь – прачечная.

Теперь – твоя дверь.

Ты сжимаешь руки в кулаки. Впиваешься в ладони ногтями.

Это то самое мгновение, и ты его не упустишь.

Ты проходишь мимо своего барака.

Ты останавливаешься, заметив, что Шустрик не идет за тобой. Оборачиваешься через плечо – он стоит у крыльца, смотрит на тебя. Ты знаешь, что так это и запечатлеется в твоей памяти: он, барак и звезды наверху. Но это не воспоминание.

Пока что.

Ты киваешь ему. Ты не говоришь: «Ну? Ты идешь?»

Он улыбается. Он догоняет тебя трусцой.

Ты протягиваешь руку, и он берет ее. Его мягкие пальцы переплетаются с твоими, и ты даже не думала, что можно вот так держаться с кем-то за руки, словно тебя вставили в розетку, словно ты сияешь, горишь, ты на месте, ты дома.

Вы не возвращаетесь к бараку. Вы, собственно говоря, никуда не идете. Вы просто идете. И держитесь за руки.

5 часов

КЛУБНИКА

Шустрик выныривает из холодильника лавки с коробкой клубники и бутылкой «Джека Дэниелса», которую он спрятал под половицами после того, как незаконно протащил в лагерь. Он встряхивает бутылку, хмурится – внутри плещется пара дюймов блестящей, бронзового цвета жидкости.

– Чертов Сиг. Полбутылки было, когда оставлял.

Ты забираешь у него бутылку:

– Откуда ты знаешь, что это Сиг выпил?

– Я с четырех лет во всем виню Сига. Это Сигео дернул Бетт за волосы! Это Сигео наделал ошибок в моей контрольной! Это Сигео не почистил мою винтовку! Всегда срабатывает.

Он со смехом достает из коробки клубничину и кусает ее.

Ты сама не знаешь почему, но внезапно тебе кажется, что ты никогда ничего в жизни не хотела сильнее, чем стать этой клубникой. Чтобы тебя распробовали. Чтобы оказаться на его языке, между его зубами.

Шустрик ухмыляется тебе, словно может читать твои мысли, словно знает все твои грязные секреты. Снова эти ямочки.

– Давай, – он предлагает тебе свою руку, точно чертов приз. – У нас полно времени.

4 часа

СОЗЕРЦАТЕЛИ ЗВЕЗД

Пошатываясь от алкоголя и недосыпа, вы перелезаете через колючую проволоку и бредете к заброшенной сторожевой вышке. Лезете. Отрываетесь от земли. Чувствуете свободу. Чувствуете себя межпланетно.

Ветер, дующий с какой-то далекой горной вершины, пахнет снегом.

Вы не так уж высоко, но все же достаточно высоко, и когда вы прислоняетесь спинами к стене караулки, то видите лишь небо.

Теперь – посеребренная луной пустыня, звезды, делающие кульбиты во тьме.

Теперь вы пьете.

Теперь вы разговариваете.

О любимых песнях, о прочитанных – или, в случае Шустрика, непрочитанных – книгах, о письмах от Бетт, Стэна и Томми, о планах, так и не осуществленных, о том, что вы думаете об ангелах и вселенной.

Теперь:

– Ты была права, Кейко.

– Знаю, – ты смеешься. – Насчет чего?

– Насчет моих чувств к тебе.

В твоем смехе появляются ноты отчаяния.

– Мы просто друзья.

– Ага, как Кэтрин Хепберн и…

– Прекрати, – обрываешь ты его. Ты выпадаешь из темноты. Ты ненавидишь его за это. Ты была свободна от времени. Ты была свободна от будущего, а теперь не можешь думать ни о чем, кроме будущего, в котором не будет его. – Слушай, – говоришь ты. Ты пытаешься расставить все по своим местам. – Я не собираюсь следующие полгода сохнуть по тебе.

Ты врешь себе и не хочешь этого признавать.

Он поднимает бровь:

– Думаешь, эта война через полгода кончится? – Он грустно улыбается, словно понял что-то слишком поздно.

Ты не хочешь думать о том, что может случиться за полгода, или за год, или за два года, или за сколько-то еще, поэтому ты берешь пустую бутылку виски и швыряешь за перила. Она крутится в воздухе, а потом исчезает из виду. Далеко внизу раздается звон.

– Кейко?

– Заткнись.

Он сглатывает, адамово яблоко прыгает тенью на его шее.

– Хорошо.

– Я серьезно.

Он смотрит на тебя. Его взгляд порхает по твоему лицу, по твоим губам.

– Хорошо.

Ты наклоняешься к нему.

На секунду мир превращается в один поцелуй с запахом виски.

Потом вы разъединяетесь. Раздается такой звук, словно из атмосферы высосали воздух. Мир – это вакуум. В мире чего-то не хватает. Мир пуст, а вы одержимы желанием.

Ты позволяешь себе это желание. Ты хочешь, чтобы он был с тобой. Ты хочешь, чтобы он остался. Ты хочешь, чтобы земля перестала вертеться. Ты хочешь, чтобы завтра никогда не наступило. Ты хочешь, и хочешь, и хочешь, и никакое желание не вернет потерянных мгновений и любимых людей, но ты настолько растеряла себя, что не готова пожертвовать еще одним кусочком.

И ты целуешь его снова.

3 часа

ВРЕМЯ – НИЧТО

Вы целуетесь. Вы касаетесь друг друга. Вы смотрите в пустыню. Вы целуетесь. Его пальцы – в твоих волосах. Ты глядишь в небо, и его губы дотрагиваются до твоей шеи. Вы целуетесь. Он лежит рядом с тобой. Вы целуетесь. Вы целуетесь.

Вы выскальзываете из времени. Вы существуете прямо сейчас, и «сейчас» существует вечно, значит, и вы существуете вечно.

Это момент бесконечности.

Теперь – поцелуй.

Теперь – желание, глубоко внутри.

Теперь ты говоришь ему, что сегодня ничего помимо поцелуев не будет, и он хмыкает.

– Что, не хочешь заделать славного пухлого нихондзинского ребеночка?

– Нет, – смеешься ты. Голова легкая. Ты – сама легкость. – Особенно славного пухлого нихондзинского ребеночка от тебя.

Он касается твоего лица над правым глазом, словно вся красота мира сосредоточилась в изгибе твоей брови.

– Хорошо.

Ты усмехаешься и тянешься губами к его губам.

2 часа

ОБЕЩАНИЕ

Ты свернулась калачиком в темноте. Ты то засыпаешь, то просыпаешься. Вы вместе, и это мгновение ускользает, и это мгновение вечно. Вы здесь навеки, и тебе ничего не нужно. Вы спускаетесь с вышки, и гравий хрустит под вашими ногами.

У вас есть все время мира – и совсем нет времени.

Ты не говоришь: «Я люблю тебя».

И он не говорит.

Теперь – предрассветная легкость.

Теперь – тишина.

Теперь – покой вдвоем.

Секунды летят. Секунды медлят.

Теперь – запах кустарников, поцелуй у ограды, на улице, перед твоей дверью. По всему блоку в окнах загорается свет. Глаза открываются. Сны тают. Хрустальные туфельки рассыпаются в прах.

Время почти пришло. Времени и не было толком.

Шустрик берет твое лицо в свои ладони. Теперь он не улыбается, но почему-то выглядит счастливее, чем когда-либо.

А он ведь Шустрик Хасимото, и это кое-что значит.

– Не покидай меня, – говоришь ты.

Он касается своим лбом твоего.

– Хорошо.

– Не покидай, – предостерегаешь ты.

– Не покину, – говорит он.

Но покидает тебя.

1 час

КУКУРУЗНЫЕ ХЛОПЬЯ

Воспоминание: мешанина из бумажных цветов, крошек от торта, музыки Джимми Дорси, запаха виски, подъема, разбитой бутылки, поцелуя, тысячи поцелуев, клубничного вкуса.

Ты с сухими глазами взбалтываешь свои хлопья, смотришь, как они разбухают, смотришь, как сереет молоко.

Ты хотела бы помнить все, но это свойство вечности, верно?

Забывать.

Ты забыла, во что были одеты родители, когда их забрало ФБР. Ты забыла последние слова, что в прошлом мае сказала Масу и Фрэнки перед тем, как они сели в автобус. Ты забыла, каково было обнимать на прощание Стэна, и Мэри, и Томми, и Айко. Ты забываешь. Ты забываешь.

Вообрази: Шустрик ест завтрак со своей семьей. Шустрик собирает последние вещи. Попытайся представить. Попытайся запомнить. Он закидывает спортивную сумку через плечо. Его шаги эхом отдаются на ступенях барака. Соседи машут на прощание.

Ты не готова. Ты никогда не была готова. Ты никогда не будешь готова.

0 часов

СЕЙЧАС И БУДУЩЕЕ

У ворот Шустрик говорит:

– Пиши мне.

Может, все дело в бессонной ночи, может, в том, что тебе приходится проходить через это снова, и ты знала, что так будет, и не хотела признавать это, но ты чувствуешь себя заторможенной, тупой и упрямой. Все происходит слишком быстро. Все ускользает от тебя. Все уродливое и яркое, и за каждой секундой неизменно следует новая.

Теперь пора садиться в автобус.

Теперь оживает мотор.

Теперь водитель сигналит.

– Сам мне пиши, – говоришь ты ему.

Не самый умный момент в твоей жизни, но его ты запомнишь.

Он хмыкает и целует тебя снова, перед всеми родными и друзьями. Сиг свистит. Мистер Хасимото бранит сына по-японски.

– Буду, – говорит он.

Не самые оригинальные прощальные слова, но это прощальные слова Шустрика Хасимото голосом Шустрика Хасимото, и они – о будущем и о тебе.

Он подмигивает, ухмыляется и отпускает тебя.

Вот что тебе остается. Вот все, что тебе остается.

Его слова, его подмигивание, его ухмылка.

Эти ямочки, в которые так и хочется зарыться пальцами.

Сейчас он сядет в автобус. Сейчас он откроет окно. Сейчас он высунется как можно дальше. Высунется по-глупому далеко, потому что он не был бы Шустриком Хасимото, если бы не делал глупостей. Он будет махать, пока автобус будет отъезжать. Он устремится вперед, в будущее, и он будет глядеть назад, на тебя, и махать, махать, махать, махать…

442-й усиленный пехотный полк, Италия

442-й усиленный пехотный полк, Франция

Италия

Неаполь

2 июня

Моя нога впервые ступила на заграничную землю, и поймите меня правильно, я знаю, зачем я тут, – я видел в гавани затонувшие эскадренные миноносцы, их выжженные корпуса, испещренные шрапнелью, я вижу здания, уничтоженные артиллерийским огнем, – но, черт побери, это волнительно. В Италии все другое: запахи другие, и море, и нечистоты, и пот – все воняет иначе, и звуки – язык вроде как скользит, словно любой разговор – это танец или схватка на ножах, даже сорняки меж булыжников другие – и я хочу все посмотреть, все послушать, все узнать.

Мой приятель Билл Хайями – единственный гаваец в нашем отряде – говорит, что попробует добыть пропуск на руины Помпеи.

А я говорю: «Что это за хрень такая – Помпеи?», потому что звучит как название сухих цветов или что там за дрянь белые кладут в ванной.

Он смеется и говорит, что я тупой котонк – ну, знаете, такой звук, который получается, когда кокосовый орех ударяется о землю, – но потом он рассказывает мне, как этот древний-предревний римский город оказался похоронен под кучей пепла, когда извергся древний вулкан, и как этот пепел защищал город от эрозии или что-то такое, пока тысячи лет спустя его не откопали архео- логи.

Билл, может, и долбанько гавайское, но он и правда славный парень, потому что всегда готов объяснять всякую фигню дурням вроде меня.

Забавно, как какое-то место может быть одновременно таким старым и таким новым, да? Для меня все новое, но какие-то здания тут старше, чем страна, за которую я сражаюсь. Все эти богатые соборы и дворцы, площади, запруженные джипами, солдаты и гильзы от патронов и мусор.

Анцио

7 июня

Мы впервые приобщаемся к войне, когда немцы решают устроить воздушный налет на склад снабжения в Анцио и мы с приятелем Казом Окудой бежим смотреть. Каз – забавный парень. Он мне немного напоминает Фрэнки, который служит в роте снабжения 3-го батальона, так что я его нечасто вижу, но и его я вижу чаще, чем Маса, который аж во 2-м батальоне, только Каз помельче и ловкий и гибкий, как боевой хорек или что-то такое.

Когда мы только познакомились, он сказал мне: «Без обид, но лучше бы ты служил в другой роте, потому что мне совсем не улыбается, чтобы мою задницу прикрывал парень по имени Шустрик». Оказалось, мы в одном взводе в 11-й роте – роте Королей[18], и, когда нам первый раз дали гранаты, Каз со своей замешкался. К счастью для него, я выхватил эту штуковину у него из рук и отшвырнул подальше, прежде чем взводный сержант сообразил что-то поумнее. После этого Каз меня сильно полюбил.

Теперь в небе ревут немецкие самолеты, темнота расчерчена красными линиями от трассирующих снарядов. Над складом вздымаются языки пламени. На земле – вспышки зенитных пушек, огонь прорывает ночную темноту – тра-та-та-та-та.

– Как на четвертое июля! – кричит Каз. Глаза у него горят, словно у ребенка, впервые увидевшего фейер- верк.

– Только на месяц раньше! – говорю я.

Он смеется. Каз из тех, кто смеется от души, так что все зубы и глотку видно.

– Кто-то же должен поучить этих немцев чертовой американской истории!

Бельведер

26 июня

Про меня много чего можно сказать, но про меня не скажешь, что я не признаю своих ошибок.

И боже ты мой, как же я ошибся.

Я не знал, зачем я тут, а налет в Анцио – это была не война.

Сколько бы ты ни прошагал на марше, сколько бы мишеней ни прострелил, в скольких бы учениях ни участвовал, ты не сможешь по-настоящему представить, что это такое, пока там не окажешься. Пока тебе не прикажут взять какой-то город посреди Тосканы, о котором ты никогда не слышал и твой приятель Билл тоже никогда не слышал, а это о чем-то да говорит, потому что Билл, должно быть, самый башковитый парень во всей 11-й роте, и ты мчишься по дороге, и в ушах звенит от артиллерийского огня, который ты пока не можешь распознать, и оружие выскальзывает из рук, и ты бежишь с остальным отрядом или с ребятами, которые, как ты надеешься, ребята из твоего отряда, ведь толком не поймешь, потому что вокруг гребаный бардак, – и добегаешь до чего-то вроде сарая и оглядываешься на парня, который был рядом с тобой, и вдруг этот парень уже не рядом с тобой, он на земле, на том поле, что вы только что пересекли, и у него дыра в каске, там, куда попал пулемет, и он мертвый, черт, ты никогда раньше не видел мертвых, а вот теперь видишь.

Подбегает Билл – в глазах у него паника, и он кричит: «Там Тед Араки! Его убили, Шустрик!», и ты вопишь: «Знаю! Знаю! Я видел!» Вообще-то ты не можешь перестать это видеть, даже когда не смотришь туда, и твой сержант теперь хватает тебя за куртку, он тянет тебя вперед и орет: «Двигайся! Шевелись!», и ты хочешь подчиниться, потому что ты знаешь, что должен подчиниться, но, черт возьми, Теда Араки убили, а ты не хочешь умереть нахрен, ты хочешь забиться куда-нибудь, где спокойно и безопасно, вот только последний раз спокойно и безопасно тебе было в объятиях девушки в пустыне, а сейчас и она, и пустыня на другом краю света, и в тебя стреляют, эти пули настоящие, эти парни по правде падают, умирают и господи боже, в смысле господа бога душу мать, это оно и есть, это война.

3-й батальон, то есть 11-я, инженерная роты и рота снабжения, проходит полторы тысячи ярдов[19] или около того, а потом останавливается с юга от цели. Еще полдень не наступил, а мы уже застряли. Наш сержант говорит, что те большие взрывы – это немецкие 88-е, и стоит нам высунуться, как из Бельведера по нам открывают огонь пулеметы.

Мы с Биллом сидим бок о бок, укрывшись за дорожной насыпью, и Билл снова и снова снимает очки, протирает их, надевает обратно и тут же снова снимает.

Я откидываюсь назад.

– Черт, Билл, я не за тем в Европу приехал, чтобы в канаве сидеть. Когда мы уже двинемся дальше?

Тут из резерва присылают 100-й батальон. Ага, тот самый 100-й, который сформировали из гавайцев после Перл-Харбора и из пополнения, которое прислали из Шелби. 100-й, который воюет в Италии уже девять месяцев. 100-й, который едва не взял Монте-Кассино с 34-й дивизией. 100-й, который называют батальоном Пурпурного сердца, потому что у них куча раненых и убитых[20].

Эти ребята уже ветераны и чертовы герои, потому что они идут в атаку прямо между 2-м батальоном и нашим 3-м, занимают высоту, Бельведер и еще близлежащую деревушку. Я что хочу сказать – тебе кажется, что ты что-то умеешь, а потом приходят ребята и показывают тебе, что ничего ты не умеешь и лучше бы тебе заткнуться, смотреть и учиться побыстрее.

К пяти часам вечера мы снова наступаем, загоняя немцев прямо в нежные объятия 100-го батальона. В этот раз все совсем по-другому: ты знаешь, что кругом будут пули, знаешь, что после того, как 100-й батальон молниеносно взял Бельведер, нельзя перед ними опозориться, знаешь, что именно за этим ты здесь, это настоящее дело и лажать нельзя.

Монтеверди

30 июня

После трех дней боев при Бельведере нас отсылают обратно в Монтеверди. Это славный маленький городок на холме – красные черепичные крыши, зеленые ставни и камень цвета апельсинового щербета. Но самое чудесное – на второй день мы с Казом шаримся по окрестностям, заглядываем в сараи, ищем яйца и вкусный пармезан вроде того, что миссис К. любит подавать в доме Кацумото на итальянских вечерах, и Каз роется повсюду, хватает то одно, то другое и опрокидывает мешок с зерном. Тот падает на пол – бум! – джутовая ткань расходится, зерна льются маленьким водопадом.

Каз чертыхается, опускается на колени, хочет убрать все обратно, но замирает. Зерно просыпается сквозь половицы, и в тишине мы слышим, как оно падает – ссссссс – с большой высоты.

Мы быстро отодвигаем несколько бочек, открываем люк – как у моего папы в Топазе, где он прячет запас саке, – и заглядываем в эту дыру: лестница ведет в опутанный паутиной мрак.

Каз присвистывает.

– Думаешь, это склеп или что-то такое? – спрашивает он.

Это не склеп.

Это вино. Прорва бочек. По меньшей мере десять тысяч галлонов, спрятанные под полом старого сарая. Есть вино и в бутылках, и Каз спешит его попробовать.

– Надо проверить, не отравлено ли, верно, Шустрик? – Он делает большой глоток, и глаза его прямо загораются. – Черт, да если и отравлено, умру счастливым!

Но насладиться мы не успеваем. Через полчаса приходит приказ двигаться из Монтеверди в Биббону, и богом клянусь, если бы девушка Каза из Минидоки написала ему, что разлюбила, он и тогда не выглядел бы печальней.

– Все это винище! – стонет он, когда мы грузимся в машину.

– Ага, – говорю я, – адски жаль.

– Вот не надо мне тут, – отвечает он. – Ты его даже не попробовал. Ты не знаешь, чего лишился.

– Ничего я не лишился. – Я с усмешкой открываю свой ранец. Там четыре бутылки вина для всего отряда.

Радостный вопль Каза эхом отдается от стен Монтеверди.

– Шустрик Хасимото, хитрый ты сукин сын!

Холм 140

6 июля

Ребята, которых ранили в Бельведере, начинают бегать из госпиталей и санитарных пунктов в самоволку, пытаются вернуться на передовую. Объявляются в роте на командном пункте, ухмыляются, словно ничего с ними не случилось, может, они чутка и прихрамывают, но пока они могут жать на курок, они хотят драться. Вы себе это вообще представляете? Белые парни бегут в самоволку от страха. Нисейские парни бегут в самоволку, потому что хотят драться.

И знаете, в чем смех? Если белый парень покинет свой пост, он трус. Это позор. Но только для одного парня. Но если это сделает нисей? Черта с два это отразится только на нем! Э нет, тогда мы все выйдем трусами.

Думаю, именно поэтому 100-й батальон этой зимой столько раз штурмовал Монте-Кассино, хоть это и было безнадежно. Вот почему ребята так старались в тот первый день в Бельведере и за один вечер сделали работу, на которую у других ушло бы несколько суток.

Думаю, Мас верно говорит: мы должны быть лучше. Мы должны сражаться усерднее. Нужно совершенство в квадрате, чтобы нас точно заметили.

И мы добиваемся этого гребаного совершенства.

Мы на западных склонах Холма 140 – хребет такой длинный, что видно, как он доходит до самого океана, и идти по нему тяжело. Склоны изрыты пещерами, и кажется, что в каждой засели немцы, но мы защищаем левый фланг 2-го батальона, и, если они надеются дойти до вершины, мы дойдем туда вместе.

Мы укрываемся в русле пересохшего ручья, но сверху по нам в любую секунду могут начать стрелять немцы, и наш сержант Тоси Тамура высовывается из-за края. Тра-та-та-та! За ним следят из пулеметного гнезда где-то слева. Он ныряет обратно и хватает свой «Томпсон».

– Прикройте меня! – говорит он и выскакивает из укрытия.

– Какого хрена? – говорит Билл.

Мы ведем огневое прикрытие, пули летят – бэнг-бэнг-бэнг-бэнг. Сержант Тамура бежит по склону, его автомат стрекочет, немцы стреляет по нему со страшной силой, но он обезвреживает пулеметное гнездо. Кровь рекой. Немцы падают. Он оборачивается, стреляет снова, обезвреживает еще одну кучку ребят – мы даже не знали, что они справа от нас.

– Твою мать! – говорю я. – Ты это видел?

У сержанта кончились патроны, поэтому он отбрасывает автомат, хватает «толкушку» – ну, знаете, немецкую гранату – и швыряет ее в одну из этих проклятых пещер. Пулемет стреляет по нему, пока другие немцы пытаются выбросить гранаты из гнезда. Из-под ног сержанта летит земля. Он мчится в пыли.

Я ору:

– Сержант, уходите оттуда!

Потом – бум! Пещера взрывается. Сержант не останавливается. Он бежит обратно и машет нам, чтобы мы вылезали из сухого ручья.

– Двигаемся, мальчики! Нам еще на холм лезть!

И я гляжу на Билла, и Билл глядит на меня, и мы ухмыляемся друг другу, и хватаем наши автоматы, и идем дальше, дальше и вперед, к вершине холма.

Лючана

16–17 июля

В первый день в Лючане уже понимаешь, что здесь воевать надо по-другому.

Лючана – маленькая деревушка, ее даже деревушкой назвать сложно, где-то с дюжину домов, она даже меньше Японского квартала. Но стоит занять Лючану, как ты оказываешься над портовым городом Ливорно – его называют Леггорн, но мне больше нравится, как перекатываются на языке итальянские звуки, Лии-ворррр-но, – и все это знают. И мы, и немцы.

Поэтому они так легко не сдаются.

Сначала нас встречают заградительным огнем. На нас бросают всё. Танки. Артиллерию. Пулеметы. Наш первый командный пункт – в маленьком домике на окраине, и его обстреливают так, что приходится его покинуть. Через несколько секунд после этого здание исчезает с лица земли. Прямое попадание.

В бою мы теряем большую часть офицеров, в том числе и нашего ротного.

Но мы движемся дальше. Наш радист передает по-японски расположение вражеских позиций, и 552-я батарея отвечает – бум! Бум! Бум! Танка нет. Пулеметное гнездо в окне второго этажа уничтожено. Наши гранатометчики бьют сквозь стены и магазинные витрины. Снаряды падают на крыши, на улицы.

Ночью в темноте слышна разведка боем. Быстрые очереди пистолетов-пулеметов, Томми-ган. Парни, стоящие с тобой в карауле, дергаются от каждой тени. Парни, которые спали или пытались спать, вырванные из сновидений, хватаются за винтовки.

Верите или нет, второй день еще хуже. Мы двигаемся из дома в дом, из комнаты в комнату, бьем окна, бросаем гранаты. Высаживаем двери. Несемся вверх по скрипящим лестницам. В окне парень с винтовкой. Бах! Бах! Он получает две пули в грудь, и я продолжаю свой путь по скрипящим ступеням, мимо взорванной гостиной и мертвых тел на полу.

Каждый перекресток таит угрозу, каждый угол – смертельная ловушка. У них снайперы в каждом окне, эмгачи – ну, знаете, пулеметы – на каждом этаже. Отряду надо пересечь перекресток, но мы слишком рассеялись. Пулеметчик держит нескольких наших ребят за грудой камней и обломком решетки от упавшего балкона. Мы с Биллом застряли в дверном проеме. Остальные где-то дальше по улице, пытаются до нас добраться, но, если мы не поторопимся, немцы вычислят нашу позицию, и не хочу быть здесь, когда полетят снаряды.

Мы с Биллом высовываемся из-за дверной рамы. С перекрестка полыхает, и мы ныряем обратно – пуля царапает стену в том месте, где секунду назад была моя голова.

– Видел, откуда прилетело? – я кошусь на Билла.

Он стискивает свой карабин.

– Не делай глупостей, Шустрик.

Я смеюсь:

– Ты ж вроде меня уже хорошо знаешь?

И я выпрыгиваю на улицу. Позади меня по камням щелкают пули. Я почти чувствую их, они такие горячие, и кажется, я могу умереть прямо сейчас, но мне не страшно. Билл прикрывает меня сзади.

Биллов М1 бабахает, и я несусь к стене на другой стороне улицы. Снайперский огонь прекращается. Но я свое движение не прекращаю. Я теперь на линии огня пулемета, и я кидаюсь к ближайшему укрытию, и вот сейчас мне по правде страшно, пальцы вцепляются в булыжник, я пытаюсь бежать быстрее, двигаться быстрее, однако пулю не опередишь.

Но старина Билл за мной приглядывает. Пока немцы стреляют, он выдергивает у гранаты чеку и бежит прямо к пулеметному гнезду. Он швыряет гранату в окно, но немец успевает его достать. Бах! Он падает. Здание взрывается изнутри.

– Билл! – я бегу к нему.

Вокруг – наши ребята. Они стреляют из окон, пока я выволакиваю Билла с линии огня, но руки у меня липкие. Я не понимаю, откуда у него идет кровь. Я кричу: «Санитар! Санитар!» и затаскиваю его за груду булыжника.

Наш отряд проходит вперед, а Билл похлопывает меня и говорит:

– Я в порядке, Шустрик. Я в порядке. Просто руку задело. Я в порядке.

Сержант Тамура ведет отряд через перекресток, к нам бежит санитар, и боже ты мой, я поверить не могу, что мы это сделали, но мы это сделали, и мне всего-то пришлось немного побегать.

Из горла у меня вырывается смешок, я поправляю Биллу очки – когда в него попали, они погнулись.

– Чокнутый ты сукин сын, Билл.

Он ухмыляется:

– Ага, ага. Тупой котонк.

К вечеру у нас заканчиваются боеприпасы, и к окраине города подъезжают джипы, но половину из них расстреливают по пути, и до нас они так и не добираются. Лючана в руинах. Это маленькая деревушка. Крыши обваливаются, камни из стен падают на улицу, шрапнель летит, снаряды взрываются, ребята кричат: «Санитар!»

Тут кто-то вызывает артобстрел. Мы прячемся от сотен пуль, что дождем обрушиваются на Лючану. От грохота глохнешь. От этого звука крошащегося камня, разлетающихся досок, ракетных взрывов, осколков стекла, орошающих изрытую землю.

Я смотрю на это и тру костяшки пальцев, жду, когда артобстрел закончится, жду приказа двигаться дальше и представляю Японский квартал. Отель «Токио» разрушен, все окна на Пост-стрит разбиты, ателье дяди Яса в клочья разнесла граната, манекены и швейные иглы валяются по всему полу, церкви в развалинах, магазин Кацумото разбомбили, трупы на тротуарах, пианино Ям-Ям посреди улицы, разбитое осколками мины, все нутро наружу.

Тут сержант Тамура приказывает мне двигаться, и я снова в Италии, у меня есть винтовка и приказы, и к закату мы выбиваем остатки сил противника из Лючаны, и руки у меня такие черные, что я даже не вспоминаю, что на них есть кровь, кровь немцев, кровь Билла, пока не пытаюсь их отмыть.

Вада

22 июля – 15 августа

Мы добираемся до дороги между Ливорно и Фиренце – так тут называют Флоренцию, – но тут нас отзывают в Ваду – принять горячий душ и немного отдохнуть. Нам с Казом даже удается раздобыть весьма неплохой харч. Проходит несколько торжественных мероприятий. 100-й батальон получает знак отличия за Бельведер. Во 2-м батальоне Мас встречается с королем Англии, который в Италии проводит смотр войск или еще что-то такое.

Через пару дней из роты снабжения ко мне приходит Фрэнки. У него нож-бабочка, как тот старый, что у меня отобрали в Сан-Фране.

– Господи Боже, Фрэнки, – говорю я и раскладываю нож и складываю, раскладываю и складываю, после двух лет вспоминаю этот ритм, знакомое клац-клац-клац-клац сходящихся ручек. Это словно кусочек дома, прямо в моих руках. – Где ты его достал?

Фрэнки пожимает плечами и отхлебывает коньяка, который я освободил из вражеского наблюдательного поста у реки.

– Взял у какого-то мертвого немца.

– Зачем мертвому немцу бабочка?

– Низачем. Потому я и взял.

Клац-клац-клац-клац.

– Ты как тут? – спрашивает Фрэнки.

– Ты ж меня знаешь, – ухмыляюсь я. – Оттягиваюсь по полной.

Он пристально смотрит на меня. На подбородке у него теперь зловещий шрам от осколка гранаты.

– Из дома какие-нибудь весточки есть?

– Я им постоянно пишу.

Фрэнки вытирает рот рукой.

– А я не пишу.

По вечерам мы чертову прорву времени треплемся о том, что мы повидали и натворили. Ребята распространяются о благодарных итальянских женщинах. Каз снова и снова рассказывает про Монтеверди, с каждым разом все сильнее преувеличивая. Сержант Тамура слишком скромен, чтобы рассказывать о своем забеге по Холму 140, поэтому рассказываю об этом я, и рассказываю отлично. Днем мы даже немного тренируемся с новобранцами, чтобы подготовить их к полю боя. Никто из тех, кто там был, не хочет туда возвращаться, но тут мы смеемся и приговариваем: «Ага, давайте нас на передовую. Мы немцев из Италии выдавим. Давайте их мне сюда, я готов. Гитлер сейчас получит. Я готов. Я готов. Я готов».

Река Арно

20 августа – 5 сентября

Разумеется, нас возвращают на передовую, на реку Арно, к западу от Фиренце – мы пытаемся застать врага врасплох. Но мы в этом деле уже ветераны. Мы производим разведку в лесополосах, мы вступаем в бой на виноградниках, наши оперштабы обстреливает артиллерия, наши ребята попадают под огонь, наши ребята отправляются на санитарные пункты, наши ребята возвращаются в строй – разведывать, стрелять, драться. Мы все пытаемся взять пленных, потому что мы хотим знать, что знают немцы, и кое-кому удается захватить нескольких бойцов мотопехоты.

Мы переходим реку. С помощью итальянских партизан пересекаем минное поле. Занимаем Сан-Мауро, где я попадаю в караул с Биллом – он сбежал из госпиталя, чтобы вернуться к нам, – и едим лимбургский сыр, глядя, как солнце садится в реку, окрашивая ее воды красным.

Неаполь

27 сентября

Стоит нам выполнить боевое задание, как начинаются разговоры о нашей отправке во Францию. Какое-то время нас кидают туда-сюда. Кастильончелло, 88-я дивизия, Пиомбио, Седьмая армия, снова Неаполь.

В Неаполе все немного иначе. В порту все тот же затонувший эскадренный миноносец. Из булыжников так же растут сорняки. Но грязнее, люднее, новобранцы треплются, поглаживают свои винтовки, несут чушь вроде «Рождество встретим в Берлине», ребят, которым оторвало ноги, возят по камням на тележках, все разграблено и ободрано, фонтаны забиты опавшими листьями. Не знаю, это я изменился, или город, или мы с городом вместе, но, когда мы наконец садимся в десантные катера, которые отвезут нас к военным кораблям, я смотрю, как исчезают из виду разрушенные здания и соборы, дворцы и площади, и думаю лишь о том, как я рад, что они остаются позади.

Франция

Лион

11 октября

Едва мы приезжаем во Францию, как большая часть 442-го полка отбывает на передовую на старых грузовиках, но мы, неудачники из 3-го батальона, должны ждать еще пару дней, прежде чем нас запихнут в древние вагоны 40 на 8 – сорок парней или восемь лошадей – и отправят по железной дороге, как груз.

Мы трюхаем по долине Роны в этих дряхлых скрипучих вагонах и останавливаемся в Лионе – там мы вылезаем размять ноги. Это сортировочная станция, смотреть особо не на что – лес да дорога, – но я иду проведать другие вагоны, а потом открываю одну дверь и вижу кучу ящиков с пайками С, все эти чудесные консервы, ветчина, индейка, тушенка, сосиски с бобами, порошковый кофе, пшеничные крекеры, и это, может, не бог весть что, но мы плотно сидим на диете из свинины и галет из пайка К, а также всего, что только удается раздобыть, так что банка тушенки для меня сейчас – зрелище восхитительное.

Я присвистываю.

– Эй, Каз, Билл, давайте сюда!

И мы просто начинаем всё таскать. Мы охапками носим консервы в наши вагоны, потом подтягивается сержант Тамура и организовывает операцию по снабжению, и вот уже дают свисток, мы все забираемся в вагон, и у нас двадцать ящиков питательной армейской еды.

Кое-что я никогда не забуду – как ребята из Японского квартала бегали по Бьюкенен-стрит или когда я впервые увидел, как Кейко смеется в снегу, – и я понимаю, что вот это тоже запомню навсегда.

Весь отряд взгромоздился на пайки С, просто весь, Каз, и Билл, и сержант Тамура, и все остальные, и они там отлично смотрятся, смеются и передают друг дружке пачку сигарет.

Я вам говорю, эти ребята, эти крутые сукины сыны, эти нисейские воины… Кто-то из нас вместе еще с Шелби, а это значит, связь между нами дохренища какая крепкая. Мы друг друга узнаем в темноте, по походке, по дыханию. Мы вместе в этом дерьме, когда оно закипает, и мы больше ни с кем не хотим быть в этом дерьме, потому что ни в какой армии нет ребят лучше этих.

Неудивительно, что код нашей роты – Кing, «король». Да мы тут просто чертовы монаршьи особы!

Я как раз карабкаюсь в вагон, когда появляется этот полковник. Волосатый мужик, такой волосатый, что аж из ноздрей торчит, – он смотрит на нас и начинает орать:

– Вы что творите? Положили коробки на место!

Снова дают свисток, и поезд двигается, и мы все машем ему с наших тронов категории С. Кто-то кидает полковнику пакет растворимого кофе, и он приземляется в паре дюймов от его начищенных ботинок.

– Вы все под трибунал за это пойдете! – кричит он. – Я полковник!

Перед тем как мы закрываем дверь, Каз со смехом ему салютует:

– Спасибо за харч, полковник!

Брюйер

18–24 октября

И это жутко весело, но больше веселья пока не предвидится, потому что, едва мы прибываем на место сбора в Шармуа-деван-Брюйер, начинается дождь – и все никак не стихает. Час спустя становится даже неважно, что с неба льет, потому что ты уже насквозь вымок, а потом тебя пробирает холод, ты почти леденеешь, но не совсем, и дико трясешься, ты этого даже не замечаешь, пока не пытаешься взять винтовку – ты эту дрянь в руках удержать не можешь, стрелять не получается. Спасибо 100-му и 2-му батальонам, которые уже дерутся на этих холмах, для зачистки города хватает одного дня и заградительного огня. К вечеру мы уже ходим со 143-м пехотным по домам, собираем пленных, мы с Биллом выводим немца из взорванного дома, и тут один из ребят из 143-го говорит мне:

– Я тебя хочу кое о чем спросить.

Я кошусь на Билла – тот пожимает плечами.

– Ну? – говорю я.

– Как это вы у себя в 442-м вообще не боитесь?

– Ой, да мы боимся, точно так же, как ты, и все вокруг, и этот парень, – я со смехом тыкаю немца, который смотрит на меня через плечо. На вид он не старше Пескарика. Господи.

– Не заливай, – говорит парнишка из 143-го. – В чем ваш секрет? Медитация какая-то восточная?

Мне хочется сказать: «Хай, хай[21]. Это древний техника бусидо[22] называться кусоттаре[23]. Ты хотеть знать как?»

Но потом я думаю о маме с папой и о своих братьях и сестрах в Топазе, и мне хочется ответить, что секрета нет. Нет никакого секрета, просто делаешь свою работу, просто идешь и делаешь то, чему тебя учили, то, на что ты добровольно подписался, потому что в Америке люди рассчитывают на тебя, и они в лагерях, они в гребаных лагерях, их выселили из их домов, их загнали в стойла, как поганых животных, у них отобрали работу, родных, свободу, и ты здесь как свидетельство того, что вся эта хрень была ошибкой, потому что кето не поймут, что облажались, пока нисейские парни не прольют за них кровь.

Я думаю о Сиге и его оригами, и мне хочется ответить: гаман.

Вместо этого я говорю:

– Ага, и чтобы ей овладеть, надо молчать год, так что лучше начинай сейчас. – И мы с Биллом уходим с пленным, который напоминает мне Пескарика.

Ночью меня выдергивает из сна, когда 232-я инженерная взрывает дорожное заграждение и во всем Брюйере дребезжат окна. У меня еще долго звенит в ушах, и я не знаю отчего, но в этом звоне мне слышатся далекие звуки пианино. Какая-то смутная мелодия, вроде как когда идешь мимо квартала Ям-Ям и слышишь, как она упражняется, ноты вылетают на улицу, точно мыльные пузыри.

Утром мы бросаемся в атаку на холм D к востоку от Брюйера, и это как драться во сне, в ночном кошмаре – на склонах лежит холодный туман, вражеский огонь подламывает сосны, и они рушатся вокруг нас. Немцы окопались здесь повсюду, и они так хорошо укрываются, что мы проходим в двух шагах от них и замечаем, только когда они выскакивают у нас за спиной.

Мы залегаем под огнем. Мы пытаемся найти какое-нибудь укрытие. Упавшее дерево. Разбитый пень. Низину, залитую дождевой водой.

Мы с Биллом застряли за бревном с парой веток для прикрытия. Пулеметное гнездо всего в двадцати пяти ярдах от нас, и они поливают нас огнем – от бревна летят щепки, ветки ломаются, в воздухе все сильнее пахнет сосной, и мы с Биллом делаем все возможное, чтобы отстреливаться, и тут у меня заедает винтовка. Оставаться на месте больше нельзя, а неподалеку лежит мертвый немец, и у него есть оружие, которое ему не нужно, поэтому я ползу к нему. Земля взметается вокруг меня фонтаном, когда я забираю его оружие и закатываюсь в маленькую ямку – не ахти какое укрытие, но лучше, чем ничего. И что еще лучше – пулеметное гнездо теперь у меня на виду, и, когда Билл отвлекает их своим «Томпсоном», я стреляю. Немецкая винтовка не сильно отличается от моего М1. Целься и стреляй. Целься и стреляй. Я укладываю четырех немцев их же пулями, и мы с Биллом продолжаем двигаться вперед.

К полудню мы берем холм D и получаем приказ двигаться к железнодорожной насыпи рядом с ля Брокен, поэтому мы окапываемся в сотне ярдов от немецкой линии обороны. Единственная проблема – и мы ее обнаруживаем лишь на месте – заключается в том, что обалдуи из 11-й роты и роты снабжения разбили лагерь посреди сраного минного поля.

Мины у немцев самые разные: противотанковые, противопехотные Прыгучие Бетти, которые взрываются дважды – первый раз, чтобы подскочить в воздух, второй, чтобы ударить тебя шрапнелью, – и пока 232-я инженерная все не расчистит, нам приходится прокладывать тропы самим.

И вот уже темнеет, и дождь все идет, и я должен найти проход к наблюдательному пункту, чтобы мы смогли сменить тамошних наблюдателей, и я ползу на животе по грязи, тыкаю вокруг себя штыком и надеюсь не напороться на растяжку или противопехотную выпрыгивающую мину, потому что они срабатывают, если на них просто наступить, а мое лицо сейчас так близко к земле, что, если меня ударит, дома моему виду не обрадуются.

Когда я что-то нахожу, я обматываю камень туалетной бумагой и кладу его так, чтобы ребята позади видели, куда не ступать, я думаю о том, как оно бывает, когда штука, которой ты задницу подтираешь, может стать единственным спасением твоей жизни, и представляю, как Сиг смеется над этим в какой-нибудь занюханной комнатенке в Чикаго, старина Сиг, который пишет длиннющие письма ни о чем, потому что знает – что угодно, написанное его куриным почерком, здесь будет на вес золота: описание хостела, где он живет, убогие танцевальные вечера «только для нихондзинов», где без Ям-Ям совсем не весело, паршивые подработки, которые он находит и бросает, потому что он всегда был ленивой жопой и уже не изменится, и я думаю, буду ли я еще жив, когда он получит мое письмо, или меня уже не станет, потому что туалетная бумага растворится под этим проклятым дождем, а я сделаю неосторожный шаг.

На следующее утро мы с Биллом и Казом сидим, скрючившись в окопе, и тут приходит сержант Тамура и сообщает, что нас атаковали с тыла.

– Немцы на холме D, – мрачно объявляет он.

– Мы только что заняли холм D, – говорит Каз, ковыряя ледяную корку, что за ночь образовалась на луже на дне окопа.

– Выходит, они его отбили, – говорит Билл.

Каз притапливает пальцем льдинку, но едва отпускает, как она снова выскакивает на поверхность.

– Зачем тогда было его брать, если мы не могли его удержать?

Три роты посылают отбить холм D, а остальные двигаются дальше. На то, чтобы перебраться через насыпь, уходит весь день, но едва мы оказываемся на другой стороне, как начинается еще один долгий бой, чтобы оттеснить немцев к Бельмонтскому лесу.

Кажется, что сражение затихает, но тут мы натыкаемся на немецкий отряд в щелевом окопе. Внезапный огонь. Отчаянные поиски укрытия. Мы прячемся за деревьями и даем ответный огонь, а сержант Тамура достает их винтовочной гранатой. В воздух летят земля и щепки, и мы стреляем по силуэтам в дыму – они падают один за другим, пока ни одного не остается.

Я пытаюсь отдышаться. Прижимаю винтовку к плечу. Смаргиваю капли дождя.

Один парень поднимается, серая униформа под ливнем стала почти черной.

Я простреливаю ему каску.

Он падает.

Мы движемся вперед. Если те немцы живы, мы должны их захватить.

– Черт, Шустрик, – говорит Каз, шагая вперед, – ты, похоже, офицера подстрелил!

Я так близко, что слышу первый взрыв противопехотной мины, этот мягкий бум взлетающей в воздух Прыгучей Бетти, и я бросаюсь лицом в грязь, и тут раздается второй взрыв, и он уже оглушает, он такой громкий, что вытесняет из мира все прочие звуки, и несколько мгновений я лежу на земле, и в ушах снова звенит та пианинная мелодия, которую я толком не помню, но потом звон стихает и кто-то стонет. Кто-то задыхается и всхлипывает.

– Билл? – зову я.

– В порядке, – отвечает он. – Я в порядке.

– Каз?

Ответа нет. Только стон. Только плач. Он в десяти ярдах от меня, и его форма порвана к чертям, и я бегу к нему, хотя тут могут быть и другие мины. Я переворачиваю его, и кровь у него идет из стольких мест, что и не сосчитаешь. Сержант Тамура зовет санитара, а Каз глядит на меня снизу вверх, и вместо половины лица у него – месиво.

– Я здесь, – говорю я. – Я здесь, Каз. Все будет хорошо.

Он сглатывает и смотрит на меня своим единственным оставшимся глазом.

– Мы ведь офицера завалили, да?

Я понятия не имею, но сейчас я скажу что угодно, лишь бы его успокоить, поэтому я говорю:

– Ага, завалили.

Я пытаюсь остановить кровотечение, но рук у меня всего две, а дырок в Казе так много.

Он ухмыляется. Как-то криво. Не знаю, чему он ухмыляется, но эта дурацкая гримаса не сходит с его лица, когда санитары уносят его на носилках.

Оказывается, мы и вправду завалили офицера, и при нем были планы обороны всего сектора. Собирают спецотряд. Ночью его посылают обойти немцев с фланга на холме 505. Интересно, знал ли Каз, что так выйдет? Может, он поэтому ухмылялся, как чертов дурак?

Следующие несколько дней бессмысленны. Нас посылают на холм – вычистить оттуда врага, выбить немцев из укрытия. Мы делаем что приказано, выполняем поставленные задачи, но днем позже зачищенные участки вновь заняты. Займите Биффонтен. Защищайте Биффонтен. Доставьте боеприпасы 100-му в Биффонтене, потому что они теперь отрезаны. Я пишу домой. Я пишу Кейко. Я рассказываю Сигу про туалетную бумагу. Я надеюсь, что в письме все это снова обретет смысл.

Не получается.

Бельмонт

25–26 октября

Когда нас наконец отзывают в Бельмонт для отдыха, оказывается, что Каз будет жить. Его отправляют в госпиталь, а потом домой, и странное дело – я знаю, что он лежит на койке где-то под крышей и медсестры меняют ему повязки и все такое, он ждет, когда поправится настолько, чтобы можно было отослать его обратно в Америку, но для меня он все равно что умер, потому что… домой? Как можно думать о доме? Это все равно что думать о рае. Такое место, куда ты надеешься в конце концов попасть, но удачи тебе, братишка, потому что ты солдат, а не святой.

Я не знаю, как так получилось. Два месяца назад, три месяца назад дом, казалось, был совсем близко. Немного посражаемся – война и закончится. Немного посражаемся – и нас отправят обратно к родным. Немного посражаемся – и все снова будем вместе в Сан-Франциско, где красные башни так красиво поднимаются из тумана. Я, Сиг, Кейко, мои друзья, мои братья и сестры, Пескарик, и Мас, и Фрэнки, и Стэн Кацумото, и Томми, и Ям-Ям, и Бетт Накано, и их младшие братишки и сестренки…

Сейчас я в маленькой деревушке в Вогезах, раздеваюсь в душевой палатке под звуки падающих снарядов, несущиеся с дорожной развязки, и кожа у меня белая и морщинистая от дождя и холодная на ощупь, и вид у меня как у трупа, и дом кажется одним из тех снов, которые совсем как настоящие, пока спишь, а проснешься – толком вспомнить не можешь. Потому что во сне все было осмысленно, во всем была эта сонная логика, только когда просыпаешься, а тут все это – пулемет тарахтит, какой-то парень санитара зовет, новые приказы – возьмите этот холм, возьмите тот холм, двигайтесь вперед, оттесняйте их назад – ничего уже смысла не имеет. Задумываешься: что такое мир? Каково это – идти по улице, от одного здания к другому, и не бросаться искать укрытие при звуке немецкой гаубицы? Каково это – танцевать под радиоприемник? Есть рис из пиалы палочками? Закрывать глаза, проваливаться в сон и не бояться просыпаться?

Скинув с себя все, кроме армейских бирок, я стою под горячей водой и жду, когда оттаю.

Лес Доманьяль-де-Шам

27–29 октября

Мы надеемся на неделю отдыха в Бельмонте, но, разумеется, нам ее не дают. У руководства есть планы, есть новые задачи, их надо выполнять, и кого же послать, как не ребят из 442-го? 2-й батальон отсылают 26-го. Мы с 100-м отправляемся на следующее утро в 4 часа.

Света нет, света нет совсем, только мы и дождь в темноте. Мы идем колоннами, но кругом такая чернота, что я не вижу парня впереди меня, я догадываюсь, что он там, лишь по звуку его шагов и поскрипыванию амуниции. Я словно иду в ничто, нас нет, мы идем в никуда, мы уже умерли.

Тут парень сзади хватает меня за ранец – держит, тянет, словно якорь, и вдруг я чувствую некую связь. Я хватаю парня впереди, зажимаю ремень его ранца в кулаке и чувствую, как он хватает парня впереди себя, и вот мы все – звенья в длинной цепи, и мы идем сквозь тьму, но мы не одиноки.

Не знаю, что вам сказать. Мы много парней потеряли в тех лесах.

Им оторвало ноги снарядами. Их тела разметало пулеметным огнем. Их черепа продырявили снайперы. Танк убил нашего взводного и парней, которые с ним были.

Однако мы движемся. Еще на ярд вперед. Еще на дерево вперед. Мы движемся.

Ребята получают раны, мелкие санитар залатывает, потому что назад пути нет. Можешь идти – остаешься на передовой. Отчасти потому, что это твой долг. А отчасти потому, что наши линии снабжения под угрозой, и половина того, что мы просим – патронов, еды, людей, – до нас не доходит, так что мы не можем покинуть передовую, даже если бы захотели.

Но мы не хотим.

Почему – я не знаю. Это стало какой-то манией. Это не просто наш долг. Это не просто приказ. Мы словно бы выпали из реальности, словно какая-то нить порвалась, и теперь единственное, что нас держит, – наше боевое задание. Двигаться вперед. Еще на ярд вперед. Еще на дерево вперед. Зачем – мы не знаем. Нам не надо знать зачем. Мы просто движемся вперед.

В первую ночь никто не спит, но нам хотя бы прислали какое-то подкрепление и немного кофе, и мы с Биллом удобно устроились в нашем окопе, развели костерок, натянули палатку для светомаскировки – и тут приходит нас проведать наш новый взводный, лейтенант Паркер.

– Как дела, лейтенант? – Билл предлагает ему кофе, но он отмахивается.

– Как вы тут, ребята? – спрашивает он.

– Хорошо, сэр, – отвечает Билл.

– Как у Христа за пазухой, только за пазуху ледяной воды налили, – добавляю я.

Лейтенант Паркер смеется, словно не слышал эту шутку уже сто раз, хотя, может, и не слышал. Думаю, мы с ним поладим.

– Слушайте, – говорит он, доставая из кармана конверт. – У меня тут письмо на имя какого-то Дэвида Хасимото. Я поспрашивал, и никто не знает, кто это. Думаете, на почте ошиблись?

Я в этот момент отхлебываю кофе и едва не заплевываю им нашего нового лейтенанта, но сдерживаюсь.

– Я Дэвид Хасимото, – говорю я.

Лейтенант поднимает бровь.

– Ты?

– Я, сэр.

– Мне сказали, что тебя зовут Шустрик.

Я пожимаю плечами:

– Это просто прозвище, сэр.

Он отдает мне письмо, окинув взглядом с головы до ног.

– Дэвид, значит?

– Так точно, сэр.

Он снова смеется и качает головой:

– Не похож ты на Дэвида.

Я ухмыляюсь.

– Спасибо, сэр.

Он кивает нам.

– Ну ладно, пойду проверю остальных. Вы, ребята, не высовывайтесь из окопа, берегите себя. Нам завтра еще драться.

– Так точно, сэр, – говорю я.

Лейтенант поднимает полог палатки и выбирается в темноту.

– Черт. – Билл берет у меня кружку, и руки у него так трясутся от холода, что кофе проливается на перчатки. – Я забыл, что тебя Дэвид зовут.

Письмо – от Кейко. Она пишет, что Сиг нашел новую работу посудомоем где-то в Чикаго. Пишет, что с моими родными все хорошо. Пишет, что ворует фрукты из холодильника в память обо мне. Пишет, что ходят разговоры об отмене запрета жить на Западном побережье, так что все в любой момент могут вернуться домой. Пишет, что скучает по мне. Я как раз перечитываю письмо по второму разу, когда выясняется, что лейтенант Паркер убит при проверке окопов. Еще одного офицера потеряли. Еще одного парня не стало. Я вздыхаю, складываю письмо Кейко и пытаюсь уснуть.

На следующий день мы натыкаемся на немецкий блокпост, и это вам не шуточки. Целая пехотная рота с преизрядным запасом автоматического оружия, и пока мы от них не избавимся, дальше двигаться не сможем, так что мы с тем, что у нас есть, против вот этих хорошо вооруженных, надежно окопавшихся солдат, и я человек не азартный, но шансы не ахти какие, если только не брать в расчет, что мы с тем, что у нас есть, пять гребаных месяцев выполняли все поставленные боевые задачи и не собираемся останавливаться сейчас.

Ребята приближаются поодиночке, убивают снайперов, выводят из строя пулеметы. Ребята стреляют из гранатометов, из трофейных пистолетов и своих «Томпсонов». Мы с Биллом подрываем пулеметное гнездо толкушкой и запрыгиваем туда, чтобы уложить пулеметчиков. Я достаю одного своим ножом-бабочкой, клац-клац-вжик, и мы двигаемся дальше, мы с Биллом снова двигаемся вперед.

Когда мы с остальным отрядом оказываемся далеко на левом фланге, в подлеске раздается шум. Я даже не успеваю взглянуть в ту сторону, а Билл уже кричит: «Пригнись, Дэвид!» – и сбивает меня с ног, а пулемет строчит над нами. Я падаю на землю, Билл лежит на мне, и он тяжелый, и я сворачиваюсь клубком, а вокруг меня это тра-та-та-та, и я ничего не вижу, кроме веток и перегноя, но потом раздается ба-бах гранаты, и пулемет замолкает.

Пара мгновений уходит на то, чтобы отдышаться.

– Билл? – Я легонько трясу его.

«В порядке». Он это должен ответить. «Я в порядке».

– Билл! – снова зову я.

Я выбираюсь из-под него, и он теперь слишком тяжелый, он не должен быть таким тяжелым.

– Билл!

Но он не отвечает, и когда я его переворачиваю, то вижу, что его везде прострелили насквозь, и кровь идет изо рта, и очков нет, и он уставился в пустоту. Слева от нас дымящиеся остатки спрятанного пулеметного гнезда, впереди остальной отряд продолжает движение, а Билла убили.

– Давай, солдат, – говорит сержант Тамура, ставя меня на ноги. Они словно резиновые. Билла убили. – Нельзя тут оставаться.

Дождь падает на запрокинутое лицо Билла – мы оставляем его на склоне и движемся дальше, вперед, потому что холм надо взять, и сделать это должны мы.

В тот день мы выигрываем пять сотен ярдов. Жизнь Билла за пять сотен ярдов.

Вечером я сижу, пялюсь на лужу, что копится на дне окопа, – капли падают на землю так же, как падали на мертвое лицо Билла, крохотные нескончаемые капли, – и думаю о том, что он назвал меня Дэвидом. Странно, правда? С тех пор как мы познакомились, он, кажется, ни разу не звал меня Дэвидом, только Шустриком или «тупым котонком»; по сути, последним, что он мне сказал, было мое имя. Я чуть ли не слышу его сейчас, как он говорит, что забавно получилось, он даже не подумал об этом, наверное, это все из-за того разговора с лейтенантом и письма прошлым вечером. Забавно.

Между деревьями что-то движется, и представьте себе, это идет аж командир дивизии со своим флигель-адъютантом. Наверное, хотят осмотреть линию фронта. Наверное, хотят пройти те пять сотен ярдов, что купили ценой жизни Билла.

Они такие чистые. Я именно это замечаю – какие они чистые. Интересно, пахнут они чем-нибудь чистым – кремом для бритья, одеколоном, чем-то таким – или грязью, потом и сыростью, как мы все?

Не знаю, сколько я об этом думаю, но попозже, когда слышатся винтовочные выстрелы и я скрючиваюсь в окопе, выглядываю в темноте признаки движения, кто-то зовет санитара, и вскоре мимо торопливо проходит командир дивизии. Адъютанта при нем нет, а на руках и форме – кровь, значит, он теперь уже не такой чистенький, и он смотрит, как я смотрю, как он идет без адъютанта, глаза из-под каски, под глазами мешки, и ничего не говорит.

Наверное, я отключаюсь. Наверное, мне снятся Билл, Каз, Кейко, Сиг, а когда ко мне в окоп прыгает сержант Тамура, я на секунду расстраиваюсь, потому что на секунду я был уверен – это Билл.

– Что с адъютантом? – спрашиваю я.

Вид у сержанта Тамуры усталый.

– Жить будет.

– Хм.

– Говорят, там один из наших батальонов из 141-го, – сержант Тамура кивает в сторону линии фронта, в сторону той части холма, которую нам предстоит взять. – Поэтому мы туда и идем. Там две сотни парней в окружении немцев, и до них уже несколько дней никто не может добраться. Они там погибнут, если мы до них не доберемся.

Я всматриваюсь в лес, словно надеюсь разглядеть силуэты потерянных солдат, каски и М1 или бледные, мокрые от дождя лица между деревьев, словно надеясь увидеть там Билла. И хоть я и знаю, что Билла мы там не найдем, хоть я и знаю, что завтра мы можем потерять куда больше парней, я как-то изображаю ухмылку.

– Ну, тогда лучше нам до них добраться, верно, сержант?

Кряж, ведущий к потерянному батальону, сужается, пока место не остается лишь для 11-й роты и роты снабжения, и мы потихоньку расковыриваем немецкую оборону, отвоевываем ярд здесь, ярд там – и тут наталкиваемся на мины и артиллерийский огонь. Это смерть сверху и смерть снизу, ребята падают повсюду вокруг меня – убит, ранен, ранен, ранен, убит.

Мы пытаемся обойти немцев с левого фланга, но склон такой крутой, а они так хорошо окопались, что в итоге мы теряем половину ребят.

Потом мы пытаемся ударить немцев танками и артиллерией и, кажется, в этот раз проходим дальше, но нас опять останавливают пулеметы и минометы, и господи, мы потеряли две трети людей, и я знаю, я говорил, что мы выполняли все чертовы боевые задачи, которые нам давали, но этот холм, вот этот вот холм, этот гребаный французский холм, этот холм и двести отрезанных ребят из 141-го, двести ребят, которых надо спасти, а мы уже потеряли больше чем двести человек, вдвое больше, уже втрое, убитых, убитых, раненых, убитых и раненых нисейских парней – с этим холмом, похоже, нам все же не совладать.

И вот после двух неудачных попыток мы отступаем, и мы понимаем, что, если мы хотим это сделать, если мы хотим сделать то, что мы всегда делаем, то есть выполнить боевую задачу, если мы хотим пробиться к потерянному батальону, нам надо пробиться сквозь немцев, тех немцев наверху, с пулеметами и щелевыми окопами, немцев с винтовками и минометами, которым приказали держаться до последнего, потому что мы у их границы и они стоят между нами и своей родиной.

И приходит приказ.

Взять холм.

Мы смотрим друг на друга. На остаток нашего взвода. На последних из нашего взвода. Офицеров больше нет. Каза с Биллом больше нет. Лишь мы, стискивающие оружие, и сержант Тамура, который нас поведет, если он захочет нас вести, если мы захотим лезть за ним на этот холм.

Никто не двигается с места.

Вот так. Никто не хочет идти. Никто теперь не хочет двигаться вперед, потому что двигаться вперед означает подставляться под пулеметы, бросаться под артиллерийский огонь, устремиться с винтовкой в руках и сердцем в пятках в объятия смерти.

Сержант Тамура оглядывает нас, вздыхает и поднимает свой пистолет.

– Ну что, ребята, – говорит он, – пошли?

Он первый. Первый вылезает из окопа. Первый выходит на линию огня. Не знаю, как его сразу не убивают, как пули его минуют, как снаряды его минуют на этом узком кряже, но они его минуют. Он идет, он движется вперед.

Мы смотрим, как он штурмует склон, и тоже выходим из укрытия. Мы движемся.

Я вообще парень проворный, но сейчас почему-то еле тащусь. По всему склону взрываются деревья. Летит земля. Ребята бросаются вперед, стреляют от бедра. Под ногами грязь. Земля вся изрыта. Вокруг нас стрельба, и мы знаем, что у нас нет ни единого проклятого шанса, но на какое-то мгновение кажется, что мы неуязвимы, неостановимы, что мы короли этого Богом оставленного холма.

Парень рядом со мной открывает рот. Выглядит он напуганным. Думаю, мы все выглядим напуганными. Напуганными, обреченными и, мать нашу, великолепными. И парень кричит:

– Банзай!

Банзай.

Это слово омывает меня, как стремительная река. Воспоминание о том, как мы выкрикивали его на улицах Японского квартала, играя в войнушку. Память, унаследованная от отцов и дедов, от этого мира, от его истории, от самопожертвования ради нации, ради императора.

Только теперь это не ради императора.

И сейчас мне кажется, это даже не ради нации.

Это ради нас, ради наших братьев здесь, погибших на этом холме и в десятках боев до этого, ради наших семей дома, в зазеркалье из песка и колючей проволоки, ради наших соотечественников, у которых отобрали все и требовали еще больше: послушания, покорности, денег, крови.

И я оглядываюсь вокруг, и мы не неуязвимы, повсюду падают парни, и я снова и снова жму на спуск и кричу:

– Банзай!

Мы не неуязвимы.

Но нас не остановить.

«Банзай!» – эхом звучит вокруг. Как это по-японски и одновременно по-американски – этот крик в этот миг, последний крик, последний миг. «Банзай!»

Мы движемся вперед.

Вверх по холму.

Мы почти добрались до врага. Мы почти добрались до немцев, и мы видим, как они бегут. Все, кто остался из сотни человек, бегут от этих нисейских мальчиков, от этих испуганных, обреченных, великолепных мальчиков, которые выполняют все боевые задачи, что им достаются.

Но бегут не все немцы.

Один попадает в меня. Не знаю откуда. Так громко, так тихо, я даже не слышу выстрела.

Но я его чувствую – бам, – прямо мне в бедро, и я сгибаюсь пополам. Я хватаюсь за землю.

Сначала мне кажется, что все будет хорошо, всего-то попали в ногу, пара стежков, и все будет хорошо, может, кость задета, может, я теперь буду не такой проворный, но все будет хорошо.

Я пытаюсь ползти, я пытаюсь двигаться, но почему-то я не могу пошевелиться, кровь вытекает из меня так быстро, струится из меня по холму, по этой мокрой земле, и я опрокидываюсь и скольжу вниз по холму, назад, назад, пока не натыкаюсь на что-то – на другое тело, на другого парня, кажется, – и я понимаю, что пуля задела что-то важное.

Я хватаюсь за ногу. Я пытаюсь остановить кровь, но она утекает сквозь пальцы, такая быстрая, быстрая, как я, все быстрее и быстрее, и мне холодно, и мне страшно, и я не хочу умирать.

Я не могу пережать артерию. Руки слишком дрожат, пальцы слишком ослабли, и я теперь лежу на спине, привалившись к моему мертвому приятелю на обагренном кровью холме, и я обращаю лицо в небо, как мой друг Билл.

Дождь уже не льет. Дождь стал мягким, легким и холодным.

Это снег.

Снег.

Я думаю о Топазе, о первом снеге, который увидел в своей жизни, о снежинках, что лениво порхали по небу, опускались на бараки, на пыльную дорогу, так тихо.

И ребята бросались снежками. Пальцы немеют, мокрый удар в бок, Сиг, и Томми, и Пескарик, и Стэн Кацумото…

Все бегают и вопят от радости. Мас, Фрэнки, Бетт, Ям-Ям…

Кейко смеется. Самая красивая девчонка из всех, что я видел, снежинки в ее волосах – как звезды.

Я закрываю глаза, и мне кажется, что я слышу нас, всех нас, как мы бегаем. Топазские дороги превращаются в тротуары, бараки превращаются в здания Сан-Франциско, пустынный воздух становится влажным и соленым, и мы бежим, бежим, бежим, пока не достигаем океана, этой ревущей синей громады, и все мы вбегаем в волны.

И смеемся.

Мы все знаем, но сначала не верим.

Шустрик? Только не Шустрик. Только не этот парень, который весь сделан из света, скорости и смеха. Быть такого не может. Мы же читали письмо. Мы же видели слова на бумаге:

Он же был живой. Он же только что рассказывал, как пахнут пули и каменное крошево. Он только что расписывал, с какой надеждой ждет горячий душ. Он только что писал, как ему хочется супа набэ. «Здесь такая холодрыга, Стэн. Вот бы сюда сейчас стряпни твоей мамы…» Он только что подписался. Только что облизал конверт. Он только что сидел в своем окопе, царапая на конверте адрес. Он только что…

Он не мог умереть.

Бейсбольная звезда Топаза, Юки, смеется, когда мы сообщаем ей новость. Она говорит, мы шутим. Она говорит, ловко придумали. Она говорит: «Очень смешно».

Мы молчим. Мы сами не хотим верить.

Мы не дышим, ждем, когда она поймет. Ждем, когда новость поразит ее, как молния. Мы смотрим, как улыбка исчезает с ее лица. Сначала она уходит из ее глаз, и они становятся тревожными и черными, как две безлунные ночи, потом сходит с ее щек, и они бледнеют, потом с губ, и они раскрываются.

Мы не шутим. Хотели бы мы, чтобы это была шутка.

Приходит телеграмма.

Военный министр уполномочил меня выразить вам глубокие соболезнования…

Мы забываем, как дышать.

Новость сбивает Пескарика с ног, точно грузовик. Он падает посреди редакции школьной газеты, ручки и бумажные листы взлетают вокруг него, словно потревоженные чайки, – чтобы тут же обрушиться. Стучат об пол колени, ладони, карандаши. Слышен плач – отчаянные рыдания, из самых глубин души.

Посылают за мамой Пескарика, она находит его свернувшимся в клубок в куче рисунков, словно под мягким снежным одеялом. Он плачет.

Мы рассылаем письма. Мы сообщаем новость.

В Туллейке Стэн бьет по внешней стене своего барака. Сильно. Из горла его вырывается пар. Глаза его горят. Он бьет по стене снова и снова – по стене, по стене, – пока с костяшек не слезает кожа, а стена не начинает кровоточить. Томми находит его в тени барака, распростертого на земле, словно он хочет провалиться сквозь кору, мантию и ядро, туда, где дыхание вышибет из него, и на другую сторону, где он сможет вздохнуть снова, лицом вверх под серыми французскими облаками, рядом с телом Шустрика.

Мы все знаем. Мы не дышим.

Мы загадываем желание – как загадывали, проезжая сквозь туннель, когда рев черной дороги поглощает все до единого звуки во вселенной и ты борешься за глоток воздуха.

– Он теперь в лучшем мире. – Бетт, которая приехала из Нью-Йорка на День благодарения, промокает глаза вышитым носовым платком.

Юки скрещивает руки на груди.

– Ты не можешь этого знать.

– Разумеется, могу, – улыбается Бетт. В скорби она даже прелестна, слезы на ресницах похожи на драгоценные камни. На снежинки. – Он был хорошим человеком.

Юки бесит уверенность сестры, то, как она спокойна, как легко все это для нее. Смерть не должна быть легка. Юки хочет, чтобы Бетт ощутила эту потерю так, как она ее ощущает, всем нутром. Поэтому она говорит:

– Он убивал людей, Бетт. За это попадают в ад.

Бетт дает ей пощечину.

Щека горит, но Юки рада боли, жар расползается по коже, как лед, шипящий на горячей плите, потому что такая боль легче, чем грубое горе, грызущее ее изнутри.

Юки вскакивает на ноги.

– Не будь дурой, Хироми! – теперь она кричит. Она всхлипывает, изо рта летит слюна. – Его нет! Его просто больше нет! Ты знаешь, где он, не больше, чем мы все!

И она убегает.

Она выбегает за дверь. Она сбегает по ступенькам. Она бежит по улицам, пока не достигает ограды, но не сбавляет скорости. Она перепрыгивает через колючую проволоку, стремительная и изящная, как олень, и мчится в пустыню.

Она бежит. Ее ноги взрывают ямки в песке. Она бежит, пока не заканчивается дыхание, пока воздух не замирает где-то между губами и легкими, и она сгибается пополам, упирает руки в колени и пытается закричать.

Мы все знаем. Мы не дышим, представляя себе тяжесть его души, поднимаемой с земли. Мы пытаемся вспомнить, что делали 29 октября.

Ты понял, когда это случилось?

Ты что-нибудь почувствовал?

Ты видел, как он парит в небе, раскрыв объятия ангелам?

Миссис Хасимото божится, что в день своей смерти он навестил ее в Топазе. Она пудрила лицо и увидела его в карманном зеркальце. Он стоял у нее за плечом, вон там, у плиты, и ухмылялся. Ну, вы знаете эту его ухмылку – открытая, белозубая, ослепительно красивая. Он видела его лишь секунду, потому что стоило шевельнуть зеркальцем, как он пропал.

Но она его видела.

Кейко, которая сидит с миссис Хасимото, смотрит на то самое место у плиты, смотрит, и представляет его ухмылку, и надеется, что это правда.

Но не верит.

Мы загадываем желание. Мы перечитываем письмо снова и снова. Оно от Фрэнки, который видел, как Шустрика несли на носилках. От Фрэнки, который никогда не пишет.

Господи, – пишет он, – Господи Боже. Какое горе.

Знаете, из моей роты там уцелело семнадцать ребят. Семнадцать ребят. Из двух сотен. В 11-й роте… где был Шустрик… уцелело восемь человек. Но Шустрика среди них не было.

Фрэнки рассказывает, что в кармане Шустрика он нашел три вещи.

Первая – фотография Кейко.

Вторая – рисунок Пескарика. На нем, пишет Фрэнки, парни сидят на крыльце мистера Хидекавы. Все, пишет он. Мас, Сиг, Пескарик, Фрэнки, Стэн Кацумото, Томми… и Шустрик скачет по бетонным перилам. Рисунок подписан: «Шустрику. С любовью, Пескарик».

Третья вещь – незаконченное письмо для миссис Хасимото.

Но мы уже никогда не узнаем, что будет видно, потому что письмо Шустрик так и не закончил.

Он много чего не закончил.

Нам хочется сказать, что он умер как герой. Нам хочется сказать, что он был храбрым до конца. И может, так и было. Может, так и было.

Но при этом он был всего лишь мальчишка. Он был испуганный мальчишка, который умер вдалеке от дома, в чужой стране, в стране, которая взяла его кровь, и его тяжесть, и его слезы и не вернула его нам.

– Это должен был быть я, – говорит Фрэнки Масу на пункте сбора под Ниццей. – Это же я пропащий. Я придурок. Это я должен был умереть.

Мас проводит большим пальцем по рукоятке ножа-бабочки. Фрэнки казалось неправильным оставлять его себе, поэтому нож перешел к сержанту Масару Ито из 5-й роты второго батальона 442-го усиленного полка – узнав от Фрэнки новости, тот не плакал, но похолодел и застыл как камень, как ископаемое.

– Это должен был быть я, – повторяет Фрэнки, утирая слезы с лица. – Не Шустрик. Он был хороший парень. Он был лучше всех. Он, мать его, так любил этот мир, а теперь его в этом мире нет. Тебе кажется, это правильно?

Серебряная вспышка – свет отражается от ручки ножа, и на мгновение Мас слепнет. В это мгновение он думает об улыбке Шустрика.

– Нет, – шепчет он.

Мы все знаем. Мы закрываем глаза. Мы загадываем желание.

Пусть он вернется к нам.

Мы не дышим.

В Топазе Ям-Ям играет на пианино в музыкальной школе. Она играет любимые мелодии Шустрика, быстрые, ее пальцы так стремительно летают по клавишам, что едва их касаются. Чем быстрее она играет, тем больше пропускает нот, тем больше дыр в музыке, и музыка рушится, и Ям-Ям остается в тишине.

Она играет мелодии задом наперед, словно это как-то заставит время повернуть вспять. Солнце встанет на западе. Реки потекут к вершине холма. На школьном дворе дети побегут спиной вперед, а на том поле боя во Франции Шустрик поднимется с земли. Поднимется и поплывет домой, а за пароходом будет тянуться длинный белый пенный след. Ворота лагеря распахнутся. Задом въедет автобус. Шустрик встанет на пороге, ухмыляясь и маша рукой, словно никогда и не уезжал.

Но возвращается не Шустрик.

Возвращается Сиг – на поезде из Чикаго. Сиг приехал. Он дома… если только можно назвать это место домом после того, как столько людей, которых ты любишь, его покинули.

Держась за руки, они с Ям-Ям идут к бараку Ито, и она выстукивает Шопена на крае его ладони.

Едва переступив порог, он роняет свой чемодан.

Пескарик несколько дней не вставал с постели. Зачем подниматься? Зачем есть? Зачем просыпаться? Зачем вообще всё?

Над ним на стене барака висят десятки рисунков с Шустриком: Шустрик бежит, Шустрик смеется, Шустрик показывает фокусы с ножом-бабочкой. Нам кажется, Пескарик обожествлял его. Он бы молился у его ног, если бы этот парень мог хоть минуту постоять спокойно.

Бросив чемодан, Сиг идет к койке Пескарика и падает на него. Братская тяжесть. На секунду из груди Пескарика выходит весь воздух. В уголках глаз выступают слезы.

Будь Шустрик здесь, он навалился бы сверху.

Потерянная братская тяжесть.

Ям-Ям сидит на койке Маса и наигрывает на краю матраса Шопена задом наперед.

Новость все еще кажется ненастоящей. Мы не хотим, чтобы она была настоящей. Мы хотим, чтобы это был ночной кошмар, потому что от кошмара можно проснуться.

Сидя на своей койке в Туллейке, Томми вырезает из атласа карту и, руководствуясь письмами Шустрика, прочерчивает путь 11-й роты по Европе. Анцио. Бельведер. Монтеверди. Лион. Красный крестик в каждом месте, которое Шустрик упоминал. Кораблем из Неаполя в Марсель. Поездом до Лиона. В Шармуа-деван-Брюйер.

Некоторые деревушки такие маленькие, что их названия приходится выискивать в библиотеке, многие названия он вообще не может найти – холмы под номерами, железнодорожные развязки, – поэтому остается лишь гадать, помечать крестиком безымянные поля и леса.

– Он там был? – спрашивает Томми сестра Айко, ведя пальцем по красной линии вдоль итальянского побережья.

Томми кивает. Он закрывает глаза и воображает, как там пахли деревья, каким на вкус был воздух, потому что это было последнее, что ощутил Шустрик, последнее, что он почувствовал, это были его последние воспоминания перед тем, как он лишился возможности что-то помнить.

В Топазе Кейко идет на почту, надеясь на письмо.

Она знает, что он мертв. Конечно же, она это знает. Но ей приходили письма после его смерти. 1 ноября от рядового Дэвида Хасимото пришло письмо с марсельским штемпелем. Он был мертв, хоть она еще не знала этого, но каким-то образом он писал ей.

Еще одно письмо пришло 6 ноября.

И еще одно – 8 ноября.

В один день с телеграммой – «Военный министр уполномочил меня выразить вам глубокие соболезнования…» – она получила еще одно письмо.

И она ходит на почту каждый день, даже по субботам и воскресеньям, даже в национальные праздники, когда почта точно не работает, двери закрыты, в надежде, что письма продолжат приходить, в потрепанных конвертах, с датами месячной давности: 21 октября, 25 октября, 26 октября…

Она надеется, что на почте что-то напутали. Она надеется, что письма найдутся год спустя, десять лет спустя, доберутся до нее через океаны и континенты, где бы она ни была, так что он будет писать ей. Как обещал.

Эта новость соединяет нас. Мы носим ее в сердце, и, хоть мы и разлетелись, как семена по ветру, как желания, загаданные на одуванчике, каким-то образом мы все равно вместе. Тоска по нему сплачивает нас.

В Топазе мы сидим с миссис Хасимото – Юки, Ям-Ям, Кейко, Сиг. Особенно Сиг. Мы сидим с ней, затаив дыхание, потому что кажется предательством дышать здесь, в этом тихом бараке, со скорбящей матерью, чей сын больше не дышит.

Во Франции Мас сидит один. Он оставил себе нож-бабочку, но не пользуется им. Он не упражняется с ним, и лезвие в его кармане неподвижно и холодно. Шустрика больше нет, и кажется, пользоваться ножом будет неправильно. Иногда ночью, в окопе, ему чудится, что он под водой, на дне реки, корабли проплывают над ним, такие быстрые и мощные. Он думал, что он сильный, но сейчас, на речном дне, глядя на размытую бледную луну, утопая, он понимает, что на это его сил не хватает.

В Туллейке Айко начала складывать бумажных журавликов – одного за другим, пока не заболят пальцы. Дюжина журавликов из страниц комиксов и конфетных оберток. Тридцать. Пятьдесят.

Есть легенда, что, если сложить тысячу, одно твое желание исполнится.

Мы присоединяемся к ней – Томми, Стэн, даже Киёси. Никто не говорит о желании, словно боится сглазить, словно наше молчание сделает его явью.

И мы складываем. Снова и снова, мы складываем.

Сто журавликов. Сто один. Сто два.

Мы думаем о желании.

Время идет. Тяжесть в груди тает. Новость больше не новость.

В бараке Ито Пескарик наконец встает с постели. Он снимает рисунки. Срывает их со стен, с потолка, и они падают длинными широкими лентами, похожими на кильватерные струи.

Кейко обнаруживает его посреди барака – Пескарик вырывает страницы из своего блокнота: мосты, мельницы, Оушен-Бич. Она присоединяется, садится на пол, бумага мнется под ней.

Они в окружении.

Ямки на щеках Шустрика. Ухо Шустрика. Рука Шустрика. Его нога. На мгновение Кейко кажется, что можно собрать его, собрать его из обрывков.

– Я любил его, – говорит Пескарик.

– Мы все его любили, – машинально шепчет Кейко.

А как же иначе?

Что еще тут сказать?

Что тут можно сказать? Что остается, кроме банальностей? Сочувствуем вашей потере. Он был хороший мальчик. Мы любили его. Слова ничего не значат, поэтому их и произносишь. Потому что нужна дымовая завеса, нужен темный занавес между тобой и всеми остальными, иначе твое горе ослепит их своим диким светом.

– Нет, – говорит Пескарик. Вид у него испуганный. Он сглатывает. – Я хочу сказать – я любил его.

Шустрику. С любовью, Пескарик.

Кейко не хочет плакать, но плачет. Кто-то любил его так, как любила его она? Отчаянно? Страстно? Телесно? Кто-то тоскует по нему так, как тоскует по нему она? Плотью, кровью, желанием? Дымовая завеса вокруг нее тает, являя Кейко во всей неприкрытости, во всем сиянии ее кровоточащей скорби.

Потому что он знает. Пескарик знает. Он знает, как зудит ее кожа. Он знает, как она просыпается, задыхаясь, посреди ночи, вспоминая, что Шустрик мертв. Какое облегчение – когда о тебе знают. Когда тебя видят. Когда ты не одна.

Она плачет, и Пескарик привлекает ее к себе. Они обнимаются, и они понимают, что это не те объятия, которые им нужны, но это те объятия, что есть, – единственное, что есть.

Они обнимаются среди рисунков Пескарика, среди кусочков Шустрика Хасимото и не хотят отпускать друг друга.

Мы держимся друг за друга. Мы – потолок салона машины, которого на удачу касаешься рукой, когда переезжаешь через рельсы. Мы – дыхание, которое задерживаешь, когда едешь сквозь тоннель. Мы – наши желания и наши собственные ответы.

В Нью-Йорке Бетт пишет Фрэнки.

«Дорогой Фрэнки, – пишет она, – чтоб больше я от тебя этого не слышала. Шустрик не захотел бы слушать твои жалобы на то, что ты недостаточно хорош для этого мира. Он хотел бы, чтобы ты стал лучше. Чтобы в тебе было больше любви. Чтобы твоя любовь была сильнее. Чтобы твоя любовь была ярче. Думаю, он хотел бы, чтобы мы все любили так, как любил бы он, и жили так, как жил бы он. Если мы сможем это ради него и ради самих себя, думаю, это вернет в наш мир немного света».

«В общем, – подводит она итог, – не будь жопой. Я этого не потерплю».

Но в конце она пишет: «Целую».

Мы приносим в барак Кацумото наши запасы еды и устраиваем пир в честь Шустрика. Мы едим. Мы пьем нелегальное саке. Мы произносим тосты. Мы рассказываем истории.

Понимаете, Киёси никогда не видел Шустрика Хасимото, но мы хотим, чтобы он узнал, что это был за человек.

Как Шустрик и Сиг связали Пескарика и оставили его в ванной, чтобы его там нашел мистер Ито. Как Стэн подбил Шустрика выпить залпом галлон молока, и все оно тут же вышло наружу. Как Шустрик вызволил Фрэнки из школьного карцера, включив пожарную тревогу, – за это на следующий день в карцер отправили обоих. Как Шустрик подарил Мэри ее первую софтбольную перчатку.

Мы смеемся.

И впервые за долгое время нам за это не стыдно.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как мы получили телеграмму и всё узнали, и без Шустрика лагерь полон звенящей пустоты. Та самая половица в холодильнике лавки, под которой он прятал бутылку виски. Камни, которые он кидал через ограду, – они так и лежат в пустыне. Противопожарная полоса, где он кинул в Бетт свой первый в жизни снежок.

Мы все еще покрыты трещинами. Мы все еще огрубевшие по краям. Но разломы уже срастаются; мы находим друг друга во тьме; мы стойко держимся.

Мы едим.

Мы спим.

Мы наконец-то дышим.

ЯПОНЕЦ

Утром

Мы просыпаемся перед рассветом,

Чтобы бежать по пыльным дорогам Туллейка.

Мы не более чем шорох

Серых хлопковых спортивных костюмов,

Не более чем выдохи на холоде.

Сквозь снег звучат сигналы,

Красные, как солнца

На белых флагах.

На рассвете

Мы собираемся у здания администрации

И кланяемся на восток.

АМЕРИКАНЕЦ

Я кланяюсь не всегда.

Когда мы были

Детьми и вместе с остальными приносили клятву верности

Флагу Соединенных Штатов,

Мы с Сигом подносили руку к сердцу

И пели: «Я моряк Попай»[24]

Республике…

Я моряк Попай!

И идеалам…

Я моряк Попай!

Застывший взгляд учителя —

И наш огнеопасный смех.

Мы были

Тогда невидимы.

Теперь же я смотрю,

Как все сгибаются,

Подобно падающим волнам,

И солнце красит водяные

Валы в багряный цвет.

Теперь же

Мне по пояс это подступающее море.

ЯПОНЕЦ

Чтобы понять, как появилась

Организация Хококу Сейнен Дан,

Ассоциация молодых людей

Для служения отечеству,

Сперва нужно понять:

Вначале

Они были американскими мальчишками,

Бесстрашными, патриотичными,

Разумными, учтивыми,

Потом же —

Переселение, и лагеря, и сегрегация,

И если этого не может

Случиться

С американскими мальчишками,

Выходит,

Они мальчишки не американские,

Но они

Хотели быть хоть кем-то.

Не американцами?

Ну что ж, тогда японцами.

Они хотели доказать,

Что преданны, отважны, благонравны,

Сильны, здоровы и тверды рассудком,

Раз не для Америки – ну что ж,

Тогда для Японии.

АМЕРИКАНЕЦ

После объявления о закрытии лагерей

Армия посылает своих людей в Туллейк.

Вы отказываетесь

От американского гражданства?

Вы отказываетесь

И остаетесь в Туллейке.

От цивилизации мы отрезаны,

Источников информации немного:

Слухи, пропаганда, сплетни,

Поэтому, когда появляются

Хоть какие-то новости

(Вроде этого скользкого «и»),

Мы отчаянно хватаемся за них,

Распространяем их, точно болезнь.

Выбирай,

На какой ты стороне, Томми.

Откажись от гражданства и оставайся,

Будь американцем и уходи.

И то и другое нельзя.

ЯПОНЕЦ

Но к чему быть американцем? Мы слышим

От Америки одни обещания

Тотального кровопролития и насилия.

Детские сады горят,

Сараи на фермах взрывают.

В раненых солдат, вернувшихся из Европы,

Стреляют в поездах. В Америке

До сих пор сезон охоты

На япошек.

Здесь мы в безопасности,

Пока мы нелояльные японцы.

Поэтому мои родители

Хотят репатриации.

Моя мать завязывает пояс оби

Из колючей проволоки.

Мой отец носит ограду, словно доспех.

Родители втыкают в волосы моей сестре

Колючки, будто хризантемы,

И смотрят выжидающе

На мою

Опущенную голову,

На замершие руки.

Сын должен быть с семьей.

Он должен препоясаться колючей проволокой,

Точно перевязью для меча.

Решайся, Томми.

Здесь

Мы будем вместе,

Хоть и не свободны.

АМЕРИКАНЕЦ

Фриско[25], 1939 год: я пел

«Над радугой»[26], укачивая

Сестренку Фуми.

Я знаю, что это глупо, но мне хотелось

Верить, что песня наполнит

Ее сны птичками, звездами и лимонными леденцами,

Так что, когда она закрыла глаза,

Я не перестал петь.

Я не знал, что отец

Глядит на меня из дверей,

Словно я незваный гость в доме.

«Прекращай это», – сказал он,

И я прекратил,

Но он уже отвернулся,

Его спина и сутулые плечи

Исчезли в коридоре.

Он никогда не мог глядеть на меня

Подолгу.

Я прогуливал японский.

Я сломал руку на дзюдо.

Я дергался, когда он меня бил.

Я пел сестренке колыбельную,

Как баба.

Если я откажусь

От гражданства и докажу,

Что я не американец, что я нелояльный,

Что я его сын,

Повернется ли он,

Чтобы на меня взглянуть?

ЯПОНЕЦ

Во сне родители меня любят.

На столе мама меня рожает,

Красного, морщинистого,

Как маринованная слива.

Во сне я не кричу,

Не плачу.

Отец держит меня на руках,

Рассматривает надутые губки, нос,

Провозглашает:

«У него мои глаза!»

Меня заворачивают в одеяло,

Как в фуросики.

Мать баюкает меня,

Как подарок —

Теплый,

Тихий,

Желанный.

АМЕРИКАНЕЦ

Киёси и Кими учат свою маму

Танцевать свинг

Под дуэт Эллы и Дьюка в одолженном радио.

Шаркают по половицам,

Задирают ноги,

Машут руками,

Мама спрашивает:

«Что такое ду-уа?»

И неумело исполняет скат,

Когда ей объясняют:

«Ду-уа, ду-уа, ду-уа…»

Была у меня эта пластинка.

Я так же танцевал

С сестренкой Айко,

Прыгал и джайвовал

По вечерам, пока родители с работы

Не возвращались и не начинали

На нас орать, чтоб прекращали это.

Бьет барабан. Воют трубы.

Вот следующая песня,

И мама

Со смехом обнимает

Киёси.

Я пробую представить, как мои родители

Танцуют свинг,

Но это все равно что представлять, как свиньи

Наяривают под сямисэн.

Слишком больно на такое

Смотреть.

ЯПОНЕЦ

Моя мама верит «Радио Токио»,

Как некоторые верят церковным проповедям.

Япония взяла Формозу,

Лейте, Моротай, Япония объединит

Весь мир под одною крышей —

Отныне и вовеки, хакко итиу[27].

Она не верит,

Когда в газетах пишут,

Что эти сообщения – вранье.

Япония проигрывает.

«Пропаганда американская. Дурак ты».

Она сметает воображаемую пыль

С порога.

«На чьей ты стороне?»

Мама моя верит слухам:

Если истинные японцы

Вернутся в свое отечество,

Им пожалуют собственность,

Работу, похвалу и признательность

От самого императора.

«Но у отечества ничего не останется, – говорю я, —

Когда война закончится».

Хрясь! Красный отпечаток ладони

Горит на моей бледной щеке.

«Был бы хорошим сыном,

Не оспаривал бы слова матери».

АМЕРИКАНЕЦ

«Мама сходит с ума».

Пальцы у Айко в мозолях,

Почти тысяча журавликов и желание,

Которое она потратит

На Шустрика.

«Она просто запуталась», – говорю я.

«Вечно ты ее оправдываешь».

Айко складывает журавликов из комиксов,

Которые Хококу не одобрит, – «Супермен»

И «Капитан Америка», – журавлики,

Которые смеются над нацистами

И над япошками.

Она складывает новую страницу

В треугольник, в квадрат и в ромб,

Бумага под ее руками преображается:

Голубоглазый герой

Стал птицей оригами.

Я жду, когда она начнет дышать.

Я говорю: «Она же наша мать».

Почти тысяча журавликов —

Я почти слышу,

Как они шуршат

В старой обувной коробке,

Скребутся в крышку беспокойно.

«И с каких же это пор

Она тебе

Мать?»

ЯПОНЕЦ

Хококу начиналась не так,

Но вот во что она превратилась.

Туллейк, 1944: лагерь раздувается

От дезинформации. Мы варимся

В собственном страхе, в собственном замешательстве,

В собственном гневе, мы рвем друг друга в клочья

Из-за слухов, из-за домыслов.

Выбери, с кем ты, Томми.

Будь мужиком, Томми.

Стоит надавить как следует,

И все

искривляется —

Истинные японцы

Говорят по-японски,

Учат японский,

Встают на рассвете,

Бегают по лагерю,

Служат императору.

Истинные японцы

Повинуются родителям,

Когда им велят

Вступить в Хококу.

А мои родители всегда мечтали

О хорошем японском сыне.

АМЕРИКАНЕЦ

Стэн Кацумото сначала

Сказал «нет».

Но стоит надавить как следует,

И все ломается —

Если ты не в Хококу,

Ты не истинный японец,

А если ты не истинный японец,

Значит, ты и твои родные

Можете оказаться ину,

Ну, знаете, собаками.

Шпионами.

Американцами.

Поэтому когда одного повара арестовали

(Он был офицером в Хококу)

И миссис К. получила его работу в столовой,

Люди стали говорить, что она

Паршивая доносчица.

Истинные японцы плевали

В ее еду, травили

Ее дочь, нападали

На ее мужа, избивали

Ее сыновей, угрожали

Ей смертью.

Два дня назад

Стэн стал истинным японцем,

Как я.

ЯПОНЕЦ

Тысяча голосов рикошетят по лагерю.

«Васё![28] Васё!»

Мы касаемся пальцев ног – потянулись – хлопок.

«Васё!»

На лбу у меня восходящее солнце,

Что носят сыны Японии.

«Васё! Васё!»

В четырех рядах от меня

Мрачным пугалом – Стэн,

Очки запотели.

«Васё!»

Под глазом у него недельный синяк,

Желтый, как мисо.

«Васё!»

Мы встречаемся взглядами. Наше молчание —

Закипающий чайник.

«Васё!»

АМЕРИКАНЕЦ

Если бы Шустрик мог меня видеть сейчас,

Он бы от смеха лопнул.

Я так и представляю его —

Хлопает руками, скрипит:

«Васё! Васё!» —

Как спятивший альбатрос.

«Что ты творишь, Томми?

Ты же не веришь в эту херню,

Правда?»

ЯПОНЕЦ

Моя мать любит мечту обо мне

Больше, чем меня самого.

Она цепляется за эту мечту,

Как за мечту о Японии:

Шелковые кимоно, ширмы

Из рисовой бумаги, цветущая вишня,

Которую она последний раз видела

В шестнадцать лет.

В ее мечтах сын послушен,

Говорит по-японски без акцента,

Стойко переносит невзгоды,

Умеет обращаться с деньгами,

Учится на инженера

Или на другую профессию

С такой же оплатой.

Она одевает меня в его одежду:

В туфли, костюмы, пальто,

Такие большие,

Что они поглощают меня.

Какой звук издает мальчик,

Тонущий в мечтах своей матери?

АМЕРИКАНЕЦ

Всем покидающим Туллейк

Положена компенсация —

Двадцать пять долларов и билет на поезд.

Я сочиняю про себя песню,

Чтобы петь под кларнет Бенни Гудмана:

Двадцать пять долларов и билет на поезд.

Двадцать пять долларов и проваливай в ночь.

Двадцать пять долларов за беспокойство.

Шевелитесь, япошки! Убирайтесь прочь.

Стэн снова пишет, как будто, если

Он напишет достаточно писем,

Чернила принесут нас друг к другу,

Словно реки, несущие души к морю.

Хоть он и знает, что Бетт в Нью-Йорке,

Сиг в Чикаго, Мас и Фрэнки где-то во Франции,

Шустрик погас, как пламя свечи,

Нам не вернуться в Японский квартал,

Каким он был до Перл-Харбора, в 1941-м.

«Двадцать пять долларов, – голос Стэна

Грохочет как гром, —

На восстановление магазина с нуля».

«Или на съем комнаты», – добавляет Айко,

Глядя в мою сторону.

Двадцать пять долларов и билет на поезд…

Будь Шустрик здесь, он бы спел со мной:

Двадцать пять долларов и билет в кармане,

Вот она, ребята, американская мечта!

ЯПОНЕЦ

Мама шлепает на стол передо мной

Заявление об отказе от гражданства.

«Ты должен отказаться,

Или нас разделят».

Я гляжу на свое имя, на свое желание

Предать свою страну,

Выписанное рукой моей матери.

«Ты должен отказаться».

Отец швыряет

Ручку через стол.

«Мой сын не бросит

Свою семью ради страны,

От которой мы не получили

Ничего, кроме оскорблений».

В другом углу барака Айко

Складывает журавлика

Из конфетной обертки

И расправляет его крылья для полета.

Сделай что-нибудь, Томми.

«Ты должен отказаться».

«Ты должен

Сохранить семью,

Сын».

АМЕРИКАНЕЦ

Пескарик пишет из Топаза,

Что возвращается в Сан-Франциско:

«Пора домой, Томми».

Айко берет письмо и складывает

Последнего журавлика,

Вкладывает его в мои руки.

Дар.

Желание.

Требование.

«Это твой шанс, Томми».

Я думаю о Фрэнни и Фуми, им всего пять.

Если они покинут Америку, забудут ли

Они Америку, как наша мать забыла Японию?

Забудут ли ограду, слово «япошка»,

Лошадиные стойла, воняющие навозом?

Что у них останется от Америки,

Кроме рассказов Айко на ночь – о софтболе,

Батончиках «Чарльстон Чьюз», героях комиксов

И мальчишках из Сан-Франциско?

Если я им приснюсь, что это будет за сон?

Отрывок песни, которую они едва помнят,

Что-то про звезды, желания и радугу?

«Я не хочу тебя бросать», – говорю я.

«Ну да, – Айко пожимает плечами. —

Но хочешь ли ты остаться?»

ЯПОНЕЦ

Заявления членов Хококу

Об отказе от гражданства

Плывут сквозь систему, как мертвые листья в воде.

Отказ подтвержден.

Отказ подтвержден.

Хочешь быть японцем? Отказ подтвержден.

Хочешь остаться с семьей?

27 декабря семьдесят офицеров Хококу

Арестовывают как «нежелательных враждебных иностранцев».

Уже не американцы, но и не истинные японцы, эти сыны Отечества

Отправляются в тюремный лагерь в Санта-Фе.

Мертвые листья попали в сеть.

К воротам их провожают

Сорок вооруженных охранников и парад:

Горны, транспаранты, люди кричат: «Банзай!»,

Как будто это летний праздник,

Время для пикников, фейерверков, купания в речке.

АМЕРИКАНЕЦ

Графа для подписи

В моем заявлении об отказе

Чиста как первый снег.

ЯПОНЕЦ

Выражения соболезнований родителям,

Чьих сыновей послали в Санта-Фе,

Начинается с сопровождения отца.

Его молчание, холодная печь, угольное ведро,

Несделанная работа по дому.

В своем барачном храме мать Хококу

Сидит у огня, невозмутимая,

Точно жаба.

Ее сын – мученик. Его портрет – алтарь.

«Соболезнования? – квакает она.

Оскорблена. Горло надулось. —

Мой сын доказал свою верность.

Мой сын – истинный японец.

Мой сын – гордость семьи.

Меня поздравлять надо, а не жалеть».

«Сын» – больное место моего отца.

Губы дергаются, словно она сыпет соль

На его открытую рану. Он кланяется —

Жест стыда. «Мои поздравления».

«А ты? – Она переводит

Взгляд на меня. —

Ты отказался?»

Будь мужчиной, Томми.

Что на кону, Томми?

Мое существование, пшик. Я молчу,

Красноречивый, как прикушенный язык.

Амфибия улыбается.

«Мои соболезнования, мистер Харано».

АМЕРИКАНЕЦ

Возвращение в барак подобно

Миграции во время ледникового периода.

Молчание отца зияет

Черной дырой,

Ждет, когда я

Провалюсь.

Он ускоряет шаг

И оборачивается на меня —

Снова 1939 год. Он смотрит на меня

Снова как на чужого, на ненужного,

Как и всегда.

«Остался один день,

Чтоб подписать отказ».

Он отворачивается – мне снова тринадцать,

Я хочу, чтобы он взглянул на меня.

Услышал меня. Полюбил меня. Хоть раз.

Я набираю воздуха в грудь.

Но он уже уходит,

Его спина и сутулые плечи

Исчезают в бараке.

Ну, Томми?

Я думаю об Айко.

«Это твой шанс, Томми».

Я поворачиваюсь

К пустой улице,

Где тишина звенит возможностью,

Неподвижность ждет, когда ее нарушат,

Песни ждут, когда их пропоют.

На краю лагеря гудит

Колючая проволока…

ЯПОНО-АМЕРИКАНЕЦ

Утром я поднимаюсь до рассвета

И бегу по пыльным дорогам

Туллейка.

Я везде – в воздухе,

За оградой, стремительный, как журавль

Или как парень по имени Шустрик.

Я снимаю головную повязку

И оставляю в снегу,

Как старый бинт.

Послание моим родителям:

Я не тот сын, какого вы хотели.

Но другого сына у вас не будет.

В зале собраний я нахожу Стэна,

Беру его за плечи.

«Что будем делать, Стэн?

Мы же не верим в эту херню,

Правда?»

Его смех, распахнутые ворота.

Моя песня, океанский бриз.

Мы счищаем с себя рассвет

И в последний день 44-го года

Поворачиваемся на запад,

К Сан-Франциско.

«Покажи мне дорогу домой».

Надпись на стене сегрегационного центра в Туллейке, Калифорния

Я просыпаюсь от шелеста голосов, от чьего-то храпа, от скрипа армейских коек. На мгновение это так походит на Топаз, что мне кажется, я снова в лагере.

Но когда я открываю глаза, надо мной не низкий потолок барака, а высокие своды спортзала буддийского храма, и я вспоминаю.

Я вернулся.

Это мое первое утро в Сан-Франциско после почти трех лет.

Рядом кто-то всхрапывает и переворачивается на другой бок, а я сажусь и протираю глаза. Поскольку лагеря должны закрыться до конца этого года, здесь по большей части одинокие мужчины – они ищут работу и съемное жилье, чтобы их семьям было куда возвращаться. В свете, пробивающемся сквозь забранные досками окна спортзала, мужчины шаркают кто в уборную, кто из уборной в дальнем конце помещения с полотенцами через плечо и туалетными принадлежностями в руках.

Я вытаскиваю из-под койки свой чемодан, вынимаю и кладу на колени стопку блокнотов. Четыре из них я заполнил после 1942 года, и каждый разбух от набросков, что я корябал на уроках, комиксов для школьной газеты, изображений столовой, сторожевых вышек, моей мамы. Я осторожно открываю верхний блокнот и листаю старые рисунки.

Свет на далеких горах.

Дети играют на кучах угля.

Шустрик и ребята валяют дурака за грузовиком.

Все теперь кажется таким далеким: война, переселение, Танфоран, Топаз, анкета, то, как все уезжали, один за другим, улетали, точно пепел по ветру, пока не остался один я.

В одном из своих писем, сразу после смерти Шустрика, Мас писал, что разлучаться с нами в эти последние годы было по ощущению, как будто от его тела медленно отрывают самые лучшие, самые жизненно важные части. Я так чувствую себя сейчас – если бы я рисовал автопортрет, то изобразил бы, как превращаюсь в скелет, от которого отрывают друзей и родных.

Мас, моя голова. Фрэнки, мои кулаки. Шустрик, мои руки и ноги.

Стэн, мои жилы. Томми, мои легкие.

Сиг, мое сердце.

На мгновение меня охватывает надежда, что ничего этого не было, что я выйду на Пост-стрит и там все будет по-прежнему. Томми поставит нам новую пластинку. Ям-Ям будет упражняться в арпеджио, музыка будет лететь из ее окна по улице. Шустрик будет выделывать фокусы со своим ножом-бабочкой, ожидая, пока подойдем мы с Сигом.

Мы будем вместе.

Я буду целым.

Я два раза стукаю карандашом по чистому листу и делаю быстрый набросок спортзала: мужчины, ряды армейских коек, чемоданы и сундуки, тумбочки, сделанные из продуктовых ящиков, ничего долговечного, все можно собрать и увезти или бросить, все это, снова и снова, вдаль, словно бы, если присмотреться, увидишь, как койки, мужчины и чемоданы тянутся до самой Юты.

Внизу листа я пишу: «Скучаю по тебе, брат» – и кладу рисунок в конверт с адресом Сига.

В уборной я закрываю дверь кабинки и смотрю на полный воды унитаз. Из всего, что тут есть, он кажется самым неуместным.

Или это я кажусь здесь самым неуместным.

Проснуться. Пойти в туалет не на улице. Стоять перед туалетом со сливом, а не перед дыркой. Это как сон.

Я осторожно нажимаю на ручку и едва не подпрыгиваю, когда трубы издают рык. Вода завихряется в унитазе, крутится, крутится, пока с финальным яростным клокотанием не исчезает в сливном отверстии.

Остаться в буддийском хостеле навсегда мы не можем, так что после завтрака мы с мамой отправляемся на поиски жилья. Чего-то небольшого, для нас двоих. Без Маса, без Сига, который после похорон Шустрика вернулся в Чикаго.

Хотя деньги на жилье у нас есть – мамины двадцать пять долларов от правительства и остатки сбережений, – тратиться на автобусные билеты мы не можем и поэтому идем по старому району пешком в лучших воскресных костюмах, сжимая в руке список адресов, и стучим в двери.

Я должен был догадаться, что все будет по-другому, когда вчера вечером мы сели на паром. В набухшем от тумана воздухе было что-то нереальное, огни на мосту Бэй-Бридж казались призрачными фонариками, улицы – лабиринтом. Я даже не понял, что мы уже в Японском квартале, пока мы не сошли с автобуса у буддийского храма.

Но при свете дня я понимаю, что это был не сон. Район и вправду изменился. Большую часть японских заведений превратили в ночные клубы и салуны, обслуживающие моряков, сходящих в Сан-Франциско на берег.

– Здесь было ателье мистера Фудзиты, – говорит мама, когда я помогаю ей обойти лужу рвоты на тротуаре. – А здесь была прачечная.

Мы проходим мимо магазина мистера Кацумото, и там по крайней мере все еще продуктовый, но фамилию Кацумото соскребли с окон, а о табличке «Я АМЕРИКАНЕЦ» напоминают лишь закрашенные дырки от гвоздей над дверью.

Мы ходим все утро, но, куда бы мы ни пришли, свободных комнат нет. Везде всё уже сдали на прошлой неделе, или вчера, или час назад.

В одном доме хакудзин в белой майке говорит: «Свободных комнат нет» – и упирается рукой в дверную раму так, словно тощий японский паренек и его мать полутора метров росту хотят проникнуть в его жилье силой. Под мышками на его майке пятна цвета мочи, какая бывает, когда мало пьешь. На секунду мне кажется, что мне снова четырнадцать и кето снова преследуют меня за мой вид. На секунду мне хочется заползти в канаву. Хочется побежать домой к Масу и Сигу.

Но Маса и Сига дома нет.

И бежать некуда.

– У вас на окне табличка «Сдается», – замечаю я.

– Ага, – цедит мужчина сквозь зубы. – Все собирался ее снять.

Я смотрю на него. Достаточно долго, чтобы он понял, что я знаю правду: он не сдаст нам жилье из-за разреза наших глаз.

Но он с вызовом смотрит на меня в ответ, ждет, когда я скажу это вслух.

– Простите, пожалуйста, – говорит мама с акцентом. Она начинает кланяться, но на полпути передумывает, резко распрямляется и разворачивается с прямой спиной, словно пытается сохранить достоинство, хотя трудно сохранить достоинство, получая отказ за отказом.

Снова гаман.

Иногда меня от него тошнит.

Меня тошнит от недоверия на этих хакудзинских лицах, от того, как трусливо они прячут это недоверие, от того, как нам приходится, вежливо кивая, глотать их ложь, от маминого «Простите, пожалуйста», хотя ей не за что просить прощения. Ей можно здесь быть. Нам всем теперь можно.

По крайней мере, это подразумевается.

На углу я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, на месте ли табличка.

Она на месте.

Мы заходим пообедать в закусочную, куда нас водил папа. Тогда мы набивались в виниловую кабинку впятером – мама с папой с одной стороны, Мас, Сиг и я с другой, – и папа заказывал молочный коктейль, который мы аккуратно разливали по пяти стаканам. Вкус мы выбирали по очереди, но вишенку с верхушки папа всегда отдавал маме.

Теперь мы сидим в неуютно просторной кабинке, ждем, когда кто-то из официантов нас заметит. Проходит минута, другая, пять минут, официантка проходит мимо, даже не взглянув на нас, повар сердито таращится на нас из кухни, остальные посетители посматривают исподтишка, уткнувшись в свои гамбургеры и пироги. Мама уже, кажется, в десятый раз поправляет столовые приборы на сал- фетке.

Я протягиваю руку через стол, касаюсь ее руки. Кожа у нее на ощупь тонкая, как чертежная калька.

– Ладно, мам. Давай просто уйдем.

Когда мы уходим, я оборачиваюсь на других посетителей – чего они ждут? Они думают, что мы выбежим за двери, распыляя отравляющий газ и вопя «Банзай!»? Они думают, что мы будем кричать на них за то, что они ничего не делали, когда нас выдворяли из наших домов, запирали на ипподромах и в загонах, как животных? За то, что они ничего не делают сейчас?

Больше всего меня поражает то, как их лица не похожи на мое, каким чужим я чувствую себя в закусочной, которую когда-то любил. Наверное, я принимал это как должное – каждый день видеть вокруг похожих на себя людей. Когда нас переселили, мы лишились дома, но все равно вокруг были наши родные, наши друзья, наши обычаи. Мы хранили их, старались за них держаться, даже когда нас отправили на другой конец страны, на другой конец мира, когда наша община мало-помалу распадалась, когда ее осколки улетали все дальше и дальше от дома.

Теперь я дома, но без Маса, и Фрэнки, и Стэна, и Томми, и Шустрика, без Сига, моего старшего брата, который всегда был готов меня выручить, подбодрить, разбудить от ночного кошмара, это просто здания, это просто улицы, это просто город, который больше мне не принадлежит.

Ближе к вечеру один человек наконец говорит нам: «Япошкам не сдаем», и честно признаться, я почти чувствую облегчение – значит, я не навоображал это. Не раздул проблему из ничего.

По крайней мере теперь я знаю, что я прав, ненавидя их за то, что они ненавидят меня.

Потерпев поражение, мы с мамой тащимся обратно в хостел. От долгой ходьбы в парадных туфлях у меня гудят ноги. Маме еще тяжелее, она опирается на меня и морщится всякий раз, как ступает левой.

Мы хромаем мимо крыльца мистера Хидекавы, где я сидел с Масом и ребятами после того, как они спасли меня от кето. Колокольчика-черепашки у двери больше нет.

– Ты не знаешь, когда мистер Хидекава вернется? – спрашиваю я.

Мама стискивает мою руку.

– Мистер Хидекава скончался в лагере.

Я останавливаюсь так резко, что мама едва не падает. Я подхватываю ее под руку, удерживаю.

– Что?

– Он умер в одном из тюремных лагерей в 1943-м.

Мистера Хидекавы нет уже два года. Я не знал. Сколько же еще людей никогда не вернутся, а мы будем пялиться на пустые ступеньки перед их дверями или на их старые магазины и гадать, что же с ними случилось, не зная, умерли они или просто переехали?

– Но он был такой крепкий, – говорю я.

– Переселение для всех нас стало ударом. Некоторые так и не оправились. – Сжимая мою руку, мама тянет меня вперед. – Некоторые никогда не оправятся.

Вечером я сижу с мамой в гостиной хостела, растираю ей стопы, а она просматривает новый список возможного съемного жилья. Раньше стопы ей растирал Сиг. И Масу растирал после долгого рабочего дня. Хорошо бы он был здесь и растер стопы мне.

– Веселей, Пескарик, – говорит мама. – Завтра мы что-нибудь найдем.

– А если не найдем?

Мама хмурится.

– Конечно найдем. В этом городе еще остались добрые люди, каждый день приезжает все больше нихондзинов. Кто-нибудь сдаст нам жилье.

– А если мы не будем тут оставаться?

Мама ахает – я как раз разминаю особенно твердый узел у ее пятки.

– Что ты имеешь в виду?

Я имею в виду то, что никогда бы не подумал, что буду скучать по лагерю, но после сегодняшнего я хочу забраться на свою койку, над которой к стене пришпилены мои рисунки, и чтобы в углу тихо бормотал радиоприемник Маса. Я хочу прийти в редакцию школьной газеты, где меня поприветствуют ребята, которые уже уехали из Топаза. Я хочу поесть жидкого столовского супа мисо, потому что я так к нему привык, что другой мисо уже не могу есть. Я тоскую по месту, которое уже уничтожают, закрывают бейсбольные лиги, заколачивают двери рекреаций, школы пустеют, как трубы, из которых откачали воду, люди каждый день разъезжаются по всей стране.

Я тоскую по лагерю, как тосковал по Сан-Франциско, и от этого мне еще сильнее хочется уехать.

– Мы не обязаны тут оставаться, – говорю я. – Мы можем перебраться в Чикаго к Сигу.

Я представляю, как мы будем ходить на бейсбольные матчи и гулять вдоль реки. Сиг будет показывать нам японские храмы и общественные центры, и рынки, где можно купить камабоко[29] и рис для теста моти. Мы втроем в тесной квартирке, зимой идет снег, и Мас возвращается с войны, мама с гордостью вешает над каминной полкой его медали в рамке.

Новый дом. Без всех этих призраков.

Мама поджимает губы, и я напрягаюсь. Такое лицо у нее бывало, когда я просил новую одежду вместо братних обносков, сэндвич с индейкой вместо мусуби[30], молочный коктейль для меня одного, потому что Мас вечно выбирал клубничный, а я ненавижу клубничный.

– Мы с твоим отцом приехали в этот город, когда Масару было два года. Вы с Сигео здесь родились. Здесь мы вас растили. Здесь умер твой отец, и здесь однажды умру я, – говорит мама. – Больше я никуда не уеду.

Проходит два дня, мы так и не можем найти жилье, и я ошиваюсь у паромной пристани в ожидании Стэна Кацумото, который должен приехать сегодня. Он будет искать работу и дом для своей семьи, которая пока ждет в Туллейке.

Опершись о колонну, я смотрю, как толпятся в доке нихондзины. Кто-то тащит на плечах спортивные сумки. Кто-то еле удерживает на руках детей, таких маленьких, что они, должно быть, родились в лагере. Картина напоминает мне переселение: багаж, спешка, перекрикивания напряженными, дорожными голосами.

Как будто нас вышвырнули из лагеря так же, как три года назад вышвырнули из Сан-Франциско.

Не хватает только именных бирок.

Когда Стэн Кацумото наконец сходит по трапу, я едва его узнаю. Я не видел его полтора года, и он так похудел, что кажется – поверни его боком, и он исчезнет. Щеки запали, а черные глаза словно тонут за стеклами заклеенных очков.

Но это Стэн. Кусочек дома.

– Пескарик! – Он бросает чемодан и обхватывает меня своими длинными руками. – Мальчик мой, ты бальзам для моих очей!

Я обнимаю его в ответ. Удивительно – мой подбородок аккуратно ложится ему на плечо. Мне даже не приходится вставать на цыпочки, и я почти с него ростом.

– Ты вытянулся! – Стэн смеется, отстраняет меня, чтобы рассмотреть. – Ты молоко пил, как хакудзинский мальчик, или что? Готов поспорить, ты теперь выше Маса.

– Ух ты. – Выше Маса? Я такого даже представить не могу. В моем сознании Мас – величественная фигура, выше и умнее всех вокруг, особенно меня. – Да вряд ли.

– Ты письма от него получал? – спрашивает Стэн и снова берет свой чемодан. Вместе мы покидаем пристань и выходим на оживленный перекресток, люди носятся туда-сюда, звенят трамваи.

– Кажется, он все еще на франко-итальянской границе. Там вроде бы мало боев.

– Вот и хорошо. – Очки Стэна взблескивают на солнце. – То что надо после всего, через что они прошли.

Я киваю. Иногда я гадаю, каким будет Мас, когда вернется. Если вернется. Фрэнки писал, что после того, что случилось с Шустриком, у Маса диагностировали боевой посттравматический синдром и отослали его с линии фронта.

Такого я тоже не могу себе представить. Чтобы Мас расклеился. Я часто пишу ему, хотя и не знаю, есть ли в этом какой-то прок, ведь мой брат – из камня, а если камень треснет, снова целым его уже не сделаешь.

Хорошо бы он вернулся. Пусть даже орет на меня за отметки и за то, что не вступаю в футбольную команду, только бы это был тот же, старый Мас.

Мы со Стэном пробираемся между трамваями и автобусами и толпами матросов в форме и новеньких белых фуражках. Я рассказываю, что мы с мамой живем при буддийском храме, что найти жилье так и не удалось.

– Они боялись нас тогда. Они боятся нас и сейчас, – говорит Стэн.

– Но мы ничего не делали.

– Ты что, Пескарик? – Стэн усмехается, но взгляд у него жесткий, острый, как лезвие топора. – Мы же существуем на этом свете.

Вечером Стэн ведет меня послушать Каунта Бейси у Золотых Ворот. Мы сидим так далеко, что едва видим его за роялем, но музыку хорошо слышно всем: черным, белым, нихондзинам. Оркестр играет хиты вроде «Небесных пенни» и «Часового джампа», и с каждым соло, с каждой яркой нотой, с каждым битом толпа все больше сходит с ума.

Господи, как хорошо расслабиться на один вечер. Эти пламенные тромбоны. Эти тягучие саксофоны. Они – бунт цвета в черно-белом мире, словно все годами было тусклым-претусклым, окрашенным в серый, и вдруг я вспомнил радуги, рассветы, леса, все оттенки красного.

Я наклоняюсь к Стэну:

– Томми бы понравилось!

На губах у Стэна играет его фирменная улыбка, такая расслабленная, что это почти один долгий смех.

– Давай купим ему новую пластинку, когда скопим деньжат! Пусть ему будет с чего начинать коллекцию, когда вернется!

После концерта мы с остальными зрителями шатаемся в тумане, пьяные от музыки. Люди разбредаются кто куда, прыгают через трамвайные рельсы на Маркете или направляются по Тейлор-стрит в Тендерлойн. Все эти люди, такие разные, на пару часов стали единым целым, поддавшись чарам музыки Каунта Бейси, а потом… пуфф. Мы снова расходимся. Разве не так и всю жизнь? Люди сходятся и расходятся, сходятся и расходятся, снова и снова, пока никого не останется? Сойдемся ли мы снова после всего, что с нами случилось? Сможем ли, сломленные?

Когда мы поворачиваем к Японскому кварталу, Стэн принимается петь «Между дьяволом и глубоким синим морем» и крутиться вокруг фонарных столбов, словно он в голливудском мюзикле, хоть голос у него – как воронье карканье.

– Давай, Пескарик, спой со мной!

Три года назад я бы помотал головой и держался бы рядом с Томми, пока ребята похрабрее, вроде Сига и Шустрика, выделываются, но ни Томми, ни Сига, ни Шустрика здесь нет. И я раскрываю рот и испускаю самый немелодичный звук во вселенной.

Позади нас две чернокожие дамы, что шли с нами от Золотых Ворот, начинают смеяться, из рта у них тянется сигаретный дым.

Я заливаюсь краской, но Стэн отвешивает им поклон.

– Ну что, девчата, как думаете – сможем мы записать пластинку?

Одна из них качает головой. У нее легкая, чуть кривоватая улыбка – я невольно вспоминаю Сигео.

– Записать-то можете, – говорит она, – только слушать никто не будет!

Мы смеемся. Хорошо смеяться с незнакомыми людьми, идти по городу, болтая о том, какая песня из тех, что играли на концерте, понравилась больше всего. А потом на углу каждый идет своей дорогой – мы к Японскому кварталу, а дамы исчезают в облаке дыма, огоньки сигарет мерцают меж их пальцев, точно далекие звезды.

Сошлись.

Разошлись.

Все то время, пока я топтал эти улицы, подыскивая жилье, встречая Стэна, идя на концерт, я чувствовал, что ношу этот город, как ботинки из секонд-хенда. Он не мой. Он перестал быть моим в то день, когда мы сели в автобус до Танфорана. Но сейчас, впервые с тех пор, как я вернулся, я думаю: быть может, когда-нибудь он станет моим снова?

Неделю спустя мы со Стэном сидим на крыльце напротив дома Оиси и ждем, когда оттуда уберутся кето.

Мистер Оиси уже несколько дней как вернулся в город и теперь пытается выселить одну из белых семей, которые жили в доме, пока Оиси не было. Думаю, кето с нижнего этажа не пожелали отдавать квартиру кучке япошек, даже несмотря на то что семье Оиси принадлежал весь дом.

В итоге отец Ям-Ям обратился в полицию, и теперь кето надо съехать до полудня. Я взял свой блокнот, а Стэн – пакет попкорна, и мы по очереди швыряем зернышки друг другу в рот. Я кидаю плохо, но Стэну плевать. Мы приканчиваем полпакета к тому времени, когда к тротуару наконец подъезжает грузовик и кето начинают выходить.

Я беру карандаш и рисую, как они тащат по ступенькам свои столы, матрасы и сундуки, и вспоминаю, как мы с ребятами выносили на тротуар пианино Ям-Ям, как она играла, изливая душу всей улице.

– С глаз долой – из сердца вон, – говорит Стэн и швыряет в их сторону попкорном, словно мусором – в немцев на экране во время пропагандистского фильма.

Почти наполнив грузовик, кето возвращаются в дом. Слышен звук бьющегося стекла. Что-то тяжелое падает на пол.

– Они громят квартиру, – шепчу я.

Стэн щелкает языком:

– Солдаты посыпают землю солью.

– Но мы с ними не воюем.

Он смеется.

– Ты что, думаешь, нас выпустили из лагерей, потому что в одно прекрасное утро президент проснулся и понял: ох, черт, ошибочка вышла, нельзя просто взять и запереть сто тысяч человек и заявить, что это правильно? Брось, Пескарик. Нам пришлось за это посражаться. Мы все время сражаемся, даже когда не подозреваем об этом.

Я добавляю на рисунок силуэты за занавесками.

– Но мы и так сражаемся на войне. Почему мы должны воевать еще и в своей стране?

Стэн кивает на дом, откуда теперь слышатся громкие голоса, словно кто-то спорит.

– Ты думаешь, они считают, что эта страна принадлежит нам? – пожимает он плечами.

Прежде чем я успеваю ответить, из дома Оиси, хлопнув дверью, выходит девчонка. Она примерно моего возраста, может, на год-другой младше, в старом свитере и потертых туфлях. Мы встречаемся взглядами через улицу.

Стэн ухмыляется и машет ей.

Она хмурится, и на мгновение мне кажется, что сейчас она примется кричать на нас за то, что мы вышвырнули ее из дома, за то, что мы японцы, но тут ее кулаки разжимаются, она сбегает с крыльца и быстро переходит улицу.

Вблизи видно, что она раскраснелась, в глазах – слезы. Если бы я рисовал ее портрет, то акварелью – с пятнами цвета на щеках и ресницах.

– Это ваш дом? – спрашивает она.

– Дом нашей подруги, – отвечаю я.

Девчонка прикусывает губу.

– Простите… за то, что сделали мои родители. Я пыталась их остановить…

Стэн окидывает ее взглядом.

– Это ты кричала?

Она кивает.

Стэн предлагает ей попкорн.

Она берет несколько зернышек и раздраженно грызет их, точно кролик.

Кажется, никто не знает, что сказать. Из дома Оиси слышен треск дерева.

– Она играет на пианино, – говорю я. – Наша подруга.

Пролистав блокнот, я нахожу рисунок с Ям-Ям в виде созвездия над Танфораном, звезды мерцают над бараками и колючей проволокой.

Мы все внизу, на внутреннем поле. Мы все живы и вместе.

Я сглатываю ком в горле.

Девчонка несколько мгновений смотрит на рисунок, ее взгляд мечется по листку. Я внимательно слежу за ней, я хочу, чтобы она увидела, чтобы она поняла.

– Вас туда отослали? – спрашивает она наконец.

Я киваю.

Она протягивает палец, почти касаясь одной из сторожевых вышек.

– Это ведь было неправильно. Нельзя было такого допускать.

– Точно, – говорит Стэн. – Но если мы расслабимся, это случится снова.

Девчонка молча кивает. На другой стороне улицы вновь появляются ее родители – они запихивают в грузовик последние пожитки.

Она бросает взгляд на них, потом на нас.

– Мне пора, – говорит она и начинает медленно спускаться с крыльца.

На секунду меня охватывает страх – не перед девчонкой или ее семьей, мне страшно оттого, что все было так быстро, что она просто уйдет, как будто ничего не было. Она вернется к обычной жизни и через пару-тройку недель уже и не вспомнит, как разговаривала с двумя японскими ребятами, едва вернувшимися из лагерей. Может быть, однажды она даже будет сидеть в закусочной, смотреть, как мать с сыном ждут, когда их обслужат, ждут и ждут, потому что они не белые, потому что они чужие, и она будет есть свой жареный сыр и кобб-салат, словно все в порядке.

Я встаю, вырываю из блокнота рисунок с Ям-Ям и отдаю его девчонке.

– На память, – говорю я. – Ты ведь не забудешь?

Это было. Это было с нами. Это было с такими же ребятами, как она. Это может случиться снова.

Нельзя допустить, чтобы это случилось снова.

Девчонка кивает, берет листок и кладет в карман.

– Ты и дальше ори, – добавляет Стэн. – Может, однажды тебя услышат.

На губах девчонки мелькает улыбка. Она идет к своим родителям, которые буравят нас взглядом, стоя у грузовика.

Мы со Стэном ухмыляемся и машем.

Когда мы возвращаемся в буддийский хостел, на крыльце кто-то прохлаждается, разглядывая прохожих.

Я глазам своим не верю.

Я узнаю эту сутулую спину.

Это Сиг.

Сигео.

Мой брат.

Когда он встает, я вижу в его руках свой рисунок со спортзалом.

Я что-то говорю? Рот у меня раскрыт. Я бегу? Я мчусь к нему.

– Соскучился? – спрашивает он.

Я врезаюсь в него с такой силой, что чувствую, как из его легких выходит воздух.

– Полегче, Пескарик! – кричит он.

Ко мне наконец возвращается голос.

– Ты здесь! Ты приехал! – воплю я, и обнимаю его, и чувствую, как сзади в нас влепляется Стэн.

– Сукин ты сын, – говорит он. – Хитрый ты сукин сын!

Сиг смеется, стискивает нас обоих так крепко, что, кажется, уже никогда не отпустит.

– Чикаго – для обалдуев. Там такая холодрыга, что развлекаться вообще невозможно.

– А как же твоя работа? – Голос у меня влажный от слез, но мне плевать. Сиг здесь. Здесь.

– Ой, там слишком много работать надо было.

– Почему ты нас не предупредил, что приезжаешь? – спрашиваю я.

– Пропустить такой спектакль? – снова смеется Сиг. – Да ни за что в жизни.

* * *

Не знаю, как у Сига это вышло, но с его возращением все для нас поменялось. Вместе с ним и мамой мы помогаем отцу Ям-Ям убрать беспорядок, что оставили в доме кето. Поскольку остальные Оиси пока в Топазе, мы поживем с ним, пока не найдем себе жилье.

Мы с Сигом живем в одной комнате, как и раньше. Я и не подозревал, как мне не хватало звука его дыхания, пока не заснул в этой комнате впервые – я еще нигде не засыпал быстрее с тех пор, как брат уехал в Чикаго.

Кацумото согласились снять квартиру на верхнем этаже, и осенью Стэн собирается подавать документы в Беркли. Он хочет быть юристом, возможно, работать в Американском союзе гражданских свобод Северной Калифорнии, который боролся за Фреда Коремацу и дошел до Верховного суда.

На наш новый адрес приходят письма от друзей.

Айко думает вернуться в Сан-Франциско в этом году, когда ей исполнится семнадцать – работать на одну офицерскую семью из Президио. Но пока их родители не отбудут в Японию, они с Томми останутся в Туллейке. Впрочем, добавляет она, с учетом того, сколько народу тут отказалось от гражданства, кто знает, когда будут отсылать репатриантов?

Кейко возвращается вместе с родителями, чтобы восстанавливать японскую школу Соко Гакуен. Бетт твердит, что Нью-Йорк – величайший город мира, и приглашает нас всех погостить. Готов поспорить, когда Фрэнки вернется с войны, он примет это приглашение.

Мас пишет, что лучше бы мне как можно скорее вернуться в школу и получить диплом, а не то… Я рад, что он снова стал на себя похож.

Так что всего за пару месяцев до конца семестра я снова записываюсь в среднюю школу Джорджа Вашингтона. В первый день Сиг провожает меня до кампуса. Вместе мы проходим мимо крыльца мистера Хидекавы, мимо угла, где на меня напали кето, мимо новых ночных клубов, старого магазина семьи Кацумото, Еврейского общинного центра и, когда доходим до школы, останавливаемся на тротуаре на 30-й авеню, смотрим на футбольное поле, на бетонные трибуны, смотрим, как мимо идут другие ученики – китайские ребята, мексиканские ребята, нихондзинские ребята, белые ребята и черные ребята, все вместе.

Сиг приобнимает меня за плечи.

– Учись хорошо, Пескарик, а то Мас с меня голову снимет. – Мгновение спустя он добавляет: – Но не слишком усердствуй, а то призрак Шустрика будет тебя преследовать.

Удивительно, но я смеюсь. Смех просто рвется из меня, когда я представляю, как призрачный Шустрик парит в воздухе, приложив ладони ко рту и завывая: «Уууу!»

– Знаешь, я долго думал, что так и не приду в себя после его смерти, – говорю я. – Я думал, жить не смогу в этом мире без него.

– Понимаю, Пескарик. Я тоже. – Сиг притискивает меня к себе. – Но вот ведь мы живем.

Я ухмыляюсь ему, и тут звенит первый звонок, и поднимается страшный гам, двери открываются и закрываются, ученики бегут в классы.

Я тоже хочу пойти внутрь, но в это мгновение из тумана выступают Золотые Ворота, и я застываю на месте – красные башни, облупившаяся краска, износившиеся части. Почему-то мост кажется маленьким и хрупким, словно, если мы не будем о нем как следует заботиться, если мы не будем постоянно следить, чтобы он стоял прямо, однажды он обрушится на нас.

Но это все равно мой мост. Мое любимое место в городе.

Сиг пихает меня локтем:

– Эй, ты так опоздаешь.

– Знаю.

Я оборачиваюсь, набираю в грудь воздуха, вдыхаю все это: школу, трибуны, мост, туман, клубящийся над гаванью. Я чувствую, как Сиг рядом со мной тоже вдыхает.

Мы победили, брат, думаю я.

Мы дома.

ИСТОРИЯ, СЕМЕЙНАЯ ИСТОРИЯ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ВЫМЫСЕЛ

«У нас отняли свободу» можно назвать художественно-историческим романом, но для меня главный вопрос не в вы- боре – история или художественный вымысел. В 1942 году после нападения на Перл-Харбор и последовавшего за ним всплеска антияпонских настроений моих бабушку и дедушку вместе с более чем сотней тысяч других людей японского происхождения выдворили из домов и насильно поместили в лагеря. Этот сюжет для меня исключительно личный, потому что эта история – моя история. Эта община – моя община. Это было; это было с моей семьей; и это оказало огромное влияние на нас и нашу жизнь в этой стране.

Собирая материал для книги, я побеседовала с моими родственниками-нисеями, и их жизненный опыт вдохновил меня на определенные сюжетные детали, хотя все они были преобразованы в художественные. Вот небольшой перечень примеров. Светлый парик моей бабушки и история о том, как она впервые пришла в нем домой, увековечен в главе о Ям-Ям, хотя бабушка завела себе светлый парик, лишь когда покинула лагерь и поступила в школу красоты. Мой двоюродный дедушка был младше Юки, когда его со скандалом выгнали из магазина, но слова «Мы здесь не обслуживаем япошек» – часть его детства. Мои бабушка и дедушка познакомились в Туллейке – когда бабушку отвлек от занятий мальчик, вошедший в класс с черного входа, но мрачный настрой Мэри – скорее мой собственный, чем бабушкин. В 1942 году моя двоюродная бабушка училась в старших классах, и на граждановедении им постоянно твердили, как им повезло быть свободными американцами. Попав в заключение, она сидела на ипподромных трибунах в Танфоране, смотрела, как люди едут по Сан-Бруно, и повторяла себе, снова и снова: «У меня отняли свободу» – эти слова вдохновили меня на название книги. Для меня возможность поделиться этими и другими эпизодами моей семейной истории – честь и повод для благодарности.

В художественном повествовании я не только соединяла в мозаику кусочки своей семейной истории – я вплетала в нарратив реальные исторические события, включая насильственное переселение японо-американцев (этим термином я обозначаю иссеев, которым было отказано в праве становиться американскими гражданами Законом о натурализации 1790 года, и их потомков); плохие условия во временных центрах вроде Танфорана; пустынные лагеря вроде Топаза и Туллейка; опросник по лояльности и раскол, который он принес в японо-американскую общину; создание, обучение и боевой опыт 442-го усиленного пехотного полка; беспорядки в Туллейке и военное положение; и возвращение (части переселенных) на Западное побережье. На страницах книги упоминаются некоторые публичные персоны: президент Франклин Делано Рузвельт, Майк Масаока, Диллон Майер, Рэй Бэст и доктор Рис Педикорд. Это исторические фигуры, но все говорящие и действующие персонажи романа – плод авторского вымысла.

Я всегда стремилась к честному и уважительному отношению к событиям 1942–1945 годов и людям, жившим в то время. Однако во имя сюжета я иногда немного изменяла детали. Например, белый солдат застрелил иссея в Топазе, но это произошло в апреле 1943 года, а не в феврале, как это описано в главе Стэна. Спортзал в Туллейке был достроен лишь в 1944-м, но я вписала его в эпизод, происходящий в конце октября 1943-го. «Кровь на солнце» стали показывать в кинотеатрах только в 1945-м, но, прочитав дедушкины письма, в которых он делится впечатлениями от этого фильма, я не смогла устоять перед искушением включить его в книгу. Тюрьма Туллейка, на стене которой кто-то написал: «Покажи мне дорогу домой», была построена только в 1945-м, но я поместила фото надписи между главами о феврале 1944-го и декабре 1945-го. Все прочие географические и исторические ошибки – на моей совести.

Хотя одной из моих целей при написании книги было отразить широту и глубину опыта, который получили нисеи во время Второй мировой войны, я хочу отметить, что эти четырнадцать взглядов – лишь малая часть того, через что прошло их поколение. Опыт тысяч попавших в заключение людей различался, иногда разительно, в зависимости от того, где они находились и чем располагали на момент насильственного переселения. Таким образом, история подростка из Сан-Франциско будет отличаться от истории подростка с острова Бейнбридж или из Гонолулу так же, как истории из Манзанара будут отличаться от историй из Топаза, Туллейка, Кристал-Сити, а опыт нисеев из 442-го полка будет отличаться от опыта тех, кто служил в военной разведке или женском армейском корпусе. Ниже я привожу некоторое количество рекомендуемых для чтения книг и надеюсь, что в будущем мы продолжим изучать уже существующую литературу о лагерях и открывать для себя новые и новые истории.

ЯЗЫК

Не так давно в обществе началось движение за изменение связанной с заключением терминологии. Часто используемые слова, такие, к примеру, как «интернирование», «переселение» и «сборочный пункт», являются эвфемизмами, изначально предназначавшимися для того, чтобы скрыть правду о нечеловеческих условиях, дурном обращении и нарушении гражданских прав, имевших место в лагерях. Мои персонажи, не имеющие возможности перенестись в будущее, используют эти слова в тексте. Однако, говоря об истории, я предпочитаю использовать обновленную терминологию Лиги японо-американских граждан, приведенную в руководстве «Сила слова», включая такие слова, как «заключение», «насильственное переселение» и «центр временного содержания». Я призываю всех поступать так же, говоря о лагерях.

После долгих размышлений я решила включить в «У нас отняли свободу» три этнически оскорбительных выражения и постаралась так подобрать персонажей, употребляющих их, и ситуации, в которых они звучат, чтобы проиллюстрировать напряжение, существовавшее в то время между японо-американским и белым сообществами. Хочу четко обозначить, что эти слова являются одновременно оскорбительными и устаревшими и повторять их не следует.

Несмотря на стремление к исторической точности, я предпочла не использовать другие расовые обозначения того времени, заменив их современными аналогами. Существуют слова, более присущие описываемой мной эпохе, но сегодня они строго порицаются, и их не следует применять без ясного, вдумчивого, доступного пониманию современного читателя разбора. Поэтому мне важно отметить, что, несмотря на то что слово «черный» в 1940-е годы, когда его используют мои персонажи, считалось оскорбительным, это анахронизм, я никого не хотела унизить.

ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ

Как и все исторические события, насильственное переселение происходило не на пустом месте. До нападения на Перл-Харбор антиазиатские настроения формировались в Северной Америке десятилетиями, а традиции несправедливого, часто жестокого обращения с людьми с небелой кожей коренятся глубоко в истории США. Во время Второй мировой войны массовое заключение затронуло более чем сотню тысяч японо-американцев – и даже больше, если принять во внимание людей японского происхождения, которых депортировали из стран Латинской Америки и поместили в лагеря в Соединенных Штатах. Это имело обширные и серьезные последствия не только для тех, кто пережил эти события, но и для последующих поколений японо-американцев, таких как я, и других цветных сообществ.

Несмотря на то что «У нас отняли свободу» – одновременно историческая и художественная книга, мне кажется, будет ошибкой относить расистские преследования и массовое заключение японо-американцев в 1940-х к некоему глубокому прошлому, не имеющему отношения к сегодняшнему дню. Чем больше я узнавала о нашей истории во время сбора материала, тем яснее мне становилось, что мы – часть цепочки несправедливостей, которая влияла и продолжает влиять на миллионы цветных людей на этом континенте. Я не чувствую себя вправе сравнивать множественные случаи насилия, притеснения, нарушения гражданских прав, с которыми сталкивались в прошлом и сталкиваются сейчас меньшинства в этой стране, но когда я оглядываюсь вокруг, то невольно чувствую, что история повторяется – снова и иногда в более страшных формах.

Прошлое не мертво. Мы не расстались с ним. Как Пескарик и многие другие мои персонажи, я люблю эту страну, потому что здесь мой дом, и дом моих родителей, и дом родителей моих родителей, и потому что меня с детства приучали верить в равенство и возможности, что обещает Америка, но это не мешает мне видеть ее проблемы, видеть, как она подводит своих граждан снова, снова и снова. И думаю, именно потому, что я люблю эту страну, я здесь, тружусь как могу, чтобы сделать ее лучше, сделать ее более справедливой, более эгалитарной для всех – страной, которая, надеюсь, однажды сможет выполнить все свои обещания.

Мне кажется, что, помимо прочего, «У нас отняли свободу» – книга об общине, о людях, что остаются едины, даже когда их разделяют огромные расстояния, – и именно община помогла этой книге появиться на свет. Я благодарна за помощь, руководство, воодушевление и усилия стольким людям, что даже не могу надеяться перечислить на этих страницах. Спасибо вам огромное, спасибо вам.

Спасибо моему агенту Барбаре Пул за то, что она поняла, что эта книга – книга моей души, задолго до того, как я сама осмелилась признаться себе в этом, и за то, что защищала эту книгу яростно и заботливо. И спасибо всем в IGLA – я невероятно польщена возможностью считаться одним из ваших авторов.

Спасибо моему редактору Кэтрин Ондер за то, что поверила в каждого из персонажей и во всех них вместе. Под вашим руководством они получили возможность стать теми, кем должны были стать, и я навеки благодарна за это. Я выражаю благодарность и восхищение всей команде Houghton Mifflin Harcourt за то, что помогли этой книге появиться на свет. Спасибо, Гэбби Абейт, Мэри Магриссо, Мэри Харли, Тара Шанахан, Аманда Асеведо, Маргарет Роузвиц, Аликс Редмонд, Эллен Фаст и Эрика Уэст. Также я хочу поблагодарить Джессику Хэндлман, Джона Ли и Дэвида Филда и Caterpillar Media за создание этой потрясающей обложки; Мэри Клэр Круз, которая так заботливо верстала книгу, и Джулию Куо, оживившую рисунки Пескарика.

Спасибо моим читателям Диане Глазман, Самире Ахмед, Таре Сим, Лоре Эдгар, Аврил Элизе Франкс, Марку Оширо, Масе Мотохаси (и Джеймсу Брэндону, который запустил цепочку событий, благодаря которым мы встретились), Хайди Хайлиг, Патрис Колдуэлл, Джейн Бэквиз и Роберту Миллеру. Спасибо также Лукасу Саката за перевод и экспресс-курс по риторике эпохи Мэйдзи. Спасибо Дэвиду Харперу (и Джесс Дизард, которая нас познакомила) за то, что побеседовал со мной о связях постонских лагерей с индейскими племенами Колорадо Ривер, и Анджеле Саттон за стремительно организованную экскурсию по Туллейку.

Спасибо моим друзьям за воодушевление и поддержку, особенно (но не только) Стейси Ли, Паркеру Пивихаусу, Джессике Клюз, Евангелине Криттенден, Эмили Скруцки и Кристиану Маккею Хайдикеру.

Любовь и благодарность, которую я испытываю к моей семье, невозможно выразить словами. Эта книга – от вас и для вас. Моя особая благодарность – Мэри С. Утияме, Айдзи Утияме, Осуэ Окано, Сатико Ивате и Муцуо Китагаве за то, что поделились со мной своими историями, и Кодзиро Ф. Кавагучи за то, что записал их на CD. Спасибо моему дедушке Питеру Китагаве за то, что писал столько писем бабушке, и спасибо моей бабушке, Маргарет Китагаве, за то, что хранила их все эти годы. Спасибо Мэтту Китагаве за школьный табель и Гордону Китагаве за то, что откопал его. Спасибо Дону Аоки за геологическое дерево семьи Хамада. Спасибо Крису Ивате за то, что поболтал со мной об армии… и не заметил, что первую книгу для своих исследований я утащила из его кабинета. Все это было бы невозможно без Паулины Китагавы и Кэтс Китагавы – спасибо за все: за организацию интервью, за то, что ехали тысячи миль в буквальном смысле по пустыне, за то, что позволили мне покопаться в бабушкиных сундуках, за путешествия в Топаз, Манзанар и Туллейк и за все ответы на мои смс с вопросами о еде, сленге, Японском квартале, катакане или нашей семейной истории. Вы были ключевым звеном этого путешествия, и я никогда этого не забуду. И как всегда, спасибо Коулу за любовь и поддержку.

Наконец, спасибо тебе, читатель. Спасибо за то, что прочел эту историю и не отвернулся. Это было. Это было с моей семьей. Это случалось в иных формах, под иными вывесками, с другими общинами и людьми по всему миру. Это происходит прямо сейчас, и это случится снова. Мы не можем позволить, чтобы это случилось снова. Любви и сил всем вам.

Дэнсё: проект японо-американского наследия (www.densho.org; accessed Aug. 7, 2019).

Комитет Туллейка «Второй памятник: размышления о Туллейке» (Tule Lake Committee. Second Kinenhi: Reflections on Tule Lake. San Francisco: Tule Lake Committee, 2000).

Национальный комитет ЛЯАГ «Сила слов II» (National JACL Power of Words II Committee. «Power of Words». Japanese American Citizens League. 2013). (jacl.org/education/power-of-words; accessed Aug. 6, 2019).

Окада, Джон. Мальчик Нет-Нет (Okada, John. No-No Boy. Seattle: University of Washington Press, 2014).

Окубо, Мине. Гражданин 13660 (Okubo, Mine. Citizen 13660. Seattle: University of Washington Press, 2014).

Оппенхайм, Джоан. Стэнли Хаями, сын нисея (Oppenheim, Joanne. Stanley Hayami, Nisei Son. New York: Brick Tower Press, 2008).

Танака, Честер. Играем ва-банк: графическая история японо-американского 100 пехотного батальона и 442-го усиленного пехотного полка (Tanaka, Chester. Go for Broke: A Pictorial History of the Japanese American 100th Infantry Battalion and the 442d Regimental Combat Team. Richmond, CA: Go for Broke, Inc., 1982).

Учида, Ёсико. Путешествие в Топаз (Uchida, Yoshiko. Journey to Topaz. Berkeley, CA: Creative Arts Book Company, 1985).

Хьюстон, Джин Вакацуки. Прощание с Манзанаром (Houston, Jeanne Wakatsuki. Farewell to Manzanar. New York: Random House Children’s Books, 2012).

c. 32: «Штат Калифорния, [Приказ об исключении гражданских лиц № 20], северо-восточная часть города Сан-Франциско», 24 апреля 1942 (“State of California, [Civilian Exclusion Order No. 20], City of San Francisco, northeast”, April 24, 1942, by J. L. DeWitt, Lieutenant General, U. S. Army, Western Defense Command and Fourth Army. Courtesy of the San Jose State University Department of Special Collections and Archives, John M. Flaherty Collection of Japanese Internment Records).

c. 90: «Концентрационный лагерь Топаз, Юта». 18 октября 1942, фотография Тома Паркера (“Topaz concentration camp, Utah”, October 18, 1942, by Tom Parker. Courtesy of the National Archives at College Park, 210-G-E13).

c. 116: «Топаз Таймс», ном. II, экстренный выпуск (Topaz Times, vol. II, Extra, January 29, 1943. Courtesy of the Library of Congress, Serial and Government Publications Division).

c. 181: «Соединенные нации, двухцентовая марка, выпущенная в США в 1943» (“Allied Nations 2-cent 1943 issue U. S. stamp”, January 14, 1943, by the Bureau of Engraving and Printing. Courtesy of the U. S. Postal Service, National Postal Museum).

c. 195: «Новоприбывшие в лагерь» (“Camp new arrivals”, 1943 (ddr-densho‐37–2797), Densho, National Archives and Records Administration Collection. Courtesy of the National Archives and Records Administration).

c. 270: Шеврон 442-го усиленного пехотного полка.

c. 288–289: «Новая библиотечная карта-атлас Европы Рэнда Макнелли» (“The Rand-McNally new library atlas map of Europe” by Rand McNally and Company. Courtesy of the Library of Congress, Geography and Map Division).

c. 338: «Запрет снят», «Ньювелл Стар», экстренный выпуск, 19 декабря 1944 (“Coast Ban Lifted”, Newell Star, Extra, December 19, 1944, Densho, Newell Star Collection. Courtesy of the family of Itaru and Shizuko Ina).

c. 374: «Граффити из тюрьмы Туллейка», Кэтс Китагава (“Graffiti from Tule Lake jail” by Kats Kitagawa. Courtesy of Kats Kitagawa).

Христианская ассоциация молодых людей – молодежная волонтерская общественная организация. Здесь и далее прим. пер.

Японец (яп.).

Американец на все 100 % (англ.).

Сушеная ламинариевая водоросль, популярный ингредиент многих японских блюд.

Японская приправа – солено-квашеные плоды абрикоса.

Плоский морской еж с панцирем, формой напоминающим монету.

Кандзи – японские иероглифы, хирагана – японская слоговая азбука.

Извращенка (яп.).

Овощи, маринованные в соли, рассоле или рисовых отрубях.

Так во время Первой и Второй мировых войн назывались сады, которые разбивали на частных территориях и в общественных местах городские жители Великобритании, США, Канады, Австралии и Германии, чтобы разнообразить свой рацион, снять с государства часть нагрузки по снабжению населения продовольствием и поднять моральный дух.

Караагэ – маринованное мясо, покрытое слоем муки и прожаренное в жире.

Сямисэн – традиционный японский струнный музыкальный инструмент.

Четвертый бэттер – традиционно самый сильный в команде.

Опасность (яп.).

Здравствуйте (яп.).

«Мама и яблочный пирог» – расхожее выражение для обозначения традиционных американских ценностей.

Роман между актерами Кэтрин Хепберн и Спенсером Трейси вошел в историю Голливуда.

Согласно действующим во время Второй мировой войны правилам американских вооруженных сил, фонетический код 11-й роты – «Кинг», «король» (К – 11-я буква латинского алфавита).

1,37 км.

«Пурпурное сердце» – военная медаль США, вручаемая американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника.

Да, да (яп.).

Кодекс самурайской этики.

Здесь: дерьмо на палочке (яп.).

Строчка из песни моряка Попая, героя популярных американских мультфильмов.

Здесь: разговорное название Сан-Франциско.

Песня Дороти из мюзикла и фильма «Волшебник страны Оз».

Хакко итиу (букв. «восемь углов мира под одной крышей») – политический лозунг Японии, ставший популярным во время Второй японо-китайской войны и Второй мировой войны. Этот девиз де-факто был идеологическим оправданием агрессии Японии против других народов, подтверждавшим ее претензии на мировое господство.

Здесь: гармония.

Традиционное блюдо японской кухни – специальным образом приготовляемые на пару лепешки из сурими.

Гавайско-японская закуска – ломтик жареной консервированной свинины на рисе, обернутый водорослью нори.