SHADOW by Michael Morpurgo

Michael Morpurgo asserts the moral right to be acknowledged as the author of this work.

В тексте неоднократно упоминаются названия организаций, запрещенных в Российской Федерации.

Перевод с английского Дарьи Андреевой

Text copyright © Michael Morpurgo, 2010 Illustrations copyright © Christian Birmingham, 201 °Cover illustration copyright © Tom Clohosy Cole, 2023

All rights reserved

© Дарья Андреева, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025, Popcorn Books®

Множество людей помогали «Теньке» появиться на свет. В первую очередь это Наташа Уолтер, Джулиет Стивенсон и все так или иначе причастные к созданию и постановке «Родины» – мощной, душераздирающей пьесы, которая впервые привлекла мое внимание к бедственному положению беженцев, запертых в Ярлс-Вуде. Потом были два замечательных, незабываемых фильма, которые стали источником вдохновения и информации для афганской части книги: «Мальчик, который играет на Буддах Бамиана» режиссера Фила Грабски и «В этом мире» Майкла Уинтерботтома. Благодарю также Клэр Морпурго, Джейн Фивер, Энн-Джанин Муртаг, Ника Лейка, Ливию Ферт и многих других за все, что они сделали.

Майкл Морпурго

Август 2010

Эта история затронула множество людей – и изменила их судьбы навсегда. Ее рассказывают трое: Мэтт, его дедушка и Аман. Они там были. Они все это пережили. И лучше всего, если они расскажут о пережитом сами – своими словами.

Мэтт

Ничего бы этого не случилось, если бы не бабушкино дерево. Правда-правда. С тех пор как бабушка умерла – уж года три как, –  дедушка стал приезжать на летние каникулы к нам в Манчестер. А этим летом отказался – мол, переживает за бабушкино дерево.

В свое время мы посадили это дерево у него дома в Кембридже вместе, всей семьей. Это была вишня – бабушка очень любила белые цветы, распускающиеся по весне. Чтобы саженец принялся как следует, мы все по очереди полили его, передавая кувшин из рук в руки.

– Теперь это все равно что член семьи, –  сказал тогда дедушка. –  И заботиться я о нем тоже буду как о члене семьи.

Потому-то несколько недель назад, когда мама позвонила ему с вопросом, приедет ли он к нам на лето, дедушка ответил, что не может – из-за засухи. Мол, дождя нет уже месяц, и он беспокоится, как бы бабушкино дерево не засохло. Он этого допустить не может. Останусь дома, заявил он, буду поливать дерево. Мама и так и сяк его уговаривала. «Давай наймем кого-нибудь», –  предлагала она. Без толку. Тогда она передала трубку мне: вдруг у меня получится лучше.

Тут-то дедушка и сказал:

– Раз я к тебе приехать не могу, Мэтт, давай ты ко мне приезжай! И «Монополию» захвати. И велосипед. Что скажешь?

И вот он, мой первый вечер в гостях у дедушки: мы сидим в саду под бабушкиным деревом и смотрим на звезды. Дерево полито, ужин съеден, накормленный Пес притулился у моих ног – от этого всегда особенно уютно.

Пес – это дедушкин спаниель, некрупный, бело-рыжего окраса. Слюней от него много, вечно высунет язык и пыхтит, но вообще-то он классный. Псом его окрестил я, когда был совсем маленький, – говорят, потому, что у дедушки с бабушкой в то время жила кошка по кличке Роз. Легенда гласит, что мне понравилось, как клички рифмуются – Пес и Роз. Нормального имени у бедняги Пса так и не завелось.

Мы с дедушкой уже успели сыграть партию в «Монополию» (выиграл я) и поболтать обо всем на свете. А теперь сидели молча и глядели на звезды.

Дедушка начал напевать – сначала себе под нос, потом громче.

– Когда звезды вниз летят… А дальше не помню, –  он вздохнул. –  Бабушка эту песню очень любила. Я знаю, Мэтт: она там, наверху, смотрит сейчас на нас. В такие ночи кажется, что звезды совсем близко – протяни руку да потрогай.

В его голосе послышались слезы. Я не знал, что сказать, поэтому промолчал. А потом мне кое-что вспомнилось – словно эхо в голове.

– Аман однажды то же самое сказал, –  сказал я дедушке. –  В смысле, что звезды иногда так близко… Мы ездили с классом на ферму в Девон и ночью удрали вдвоем – прошвырнуться при луне. И на небе было столько звезд – просто уймища! Мы лежали в поле и смотрели на них. Видели и Орион, и ковш Большой Медведицы, и нескончаемый Млечный Путь. Аман тогда сказал, что никогда раньше не ощущал такой свободы. А еще сказал, что в детстве, когда только перебрался в Манчестер, думал, что в Англии звезд вообще не бывает. Ведь правда, дедуль, в Манчестере их толком и не увидишь – наверное, из-за уличного освещения. А в Афганистане ими было усеяно все небо, сказал он, и казалось, что они совсем близко – будто потолок с росписью из звезд.

– Кто такой Аман? – не понял дедушка. Вообще-то я рассказывал ему об Амане – он даже видел его раз-другой, –  но в последнее время память у него не очень.

– Да ты его знаешь, дедуль, это же мой лучший друг, –  отозвался я. –  Ему четырнадцать, как и мне. Мы даже родились в один день – двадцать второго апреля: я в Манчестере, а он в Афганистане. Но сейчас его хотят депортировать обратно на родину. Он же заходил к нам, когда ты у нас жил. Заходил-заходил!

– Теперь припоминаю, –  сказал дедушка. –  Мелкий такой парнишка, улыбка до ушей. Но как так – депортировать? Это кто такое решил?

И я снова рассказал ему – по-моему, однажды уже рассказывал, –  что Аман въехал в страну как беженец шесть лет назад и, когда в первый раз пришел в школу, ни слова не знал по-английски.

– Но он очень быстро всему научился, дедуль, –  говорил я. –  Мы с Аманом и в началке были в одном классе, и теперь, в академии «Бельмонт». И ты прав, дедуль, росточка он невысокого. Но бегает быстрее ветра и в футболе просто чудеса творит. Об Афганистане он почти ничего не рассказывает, всегда говорит, что это было в прошлой жизни и ему не очень-то хочется эту жизнь вспоминать. Так что я с расспросами не лезу. Но когда умерла бабушка, как-то так получилось, что только с Аманом я и мог об этом поговорить. Наверное, потому что знал: он единственный, кто поймет.

– Хорошо, когда есть такой друг, –  сказал дедушка.

– Ну вот, –  продолжил я, –  а теперь он сидит в этой тюрьме – уже три с лишним недели, как их с мамой туда отправили. Его забрали на моих глазах – как будто он преступник, черт знает кто. И сидеть им там взаперти, пока их не вышлют в Афганистан. Мы всей школой писали письма – премьер-министру, королеве, всем, кому только можно. Просили разрешить Аману остаться. Но они даже с ответом не заморачиваются. Аману я тоже писал – много-много раз. Но ответил он только однажды, когда только попал туда: мол, хуже всего в этой тюрьме – что нельзя ночью выйти на улицу и полюбоваться звездами.

– В тюрьме – это в какой такой тюрьме? – не понял дедушка.

– Ярлс что-то там, –  ответил я, пытаясь вызвать в памяти адрес, на который писал. –  Точно! Ярлс-Вуд.

– Да это же здесь рядом, я знаю это место! Не очень далеко от нас, –  сказал дедушка. –  А может, его навестить?

– Да толку-то! Несовершеннолетних туда все равно не пускают, –  ответил я. –  Мы узнавали. Мама звонила, и ей сказали, что не положено. Мал я еще. Да и потом, неизвестно даже, там он еще или нет. Я же говорю, от него уже какое-то время ни ответа ни привета.

Мы с дедушкой снова погрузились в молчание. Сидели, смотрели на звезды – и тут меня осенила мысль. Иногда мне кажется, что оттуда она ко мне и прилетела. Прямо от звезд.

Мэтт

Я опасался, как дедушка отреагирует, но решил: попытка не пытка.

– Слушай, дедуль, –  начал я, –  я тут подумал про Амана… Может, все-таки поузнавать… Позвонить там, ну или как-то… Выяснить, там он вообще или где. А если там, то, может, ты бы к нему съездил, а, дедуль? Можешь навестить Амана вместо меня?

– Но я же едва его знаю, –  возразил дедушка. –  О чем мы говорить-то будем?

Я видел, что мое предложение ему не по душе, поэтому настаивать не стал. Давить на дедушку бесполезно – вся родня это знает. Мама часто говорит, что он упрямый как осел. Мы снова замолчали, но я чувствовал, что мои слова не идут у него из головы.

Ни в этот вечер, ни утром за завтраком дедушка к этой теме больше не возвращался. Я даже подумал, что он либо напрочь обо всем забыл, либо не хочет ввязываться. Так или иначе, напоминать я не решался. Да и сам уже в общем-то распрощался с этой мыслью.

У дедушки есть обычай: в любую погоду он встает ни свет ни заря и отправляется с Псом на прогулку вдоль реки до самого Гранчестера – «мой моцион», как он выражается. Когда у дедушки гощу я, он предпочитает совершать этот самый моцион в моей компании. Рано вставать, конечно, неохота, но, когда уже выходишь на прогулку, свое удовольствие получаешь – особенно в такое туманное утро, как сегодня.

Нам не встретилось ни души, только байдарка-другая на реке да утки. Уток была тьма. На лугах паслись коровы, поэтому Пса я с поводка не спускал, хотя на поводке с ним замучаешься. То кроличья нора попадется, и он с места не сдвинется, пока всю ее не изучит, то кротовый холмик, с которым ему во что бы то ни стало нужно подружиться. Пес все время тянул.

– Удивительное все-таки совпадение, –  ни с того ни с сего сказал дедушка.

– Ты про что? – не понял я.

– Да про этот Ярлс-Вуд, который ты вчера вечером упоминал. По-моему, это тот самый центр временного содержания, куда ездила наша бабушка – давно еще, до того как заболела. Память меня, конечно, уже подводит, но все-таки, кажется, это был именно Ярлс-Вуд – отсюда мне название и знакомо. Она там волонтерила.

– Волонтерила?

– Ну да, –  отозвался дедушка. –  Приезжала и разговаривала по душам с людьми, которые там содержатся. Это же беженцы, им очень нужна поддержка – жизнь у них не сахар. Она и в тюрьмах тем же самым занималась. Но никогда об этом особо не распространялась, мол, слишком все это грустно. Ездила примерно раз в неделю и, возможно, хоть ненадолго делала кого-то капельку счастливее. Такой уж она человек была. Вечно уговаривала меня поехать с ней, мол, у меня здорово получится. Но мне не хватало ее смелости. Одна мысль о том, чтобы оказаться взаперти – хоть и понимаешь, что можешь в любой момент уехать… Глупо, да?

– А знаешь, дедуль, что мне Аман писал в том письме? – проговорил я. –  Он писал, что от внешнего мира их отделяют шесть запертых дверей и забор из колючей проволоки в придачу. Он их все пересчитал.

Тут мы посмотрели друг на друга, и я понял: дедушка принял решение съездить в Ярлс-Вуд. До Гранчестера мы так и не добрались. Развернулись и пошли домой, к неудовольствию Пса.

До того как выйти на пенсию, дедушка работал в журналистике: что-что, а выяснять и узнавать он умел. Как только мы вернулись домой, он принялся звонить по телефону. Оказалось, для того чтобы навестить миссис Хан и Амана в Ярлс-Вуде, надо получить специальное разрешение, подав официальное ходатайство. Ответа пришлось дожидаться несколько дней.

По крайней мере, они все еще были там – чем не повод для радости. В Ярлс-Вуде дедушке назначили приехать в среду, то есть через два дня; часы посещения – с двух до пяти. Я сразу черкнул Аману письмо, сообщил, что мой дедушка его навестит. Надеялся, что он откликнется: напишет или позвонит. Но нет. Его молчания я понять не мог.

Всю дорогу дедушка был не в своей тарелке, это было видно невооруженным глазом. Все ворчал, что зря в это ввязался. Пес устроился на заднем сиденье, положил морду дедушке на плечо и глядел вперед, на дорогу, – он всегда так ездит.

– Мне кажется, если Пса посадить за руль, он и сам сможет вести машину, –  сказал я, желая немного развеселить дедушку.

– Жаль, что ты не можешь пойти со мной, Мэтт, –  отозвался он.

– Мне тоже жаль, –  ответил я. –  Но ты справишься, дедуль. Раз взялся – иди до конца. Аман тебе понравится. Он тебя вспомнит, не сомневаюсь. И «Монополию» прихвати. Он тебя живо обыграет, дедуль! Но ты не расстраивайся. Он всех обыгрывает. И скажи ему, чтоб написал мне, хорошо? Хотя бы эсэмэску. Ну или позвонил…

Мы ехали в гору – долгий подъем по прямой дороге, которая, казалось, ведет никуда – прямо в небо. Только добравшись до вершины холма, мы увидели ворота и ограду из колючей проволоки.

– И здесь держат детей? – выдохнул дедушка.

Дедушка

Оставив Мэтта и Пса в машине, я направился к воротам. Настроение у меня было так себе. Даже под ложечкой сосало, как в первый день в школе, –  до сих пор помню это чувство.

Ворота открыл неулыбчивый охранник. Он как нельзя лучше подходил к здешней обстановке. Если б я не знал, что Мэтт смотрит на меня из машины, я бы просто развернулся, сел за руль и уехал домой. Но я не мог так осрамиться, не мог подвести внука.

Оглянувшись, я увидел, что Мэтт вылез из машины и, как и собирался, повел Пса гулять. Мы помахали друг другу, и я миновал ворота. Путь назад был отрезан.

Я направился к центру временного содержания. При этом пытался собрать мужество в кулак, думая о Мэтте. В последние два года, с тех пор как я остался один, Мэтт подолгу гостил у меня. Я любил смотреть, как он играет с Псом.

Пес, как и я, стареет, но, когда приезжает Мэтт, снова впадает в щенячество. Рядом с Мэттом он как будто становится моложе, да и я тоже. Стоит только представить их вместе, и у меня уже улыбка до ушей. Они не дают мне унывать – и хорошо. А то я совсем было нос повесил. Мы с Мэттом уже не столько дед с внуком, сколько добрые друзья.

Шагая среди других посетителей, я, однако же, не мог не задаваться вопросом, какой в этом визите смысл. Ходи не ходи – все равно этого мальчика и его мать скоро отправят туда, откуда они приехали. Тогда зачем все это? Что я могу сделать? Что могу сказать? И что это изменит?

Но Мэтт хотел, чтобы я их навестил, –  ради Амана. Так что я переступил порог Ярлс-Вуда, и двери заперлись за моей спиной. Под мышкой у меня была «Монополия». Где-то плакали дети.

Как и других посетителей, меня досмотрели. Коробку с «Монополией» отобрали и передали на проверку службе безопасности, а меня сурово отчитали за то, что я ее принес. Может, потом отдадут, хоть и не положено, было мрачно сказано мне.

Неулыбчивые охранники были повсюду. Бесцеремонно, во враждебной тишине они обыскали мою одежду. Все в этом месте вызывало отвращение: и тоскливое помещение со шкафчиками, где полагалось оставлять верхнюю одежду и сумки, и казенный запах, и лязг, с которым ключи поворачивались в замках, и унылые пластмассовые цветы в помещении для свиданий, и постоянные отголоски детского плача.

Наконец я увидел их. Они единственные сидели без посетителя. Я сразу узнал Амана и понял, что он, как Мэтт и предсказывал, тоже меня узнал. Но смотрели они с матерью на меня совершенно безучастно. Ни тени улыбки. Как будто мой визит им только в тягость. Все здесь было чересчур регламентированно, формализованно, жестко. Посетителям и содержащимся приходилось общаться через стол. Всюду топтались охранники в черно-белой форме, с болтающимися на поясе ключами, и следили за каждым нашим движением.

Мать Амана сидела, сгорбившись, с каменным лицом, печальная и безмолвная. Под глазами – огромные темные круги, вид замкнутый. Аман был еще мельче, чем мне помнилось, осунувшийся и тощий, как собака уиппет. В его глазах плескалось море одиночества и отчаяния.

Я настойчиво твердил себе: не жалей их. Они не хотят жалости, жалость им не нужна, и они сразу ее почуют. Они не жертвы – они люди. Постарайся найти какие-то точки соприкосновения. Как Мэтт сказал в машине? Раз взялся – иди до конца. И молись, что «Монополию» все-таки принесут.

– Как Мэтт? – спросил Аман.

– Ждет снаружи, –  ответил я. –  Его сюда не пускают.

Аман тускло улыбнулся.

– Удивительно, –  сказал он. –  Мы хотим отсюда выйти – нас не пускают. А он хочет сюда попасть – и его тоже не пускают.

Я предпринял несколько попыток завязать разговор с его матерью. Но она, увы, еле-еле говорила по-английски, и Аману приходилось переводить. Я заметил, что парень оживлялся, только когда речь заходила о Мэтте, и то мне приходилось все время задавать вопросы. А если бы я их не задавал, мы бы, наверное, так и сидели в молчании. Любой вопрос, не касавшийся Мэтта, Аман переадресовывал матери и переводил ее ответы – по большей части «да» или «нет». Как я ни бился, толковой беседы у нас не получалось.

И вдруг Аман, к моему изумлению, заговорил сам.

– Мама плохо себя чувствует, –  сообщил он. –  Утром у нее опять была паническая атака. Врач дал ей лекарство, а оно вызывает сонливость. –  Он говорил очень правильно, почти без намека на акцент.

– Отчего же у твоей мамы произошла паническая атака? – спросил я и тут же пожалел о своем вопросе. Что за бесцеремонность – лезть людям в душу.

– Это место плохо на нее действует. Все это сидение взаперти… –  ответил он. –  В Афганистане она однажды была в тюрьме. Она не любит об этом говорить. Но я знаю, что там ее били. Полицейские били. Она на дух полицейских не переносит. И сидение под замком тоже. Эта афганская тюрьма ей до сих пор снится в кошмарах, понимаете? Иногда она просыпается, понимает, что опять в тюрьме, видит всю эту охрану – и ее накрывает.

Тут внезапно подошел охранник с «Монополией».

– Сегодня вам повезло, –  бросил он. –  Но в другой раз не прокатит, ясно? – и отошел.

«Ах ты сволочь», –  пронеслось у меня в голове. Но я понимал, что эмоции лучше держать при себе. «Монополия» у меня, и мне не нужно, чтобы ее снова отобрали.

– «Монополия», –  сказал я. –  Мэтт говорит, ты ее любишь и отлично играешь.

Лицо Амана прояснилось.

– «Монополия»! Смотри, мама! Помнишь, где мы научились этой игре? – Он повернулся ко мне. –  Мы с Мэттом часто играли в «Монополию». Я никогда не проигрывал. –  И он повторил: – Никогда.

Он тут же полез в коробку, разложил игру и радостно потер руки. И вдруг захохотал, да так, что, казалось, он не в силах остановиться.

– Смотрите, что тут написано! – воскликнул он, тыча пальцем в игровое поле. –  Тут написано: «Отправляйтесь в тюрьму». Отправляйтесь в тюрьму! Смешно же, правда? Если я окажусь на этом поле, то отправлюсь в тюрьму! Меня посадят. И вас тоже!

Смеялся он очень заразительно – и вскоре мы оба покатывались от хохота.

Но вдруг я заметил, что к нам опять направляется охранник – точнее, на этот раз охранница, но такая же бесцеремонная.

– Вы мешаете другим. Потише можно? – рыкнула она. –  Предупреждаю в первый и последний раз. Будете дальше ржать – на этом свидание закончится, ясно вам?

Она хамила, причем безо всякого на то основания, и меня это зацепило. На этот раз я не стал сдерживаться.

– Значит, смеяться здесь нельзя, правильно я понимаю? – отозвался я. –  Плакать можно, а смеяться ни под каким видом? Так?

Охранница смерила меня долгим, тяжелым взглядом, а потом просто развернулась и ушла. Невелика победа – но по улыбке на лице Амана я понял: для него это значило гораздо больше.

– Здорово вы ее, –  шепнул он, украдкой показывая мне два больших пальца.

Дедушка

Мэтт был прав: в «Монополию» Аман играл мастерски. За час он скупил почти весь Лондон, а я разорился и угодил в тюрьму.

– Вот видите? – воскликнул он, торжествующе вскидывая кулаки. –  В бизнесе я соображаю. Это у меня от отца. Он был фермером. Мы тогда еще в Бамиане жили, это город такой в Афганистане. Он держал овец – огромное стадо, лучшие овцы в долине. А еще выращивал яблоки – большие такие, зеленые. Я люблю яблоки.

– У меня в саду вкусные яблоки растут, –  отозвался я. –  Розовые, нарядные. «Джеймс Грив» сорт называется. Я тебе в следующий раз принесу.

– Не разрешат, –  печально сказал Аман.

– Попытка не пытка, –  ответил я. – «Монополию» я же пронес?

На это он улыбнулся. И вдруг подался вперед и, не обращая внимания на мать, стал сыпать вопросами: где я живу, кем работаю, за какую футбольную команду болею. Я понял, что Мэтт много ему обо мне рассказывал, и меня это очень порадовало. Но больше он говорил про Мэтта: что получил все его письма, однако в конце концов решил не отвечать, потому что ясно, что больше они никогда не увидятся. Только душу рвать.

– Не говори так, –  сказал я. –  Увидитесь или нет – откуда тебе знать?

– Да все же и так понятно, –  ответил Аман. Конечно, он был прав, но я считал, что должен его обнадежить.

– Никогда не знаешь, что как будет, –  сказал я. –  Никогда.

Тут я вспомнил о фотографии, которую перед выходом прихватил из дома, –  идею подсказал Мэтт, и мне она пришлась по душе. Достав снимок из кармана пиджака, я протянул его Аману.

Тут же раздался окрик охранницы. Большими шагами она устремилась к нашему столу – та же самая, которая одернула нас в прошлый раз. Все в помещении уставились на нас.

– Не положено! – грохнула она. –  Вы нарочно на рожон лезете, или в чем дело?

Тут уж я разозлился не на шутку и ответил резко:

– Да господи боже, это же просто семейная фотография! – Я сунул снимок ей под нос. –  Сами посмотрите!

Она взяла фотографию и какое-то время изучала ее с угрюмым видом.

– На будущее знайте, –  сказала она мне, –  любые вещи передаются только через охрану. Любые!

Я ограничился кивком и, закусив губу, дождался, пока она отойдет. При этом сам себя презирал – за то, что не стал спорить. Но я отдавал себе отчет в том, что вступать в перепалку бессмысленно, если я хочу, чтобы Аман фотографию все-таки увидел. Когда она отошла, я торжествующе подмигнул Аману, передал фотографию через стол и стал показывать, где кто.

– Это мы прошлым летом снялись в саду. Под яблоней. Мэтт на коленях рядом с Псом. Знаю-знаю – не очень-то мы заморочились с именем для собаки, да? Он, наверное, ровесник вам с Мэттом. Для собаки очень солидный возраст.

Внезапная тень набежала на лицо Амана. Он взял фото в руки, вгляделся пристально.

– Тенька, –  пробормотал он, и я увидел, что его глаза наполнились слезами. –  Тенька!

– Что, прости? – в недоумении переспросил я. –  Что там такое на фотографии?

Не говоря ни слова, Аман вскочил и выбежал из помещения для свиданий. Мать бросилась за ним. А я остался. Чувствовал я себя очень глупо. Разглядывал фотографию и пытался понять: почему он так расстроился, что такое увидел на этом семейном снимке?

Один из охранников, прохаживавшихся вдоль столов, подошел ко мне и сказал, эдак доверительно понизив голос:

– Горячие головы! То-то и беда с ними. Имейте в виду, этот тип тот еще грубиян.

Меня захлестнуло желание встать и встряхнуть его как следует. Язык чесался высказать все, что я думаю. Бросить ему в лицо: «А вы бы как себя чувствовали, если бы сидели тут в клетке? Он всего-навсего ребенок, лишенный дома, лишенный надежды, и от будущего ему нечего ждать, кроме депортации».

Однако – уже во второй раз за день – я смолчал. И этим молчанием, казалось, опять предал Амана. С какой стороны ни посмотри, произошедшее – целиком и полностью моя вина. Не надо было показывать Аману эту фотографию.

Он только-только начал доверять мне, и тут я все испортил. Хотя я сам не знал, что сделал не так, но чувство вины не отпускало. Люди со всех сторон пялились на меня. Наверняка думали, что я специально обидел Амана. Я подождал некоторое время, надеясь, что он вернется, и в то же время отчаянно желая наконец отсюда убраться. Если он больше не появится, соберу быстренько «Монополию» и дам тягу…

Я уже сложил в коробку остатки игровых денег и закрывал крышку, когда увидел, что Аман идет ко мне. Он снова сел напротив, но ничего не сказал, даже не взглянул на меня. Я стал судорожно подыскивать слова.

– Хочешь, оставлю тебе «Монополию»? – предложил я. –  Если, конечно, разрешат. Поиграешь с друзьями…

– У меня здесь нет друзей, –  ответил он, по-прежнему не поднимая глаз. –  Все друзья, какие были, по ту сторону ограды. А я по эту… –  Наконец он вскинул на меня взгляд. –  Но у меня есть их фотография. Мама хотела, чтобы я вам показал.

Он поглядел по сторонам, желая убедиться, что на нас никто не смотрит. Достал из кармана сложенный листок бумаги и украдкой передал его мне под столом. Я развернул листок у себя на коленях.

Это был распечатанный из электронной почты снимок школьной футбольной команды в синей форме. Сгрудившись вместе, мальчишки смеялись в камеру. Мэтт стоял в заднем ряду, вскинув руки, словно только что забил гол.

– Это наша футбольная команда, вот и Мэтт здесь. Нашли его? – проговорил Аман. –  Это мне из школы прислали. А вот и моя футболка.

Мальчишки держали ярко-синюю футболку. На спине был номер 7, а над цифрой большими буквами значилось: АМАН.

– Если пересчитаете игроков, –  продолжал он, –  увидите, что их десять человек. А должно быть одиннадцать. Не хватает меня. Вот это Марлон, центральный нападающий, двадцать семь голов за прошлый год, он как Руни, даже круче. А длинный, как жираф, –  вон там, сзади, рядом с Мэттом, – это Флэт Стэнли, наш воротчик. Улыбается до ушей и большой палец показывает – видите?

Я видел парня, за спиной которого развернули огромный плакат с надписью «ВОЗВРАЩАЙСЯ К НАМ!».

– Это и есть мои друзья, –  заявил Аман. –  Я хочу вернуться к ним, вернуться в свою школу, вернуться в Манчестер. Это мой дом, мамин дом. Там живет дядя Мир, там живет вся наша семья. Мама просит вас ее извинить: она очень устала и прилегла. Но она настояла, чтобы я сходил к вам, поговорил. Сказала, что вы снились ей этой ночью, хотя она никогда раньше вас не видела, и папа тоже снился, и пещера в Бамиане, где мы жили, и солдаты, и Тенька.

– Тенька? Что такое… кто такая Тенька? – поинтересовался я.

– Тенька – это наша собака, –  отозвался Аман. –  Точно такая же, как у вас на фотографии. Когда она была наша, ее звали Тенька. А потом она стала Полли. Она прожила две разные жизни, поэтому у нее два имени. Рыжая с белым была, как ваша. С такими же тяжелыми веками и висячими ушами.

Изъяснялся он так невразумительно, что я ничего не мог понять.

– Так, значит, Тенька – ваша собака, –  проговорил я. –  Она ждет вас дома, в Манчестере? Я правильно понял?

Аман покачал головой:

– Нет. Мама просила… Мама просила, чтобы я все вам рассказал – и про Теньку, и про Бамиан, и как мы здесь оказались. Говорю, она уверена, что прошлой ночью видела вас во сне, хотя раньше никогда вас не встречала. И во сне, по ее словам, вы взяли нас за руки и вывели отсюда. Мол, сначала она сомневалась, что это именно вы, но теперь убедилась. Она говорит, что вы умеете слушать и у вас доброе сердце, что все хорошие друзья умеют слушать. Как Мэтт, сказала она, Мэтт такой же. Разве вы пришли бы, если бы не хотели нас выслушать? Она говорит, что вы наш последний шанс, последняя надежда вернуться домой в Манчестер, остаться в Англии. Вот почему попросила меня рассказать вам все с самого начала – чтобы вы знали, почему мы переехали в Англию и как все это было. Она верит, что вы, даст бог, сумеете нам помочь. Говорит, что больше нам надеяться уже не на кого. Вы ведь поможете?..

– Я попытаюсь, Аман, разумеется, я буду пытаться, –  ответил я. –  Но я не хочу внушать вам ложные надежды. Я ничего не могу обещать.

– А мне и не нужны обещания, –  сказал он. –  Просто выслушайте мой рассказ. И всё. Согласны?

– Я весь внимание, –  ответил я.

Аман

Наверное, сперва вам нужно узнать про деда, потому что в каком-то смысле с него все и началось.

Я его не застал, но мама часто про него рассказывала, да и до сих пор иногда рассказывает, поэтому в каком-то смысле я его знаю.

В давние времена – так ей говорил дед – в Афганистане все было не так, как сейчас. Бамиан, где мы жили, представлял собой прекрасную мирную долину. Еды было вдоволь, и все народы жили в мире: и пуштуны, и узбеки, и таджики, и хазарейцы. Наша семья из хазарейцев.

Но потом появились иностранцы.

Сначала пришли русские[1] с танками и самолетами.

Мир кончился, а вскоре кончилась и еда. Мой дед был моджахедом[2], дрался с ними. Но русские танки пришли в нашу долину, в Бамиан, и деда, как и многих других, убили.

Все это произошло задолго до моего рождения.

По словам мамы, когда русские ушли[3], поначалу все радовались. Но потом пришли талибы[4]. По первости все их поддержали, ведь они были мусульманами, как мы. Но скоро стало понятно, каковы они на самом деле. Они ненавидели нас всех, а особенно хазарейцев. Хотели нас извести. Чуть слово поперек скажешь – будешь убит. Они всего нас лишили. Все уничтожили. Пожгли наши поля. Взорвали дома, все до единого. Убивали направо и налево. Сделать ничего было нельзя – только спрятаться.

Вот почему я родился в пещере, выдолбленной в скале над деревней. В этой пещере и прошло мое детство – меня растили мама и бабушка. Я жил не тужил. Ходил в школу. Играл с друзьями. Ничего другого я и не знал.

Мама и бабушка часто спорили – и повод был, как правило, один и тот же: бабушкины украшения, которые она хранила зашитыми в матрас. Мама настаивала, чтобы мы их продали и купили еды, потому что жили мы впроголодь. А бабушка не соглашалась. Мол, голодаем мы постоянно, но, даст бог, как-нибудь не помрем. Она твердила, что есть вещи более ценные, чем еда, –  для того она и бережет свои драгоценности. Но для чего, она не уточняла. Мама сердилась и обижалась на нее. Но я из-за этих бесконечных стычек не переживал. Привык, наверное.

Все хоть сколько-то близкие мне люди жили там же, в пещерах. Всего нас было человек сто, и идти нам было некуда, потому что талибы_ªª уничтожили наши жилища. Они взорвали весь Бамиан – все здания до единого, даже мечеть.

Больше того. Они взорвали огромные каменные статуи Будды, высеченные в скале много тысяч лет назад. Мама своими глазами это видела. Она говорит, что это были самые большие каменные статуи в мире, и люди из дальних краев приезжали в Бамиан посмотреть на них – такие они были знаменитые. Но теперь от них ничего не осталось – только гигантские груды камней. Талибы_ª взорвали всю нашу жизнь.

Это безжалостные люди.

Потом пришли американцы с танками, вертолетами и самолетами[5]. Они прогнали талибов из долины, по крайней мере большинство из них. Мы надеялись, что теперь жизнь станет налаживаться. Отец немного говорил по-английски – он нанялся к американцам переводчиком. Поговаривали, что скоро для нас построят новые дома и новую школу. Но ничего не изменилось. Еды стало побольше, но все равно не хватало. Мы по-прежнему голодали. И мама с бабушкой опять принялись ругаться.

Все вернулось в привычную колею.

Однажды ночью талибы_ªª пришли к нам в пещеру и забрали отца. Мне было шесть лет. Они называли его предателем, потому что он помогал неверным американцам. Мама бросилась на них с кулаками, но куда там! Я закричал на них, но они на меня даже внимания не обратили.

Отца мы больше не видели. Но я очень хорошо его помню. Воспоминания о нем у меня никто отнять не может. Он показывал мне дом в долине, где когда-то жил, иногда водил в поля, где он в былые времена пас овец, выращивал лук и дыни, и в сад, где вызревали большие зеленые яблоки.

Отец всегда брал меня с собой, когда отправлялся с осликом собирать хворост. А еще мы каждый день спускались к ручью за водой и тащили ее обратно в пещеру по крутому склону. Иногда, если были деньги, он ездил в город за хлебом или мясом и брал меня с собой. Его все любили. Мы с ним часто веселились, боролись понарошку, играли.

Он был хорошим отцом. И человеком тоже хорошим.

Но талибы_ª всё разрушили: срубили сады, пожгли посевы, забрали отца. Больше я никогда не слышал его смеха. Остался от него только старенький ослик. Иногда я говорил с ним вместо отца. Ослик как-то приуныл. Мне казалось, что ослик скучает по отцу так же, как и я.

Мы остались в пещере втроем: я, мама и бабушка. После того как отца забрали, бабушка целыми днями лежала на матрасе в углу, а мама сидела рядом с ней, глядя в пустоту, и едва разговаривала. Рис и хлеб, чтобы мы могли прокормиться, теперь добывал я. Попрошайничал. Воровал. Выбора у меня не было. Я носил воду из ручья – сначала долгий спуск, потом долгий подъем – и старался натащить достаточно хвороста, чтобы очаг не затухал.

Зимой мы как-то перебивались: не умерли от голода и не замерзли насмерть. Но у бабушки стали отказывать ноги. Она почти не могла встать без нашей помощи.

То, что произошло с мамой, –  целиком и полностью моя вина. Мы с ней были в городе, на базаре, и я украл яблоко – одно-единственное яблоко, всего-навсего, своих-то у нас не осталось. Крал я ловко. И никогда не попадался. Но в этот раз мне не хватило бдительности. И меня поймали.

Аман

Какой поднялся крик! «Грязный ворюга! Вшивый попрошайка! Держи его! Хватай!» Я бросился наутек. Но улизнуть не смог – меня сцапал какой-то человек. Вцепился и давай лупить!

Мама кинулась на выручку, попыталась за меня заступиться, но собралась толпа, а там и полиция подтянулась. Мама заявила, что яблоко украла она, а не я. Маму вместо меня арестовали и забрали в тюрьму. Там ее били. У нее на спине остались шрамы. Она пробыла там почти неделю.

Ее пытали.

Вернувшись домой, она просто лежала на матрасе рядом с бабушкой, и они плакали дни напролет. От меня она отворачивалась, не хотела со мной говорить. Я не знал, услышу ли от нее когда-нибудь еще хоть слово.

Вскоре после этого к нашей пещере впервые пришла собака – точно такая же, как на фотографии, которую вы мне показали.

Но в тот вечер, когда я увидел ее в первый раз, она была тощая, грязная, вся в язвах. Я скрючился над очагом, пытаясь согреться, а когда поднял голову, заметил ее – она сидела и смотрела на меня. Я никогда такую собаку раньше не видел – сама маленькая, лапы короткие, уши висят, глаза как орех.

Я гаркнул на нее, мол, пшла прочь. Поймите, ведь в Афганистане не держат собак дома. Собаки живут на улице вместе с другими животными. Конечно, в Англии я уже давно и знаю, что здесь все иначе. Некоторые люди собак любят больше, чем детей. Честно говоря, если б я был собакой, меня бы вряд ли вот так здесь заперли.

В общем, я швырнул в собаку камень, чтобы шугануть ее. Но она не сдвинулась с места, даже не шелохнулась. Так и осталась сидеть где сидела.

Тут я заметил, что она вся дрожит. Под кожей торчали тазовые кости – так она отощала. Вся в болячках, и видно, что голодная. Вместо того, чтобы бросить в нее еще один камень, я бросил ей ломоть черствого хлеба. Она мигом схватила его, прожевала, проглотила – и облизнулась, явно ожидая добавки.

Я кинул ей еще ломоть. А потом – я даже не успел ничего сообразить – она направилась прямиком в пещеру и улеглась рядом со мной, поближе к огню, эдак по-хозяйски, будто у себя у дома. На лапе у нее я заметил рану: похоже, подралась с другими собаками или что-то в этом роде. Лапа, видимо, болела – она все время ее нализывала.

Мама и бабушка крепко спали. Я знал, что они прогонят собаку, как только ее обнаружат. Но мне ее компания пришлась по душе. Мне хотелось, чтобы она осталась. Глаза у нее были добрые, ласковые. Я знал – она меня не укусит. Так что лег и заснул рядом с ней.

На следующее утро, когда я спозаранку отправился за водой, она пошла со мной к ручью. Всю дорогу она сильно хромала. Она дала мне опустить лапу в ручей и промыть рану. Потом я сказал ей: уходи – и захлопал в ладоши, пытаясь прогнать ее. Я понимал, что любой встречный тоже забросает ее камнями – как и я поначалу, –  и мне этого не хотелось. Но она пошла со мной обратно в гору. Конечно, по дороге мы наткнулись на детей, которые толпой погнались за ней. Они швыряли в нее камни и кричали: «Вонючая псина! Вонючая завозная псина!»

Я изо всех сил старался остановить их, но они меня не слушали. Я их не виню. В конце концов, выглядела она действительно необычно, не походила на собак, к которым мы привыкли. Она поскакала прочь и скрылась из виду. И я решил, что больше никогда ее не увижу.

Но вечером она вновь объявилась у входа в пещеру. Я обнаружил, что она любит рубец, даже напрочь протухший. Вы знаете, что такое рубец? Это такая разновидность потрохов, часть коровьего желудка – единственное мясо, которое мы могли себе позволить в Бамиане. У нас как раз оставалось несколько протухших кусков, и я отдал их собаке.

Но когда она заползла внутрь и попыталась снова пристроиться у огня, мама с бабушкой проснулись и увидели, что происходит. Они круто рассердились на меня: мол, собаки – нечистые животные, нельзя пускать их в жилище. Я подобрал ее и вынес из пещеры. Она села у порога и наблюдала за нами, пока мама с бабушкой не заснули снова. Уж не знаю как, но она, похоже, сообразила, что теперь путь свободен, и, стоило мне лечь, тут же оказалась рядом.

Аман

Так продолжалось не одну неделю.

Собака мигом смекнула, что в пещеру можно заходить, только когда я дома один или когда мама с бабушкой крепко спят. И знала, когда лучше держаться на расстоянии. Я просыпался утром, а она уже сидела на пороге. Мы вместе отправлялись к ручью. Там она долго, со смаком пила и ждала, пока я промою рану на ее лапе. Потом я брал ослика и шел собирать хворост для очага, и, если на дороге нам никто не попадался, она трусила рядом.

Но бывало, особенно когда поблизости все время крутились мои друзья, что я целый день ее почти и не видел – только мельком. Она наблюдала за мной издалека. В такие дни я скучал по ней, но мне приятно было знать, что она все равно где-то здесь. По вечерам она рано или поздно появлялась на пороге пещеры, ждала, пока я ее покормлю и пока мама с бабушкой улягутся. После чего заходила и ложилась рядом со мной мордой к огню, да так близко подсовывалась, что удивительно, как усы ни разу не опалила.

Однажды утром я проснулся рано и обнаружил, что собаки рядом нет. И тут же сообразил почему. Бабушка уже бодрствовала. Она сидела на матрасе, а мама лежала рядом с ней. Видно было, что мама очень расстроена, едва ли не плачет. Я решил, что они опять поссорились или что у мамы снова болит спина.

Но вскоре узнал, в чем дело. Они и раньше часто это обсуждали – что нам с мамой надо уехать из Бамиана и отправиться в Англию, оставив бабушку одну. Она сама говорила: куда мне, старухе, тащиться. Иногда бабушка читала вслух открытки, которые дядя Мир присылал из Англии. Дядя Мир – это мамин старший брат, я никогда в жизни его не видел, но мне казалось, что мы давно знакомы. Мне много о нем рассказывали. Он уехал из Бамиана задолго до моего рождения.

Все в пещерах знали историю дяди Мира: юношей он отправился на поиски работы в Кабул, там познакомился с английской медсестрой и женился на ней, а потом уехал с ней в Англию. На родине он с тех пор ни разу не бывал, но бабушке писал часто. Дядя Мир был ее единственным сыном, поэтому все его письма и открытки она хранила, словно сокровище.

Она любила доставать их и рассматривать. Весточки от дяди Мира ей время от времени приносили его друзья, приезжавшие в гости из Англии, и она прятала их в матрасе вместе с другими ценностями. Бабушка охотно показывала мне все эти открытки – их украшали красные автобусы, марширующие солдаты в красных мундирах, мосты через реку, которая течет в Лондоне. Одну из открыток она часто перечитывала вслух. Я помню почти каждое слово. Каждый раз, когда она ее зачитывала, разгорался спор.

– «Когда-нибудь, –  читала нам бабушка, –  приезжайте все в Англию. Жить будете у нас с Миной. Комнат в доме много, места всем хватит. Здесь нет войны, здесь никто не стреляет. У меня своя фирма такси, дела идут хорошо. С деньгами на дорогу я помогу. Только приезжайте».

Мама тут же закипала:

– Какое мне дело до Мира и его открыток! Я тебе много раз говорила: без тебя я никуда не поеду! Вот поправишься, сможешь ходить как следует – тогда, даст бог, может быть.

– Если ты будешь дожидаться, пока я поправлюсь, то не уедешь никогда, –  сердилась бабушка. –  В конце концов, я твоя мать! И отец твой сказал бы то же самое, если бы был сейчас с нами. Я всего-то прошу тебя сделать то, что я говорю, потому что он бы сказал то же самое. Я уже старуха. Я свое отжила. Я это знаю. Я это чувствую. Никогда мои ноги не будут ходить, как прежде. Вам с Аманом нужно уезжать. Вас здесь ничего не ждет, кроме голода, холода и опасности. Ты сама знаешь, что будет, если вы останетесь. Знаешь, что полиция рано или поздно явится снова. Поезжайте в Англию, к Миру. Там вам ничего не будет угрожать. Он о вас позаботится. Вам не придется больше подвергаться опасности, не придется иметь дело с полицией. Послушай Мира, он дело говорит. Там вас не бросят в тюрьму и не будут бить. Там вы не будете ютиться в пещере, будто дикие звери.

Мама не слушала, перебивала, а бабушка злилась. Помню, в какую ярость она пришла однажды – никогда ее такой не видел.

– Хоть бы уважила старую мать! – кричала она. –  Ты же требуешь от Амана, чтобы он тебя слушался? Требуешь? А ты изволь слушаться меня! Я тебе говорю: меня Господь скоро приберет. Мне не нужно, чтобы вы со мной возились. Бог меня здесь не оставит и вас до Англии доведет.

Она пошарила под платьем, достала конверт и высыпала его содержимое на одеяло рядом с собой. Я в жизни своей столько денег не видел.

– На той неделе опять заходил друг Мира, принес еще одну открытку да деньги в придачу. Он говорит, этого достаточно, чтобы вывезти вас из Афганистана. Хватит на дорогу через Иран и Турцию, до самой Англии. Снаружи на конверте он написал телефонные номера людей, к которым вам нужно будет обратиться: в Кабуле, в Тегеране, в Стамбуле. Они вам помогут. И вот это тоже возьмите.

Она сдернула с шеи ожерелье, посрывала кольца с пальцев:

– Все забирайте, я вам еще и драгоценности отдам, которые хранила все это время. Продадите их в Кабуле за хорошую цену, а взамен купите себе свободу. Благодаря им вы избавитесь наконец от всего этого страха и невежества. Именно страх и невежество убивают душу, делает людей жестокими. И осла возьмите. Отец бы тоже так сказал. Станет не нужен – продадите. И не спорь со мной! Бери все, бери конверт и деньги, бери драгоценности, бери моего любимого внука – и уходи. Даст бог, доберетесь до Англии благополучно.

В конце концов бабушка убедила маму поговорить с дядей Миром по телефону. Когда мы в очередной раз отправились в город, на базар, то позвонили ему из таксофона. Поговорив с братом, мама передала трубку мне. Помню, как его голос раздался у меня в ухе, и возникло ощущение, что дядя Мир совсем рядом. Он очень душевно со мной поболтал, словно знал меня всю жизнь. Представляете, оказалось, что он болеет за «Манчестер Юнайтед» – а я ведь тоже их фанат! Он видел Райана Гиггза и даже моего кумира – самого Дэвида Бекхэма! Дядя Мир пообещал сводить меня на матч и сказал, что мы с мамой будем жить у него с Миной столько, сколько потребуется, пока не найдем отдельное жилье. После этого разговора я места себе не находил. Мне теперь ужасно хотелось в Англию, вот прямо сию секунду.

После телефонного разговора мама остановилась на базаре купить муки. Я пошел дальше. А когда обернулся посмотреть, идет ли она, увидел, что один из торговцев орет на нее и злобно машет руками. Я подумал, что они поспорили из-за денег, что маму обсчитали. На базаре все кому не лень пытаются обмануть.

Но оказалось, дело не в этом.

Мама нагнала меня и поспешно потащила прочь. В ее глазах был испуг.

– Не оглядывайся, Аман, –  сказала она. –  Я знаю этого торговца. Он из талибов_ª. Очень опасный человек.

– Из талибов?_ª – переспросил я. –  Разве из них кто-то еще остался?

Я думал, талибов_ª давно победили американцы, прогнали их в горы. И не мог взять в толк, что такое мама говорит.

– Талибы_ª, они никуда не делись, Аман, –  ответила она и, не выдержав, заплакала. –  Они повсюду: в полиции, в армии, как волки в овечьей шкуре. Все знают, кто они, и все слишком запуганы, чтобы об этом говорить. Этот тип на базаре – один из тех, кто пришел тогда к нам в пещеру и увел отца. Один из тех, кто убил его.

Я оглянулся. Мне хотелось метнуться назад и крикнуть торговцу в лицо, что он убийца. Хотелось уличить его, глядя ему в глаза. Хотелось показать, что я его не боюсь.

– Не смотри туда. –  Мама потянула меня прочь. –  Давай без выходок, Аман, прошу тебя. Ты только хуже сделаешь.

Только когда мы без приключений выбрались из города, она рассказала мне подробности.

– Он пытался обсчитать меня на базаре, –  объясняла она, –  а когда я стала спорить, заявил, что, если я не уберусь из долины, он скажет своему брату, а уж тот-то позаботится, чтоб меня опять упекли в тюрьму. А брата его я ой как хорошо знаю. Это тот самый полицейский, который арестовал меня в прошлый раз. Это он меня бил и пытал. И не из-за яблока, которое ты стащил, Аман. А чтобы я никому не рассказала, что его брат сделал с твоим отцом, чтобы я никому не рассказала, что он связан с Талибаном_ª. Ну вот что мне делать? Я же не могу бросить бабушку! Она одна не справится… Ну вот что мне делать?

Я взял ее за руку, пытаясь утешить, но она всю дорогу домой проплакала. Я твердил, что все будет в порядке, что я не дам ее в обиду.

Весь вечер напролет мама с бабушкой шептались и плакали. Когда они наконец заснули, собака прокралась в пещеру и легла рядом со мной. Я зарылся лицом в ее шерсть и крепко прижал ее к себе.

– Все же как-нибудь обойдется, правда же? – спросил я у нее.

Но я знал, что не обойдется. Знал, что надвигается нечто ужасное. Я чуял угрозу.

Аман

На следующее утро в пещеру заявилась полиция. Мама в это время отлучилась к ручью за водой – дома остались только мы с бабушкой. Их было трое, с ними – тот самый торговец с рынка. Они сказали, что пришли с обыском.

Когда бабушка с трудом поднялась на ноги и попыталась преградить им путь, ее толкнули так, что она упала. Тогда они переключились на меня: принялись мутузить меня, пинать ногами. И тут я увидел, как в пещеру вбежала собака. Она ни секунды не колебалась – налетела на них с лаем и рычанием. Но они стали отбиваться ногами и палками и прогнали ее.

После этого про меня словно забыли. Просто переломали все, что было в пещере: расшвыряли наши вещи, растоптали котелок, а один напоследок помочился на матрас. И ушли.

Я не понимал, насколько серьезную травму получила бабушка, пока не перевернул ее на спину. Глаза у нее были закрыты. Она лежала без сознания. Похоже, при падении она ударилась головой. Лоб у нее был рассечен. Я попытался растормошить ее, попытался вытереть кровь. Но кровь не останавливалась, и глаза бабушка не открывала.

Спустя некоторое время вернулась мама. Она сделала все, что могла, чтобы привести бабушку в чувство, но тщетно. В тот же вечер бабушка умерла. Иногда мне кажется, что она умерла, просто потому что не захотела приходить в себя, просто потому что знала, что иначе не заставит нас с мамой сняться с места и не сможет нас спасти. Наверное, в их с мамой споре бабушка все-таки одержала верх – пусть и своеобразным способом, но другого у нее не было.

Мы покинули Бамиан на следующий же день, похоронив бабушку. Все сделали, как она нам велела. Взяли отцовского ослика, навьючили на него наши скудные пожитки, кухонную утварь, одеяла и матрас, в котором были спрятаны бабушкины драгоценности и деньги дяди Мира. Прихватили немного хлеба и яблок в дорогу, подарки от наших друзей и ушли из долины. Я говорил себе не оборачиваться, но все-таки обернулся. Не удержался.

За всеми передрягами я напрочь позабыл о собаке, хотя, если подумать, с моей стороны это было не очень-то честно. В конце концов, накануне в пещере она пыталась спасти мне жизнь. И вдруг она возникла невесть откуда. Некоторое время шла рядом с нами, а потом потрусила впереди – словно вела нас, словно знала, куда идти. Время от времени она останавливалась и принималась тщательно нюхать землю, потом оборачивалась и бросала взгляд на нас. То ли проверяла, идем ли мы, то ли хотела сказать, что все в порядке, что дорога ведет в Кабул, что надо просто следовать за ней.

Мы с мамой ехали на ослике по очереди. Говорили мало. Мы переживали из-за бабушкиной смерти, из-за собственного бегства, да и уставали сильно. Но в целом поначалу наше путешествие складывалось вполне удачно. Мы не испытывали недостатка в еде и воде. Ослик трусил по дороге, а впереди бежала собака, уткнув нос в землю и бешено размахивая хвостом.

Мама говорила, что до Кабула много дней пути, но нам всегда удавалось найти ночлег. Люди были к нам добры и гостеприимны. Люди в афганских деревнях живут небогато, но тем, что имеют, всегда готовы поделиться.

К концу дневного перехода мы валились с ног. Не то чтобы все это было мне в радость. Чему уж тут радоваться! Но предвкушение было – это да. Я знал, что началось самое большое приключение в моей жизни. Мне предстояло увидеть мир за пределами гор, как дяде Миру.

Мне предстояло увидеть Англию.

Чем ближе к Кабулу, тем больше дорога была запружена фургонами, армейскими грузовиками, телегами. Ослика вся эта суета пугала, поэтому теперь мы с мамой шли только пешком. И вдруг впереди завиднелся контрольно-пропускной пункт. Мама впала в панику – я сразу это почувствовал. Нащупав мою руку, она сжала ее и больше не выпускала. Не бойся, твердила она мне, даст бог, пронесет. Но я знал: она говорит это не столько мне, сколько себе.

Когда мы подошли к заграждению, полицейские стали кричать на собаку, ругаться, а потом и вовсе кидаться камнями. Один из камней попал в цель, и собака бросилась прочь, визжа от боли. Я очень разозлился – так разозлился, что весь страх забыл. Выругал их в ответ, высказал все, что о них думал, все, что любой из нас думал про полицию. Они налетели на нас, как злобные пчелы, стали обзывать вонючими хазарейскими псами и грозить винтовками.

И тут – я сначала глазам своим не поверил – собака вернулась. Какая же она была храбрая! Она кинулась на полицейских, рыча и лая, и, пока ее не отогнали пинками, ухитрилась цапнуть одного из них за ногу. Тогда полицейские стали в нее стрелять. Она опять убежала и больше уже не возвращалась. А нас отвели за караулку, поставили к стене и потребовали предъявить документы. Я уж подумал, что нас сейчас пристрелят, –  в такой они были ярости.

Они сказали маме, что документы у нас такие же паршивые, как мы сами, и что обратно мы их не получим, только за деньги. Мама отказалась платить. Тогда они обыскали нас обоих – грубо и по-хамски. И конечно, ничего не обнаружили.

Но потом они полезли в матрас.

Они взрезали его, нашли деньги, нашли бабушкины драгоценности. Тут же, на месте, прямо у нас на глазах они поделили деньги дяди Мира и украшения. Забрали всю оставшуюся еду и даже воду.

Один из них – кажется, он у них был главный – отдал мне пустой конверт и документы. А потом, скривив свою жуткую рожу в издевательской ухмылке, ссыпал мне в ладонь горстку монет.

– Видите, какие мы щедрые, –  сказал он. –  Хоть вы и хазарейцы, но мы же не хотим, чтобы вы сдохли с голоду!

Прежде чем нас отпустить, они забрали и отцовского ослика. Когда мы двинулись прочь от этой заставы – в ушах у нас звенели их издевки и хохот, –  у нас не осталось ничего, кроме горстки монет и одежды, которая была на нас. Мама крепко стиснула мою руку.

– Держи спину прямо, Аман. Не склоняй голову, –  сказала она. –  Мы хазарейцы. Мы не станем плакать. Они не увидят наших слез. Господь нас не оставит.

Мы ни одной слезинки не проронили. Я гордился мамой, потому что она держалась так твердо, и собой гордился тоже.

Через час или около того мы сели отдохнуть на обочине. Мама, обхватив голову руками, рыдала и убивалась. Казалось, она потеряла всякое мужество, всякую надежду. Но я не плакал – наверное, был слишком зол. Помню, я возился с мозолью на пятке, как вдруг, подняв голову, увидел, что из пустыни к нам мчится собака. Она принялась скакать вокруг меня, потом вокруг мамы, виляя всем телом.

К моему удивлению, мама совсем не была против. Даже засмеялась сквозь слезы.

– По крайней мере, –  сказала она, –  по крайней мере, один друг в этом мире у нас остался. У нее храброе сердце, у этой собаки. Я ошибалась на ее счет. Похоже, она совсем не такая, как ее сородичи. Пусть она из чужой страны – но тем более мы должны ее приветить и приласкать. Пусть она собака – но, по-моему, она не столько собака, сколько друг. Эдакая дружеская тень… Ведь тень всегда идет за тобой по пятам.

– А давай так и будем ее звать, –  предложил я. –  Тенька. Пусть будет Тенькой.

Собаке кличка, кажется, понравилась, судя по тому, как она на меня посмотрела. Она улыбалась. Правда-правда, улыбалась. И вот она уже снова поскакала вперед, нюхая обочину и призывно помахивая хвостом.

Странное дело. Только что мы лишились всего, что имели, и еще несколько минут назад нам казалось, что все потеряно, –  а теперь ее виляющий хвост подарил нам новую надежду. Я видел, что мама испытывает сходные чувства. И в этот миг я поверил, что так или эдак, но мы до Англии доберемся. Тенька нас доведет. Я понятия не имел как. Но вместе мы осилим этот путь. Как-нибудь, но дойдем.

Аман

Мы долго сидели на одном месте, до самой темноты. Компанию нам составляли только звезды. Пылили проезжавшие мимо грузовики. В конце концов нас взяли в кузов пикапа, груженного дынями: их там была целая гора.

К тому времени мы так проголодались, что несколько дынь съели, а шкурки выбросили по дороге, чтобы водитель не узнал. После чего заснули. Спать было не очень-то удобно. Но мы слишком устали, чтобы привередничать. Когда рассвело, мы уже подъезжали к Кабулу.

Мама никогда в жизни в Кабуле не была, и я тоже. Теперь все наши надежды были связаны с телефонными номерами, которые дядя Мир написал на конверте.

Перво-наперво надо было найти уличный телефон. Водитель высадил нас на базаре. Впервые в жизни я оказался в большом городе. Такое множество людей, такое множество улиц, магазинов и домов, такое множество машин, грузовиков, телег и велосипедов! Всюду сновали полицейские и военные. Они были вооружены винтовками, но для меня в этом ничего нового и пугающего не было. У нас дома, в Бамиане, тоже все ходили с винтовками. Наверное, у каждого мужчины в Афганистане есть винтовка. Но от их взглядов мне было не по себе. Каждый полицейский и военный, который попадался на нашем пути, казалось, смотрел прямо на нас и только на нас.

Не сразу до меня дошло, что их интересуем не мы. Дело было в Теньке. Она тихонько трусила рядом, держась гораздо ближе к нам, чем раньше, и иногда тыкалась носом мне в ногу. Было ясно, что здешний шум и сутолока нравятся ей не больше, чем нам.

Телефон мы искали долго. Мама договорилась о встрече с человеком, чей контакт дал дядя Мир, и поначалу он принял нас с распростертыми объятиями. Накормил горячим обедом, и я уж было подумал, что теперь все будет хорошо. Но когда мама сказала, что мы лишились всех денег, которые дядя Мир прислал нам на дорогу до Англии, что у нас их отняли, дружелюбие испарилось без следа.

Мама умоляла его о помощи. Говорила, что нам некуда идти, негде переночевать. И тут я начал замечать, что этого типа, как полицейских и военных на улице, похоже, больше интересует Тенька, чем мы. В конце концов он согласился приютить нас, но только на одну ночь. Отвел в голую каморку, где только и было, что кровать да ковер. Но я всю жизнь прожил в пещере – мне и эта комнатушка показалась дворцом.

Нам хотелось только спать, но хозяин все топтался и не уходил. Расспрашивал о Теньке: что за собака, откуда она у нас.

– Не наша собачка-то, –  нудил он, –  завозная. Кусается? А сторож из нее хороший?

Чем дольше я за ним наблюдал, тем меньше ему доверял. Теньке он тоже не нравился: она держалась от него на расстоянии. Глаза у него бегали, и весь вид был какой-то скользкий, недостоверный. Именно поэтому я сказал то, что сказал.

– Да, кусается, –  заявил я. –  А за нас вообще любому глотку порвет.

– Значит, дерется? – спросил он.

– Еще как! – ответил я. –  Вцепится – не оттащишь.

– Вот это здорово! Это дело! – одобрил он. Поразмыслил секунду-другую, не сводя глаз с Теньки. –  Знаете что? Я предлагаю сделку. Вы отдадите мне собаку, а я все для вас устрою. Дам столько денег, что хватит переправиться в Иран и добраться до Турции. Вам ни о чем больше не придется беспокоиться. Идет?

Мама первая сообразила, что он задумал.

– Вы что, в собачьи бои ее хотите отдать? – спросила она.

– Именно, –  ответил он. –  Она, конечно, мелковата. Справный афганский пес разорвет эту залетную шавку на кусочки. Но если она будет хорошо драться, то больше ничего и не нужно. Дело же не в размере. Люди приходят за зрелищем. По рукам?

– Нет, не по рукам. Она не продается, да, Аман? – Мама присела на корточки и обняла Теньку. –  Ни за что на свете. Она нас не предала, и мы ее не предадим.

Тут хозяин вышел из себя. Как начал кричать:

– Вы что о себе возомнили? Хазарейцы, вы все одинаковые, все пыжитесь да нос задираете! Подумайте о моем предложении! Вы продадите мне собаку, а не то… Даю вам время до утра!

Он ушел, хлопнув дверью, и мы услышали, как в замке повернулся ключ. Я подбежал к двери, толкнул ее, но она не поддалась. Мы стали пленниками.

Аман

Окно находилось под самым потолком, но мама нашла способ: если перевернуть кровать набок и вскарабкаться на нее, можно было попробовать выбраться. Так мы и сделали. Окошко было маленькое, до земли высоко, но выбирать не приходилось: попытаться нужно. Это была наша единственная надежда.

Я залез первым, мама передала мне Теньку. Я бросил Теньку на землю, убедился, что она благополучно приземлилась, и спрыгнул вслед за ней. Маме пришлось труднее, она долго возилась, но в конце концов исхитрилась протиснуться в окошко и соскочить вниз.

Мы оказались в проулке между домами. Вокруг не было ни души. Я хотел броситься бежать, но мама остановила меня: мол, так мы привлечем внимание. Мы шагом вышли из проулка и нырнули в толпу на улицах Кабула.

Мне казалось, что среди людей нам ничего не грозит, но мама заявила, что лучше вообще убраться из Кабула, подальше от этого типа. На еду у нас денег не было, на автобус тоже. Мы пустились в путь пешком, и Тенька опять потрусила впереди. Мы просто шли за ней по улицам города, петляя среди людей и транспорта. Были так измотаны, что нам уже все равно было, куда она нас ведет. Север, юг, восток или запад – какая разница. Главное – мы удалялись от опасности, а все остальное не имело значения.

К тому времени, как стемнело, мы уже на изрядное расстояние удалились от города. Звезды и луна взошли над горными вершинами, но ночь была холодная, и мы понимали, что скоро придется искать пристанище.

Не один час мы пытались поймать попутку, но никто не останавливался. Наконец нам повезло: мы увидели стоящий на обочине грузовик. Я постучал в окно кабины и спросил у водителя, не подвезет ли он нас. Он поинтересовался, откуда мы. Когда я сказал, что мы из Бамиана и направляемся в Англию, он засмеялся и ответил, что сам из нашей долины, хазареец, как мы. До Англии не довезу, сказал он, мне ближе, в Кандагар, но если вас это устроит, то я с радостью. Мама сказала, что куда он нас повезет, туда мы и поедем, потому что дико проголодались и устали и нам нужна хоть какая-то передышка.

Водитель оказался добрейшей души человек, мы и надеяться на такую удачу не могли. Он дал нам воды напиться и поделился ужином. В душном тепле кабины мы скоро перестали трястись от холода. Он расспрашивал нас, по большей части про Теньку. Сказал, что один раз видел привозную собаку, похожую на нее, с военными, не то американскими, не то британскими, поди их разбери.

– Они используют таких собак, чтобы искать мины на дороге, вынюхивать взрывчатку, –  рассказывал он, печально качая головой. –  Эти вояки, солдаты эти иностранные – все они в своих касках на одно лицо, и среди них куча юнцов. Мальчишки, заброшенные так далеко от дома! Им рано умирать…

Больше он ничего не говорил, только мурлыкал под музыку, игравшую по радио. Мы сами не заметили, как уснули.

Не знаю, сколько прошло часов, когда водитель разбудил нас.

– Кандагар, –  объявил он. И показал на карте иранскую границу. –  Вам на юго-запад. Но без документов границу не перейти. У иранцев с этим строго. Документы-то у вас есть? Наверняка нет. Ну а деньги?

– И денег нет, –  ответила мама.

– С документами я вам ничем помочь не могу, –  сказал водитель. –  Но деньжат кое-каких наскребу. Не так уж много, но вы хазарейцы, вы мне все равно что родня, и вам они нужнее, чем мне.

Мама не хотела брать у него деньги, но он настоял на своем. Вот так благодаря совершенно чужому человеку мы смогли хотя бы купить еды и снять угол – ведь нам было нужно время разобраться, что дальше делать и куда двигаться. Не знаю, какую сумму водитель нам дал, но, когда мама заплатила за обед и за ночлег, денег осталось всего ничего – только на автобус, отходивший из города поутру. Однако далеко мы на нем не уехали.

Вообще-то этот автобус должен был довезти нас до самой границы, но сломался посреди дороги, в сельской местности. И местность эта сильно отличалась от цветущей долины Бамиана, к которой я привык. Здесь не было ни садов, ни полей – только пустыня да камни, сколько хватало глаз. Днем жарко и пыльно, не продохнуть, а ночью холод, да такой, что спать невозможно.

Выручали только звезды. Отец, помнится, говорил мне: считай звезды, и сон придет. Чаще всего это срабатывало. День и ночь нас мучила жажда, мучил голод. И мозоль на пятке воспалялась все больше и болела все сильнее.

Мы шли много дней – даже не знаю сколько – и наконец добрались до деревушки, где напились из колодца и сделали привал, чтобы мама промыла мою мозоль. Местные стояли в дверях и смотрели на нас с опаской, словно мы с луны к ним свалились.

Мама попыталась узнать у них, как добраться до границы, но те только пожимали плечами и отворачивались. Опять-таки их больше интересовала Тенька, чем мы, а она делала то же, что и всегда: бегала вокруг и все исследовала с помощью своего носа. Когда мы уходили, я заметил, что за нами движется стайка ребятишек, наблюдает издалека. Сразу за деревней был перекресток.

– Ну что? – спросил я маму. –  Куда?

И вдруг заметил, что Тенька резко остановилась. Замерла неподвижно на перекрестке, опустив голову, глядя на землю сбоку от дороги. Я позвал ее, но она даже ухом не повела. И я понял: что-то тут неладно.

Я оглянулся. Деревенские ребятишки тоже остановились, и один или двое из них указывали куда-то – не на Теньку, а вдаль, на дорогу.

А потом я увидел то, что видели они: иностранные военные, несколько человек, медленно приближались к нам. Тот, который шел первым, держал в руках миноискатель – я видел такие штуки еще в Бамиане и знал, для чего они. Военный проверял, нет ли на дороге мин. Кажется, только в этот миг я сложил два и два и сообразил, что делала Тенька. Она нашла мину. Она сделала на нее стойку. Она предупреждала нас об опасности. И нас, и военных.

Но они-то ее не видели. Ее загораживал от них валун, лежавший на обочине. И я сорвался с места. Я даже подумать ни о чем не успел. Просто бросился бежать – к военным, к Теньке, к мине.

Аман

Я бежал со всех ног, махал военным, пытаясь предостеречь их, кричал, вопил, что там мина, указывал туда, где она была, туда, где была Тенька.

Военные остановились и, присев на корточки, взяли меня на прицел.

В этот миг мне показалось, что весь мир замер. Помню, как один из военных поднялся и гаркнул, чтобы я не двигался с места. Английского я тогда, конечно же, не знал, но было и так ясно, чего он от меня хочет. Он приказывал отойти назад, и как можно быстрее.

И я подчинился.

Я пятился, пока мамины руки не обхватили меня сзади. Она рыдала от ужаса, и только тут я сам испугался, осознав, в какой мы опасности.

Военный устремился к Теньке, выкрикивая снова и снова одно и то же слово, которое было адресовано не нам, а собаке:

– Полли? Полли? Полли?

Тенька обернулась, посмотрела на него, вильнула хвостом и снова превратилась в статую: голова опущена, нос уткнут в землю. Тенька никогда не виляла хвостом никому, кроме друзей. Она знала этого военного, а он знал ее.

Похоже, они старые друзья. Иначе этого не объяснить.

Но как? Я ничего не понимал. Дико это, конечно. Я понимал, что мина может в любой момент взорваться, но думал только о том, откуда этот военный и Тенька знают друг друга.

Военный все кричал, чтобы мы отошли подальше, потом махнул рукой, мол, ложись. Мама все тянула меня прочь, почти тащила, пока мы не оказались на дне канавы. Она крепко обхватила меня рукой и ладонью прижала затылок, чтобы я не высунулся наружу.

– Не двигайся, Аман, –  шепнула она мне на ухо. –  Не двигайся.

Все время, что мы там лежали, она непрерывно молилась.

Не знаю, сколько мы пробыли в этой канаве, но промок я насквозь, в ноге пульсировала боль. Мне все время хотелось встать на колени и посмотреть, что происходит, но мама меня не пускала.

Мы слышали, как переговариваются военные, но понятия не имели, что они делают, пока не услышали приближающиеся шаги. Мы подняли головы и увидели, что над нами стоят двое: один – в иностранной форме, другой – в афганской. Тенька тоже крутилась рядом, пыхтела и вид имела очень довольный собой. Военные помогли нам выбраться из канавы, и Тенька стала напрыгивать на нас, радуясь так, будто месяц нас не видела.

– Все в порядке, –  сказал нам афганский солдат. –  Мина обезврежена.

Он произнес это на пушту, но тут же повторил на дари. Похоже, сообразил, что мы хазарейцы и дари – наш язык.

Иностранный военный потряс мамину руку, потом мою. При этом он что-то возбужденно лопотал. Афганец перевел:

– Это сержант Броуди. Он служит в британской армии. Он говорит, что вы поступили очень смело. Вполне вероятно, спасли множество жизней. Он хочет вас поблагодарить. И еще хочет кое-что сказать – по поводу собаки. Он глазам не поверил, когда ее увидел, –  да все мы не поверили. Он сразу узнал Полли. Мы все ее узнали. Я тоже. В мире другой такой собаки нет. Он говорит, что Полли всегда так же радовалась, когда находила мину. Понимала, что хорошо выполнила свою работу, и от этого была счастлива. Сержант Броуди интересуется: откуда она вас знает?

– Как это откуда, –  ответил я. –  Ведь это наша собака!

Они переглянулись – очевидно, не могли взять в толк, о чем я.

– Ваша? – переспросил британский солдат через переводчика. –  Ничего не понимаю… А как давно она у вас? Где вы ее подобрали?

– В Бамиане, –  ответил я. –  Она сама к нам прибилась. Давно уже, наверное, не меньше года назад.

– В Бамиане? – Переводчик был явно изумлен. Да и его спутник тоже. –  Сержант Броуди говорит: не может этого быть. Бамиан в сотнях миль отсюда к северу. Это просто невозможно.

Переводчик еще говорил, а военный уже стал беспокойно озираться.

– Сержант Броуди говорит, что нельзя больше стоять и болтать у всех на виду, –  продолжил переводчик. –  За нами могут следить талибы_ª. У них везде есть глаза. Мы уже попадали в засаду на этой дороге. Но сержант хочет узнать все подробности – про вас и Полли. Он предлагает пойти в деревню. Там безопаснее.

Сержант Броуди взял меня за руку, и мы двинулись обратно в деревню. За нами шагали другие военные, впереди бежала Тенька, как обычно показывая дорогу, и толклась вокруг местная ребятня.

Аман

Мы сидели в одном из деревенских домов, переодетые в сухие вещи, которые нам с мамой дали местные жители, и прихлебывали чай из стаканов. В комнате было полно народу, и все, включая переводчика и этого самого сержанта Броуди, слушали мой рассказ: как много месяцев назад – наверное, уже больше года прошло – Тенька забрела к нам в пещеру, изголодавшаяся, с раной на лапе, и как она потихоньку выздоровела, и как мы все вместе отправились в Англию, где будем жить в Манчестере, у моего дяди Мира, который однажды жал руку Дэвиду Бекхэму.

Тут военные расхохотались. Оказалось, что среди них тоже есть пара болельщиков «Манчестер Юнайтед» и фанатов Дэвида Бекхэма. Я понял, что оказался среди друзей.

Все это время Тенька лежала возле меня, положив голову мне на ноги, и разглядывала собравшихся в комнате.

Когда я закончил, первым заговорил сержант Броуди – как обычно, через переводчика.

– Сержант говорит, что теперь его очередь рассказать вам об этой собаке, –  начал он. На дари переводчик говорил с непривычным для моего уха акцентом, но в целом мы с мамой его понимали. –  Он говорит, что вам трудно будет в это поверить. Ему и самому не верится. Но это чистая правда. Он опросил всех солдат, которые были здесь примерно год назад, и все с ним согласились. Сомнений быть не может. Мы знаем эту собаку. Эта собака – ее зовут Полли, и она обнаружила больше дорожных мин – военные называют их СВУ, самодельное взрывное устройство, –  чем любая другая собака в армии. Семьдесят пять штук. Сегодня была семьдесят шестая. Но четырнадцать месяцев назад эта собака исчезла, говорит сержант. Он хорошо помнит, как это произошло. И я тоже.

В тот день, как и сегодня, мы патрулировали окрестности. С нами шел сержант Броуди. Он был проводником Полли. Когда он возвращался в Англию, Полли жила в его семье. Сержант тренировал ее, заботился о ней, жил с ней на базе. Это лучшая ищейка, какую он встречал, говорит он. И любой вам это подтвердит. Так вот: мы патрулировали округу, сержант Броуди и Полли, как обычно, шли впереди, проверяя обочины. Когда Полли насторожилась, мы остановились. И тут из засады на нас напали талибы_ª.

Перестрелка длилась около часа, а когда закончилась, мы обнаружили, что капрал Бэнфорд ранен, а Полли пропала. Ее нигде не было видно. Как сквозь землю провалилась. Мы звали ее, звали, но долго задерживаться на одном месте было нельзя. Слишком опасно.

Мы вызвали вертолет, чтобы он забрал капрала Бэнфорда и как можно скорее доставил в госпиталь. К сожалению, было слишком поздно. По дороге в госпиталь капрал умер. На следующий день мы вернулись и снова стали искать Полли. Предупредили все патрули, чтобы тоже смотрели внимательно. Но она исчезла без следа. Мы решили, что ее убили. В тот день мы потеряли двух бойцов. Полли мы считали одной из нас.

Переводчик сделал паузу, дожидаясь, пока сержант снова заговорит.

– Сержант Броуди говорит, –  продолжил он, –  что талибы_ª намеренно отстреливают поисковых собак – знают, что они для нас на вес золота, знают, сколько жизней они спасают. Он решил, что Полли постигла такая же участь. На задворках базы мы поставили ей маленький памятник. И вот проходит четырнадцать месяцев, и мы выходим сегодня в рейд, и тут ты – машешь руками, кричишь, и она делает стойку на мину точно так же, как в последний раз, когда мы ее видели. Невероятно! Если я правильно понял, эта собака прошла сотни миль на север, прежде чем встретила в Бамиане тебя, и сотни миль в обратную сторону. Понимаю, звучит глупо, но я готов об заклад побиться, что она знала, куда идти. Нашла человека, который будет о ней заботиться, и это оказался ты, а потом решила вернуться к своим. Похоже, она помнила дорогу домой – вроде как ласточка.

Когда он произнес эту последнюю фразу – о том, что Тенька помнила дорогу домой, –  я вдруг понял, что он прав. Куда бы нас ни заносило, Тенька, казалось, всегда знала, куда идти. Мы с мамой шли за ней, а не наоборот. И все остальное теперь стало мне ясно – эта манера Теньки всегда бежать впереди, уткнув нос в землю и обнюхивая обочину. Так ее учили. Это армейская ищейка, как и предположил водитель грузовика.

– Поверь, когда об этом услышат на базе, –  добавил переводчик, –  для наших парней, говорит сержант, ты будешь просто-таки герой. Ведь это ты предупредил нас о мине. А еще спас Полли, выходил ее и привел обратно к нам. Они будут «выше луны от радости», как говорят по-английски. А уж как обрадуется дочка сержанта в Англии! Она эту собаку просто обожала. Вся семья ее любила, а сержант больше всех. Ты просто-таки герой – иначе и не скажешь.

Аман

Когда мы снова двинулись в путь, сержант Броуди обратил внимание, что я хромаю, и мама через переводчика объяснила про мозоль на моей ноге. И меня подвезли до базы: сержант Броуди посадил меня на закорки и нес всю дорогу. С тех пор как умер отец, никто меня так не катал. Это было здорово!

Сержант оказался прав. На базе нам все были рады: и мне, и маме, и в особенности Теньке. Все беды отступили. Мы спали в теплой постели, ели досыта, мылись когда хотели. А еще там была женщина-врач, которая осмотрела мою мозоль. Она сказала, что в рану попала инфекция и, пока она не заживет, мне лучше побыть на базе и лишнего не ходить. А маме даже разрешили позвонить дяде Миру в Англию.

Мама, Тенька и я – мы провели на базе, наверное, около недели. Нам выделили отдельную комнатку, мама отсыпалась, а я, когда стал чувствовать себя лучше, играл с военными в футбол.

Там-то я и пристрастился к «Монополии». Играть меня научил сержант Броуди. Я нахватался кое-каких английских слов, а он немного освоил дари. Мы с сержантом Броуди и Тенькой проводили много времени вместе, когда он не был занят в рейдах. Как и другие военные, он все щелкал нас с Тенькой на телефон и слал фотографии домой.

Однажды он показал мне по видеосвязи дочку и жену. Они махали мне из самой Англии и кричали: «Спасибо, что спас Полли!» Он хотел меня порадовать, но у меня на душе было смутно. Я не мог отделаться от тревожного чувства. И Тенька, похоже, тоже.

Я понимал, что, как только нога заживет, придется отсюда уезжать, и собака, казалось, тоже это понимала. С каждым днем Тенька все больше и больше ластилась к нам. Хотя видно было, что с военными ей тоже нравится, особенно с сержантом Броуди. В память о ней он даже сохранил мячик, в который она любила играть. Военные бросали ей мячик, и она мчалась за ним, приносила, но из пасти не выпускала, пока ей не давали взамен какое-нибудь угощение.

Но длились эти игры недолго. Она всегда возвращалась ко мне и садилась рядом. Я ловил на себе ее взгляды, и мы оба понимали, что думаем об одном и том же. Кто она – Полли? Или Тенька? Останется ли она с нами, когда настанет время уходить?

Я знал ответ. И она знала. Но, по-моему, мы дружно надеялись, что ошибаемся. Я чувствовал, что она теперь принадлежит больше им, чем нам. Армейская собака. Собака сержанта Броуди. Полли, а не Тенька. Она по-прежнему спала с нами, в нашей комнате, и днем часто лежала рядом, пристроив голову мне на ноги. Я продолжал надеяться, что она уйдет с нами, но в глубине души понимал, что этого не будет, что она останется на базе с военными, что ее место – рядом с сержантом Броуди.

Она это тоже понимала и грустила так же, как я. Мама тоже приуныла. Потом она часто признавалась: мол, никогда бы не подумала, что собака может так запасть в душу.

Наверное, военные тоже видели, как я тоскую. И какими бы уставшими они ни возвращались на базу после патрулирования – с винтовками, в касках, –  для меня у них всегда была припасена улыбка. Все уже знали, почему мы ушли из родных мест, от чего бежим, знали, как обошлась с мамой полиция и как умерла бабушка.

Сержант Броуди зашел к нам вечером накануне нашего отъезда. При нем был переводчик, который сказал, что военные собрали нам немного денег на дорогу, «пустили шапку по кругу», как он выразился. По печальному выражению лица сержанта я сразу понял, о чем сейчас пойдет речь. Он говорил через переводчика и почти не поднимал глаз.

– Насчет Полли… Мне очень жаль, Аман, но ей придется остаться здесь. Она служебная собака. Может, вы с ней еще увидитесь, в Англии, я имею в виду. Как тебе идея?

Он просто пытался смягчить удар – я это прекрасно понимал. Кто знал, доберемся ли мы вообще до Англии, если рядом не будет нашей хвостатой проводницы?

Когда он ушел, я долго плакал. Все не мог успокоиться. Мама сказала: оно и к лучшему, даст бог, сами справимся. И уж на этот раз, заявила она, мы будем беречь деньги как зеницу ока. Так что в последнюю ночь на базе я почти не спал – выдалбливал каблуки нашей обуви. Лучшего места, чтобы спрятать деньги, мы не придумали. Тенька лежала рядом на кровати и не сводила с меня глаз. Она тоже знала, что через несколько часов нам придется расстаться.

Мне даже смотреть на нее было больно.

На следующее утро военные собрались нас проводить, и Тенька тоже пришла. Сержант Броуди скомандовал троекратное ура, а потом выступил вперед, чтобы попрощаться. Он вложил мне что-то в руку. При нем, как всегда, был переводчик.

– Это наш полковой знак, Аман, –  пояснил он. –  Сержант говорит, что ты его заслужил. Он выражает надежду, что вы благополучно доберетесь до Англии. И тогда, если вам понадобится помощь, смело обращайтесь к сержанту. Он всегда к вашим услугам. И если захочешь увидеть Полли, не стесняйся. С сержантом всегда можно связаться через полк. Он от души благодарит тебя за то, что ты привел Полли обратно и спас жизни наших солдат. Он никогда не забудет, что ты сделал для нас, для наших товарищей, для всего полка.

Я присел на корточки, чтобы попрощаться с Тенькой, погладил ее по голове и потрепал за ушами. Но ни слова не произнес. Я знал, что если заговорю, то заплачу, а я не хотел плакать перед военными.

Когда машина тронулась, мне больше всего хотелось, чтобы Тенька сейчас запрыгнула в нее и уехала с нами. Но я знал: она этого не сделает. Это невозможно.

В тот день я видел ее в последний раз.

Нас довезли до ближайшего города и посадили на автобус. Я все еще сжимал в руке подаренный полковой знак. И только в автобусе рассмотрел его. Он был серебристый, как звезда, а в середине изображены стены замка. И какая-то надпись внизу, которую я тогда еще не мог прочитать.

(Королевский английский полк, вот что там было написано. Я до сих пор храню этот знак. Всюду вожу его с собой.)

Мы снова пустились в путь. Нас ждала Англия, ждал дядя Мир, ждал Манчестер. Помню, как я сидел в автобусе и изо всех сил старался думать о Дэвиде Бекхэме, чтобы не скучать по Теньке. Но ничего не выходило. Я посмотрел на полковую звезду и сжал ее в ладони. И только тут мне стало немного легче. С тех пор серебряная звезда всегда мне помогала.

Дедушка

Все то время, что Аман рассказывал мне свою историю, он почти не поднимал глаз. Складывалось впечатление, что он заново проживает свои воспоминания и не хочет ни на что отвлекаться. Его речь шелестела тихо, еле слышно, словно он говорил сам с собой. Иногда мне приходилось подаваться вперед, чтобы расслышать, что он шепчет. Но голос у него ни разу не дрогнул – до самого финала, когда ему пришлось расстаться с Тенькой. Тут в его голосе зазвенели слезы.

Когда он внезапно вскочил и бросился вон, я сразу понял: он не хочет расплакаться передо мной. Я допускал, что он может и не вернуться, потому что гордость не позволит ему предстать передо мной в таком виде. Но все же решил подождать: у меня теплилась слабая надежда, что он ушел не насовсем. В конце концов, один раз он уже возвращался, так ведь?

Сидя в одиночестве за столом, я жалел только об одном – что рядом сейчас нет Мэтта. Будь тут Мэтт, Аман не рванул бы вот таким манером прочь. Они друзья, лучшие друзья. Мэтт нашел бы правильные слова.

Именно в этот момент, под свежим впечатлением от рассказанной Аманом истории, я в первый раз всерьез задумался о том, можно ли как-то помочь Аману и его матери – помочь чем-то большим, чем просто посещением.

Чем дольше я сидел и думал о нищете, в которой они жили на родине, о страданиях, которые выпали на долю Амана и его родных, об их смелом решении выбраться из Афганистана и попасть в Англию, тем ненавистнее мне становилась сама мысль о том, что они заперты здесь, как преступники. На моих глазах творилась ужасающая несправедливость. История Амана заставила меня вспомнить, что я вообще-то журналист. Мне захотелось узнать о нем больше.

Да что там больше – всё!

Через несколько минут Аман таки вернулся, но не один, а с матерью. К такому повороту я готов не был. Сколько всего я еще хотел у него спросить! Надеялся, что он вернется и продолжит с того места, на котором остановился. Но в присутствии матери Аман становился гораздо застенчивее и сдержаннее – это я уже заметил, поэтому не надеялся, что он будет говорить так же просто и свободно, как раньше. Лицо у матери было заплаканное, вид взвинченный. Она раскачивалась вперед-назад, теребя в руках носовой платок.

Потом она заговорила, но на родном языке, обращаясь к Аману. Когда она закончила, он перевел:

– Мама говорит, что решила прийти и сама вам сказать: мы не можем вернуться в Афганистан, там ее арестуют и замучают. Говорит, что Талибан_ª не побежден, что талибы_ª везде, всюду, и в полиции тоже. Ее убьют – так же, как убили отца. Она говорит, что мы уже шесть лет живем в Англии. Это наш дом. Говорит, что наш адвокат уже ничем не может нам помочь, даже апелляцию подавать больше нельзя. Она молит Бога, чтобы вы нам помогли. Она видела это во сне, но пришла просить вас об этом лично. Она умоляет вас сделать так, чтобы ее сон стал явью.

Я не знал, что сказать, понимал только, что должен сказать хоть что-то, должен как-то их обнадежить, но при этом не давать обещаний, которых не смогу сдержать.

– Скажи матери: я очень постараюсь вам помочь, сделаю все, что в моих силах, –  проговорил я. –  Но она должна понимать, и ты тоже должен понимать, Аман: я не юрист. Я не знаю в точности, что делать, как тут вообще можно помочь. Понимаю только одно: чтобы сделать хоть что-нибудь, мне нужно узнать всю вашу историю целиком – с того момента, как вы расстались с Тенькой и сели в автобус, до сегодняшнего дня. Как вы все-таки добрались до Англии? Как жили все это время, и как так вышло, что вы оказались здесь? Чем больше я буду знать, тем лучше. Мне нужно знать все.

Аман снова обратился к матери, переводя ей мои слова. Она тем временем поуспокоилась, взяла себя в руки. Потом он повернулся ко мне, набрал в грудь воздуха и снова заговорил – но неохотно, словно не желал вызывать в памяти то, что было дальше, словно боялся пережить эти моменты вновь.

Аман

Хорошо, если вы считаете, что это поможет, я расскажу, как дело было дальше. Значит, автобус. Мы сели в автобус. Очень удобный, кстати, я в таком удобном автобусе никогда раньше не ездил. Я скучал по Теньке, еще как скучал, но все-таки настроение у меня было приподнятое. Может, я думал, что этот автобус повезет нас прямиком в Англию. Не забывайте, мне было всего восемь. Я толком и не знал, где она, эта Англия: далеко ли до нее добираться, сколько времени это займет.

Если бы знать заранее, какая долгая и страшная дорога нам предстоит, я бы, может, ни за что не сел в этот автобус. После него, как выяснилось впоследствии, никаких удобств и радостей нам еще долго не светило.

Когда мы добрались до иранской границы, мама стала сама не своя от беспокойства, я это видел. Сказала мне, что мы будем играть в игру. Если пограничники зайдут в автобус и начнут проверять документы, притворимся спящими. Так мы и сделали. Я слышал, как они прошли по автобусу, но рядом с нами останавливаться не стали. Я осмелился открыть глаза, только когда автобус тронулся снова. Пронесло.

– Вот видишь, Аман, –  шепнула мне мама. –  Бог милостив. Бог нам помогает.

Она сказала, что с военной базы позвонила человеку, к которому дядя Мир советовал обратиться в Тегеране – следующем крупном городе на нашем пути. Он нас встретит и обо всем позаботится. Мол, теперь нам не о чем беспокоиться. Наверное, бо́льшую часть пути я продрых, потому что мало что помню из этой поездки – только свое ощущение, что ей не будет конца.

Друг дяди Мира действительно нас ждал, как мама и обещала. Он повел нас по городу, велев ни с кем не говорить и никому не смотреть в глаза, в особенности полицейским. Сказал, что если нас поймают, то посадят в тюрьму или отправят обратно в Афганистан. Мы, конечно же, слушались его от и до. Он отвел нас сперва к одному человеку, которому мама дала денег, потом к другому, которого друг дяди Мира называл переправщиком, –  ему мама тоже заплатила.

Симпатии все эти люди не вызывали. Доверия тоже. Они обращались с нами как с мусором. Я совершенно потерялся в этом чужом, враждебном мире, по которому нас больше не вела верная Тенька. Но у меня была серебряная звезда. Я тайком носил ее в кармане. Никогда не доставал – вдруг кто увидит. Я сжимал ее в руке, когда мне было страшно, а страшно мне было почти постоянно, и еще обязательно перед тем, как лечь спать. Это был мой талисман, мой амулет удачи.

Друг дяди Мира уверял нас: все будет в порядке, доедем до Англии в лучшем виде. И дорога, и пропитание – все нам обеспечат. Ни о чем не беспокойтесь, говорил он, вообще ни о чем не беспокойтесь.

Мы на него полагались. Мы ему верили. А что нам оставалось делать? Выбора-то у нас не было. Но оказалось, что дальше нас ждал сплошной кошмар. Нас заперли в подвале, заявив, что, пока все не устроится, на улицу выходить нельзя. Там мы провели много дней. Нам приносили еду и воду, но наружу не выпускали, только в туалет. Мама говорила, что ощущает себя так, словно вновь очутилась в тюремной камере в Афганистане.

Однажды ночью за нами пришли, вывели в темный переулок и затолкали в кузов пикапа. Помню, я смотрел наружу и видел яркие огни города. Когда мы остановились на светофоре, я сказал маме: давай вылезем и убежим, лучше сами, чем вот так. Но тут пикап тронулся, и шанс сбежать мы упустили.

Другого нам так и не представилось.

Где-то на окраине города пикап остановился. Там нас уже ждали. Велели вылезти и забраться в кузов огромной фуры. На первый взгляд показалось, что кузов пустой, но выяснилось, что нет. В глубине обнаружился большой металлический контейнер, дверцы были распахнуты настежь. Нас втолкнули в него, швырнули пару одеял, сказали сидеть тихо и ушли. Внутри была непроглядная темень и холодина. Мы съежились в уголке, мама как заведенная твердила, что все будет в порядке, что дядя Мир знает, что делает, что это хорошие люди и они о нас позаботятся, что все для нас, даст бог, сложится удачно.

Несколько часов спустя мы услышали снаружи голоса, и, когда фура завелась и тронулась, я поверил было, что мама права, во всем права, что худшее, похоже, действительно позади. Я повторял себе, что скоро мы окажемся в Англии у дяди Мира, где теплые постели, и водопровод, и телевизор, и я пойду на матч «Манчестер Юнайтед» и увижу Дэвида Бекхэма. Может, даже пожму ему руку.

Но не только эти мысли поддерживали меня. Сил мне придавали серебряная звезда и воспоминания о Теньке – как она рысила впереди, помахивая хвостом, и время от времени останавливалась и оглядывалась: мол, вы там идете? В ее глазах читалось, что нужно просто следовать за ней – и все будет хорошо. Я думал о ней, представлял ее себе, и, несмотря на голод, холод и страх, мне на какое-то время становилось немножко лучше – но ненадолго.

Я почти задремал, как вдруг фура остановилась. Мы услышали шаги внутри кузова, потом – голоса за стенкой контейнера.

– Полиция, –  прошептала мама. –  Это полиция. Нас обнаружили. Господи, пожалуйста, только не это. Господи, пожалуйста, только не это…

Она обхватила меня обеими руками и прижала к себе, безостановочно целуя, словно в последний раз в жизни.

Аман

Дверь контейнера распахнулась. Дневной свет ослепил нас. Сначала мы даже не могли разглядеть, кто там.

Но это оказалась не полиция.

Это были наш переправщик и его подручные – те самые люди, которые нас здесь заперли. Они сказали, что мы ждем других людей, которые тоже поедут с нами, и, если хочется, пока что можно вылезти и размять ноги.

Мы находились, насколько я понял, в погрузочной зоне какого-то склада, фур вокруг было много, а людей не очень. Надо было сразу оттуда бежать, но один из бандитов не спускал с нас глаз, и мы так и не решились дать деру.

А через несколько минут это стало уже и невозможно.

Прибыли другие беженцы, и нас всех загнали обратно в тот же контейнер, дали еще одеял, немного фруктов и пару бутылок воды. Двери с грохотом захлопнулись, и переправщик рявкнул: что бы ни происходило, никаких криков, иначе нас всех поймают и бросят в тюрьму. Мы слышали, как наш контейнер заставляют другими грузами.

Помню, глаза у меня не сразу привыкли к темноте. Только потом я разглядел наших спутников.

Когда фура тронулась, мы некоторое время сидели молча и просто глядели друг на друга. Я насчитал двенадцать человек – по большей части это были иранцы, а еще семья из Пакистана: мать, отец и маленький мальчик. Из Афганистана, кроме нас, была еще пожилая пара из Кабула.

Разговорились мы благодаря Ахмеду, мальчику из Пакистана. Он первым подошел ко мне и показал свой игрушечный паровозик: я был там единственным ребенком, и он, наверное, сразу почувствовал, что мы друг друга поймем. Помню, паровозик был из ярко-красной пластмассы, и Ахмед им очень гордился.

Опустившись на колени, Ахмед продемонстрировал, как паровозик ездит по полу, и тут же похвалился, что его дедушка работает на железной дороге в Пакистане. По секрету я показал ему серебряную звезду, которую дал мне сержант Броуди. Ахмед с удовольствием ее рассмотрел. А потом засыпал меня вопросами – и о звезде, и обо всем прочем. Сказал, что хочет со мной дружить, потому что у нас похожие имена. Скоро мы уже вовсю болтали. В начале пути мы с Ахмедом много смеялись и играли, поднимая настроение взрослым. Но длилось это недолго. Иссяк наш смех, наверное, примерно тогда же, когда фрукты и вода.

Не знаю, куда фура нас везла, не знаю, сколько дней и ночей мы были заперты в контейнере. Нас не выпускали ни разу, даже в туалет – вообще никуда. А кричать мы не отваживались. Воды нам больше не приносили, еды тоже. По ночам мы мерзли, а по дневной жаре задыхались.

Когда я просыпался, мне хотелось одного – снова заснуть, чтобы забыть о происходящем, забыть о жажде и голоде, которые мучили меня каждую секунду. Просыпаться я ненавидел. Все разговоры сводились к одному: люди гадали, где мы – еще в Иране, или в Турции, а может, уже в Италии. Но все это мне ни о чем не говорило – я понятия не имел, что это всё за края такие.

Большинство наших спутников, в том числе и Ахмед с родителями, стремились в Англию, как мы, но несколько человек хотели в Германию или Швецию. Для некоторых это была уже не первая попытка – например, старички из Кабула, у которых в Англии жил сын, рассказали, что их уже дважды ловили и отправляли обратно. Но сдаваться они не собирались.

Под конец люди перестали делиться историями, все разговоры смолкли – кругом только стонали и плакали. А еще молились. Мы все молились. Мне казалось, что мы движемся по длинному темному тоннелю, в конце которого нет ни лучика света. И, что хуже всего, воздуха тоже нет. Люди задыхались и кашляли, Ахмеду стало плохо. Но он по-прежнему не выпускал из рук свой красный паровозик.

А запах! Этот запах я никогда не забуду.

Потом я, наверное, потерял сознание, потому что больше ничего не помню. Когда я очнулся – не знаю, сколько времени прошло, может, несколько дней, –  фура как раз остановилась. Вокруг стоял крик и плач – наверное, это меня и разбудило. Вскочив на ноги, мама и другие наши спутники колотили в стенку контейнера, требуя нас выпустить.

Когда к нам наконец пришли, меня вытащили наружу еле живым.

Но мне повезло больше, чем маленькому Ахмеду.

Когда отец вынес его на свет, мы сразу увидели, что он мертв. Мама Ахмеда горестно взвыла. Словно крик боли вырвался из самой глубины ее души – крик, который, наверное, теперь всегда будет отдаваться у нее внутри. Ни разу я раньше не слышал такого чудовищного вопля и надеюсь больше никогда не услышать.

В тот же день мы похоронили Ахмеда, а игрушечный паровозик его мама отдала мне. Ведь я был Ахмеду как брат, сказала она.

Красный паровозик Ахмеда и сейчас лежит у меня дома, в Манчестере. Когда за нами пришла полиция, мне не разрешили взять его с собой. Я его забыл, хотел за ним вернуться, но мне не дали. Сказали, на это нет времени. Так он и остался у меня в комнате на подоконнике.

Ахмед иногда мне снится, и почти всегда это один и тот же сон. Я вижу его вместе с Тенькой и сержантом Броуди, они играют втроем под стенами замка. Кругом ночь, небо похоже на потолок, расписанный звездами, и Ахмед кидает Теньке мячик.

Удивительно: во сне люди, которые никогда друг друга не видели, могут встретиться в месте, в котором никогда не бывали.

Аман

Когда мы выгрузились из фуры, мама сказала, что мы в Турции.

Честно говоря, мне было все равно, где мы. Дальше у меня все размывается. Помню, как я болел, но было еще много такого, что я вспоминать не хочу. Мы опять ехали на фурах, один раз по морю переправлялись, но, даже когда нас всех свалила морская болезнь, это был не такой кошмар, как в контейнере. Там мы словно в черную дыру провалились.

Снова и снова мы пересаживались из пикапа в пикап. Кусок пути через горы – не знаю, через какие, –  мы проделали на лошадях. Один раз остановились на ночлег в пастушьей хижине и застряли там на много дней, потому что начался буран. Но к снегу мне не привыкать. В Бамиане его было много. Звезды сияют ярче, когда на земле снег, и небо кажется ближе.

Шли мы и пешком, обходя в ночи пограничные заставы. Однажды услышали стрельбу, но наш проводник сказал: это пограничники просто попугивают. Мы шли, шли – и как-то в конце концов дошли. У мамы, кстати, никогда не было вопроса – как. Бог помог, говорила она.

Потом был еще один долгий переезд на фуре – на этот раз нам по крайней мере давали еду и воду и было чем дышать. Это путешествие мы перенесли не так тяжело. Наверное, начали привыкать. К тому времени мы уже хорошо знали друг друга и понимали, что надо держаться вместе. Это очень помогало.

Старички, муж с женой из Кабула, говорили мало, но всегда всех подбадривали, не уставали повторять, что скоро мы приедем, что уже осталось недолго. Нам всем хотелось в это верить, и поэтому, наверное, мы верили. Этим старичкам я очень полюбился – они сами так говорили, мол, я напоминаю их сына в детстве. Вообще, обо мне все заботились, следили, чтобы мне хватало еды и воды. Я часто потом думал, почему наши спутники так обо мне пеклись. Скорее всего, не хотели, чтобы на их глазах умер еще один ребенок.

В этом путешествии я всем им стал кем-то вроде сына.

Из тревожных разговоров взрослых я уяснил, что самая опасная часть пути – последний отрезок, переправа через Ла-Манш. Считалось, что единственный способ пересечь пролив – спрятаться в фуре и надеяться, что пронесет. Но попадались многие.

Мама ужасно боялась, что нас поймают. Вот тогда-то у нее и случилась в первый раз паническая атака. В каком-то смысле это нас и спасло. Старички из Кабула взялись ее опекать и успокаивать. Наверное, поэтому они нас и выбрали – из-за маминой панической атаки, а еще, может быть, потому что я напоминал им сына.

Они все обговорили между собой и хотят нам помочь, заявили они однажды. Всем помочь они не могут. Как бы им этого ни хотелось. А дело вот в чем: французское побережье кишит полицией. Сотни людей ждут возможности переправиться через пролив в Британию. Здесь крутятся толпы переправщиков, которые предложат провезти нас в кузове фуры, но все они мошенники. Им нужны только наши деньги.

Сами понимаете, после всего, через что мы прошли, у нас не было оснований этому не верить. Переправщики, может, и посадят вас в фуру, сказали старички, но полиция и пограничники нынче очень дотошны, проверяют все фуры до единой. Если повезет, то проскочите. Предыдущие два раза старичков ловили именно на этом этапе. И они придумали другой способ. Может, он сработает, а может, и нет, сказали они, но во всяком случае это точно лучше, чем пытать счастья в очередной фуре. Мама спросила про деньги, но они заявили, что ничего с нас не возьмут. Мы же все из Афганистана. Мы все братья и сестры.

Так вот, вы хотели знать, как мы попали в Англию? Сначала долго кантовались во Франции, среди таких же беженцев, как мы. На побережье целый лагерь образовался. Там, кстати, было не так уж плохо. Еда имелась. И крыша над головой. Мы жили в палатках внутри огромного здания.

Мы с мамой и старичками из Кабула поселились в одной палатке. Самое классное, что там были толпы детей, и мы все вместе играли в футбол. Иногда даже собирали команды – ну там, «Манчестер Юнайтед» против «Барселоны». Сами понимаете, за кого играл я.

У старичков был мобильный телефон, по нему мама пару раз звонила дяде Миру в Манчестер и однажды даже дала трубку мне. Дядя Мир сообщил мне, что «Манчестер Юнайтед» накануне победил. Они обыграли «Ливерпуль» два-ноль, и Дэвид Бекхэм стал лучшим игроком матча. Дядя Мир сказал, что ждет не дождется, когда мы с мамой приедем к ним с Миной и он поведет меня на игру «Манчестера».

В ту ночь, когда мы сбежали из лагеря, мама, помню, тряслась от страха. А я только радовался. Мы ушли все вместе – старички из Кабула, я и мама, –  да и не мы одни дали тягу той ночью. Мы пролезли через дыру в заборе и бросились в темноту полей. Помню, где-то лаяли собаки, и это, конечно, глупость, но у меня мелькнула мысль: а вдруг это Тенька нашла нас по следу… Правда ведь, глупость?

Наконец мы выбрались на тропинку, а тропинка вывела нас на проселочную дорогу. Мы шли по ней некоторое время и добрались до перекрестка. Через несколько минут появилась машина, тянувшая трейлер. За рулем сидел сын кабульских старичков – это он в детстве был вылитый я, напомнили наши спутники. Мы не теряли ни минуты. Сын старичков помог нам всем забраться в трейлер и велел спрятаться. Мы забились под кровать. Он закрыл дверь, и мы услышали, как в замке повернулся ключ.

– Если повезет, –  сказал старик, –  через пару часов будем в Англии, а может, и того быстрее. Только молчите. Ни слова!

Мы и молчали, и никто нас не обнаружил. Вот так мы въехали в Англию – в трейлере, под кроватью. Дядя Мир и тетя Мина ждали нас на заправке – наверное, мама условилась с ними по телефону. Мы попрощались со старичками, и дядя Мир на своем такси повез нас домой, в Манчестер. Оказалось, что в жизни он так же любит поболтать, как и по телефону. Он был так рад нас видеть, что трещал почти всю дорогу.

На следующий день дядя Мир отвел нас в отделение манчестерской полиции, чтобы мы запросили убежища и зарегистрировались как беженцы. Чем быстрее вы это сделаете, тем лучше, сказал он. Мы с мамой были счастливы. Думали: все позади. Наконец-то мы в Англии. Наконец-то нам ничего не угрожает.

Но радоваться было рано.

Аман

Это было почти шесть лет назад. И шесть лет все было хорошо. Дядя Мир, как и обещал, нас поддерживал. Не знаю, что бы мы без него делали.

Сейчас он в больнице на операции, поэтому не может нас навещать. Он обещает приехать, когда его выпишут, –  если, конечно, он нас тут еще застанет. Каждый день звонит. Мы живем в маленькой квартирке прямо над дядей Миром и тетей Миной, по соседству располагается офис его таксомоторной фирмы. Иногда я там на подхвате, сижу на телефоне на пару с тетей Миной. Это прикольно. Мне нравится.

И страна эта мне тоже нравится. Ну то есть нравилась, пока нас не запихали сюда. С тех пор прошло четыре недели и шесть дней. Дома, в Манчестере, у нас в общем-то все есть: и еда, и водопровод, и даже горячая вода. Согласитесь, есть разница с пещерой в Бамиане. Раз в неделю дядя Мир водит меня в мечеть, и примерно раз в месяц мы ходим на «Манчестер Юнайтед». Чаще не получается – все-таки дорого.

Дядя Мир относится ко мне как к сыну. Мы играем в «Монополию», в скрэбл, в шахматы – да во что мы только не играем! Он любит настольные игры. В «Монополию» я всегда его обыгрываю, как вас. Зато он всегда побеждает в скрэбл. Но когда-нибудь я и тут его обойду. И да, я таки увидел вживую Дэвида Бекхэма! Руку не пожал, но почти. Зато автограф получил.

Не то чтобы все было гладко, нет, особенно в первое время. В младших классах были дети, которые меня донимали. Я ведь не говорил по-английски, совсем никак. Приходилось трудновато, но язык я скоро освоил. Потом был этот наглый мальчишка – Дэн Смарт его звали, –  он не давал мне проходу на площадке. Толкался, шипел: убирайся туда, откуда приехал. Но Мэтт с ним быстро разобрался, вправил ему мозги, сказал, что он подонок и кретин, –  и еще много чего сказал, все я лучше повторять не стану. В итоге Дэн от меня отстал. А мы с Мэттом с тех пор лучшие друзья. Так что в школе все отлично, больше никаких проблем.

Маме труднее. Она тоскует по Бамиану гораздо сильнее, чем я. Наверное, больше всего она скучает по друзьям. До сих пор горько плачет, когда вспоминает бабушку и отца и все, что нам пришлось пережить. Помогает подруге, которая держит благотворительный магазин на нашей улице, чинит для нее вещи на швейной машинке. Шьет она замечательно. А еще мама преподает дари, дает уроки местным детям – но не за деньги. Если ты беженец, работать за деньги тебе нельзя. До сих пор у нее иногда бывают приступы паники, и врач даже выписал ей таблетки. Но от них клонит в сон, поэтому мама не очень-то их принимает. Она следит, чтобы я хорошо учился в школе, потому что хочет, чтобы в будущем я нашел хорошую работу и никогда не был бедным.

Сейчас я учусь в академии «Бельмонт». В общем-то мне все там нравится, кроме домоводства. В следующем году у меня экзамены, а уже в этом году я буду сдавать математику, на год раньше, потому что математика дается мне легко. Мистер Белл – это наш учитель математики – говорит, что если я буду прилежно заниматься, то поступлю в университет. Ну то есть все это у меня в планах было. Мама тоже хочет, чтобы я поступал в университет, –  тогда я смогу стать инженером, как хочу. Я мечтаю строить мосты. Мосты – это моя страсть. Английский мне труднее дается. Говорю я нормально, но пишу не очень грамотно.

Зато в футбол я играю отлично, скажу я вам! Я же показывал вам фотографию, помните, ну, которую мне товарищи по команде прислали? Мы в том году выиграли турнир школьных команд, и в позапрошлом тоже. Мы круче всех! И это не пустые слова. Мы правда круче всех!

Одно только все это время не давало нам покоя: разрешат ли нам остаться, одобрят ли убежище? Этот вопрос мрачной тенью нависал над нами. Я к ней как-то привык, а вот мама переживала. Дядя Мир заверял ее, что все будет хорошо, что, по словам юриста, мы всё сделали как надо, что шансы на получение убежища очень высокие и нужно просто жить и ни о чем не беспокоиться.

Но проще сказать, чем сделать. Шесть лет наше прошение ходило по инстанциям – ни ответа, ни привета.

И вдруг однажды приходит письмо, где говорится, что мы должны вернуться в Афганистан, –  вот просто так, катитесь, и все. Мы пытаемся оспорить это решение. Рассказываем, каково приходилось в Афганистане нам и нашим родным, как над нами издевалась полиция, объясняем, что там всюду талибы_ª, что они убили отца за сотрудничество с американцами и бабушка тоже погибла из-за них. Опять говорим, что маму в полиции пытали.

Все это мы уже рассказывали, и не раз, но что толку. У них на всё есть ответ. В Афганистане теперь все иначе, говорят они нам. Там совершенно безопасно, уверяют они, и в полиции теперь другие люди. Но у нас же остались там друзья, и они все в один голос твердят, что талибы_ª по-прежнему в силе, а полицейские творят всё такой же беспредел. Там идет война – как можно этого не понимать?

Но нас никто не слушает. Все аргументы хороши, лишь бы от нас избавиться – по крайней мере, создается такое впечатление. Мы доказываем, что действительно нуждаемся в убежище, что Англия успела стать нам домом. Здесь уже все родное. Но они и знать ничего не хотят и, как я уже сказал, даже не разрешают подать апелляцию.

Мама ужасно из-за всего этого переживала. Временами ни спать, ни есть не могла, и было ясно, что рано или поздно у нее опять случится паническая атака. А я просто старался об этом не думать – выбросить всё из головы, выполнять свои повседневные обязанности, играть в футбол и, по совету дяди Мира, жить как жил.

Но мама так не могла. Я не очень-то прислушивался к ее бесконечным сетованиям. А ведь она еще несколько месяцев назад мне сказала: рано или поздно за нами придут. Я всегда думал: это будет когда-нибудь потом, а может, про нас и вовсе забудут, может, ничего и не случится. По правде говоря, мне просто не хотелось в это верить.

Но однажды утром – я еще спал – меня разбудил громкий стук в дверь. Стук не прекращался. Будто бы я очутился в кошмарном сне.

Аман

Сначала я подумал, что это дядя Мир. Буквально за пару дней до того у нас в квартире лопнула труба, и вода потекла к ним вниз. Вот я и решил: может, опять мы их заливаем. Я вылез из кровати и пошел открывать.

Но оказалось, что стучат не в нашу дверь – и вовсе не дядя Мир. Стук шел снизу, с крыльца.

Я спустился на первый этаж и открыл. На пороге стояли люди в форме: наверное, там были и полицейские, и офицеры иммиграционной службы, не знаю, но народу было много, человек десять или двенадцать.

Отпихнув меня, они потопали по лестнице. Один из них схватил меня за руку и потащил наверх. Мама сидела на кровати. Я увидел, что она силится сделать вдох и не может, что в любую минуту может начаться паническая атака. Женщина-полицейская велела ей одеться, но она не шелохнулась.

Я спросил, в чем дело, но мне попросту велели заткнуться. И стали кричать на маму: мол, у нас пять минут на сборы, мы нелегалы, нас отвезут в центр временного содержания, а потом отправят назад в Афганистан. Тут у меня злость взяла верх над страхом. И я тоже заорал. Мол, мы живем здесь шесть лет, это наш дом. А они пусть выметаются.

Тут они совсем озверели. Один из них вытолкал меня из маминой комнаты, уволок в мою и приказал одеваться.

Нас ни на миг больше не оставляли одних.

Даже одевались мы у них на глазах: мама потом сказала, что в ее комнате постоянно находилось по меньшей мере три человека, и один из них – мужчина. Нам почти ничего не разрешили с собой взять – один маленький рюкзак, да еще мой школьный, вот и все. Почти все наши вещи остались дома: и мой мобильный, и программки с футбольных матчей, и мои книжки, и автограф Дэвида Бекхэма, и красный паровозик Ахмеда, и моя золотая рыбка.

Серебряная звезда лежала у меня в кармане джинсов – хотя бы она осталась со мной. Постоянно понукая, нас погнали на первый этаж, вывели на улицу. Там уже собралась толпа людей в халатах, и все они глазели на нас – и дядя Мир, и Мэтт, и Флэт Стэнли. Мэтт окликнул меня, спросил, в чем дело, и я ответил, что нас отправляют обратно в Афганистан.

Полицейский все время держал меня за локоть, толкал и тащил. Мне было очень стыдно, хотя чего тут стыдиться. Мама все-таки успела покрыться как надо, но им было плевать. Строит из себя невесть что, проворчала женщина-полицейская.

Нас затолкали в полицейский фургон с решетками на окнах, заперли в разных отделениях и куда-то повезли. Мне было слышно, как мама рыдает. Им тоже наверняка было слышно, но для них это просто работа. Они слушали радио и смеялись.

Я все время говорил с мамой, пытался ее успокоить, но ясно было, что ей только хуже и хуже становится. Я забарабанил в дверь, стал звать полицейских, сидевших впереди, и в конце концов они остановились. Заглянули к маме, и та же самая женщина-полицейская опять сказала: устроили тут театр. И велела мне сидеть тихо, не то будет хуже. Но я не стал сидеть тихо. Я потребовал, чтобы меня пустили к маме, и не отставал от них, пока не добился своего. Только тогда мама немного успокоилась, но все равно приехала сюда в плохом состоянии.

Они хотели поместить нас с мамой отдельно. Мол, я уже большой, мне с ней нельзя. Я сказал, что останусь с ней, и буду о ней заботиться, и пусть что хотят делают, но я был рядом с ней всю жизнь и никто нас не разлучит. Мы пригрозили, что объявим голодовку, если нас разделят. Такую бучу подняли, такой шум, что в конце концов нам разрешили остаться вместе. И мы поняли, что сдаваться нельзя – ни в коем случае.

Оказавшись здесь, я поначалу глазам своим не поверил. Ведь снаружи все выглядит прилично, почти что санаторий, немножко школу мою напоминает. А внутри – сплошные замки и охрана. Все это фальшивка, одна видимость благополучия: искусственные цветы на столах, красивые картинки на стенах, детская комната, игровые зоны, телевизор. Но на самом деле это тюрьма. Тюрьма как она есть. Вот в это-то я и не мог поверить. Что нас бросили в тюрьму. Что мы теперь заключенные. Ведь ни я, ни мама – да никто здесь не сделал ничего плохого. Любой имеет права просить убежища, искать более безопасное место для жизни, правда же? Вот и вся наша вина.

Первые несколько дней мама проплакала. Дядя Мир навещал нас, говорил, что наймет адвоката и сделает все возможное, чтобы вытащить нас отсюда и вернуть домой. Но мама все равно плакала. А когда мы узнали, что дядя Мир попал в больницу с сердечным приступом – по-моему, вся эта ситуация его доконала, –  ей совсем поплохело. Пришел врач, сделал укол, после чего плакать она перестала – просто лежала и смотрела в потолок, словно внутри у нее вообще никаких эмоций не осталось.

Ей тяжелее, чем мне. Ее мучают воспоминания – о тюрьме, в которой ее держали еще в Афганистане. Я знаю только, что эти воспоминания ужасные, подробностями она до сих пор не делится. Только твердит, что ни за что в жизни не вернется в Афганистан, лучше убьет себя. И я знаю, что это не пустые слова.

Ну вот почти что и все, вся история целиком… ой, да, еще вот что. С неделю назад это было. Утром к нам в комнату пришли и сообщили, что отвезут нас в аэропорт и посадят на самолет в Афганистан. Мы спросили, когда все это будет, и нам сказали – прямо сейчас, давайте собирайтесь.

Мы сказали, что никуда не поедем.

Мама стала отбиваться, я тоже. Им пришлось скрутить нас, заковать в наручники. Всю дорогу в аэропорт мы колотили в стену фургона, кричали, вопили. Нас подвезли прямо к самолету и попытались заставить подняться по трапу. Мы уперлись. Как-то волоком нас затащили в самолет. Но даже в салоне самолета мама продолжала сопротивляться. Я к тому времени почти сдался, а мама нет. Только поэтому мы до сих пор здесь – потому что мама не сдалась.

В конце концов подошел пилот и сказал, что с нами на борту не полетит, что мы представляем опасность для других пассажиров, пугаем их. Нас сняли с рейса и привезли обратно сюда. Здесь нам были, мягко говоря, не рады. Запястья у нас болели от наручников, сами мы были все в синяках – ну и пусть. Мама сказала мне в тот вечер, что дедушка гордился бы нами. Он сражался за свободу, и отец тоже – каждый по-своему. Мы тоже должны сражаться за свою свободу – и ни в коем случае не сдаваться.

Дедушка

Аман повернулся к ней:

– Так ведь ты сказала, да, мам? Что ни в коем случае нельзя сдаваться?

Он по-прежнему говорил по-английски, но по ее улыбке видно было, что она поняла его, что она понимала каждое сказанное сыном слово.

Аман продолжил, крепко сжимая ее руку в своей:

– Они опять за нами придут и опять попытаются нас увезти. Может, даже сегодня. Может, завтра, а может, на следующей неделе. Но без боя мы не сдадимся, да, мам?

Она протянула руку и коснулась его затылка, с нежной гордостью погладила сына по волосам.

– Она мне не ответит, –  сказал Аман. –  Когда мы здесь оказались, мама ввела правило: с ней я должен говорить только на дари. Мы хазарейцы, говорит она, и я не должен об этом забывать, и для этого надо говорить на родном языке. А я ей твержу, что мы должны говорить по-английски, ведь наша вторая родина теперь Англия. И моя, и ее. Мы постоянно об этом спорим, да, мам?

Но у меня создалось впечатление, что мать его уже не слушает. Ее взгляд был устремлен на меня.

И вдруг она заговорила – по-английски, медленно, неуверенно, подбирая слова, но ни одно из них не бросая на ветер:

– Спасибо, что навестили нас. Аман о вас рассказывал. Вы ему нравитесь. Вы к нам очень добры.

Тут мое внимание привлекла – уже не в первый раз за то время, что Аман рассказывал свою историю, –  маленькая девочка, лет, наверное, двух или трех, в розовом платьице. Она бегала по помещению, и я в какой-то момент заметил, что каждый раз, когда открывается дверь, ведущая наружу, и кто-нибудь входит или выходит, девчушка бросается к ней, но каждый раз дверь захлопывается у нее перед носом.

Дверей в помещении было несколько, но она, похоже, точно знала, что именно эта ведет на волю. Когда дверь в очередной раз захлопнулась перед ней, она замерла, глядя на нее снизу вверх, а потом перевела взгляд на охранника, стоявшего рядом. Не выпуская из руки игрушечного мишки и сунув в рот большой палец, она села на пол и стала ждать, когда дверь снова откроется. Охранник смотрел на нее с каменным выражением. Он поигрывал связкой ключей, висевшей у него на поясе, встряхивал ими, как трещоткой.

Я поднялся, чтобы идти. И пообещал:

– Я вернусь.

– Надеюсь, вы нас еще застанете, –  отозвался Аман.

Я не думал, что он захочет обменяться рукопожатием. Для меня это стало неожиданностью. Взяв его за руку, я почувствовал, как что-то вдавилось в мою ладонь. Я сразу догадался, что это серебряный полковой знак. Аман пристально посмотрел на меня, взглядом подсказывая не глядеть вниз, просто спрятать руку в карман и уйти. Я и ушел. Когда ворота закрылись за моей спиной, выпустив меня обратно в свободный мир, я знал, что теперь в моей руке будущее двух людей.

Мэтт ждал меня с Псом:

– Ну что? Как все прошло, дедуль? Ты там сто лет торчал! Видел его?

– Видел, –  отозвался я. –  И его, и его мать.

– Он в порядке? – спросил Мэтт.

– На данный момент да, –  ответил я.

Мэтт сгорал от желания услышать, как все было. Я отдал ему серебряную звезду, сел за руль, и Пес, как обычно, пристроил голову мне на плечо. По дороге я пересказал ему все, что поведал мне Аман, –  о Бамиане, об их фантастическом бегстве из Афганистана, о Теньке и сержанте Броуди, обо всех кошмарах, которые им довелось пережить по пути в Англию, –  а еще о Ярлс-Вуде, о том, как там все устроено внутри, –  и о девчушке в розовом платьице. Она не шла у меня из головы.

Пока я не закончил – мы к тому времени почти доехали до дома, –  Мэтт не произнес ни слова, не задал ни единого вопроса, просто сидел и слушал, баюкая в ладонях серебряный полковой знак.

– Он никогда мне этого не рассказывал, –  наконец выговорил он. –  Никогда ничего этого не рассказывал!

И добавил:

– А красный паровозик я видел. Он у Амана в комнате стоит. Я всегда думал, что это его любимая игрушка, ну, знаешь, из детства. Он никогда не говорил…

Мы замолчали и до конца пути хорошо если словом перемолвились. Добравшись до дома, мы еще какое-то время посидели в машине. Я знал, о чем он думает, и он, наверное, тоже знал, о чем думаю я.

– Плохо дело, Мэтт, –  наконец проговорил я. –  Я всю голову сломал, но, по-моему, это безнадега. Даже если мы что-нибудь придумаем, времени все равно в обрез. Боюсь, мы ничего не можем для них сделать.

– Ну уж нет, дедуль, можем, –  ответил Мэтт. –  Наверняка можем. Можем – и сделаем.

Мэтт

Скажу откровенно.

Слушая дедушкин рассказ в машине, я чувствовал, как растет внутри обида.

Ну как так, почему Аман обо всем этом никогда мне не рассказывал? Разве мы не лучшие друзья, в конце-то концов? Неужели он мне не доверял?

Нет, разумеется, я знал, что они приехали из Афганистана, еще когда он был маленький. Но я никогда его об этом не расспрашивал – считал, не мое дело, –  а он и не вдавался в подробности.

И да, я знал, что его отца нет в живых, он об этом упоминал, но никогда не уточнял, как он, собственно, умер; ни слова о пещерах, о собаке, о военных, ни слова о том, что они ходатайствуют о предоставлении убежища. За все это время, за целых шесть лет, он ничего мне не рассказывал. Я даже о серебряной звезде никогда раньше не слышал, а теперь вот держал ее в руках.

Но потом я ощутил, как обида превращается в злость. Я злился не на Амана, а на то, как с ним и его матерью обращаются в этом Ярлс-Вуде.

Это несправедливо. Это жестоко. Это нельзя так оставить.

Чем дольше я об этом думал, тем больше прояснялись мысли. Когда мы добрались до дома, сели за кухонный стол и дедушка налил себе чаю, я уже решил, что делать. Сработает мой план или нет, я не знал. Но точно знал, что надо попытаться.

Более того, я был уверен, что дедушка меня поддержит, потому что так же зол, как и я. И когда я стал излагать ему свои мысли, у меня возникло четкое ощущение, что ничего нового для него тут нет. Что он сам все это уже передумал.

– Знаешь, что я думаю, дедуль? – сказал я. –  Я думаю, что ты должен написать об Амане статью и опубликовать ее в газете. Ты ведь журналист! Ну что тебе стоит, а? Если люди узнают историю Амана, узнают, через что они с матерью прошли, как спасли Теньку и тех военных, они так же разозлятся, как мы с тобой. Мы позовем их в Ярлс-Вуд, устроим митинг, протест! Люди приедут, обязательно приедут! И тогда правительству – или кто там за это отвечает – придется изменить решение. Ну что нам стоит, дедуль?

Дедушка в задумчивости прихлебывал чай.

– Ты правда думаешь, что шанс есть? – спросил он.

Я положил звезду Амана на стол.

– Так думает Аман, –  ответил я. –  Потому и дал тебе эту звезду, дедуль. Он рассчитывает на нас. Больше не на кого.

Дедушка бросил на меня взгляд через стол.

– Хорошо. Я в деле, –  сказал он. –  Давай попробуем.

Он тут же поднялся и пошел в соседнюю комнату – звонить в газету, своему старому редактору. Они поговорили, но недолго.

Дедушка вернулся на кухню с удрученным видом. Я уж решил было, что ему отказали.

– Ох, Мэтт, не знаю, потяну ли я, –  сказал он. –  Сама идея ему понравилась, он прямо воодушевился. Говорит, если написано будет как следует, заметка может на первую полосу пойти. Но если мы хотим, чтобы статья вышла в завтрашнем номере, у меня на все про все два часа. Тысяча пятьсот слов, и он ждет ее самое позднее к шести.

– И что? – пожал плечами я. –  В чем проблема, дедуль? Сколько раз ты говорил мне: хватит отлынивать, иди делай домашку?

– Уел, уел, –  с улыбкой ответил дедушка.

Он уселся с ноутбуком за кухонный стол и погрузился в работу. Даже головы не поднимал. Я попытался подглядеть через его плечо, что он пишет, но дедушка не дал. Только перечитав текст и поставив финальную точку, он наконец-то разрешил мне ознакомиться со статьей.

– Ну как, неплохо?

– Великолепно, –  ответил я. Это была чистая правда. Когда я дочитал статью, у меня на глаза навернулись слезы. Дедушка тут же отправил заметку в газету. Через полчаса пришел ответ.

Он гласил:

«Ставим в завтрашний номер. Не поменял ни слова. Первая полоса, фотографии, полный фарш. Заголовок оставляем. “Возвращайся к нам!” Будет и приписка, о которой ты просил, –  с призывом выйти на протестную акцию в Ярлс-Вуде завтра в 8 утра. Мы за вас. Пусть все получится».

Я тут же позвонил домой и рассказал маме, что мы с дедушкой затеяли. Выложил все: и про сегодняшние события, и про заметку, которая выйдет завтра в утренней газете.

Разговор был долгий, пришлось и дедушке вставить свое веское слово. Но в конце концов, выслушав историю Амана, мама прониклась желанием сделать все, что в ее силах, чтобы помочь нам и им, и папа ее поддержал. Они пообещали оповестить как можно больше людей – родных, друзей, одноклассников и учителей – и сагитировать их выйти на демонстрацию. По электронной почте, через твиттер[6], фейсбук[7], эсэмэской, звонком – одним словом, всеми возможными способами…

Мама загорелась по-настоящему. Заявила, что в студенческие годы много занималась общественной деятельностью и знает, как такие вещи делаются. Пообещала, что они с папой завтра тоже приедут в Ярлс-Вуд – мол, на них точно можно рассчитывать.

Потом трубку взял папа и сказал, что гордится мною. (Мне было очень приятно это слышать. По-моему, он никогда мне такого не говорил.) Голос у него был сдавленный. Он сказал, что иногда самое оно побыть смутьяном, и сейчас именно такой случай – лишь бы это у меня в обычай не вошло.

Таким образом мы с дедушкой перепоручили эту сторону дела – организацию нашей акции – маме с папой, а сами расположились на полу кухни и принялись мастерить плакаты. Пол мы устелили газетами от стены до стены. В сарае я нашел банку с остатками зеленой краски. Не самый лучший цвет, но сгодится. Мы сделали два плаката. Один гласил (это я предложил): «ВОЗВРАЩАЙСЯ К НАМ!» Другой (дедушкина идея): «СВОБОДУ НАШИМ ДЕТЯМ!»

Времени все это заняло гораздо больше, чем мы думали. Да еще Пес расхаживал туда-сюда, усеивая плакаты отпечатками зеленых лап. Мы прогоняли его, но он все равно возвращался. Ему, похоже, казалось, что это игра, и мы никак не могли убедить его, что игрой тут и не пахнет. Потом мы вышли в сад, сели под бабушкиным деревом и стали смотреть на звезды. В ту ночь был большой звездопад. Мы насчитали шесть упавших звезд, потом пошли спать. Но важнее всего сейчас была другая звезда, которую я крепко сжимал в руке, –  именно на нее я загадывал, когда видел очередную падающую звезду.

Мэтт

Через несколько часов – ночью я почти не спал – мы встали и отправились в центр временного содержания мигрантов «Ярлс-Вуд»: в багажнике – свернутые баннеры, на заднем сиденье – Пёс, возбужденно пыхтящий дедушке в затылок. Он тоже понимал: происходит что-то необычное.

В магазинчике на углу мы прихватили пару номеров утренней газеты – история Амана действительно красовалась на первой полосе. О большем мы и мечтать не могли.

– Ну что ж, –  проговорил дедушка, –  может быть, может статься, что нам удастся малость взбаламутить это болото. Поди в Лондоне сегодня не один министр над утренней газетой хлопьями подавился!

Подъезжая к Ярлс-Вуду, мы думали, что увидим у ворот толпу народа. Но там никого не было. Я глазам своим не поверил. Дедушка сказал, что еще рано, переживать не стоит, скоро люди подтянутся. Но я уже полез в телефон – выяснить, едут ли хотя бы мама с папой. Они не отвечали, и меня охватили тревога и тоска.

Чувствуя себя нелепо, мы в унынии топтались под забором из колючей проволоки – два человека да собака. Развернув баннеры, мы ждали и надеялись, что кто-нибудь обратит на нас внимание, что не придется долго стоять вот так, в одиночестве. Каждый раз, когда на дороге появлялась машина, в душе вспыхивала надежда, но все они проносились мимо и въезжали в ворота. На нас смотрели косо.

Охранники, стоявшие на воротах, подошли к ограде, посмотрели на нас, а потом вернулись в караулку и – нам было видно – стали куда-то звонить по телефону. Ну хоть они нас заметили, подумал я, уже что-то. Но прошло около часа – ох, как же долго он тянулся, этот час! – а к нам так никто и не присоединился. Я видел, что дедушка старается не показывать разочарования, хотя расстроен не меньше моего.

– Не очень-то массовый у нас вышел протест, да? – сказал я.

– Не будем торопиться с выводами, Мэтт, не будем, –  отозвался дедушка.

Я понимал, что он просто пытается делать хорошую мину при плохой игре, чтобы я не раскисал, и это меня бесило. Большинство людей еще даже завтракать не сели, заявил дедушка, все будет как надо.

– Да не будет ничего как надо! – огрызнулся я. –  Какое тут как надо, если никто не придет!

Я решил пробежаться с Псом: он явно замаялся стоять на поводке, но дело было не только в этом – мне стало стыдно, что я так рявкнул на дедушку. Я спустил Пса, и мы потрусили вниз по широкой обочине, поросшей травой.

Я уже вернулся к дедушке и пытался подобрать слова, чтобы извиниться, когда на дороге наконец-то показалась машина. Она медленно подъехала и припарковалась на обочине. Вот и первые демонстранты, подумал я. Но машина оказалась полицейская. Из нее вылезли двое и направились к нам. Один из полицейских на ходу говорил по рации, до меня донеслось что-то вроде:

– Да не о чем беспокоиться. Всего-то два человека да собака.

Они подошли и спросили у дедушки, что мы здесь делаем. Дедушка тушеваться не стал. Я был поражен: никогда раньше не видел его таким злым и решительным. Он рассказал им про Амана, заявил, что здесь заперты дети, заперты целые семьи, и все это неправильно и жестоко. Я тоже разгорячился.

– Вам бы понравилось, –  влез я, –  если бы под замок посадили ваших детей, хотя они не сделали ничего плохого? Там сидит мой лучший друг, и в любой момент его могут депортировать в Афганистан. Он прожил здесь шесть лет! Потому мы и устроили пикет.

По-моему, мы их немного ошарашили. Они записали наши имена и сказали, что пикет – пожалуйста, но дорогу не перекрывать и общественный порядок не нарушать – что бы это ни значило. И ушли, но недалеко – сели в свою машину и стали оттуда за нами наблюдать. Я почувствовал себя совсем по-дурацки. Наверняка они над нами смеются.

Мы простояли уже два часа. До мамы и папы я по-прежнему не мог дозвониться. Телефоны у них были то ли выключены, то ли вне сети. Времени почти половина одиннадцатого – все желающие давно успели бы добраться до Ярлс-Вуда. Иногда мы с Псом совершали пробежки – хоть какое-то занятие, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Ничего у нас не вышло. Я был готов сдаться.

– Зря мы здесь торчим, дедуль, –  наконец не выдержал я. –  Надо посмотреть правде в глаза. Статью никто не прочитал, а если и прочитал, то на демонстрацию выходить не намерен. Можно сворачиваться и уезжать.

Тут дедушка сел, похлопал по траве, приглашая меня сесть рядом, и налил нам чаю из термоса, который прихватил с собой. Нашлось у него и шоколадное печенье – в избытке. Настроение у меня поднялось.

– Звезда у тебя при себе? – спросил дедушка.

– Да, –  отозвался я.

– Так сожми этот всемогущий талисман покрепче, Мэтт, и надейся изо всех сил. Аман говорил, что в самых отчаянных ситуациях именно так и делал. И всегда срабатывало.

Я последовал дедушкиному совету и сжал звезду в кармане так крепко, что на глазах выступили слезы.

И тут мы увидели черный минивэн, медленно вползающий на холм. Когда он подъехал ближе, мы разглядели, что это такси. Оно остановилось прямо перед нами. На передней двери была надпись: «МММ. Мир-Моторс, Манчестер». Из минивэна высыпали шесть человек – родственники Амана, я всех их знал. Последним, опираясь на тетю Мину, вылез дядя Мир.

Вид у дяди Мира был болезненный, но решительный. Тяжело наваливаясь на трость, он направился к нам. Стал трясти нам руки и бурно и слезно благодарить за то, что мы делаем. Вся семья хлопотала вокруг: его усадили в инвалидное кресло и закутали в плед, при этом тетя Мина не переставала выговаривать ему за то, что он приехал сюда вопреки предписаниям врача.

Устроившись в кресле, он объяснил нам: когда прочитал статью в газете, тут же решил, что приедет во что бы то ни стало.

– Аман мне все равно что сын, –  сказал он дедушке. –  Я так горжусь им и его матерью! Но кое-что в вашей статье опущено. Он не сказал вам, что писал ему – этому военному, сержанту Броуди?

– Нет, –  ответил дедушка. –  Ни словом ни упомянул.

– Так вот, он писал, –  сказал дядя Мир. –  И даже дважды. Один раз – с просьбой навестить Теньку. Он в этой собаке души не чает – сколько лет прошло, а он все вспоминает о ней. Но ответа не было. А потом он написал сержанту Броуди еще раз – с просьбой поддержать ходатайство об убежище, чтобы им с матерью разрешили остаться в стране. Узнал адрес полка, отправил письмо – я сам отнес его на почту, –  но и в этот раз безрезультатно. Он все надеялся, что ответ таки придет, но нет. Аману трудно было это принять. Но он никогда не сердился. Не то что я – я, честно говоря, здорово разозлился. Слово даю: попадись мне этот тип, уж я выскажу ему все, что о нем думаю. Молчать не стану!

Мэтт

– Ну почему? – продолжал дядя Мир, и в его голосе все отчетливее звучала обида. –  Ну почему этот сержант Броуди не ответил? Если подумать – Аман ведь что сделал? Он им жизни спас, прости Господи! – Жена попыталась его успокоить, но дядя Мир ее не слушал. –  С такими друзьями, как этот военный, никаких врагов не надо! – горько воскликнул он.

Пока он возмущался, я поднял голову и увидел на дороге папину машину. Из окна махала мама. Ну наконец-то!

Они были не одни. За ними тянулась целая вереница автомобилей, в которых ехали наши друзья – десяток с лишним человек. Мама принялась извиняться, мол, на трассе сплошные заторы, да еще мобильник разрядился.

Неважно. Главное – они здесь.

Внезапно я вновь поверил, что у нас получится. И когда еще примерно через час на дороге показался автобус и я увидел, как из него высыпают наши футболисты в синей форме, мы с дедушкой принялись скакать от радости, обниматься и улюлюкать. Что это была за минута! Пес тоже не мог устоять на месте – носился как бешеный!

Там были и Флэт Стэнли, и Самир, и Джо, и Солли – все-все-все. Они налетели на меня, вся команда сгрудилась вокруг. Классное чувство! Теперь нас ничто не остановит! Мы обязательно победим. Ведь мы всегда побеждаем!

– Ну ты и навел шороху! – воскликнул Флэт Стэнли, широко ухмыляясь. –  Отстоим Амана?

– Отстоим! – отозвался я.

С ними приехали и родители, и учителя, и другие ученики нашей параллели – полный автобус народу!

Они растянули плакат, который мы все вместе сделали еще несколько недель назад в школе для командного фото – того самого, которое мы послали Аману. «ВОЗВРАЩАЙСЯ К НАМ!» – было написано на плакате буквами всех цветов радуги – крупно, красочно, кричаще.

А потом вокруг замелькали телекамеры – не одна и не две, много. Нас окружили корреспонденты газет и радиорепортеры, все рвались взять у нас интервью. К середине дня наконец-то подтянулись почти все наши друзья и родные, на которых мы рассчитывали. Они съехались из самых разных мест: по большей части из Манчестера и Кембриджа, но многие проделали куда более долгий путь.

Тетя Мораг в свои восемьдесят четыре года примчалась с Оркнейских островов и привезла с собой трех подруг – чтобы поддержать нас в этом благом начинании, как она выразилась, заключая меня в объятия. Мы с дедушкой нарадоваться не могли. Перед Ярлс-Вудом собралось, наверное, сотни две человек, и народ постоянно прибывал.

Никто не давал команды скандировать, все получилось само собой: начали Флэт Стэнли, Самир и наши футболисты, а потом подхватили все остальные.

– Верните нам Амана! Верните нам Амана!

К воротам изнутри подтянулось подкрепление. Вид у охранников становился все более и более встревоженный, они постоянно куда-то звонили.

По-видимому, про нас рассказали по телевизору и радио в дневном выпуске новостей, к тому же газетная статья, содержавшая призыв присоединиться к акции протеста, уже несколько часов как ходила по рукам. И люди присоединялись – их становилось все больше и больше, гораздо больше, чем мы смели надеяться. Это был уже не маленький пикет – у Ярлс-Вуда собралась огромная толпа, люди кричали, скандировали, волной вскидывали руки. Все было по-взрослому – настоящая демонстрация. Народу собралось уже достаточно, чтобы все поняли: мы настроены серьезно и никуда не уйдем.

Но и полиции прибывало – подъехало несколько больших белых фургонов, и, когда полицейские высыпали наружу, мы увидели, что эти уже в шлемах и со щитами. Наверное, только когда я их увидел, мне вдруг стало ясно, как далеко все может зайти, стало ясно, что ситуация может вырваться из-под контроля.

Общее возбуждение нарастало, и по лицам полицейских я видел, что они это тоже ощущают. При них были собаки, и нашему Псу они не очень-то нравились. Он яростно облаивал их, если они подходили слишком близко, и мне приятно было видеть, что полицейских собак это явно обескураживает. Казалось, они не знают, что делать. Меня охватила гордость за Пса. Он, как и мы, робеть больше не собирался.

Все эти суета и толкотня, гомон и гвалт будоражили, но одновременно и пугали. У меня даже закралось сомнение: точно ли стоило все это затевать? Ведь Аман по-прежнему заперт там, в Ярлс-Вуде, а мы стоим снаружи. Да, мы создаем много шуму и еще больше проблем для стражей порядка. Но кому от этого какая польза? А если будут пострадавшие – как это поможет Аману и его матери?

Я снова почувствовал, что теряю мужество, теряю надежду. Тогда я сунул руку в карман и крепко сжал звезду Амана. Благодаря ей, а также еще одному шоколадному печенью и царящему вокруг воодушевлению я встряхнулся – и с новыми силами, с новой решимостью принялся скандировать хором с толпой.

Но тут начался дождь, полил как из ведра. Все кричалки и речевки быстро стихли. Мы стояли, мокрые и продрогшие насквозь, и нам было жалко самих себя. Словно этот дождь вызвала полиция, чтобы подмочить наше торжество, –  и, надо сказать, план сработал. Но тут дедушка сделал нечто совершенно прекрасное, совершенно удивительное. Он затянул песню – прямо под дождем. Песня была как раз в тему – из «Поющих под дождем»; это один из его любимых фильмов, да и моих тоже, мы часто смотрели его на DVD. Народ подхватил – смеясь и держась за руки, мы пели и танцевали под дождем.

Кое-кто из полицейских тоже заулыбался, от меня это не укрылось – разве что в пляс они не пускались.

Однако песня не бесконечна, и скоро мы снова просто стояли под дождем и молчали, дожидаясь сами не зная чего. Ну вот сделали мы, что хотели, устроили протестную акцию – и что дальше? Мы проторчали тут много часов, промокли, замерзли, устали. Никто не говорил об этом вслух, но я знал, что все думают то же, что и я. Аман и его мать по-прежнему заперты в Ярлс-Вуде, и оттуда у них одна дорога – в аэропорт, где их посадят на самолет в Афганистан. Рано или поздно нам придется разойтись по домам, а мы так ничего и не добились. Даже серебряная звезда Амана, похоже, утратила силу.

Новые и новые машины и микроавтобусы въезжали в ворота центра временного содержания. По ту сторону ограды скапливалось все больше охраны, и я заметил, что кое-кто из людей в форме нас фотографирует. По-прежнему прибывали полицейские подкрепления. Силовиков собралась уже не одна сотня – они стояли напротив нас, молчаливые и мрачные. Ситуация была патовая.

Но страх на меня они больше не наводили. Наверное, я слишком замерз, промок и проголодался, чтобы бояться. Я не мог не осознавать, что мы с дедушкой совершенно не продумали эту часть плана. Зонтика у нас не было, чай мы весь выпили, печенье съели. А вдруг сейчас все нас бросят и оставят мокнуть под дождем? Я ощущал нарастающее в толпе отчаяние. Протест выдохся, люди начали потихоньку расходиться. Вид у наших футболистов был несчастный и продрогший, словно они только что продули десять-ноль. Дядю Мира давно уже усадили в машину. Очевидно было, что долго мы не продержимся.

Но мы вновь воспряли духом, когда дождь наконец закончился и выглянуло солнце. В небе над центром временного содержания раскинулась великолепная радуга.

– Ну это точно к добру, –  сказал дедушка.

А несколько мгновений спустя стало видно, что радуга-то двойная! В толпе поднялось ликование, зазвучал смех. Никогда раньше не слышал, чтобы люди так бурно радовались радуге. Дедушка прав, это доброе предзнаменование. Иначе и быть не может.

И тут я увидел, что один из полицейских размашисто и целеустремленно шагает к нам. В руке у него был громкоговоритель.

– Минуту внимания! – крикнул он. Дождался, пока гомон стихнет, и продолжил: – Я инспектор Смоллвуд. Мне только что сообщили, что миссис Хан и ее сын Аман сегодня рано утром покинули Центр временного содержания мигрантов Ярлс-Вуд. Их доставили в аэропорт Хитроу, где посадили на рейс до Кабула. Таким образом, здесь эти лица более не содержатся. Их уже депортировали.

Мэтт

Мы стояли в тишине, потрясенные. Я поднял взгляд и сквозь слезы увидел черного дрозда, поющего на колючей проволоке. Двойная радуга по-прежнему изгибалась на небе. Словно вся природа насмехалась над нами.

Полицейский еще не договорил.

– Теперь вы в курсе, –  продолжил он. –  А значит, нет никакого смысла здесь торчать. Все кончено. Так что давайте-ка расходиться, пока мы тут все не простудились. Помитинговали, и хватит. Сворачиваемся. Пора домой.

Может, я бы и не заплакал, если бы не услышал всхлип за спиной, где стояла наша футбольная команда. Слезы переполнили глаза и сердце. Дедушка схватил меня за руку, сжал крепко-крепко. Сказать нам было нечего.

Все кончено.

Я не видел и не слышал, как подъехала машина. Казалось, она появилась перед нами внезапно, словно ниоткуда.

Когда дверцы распахнулись, в душе шевельнулось слабое любопытство: кто это? Но в общем-то, мне было уже все равно – так отвратительно я себя чувствовал. Первой показалась девочка, я бы дал ей лет десять-одиннадцать. А вслед за ней выпрыгнула собака на поводке.

Это был спаниель – бело-рыжий, похожий на Пса. Очень похожий на Пса.

Одной рукой девочка держала собаку, а другую протянула человеку, вылезавшему с заднего сиденья. Когда он выбрался наружу и встал во весь рост, я увидел, что это военный – в форме цвета хаки и фуражке. Грудь у него была увешана медалями. Он шел, опираясь на трость, и как-то странно глядел по сторонам. Я мигом догадался, что он озирается, как слепой, –  смотрит, но не видит.

Девочка все пыталась удержать собаку.

– Дедуля, –  прошептал я, –  это же сержант Броуди! А это, наверное, Тенька. Да точно она!

Похоже, в толпе тоже поняли, кто это, –  люди же читали дедушкину статью, –  и все захлопали. Две собаки – Тенька и Пес – сблизили носы, бешено виляя хвостами.

– Прошу прощения за опоздание, –  сказал военный. –  Пробки… К тому же вся эта волокита в Лондоне заняла гораздо больше времени, чем я рассчитывал, да, Джесс? Ах да, это Джесс, моя дочь. А я, к слову, сержант Броуди. Старый друг Амана.

Тенька и Пес нюхались, повизгивая от радости.

Долгое время мы стояли, не зная, что сказать. Наконец дедушка нарушил молчание.

– Боюсь, вы слишком поздно, –  проговорил он. –  Нам только что сообщили, что Амана и его мать увезли отсюда еще утром, до того как мы приехали. Они уже летят в Афганистан. Так что мы все опоздали.

Тенька между тем деловито обнюхивала мои ноги.

– Вы уж ее извините, –  сказала Джесс, пытаясь оттащить собаку. –  Ее по жизни нос ведет. Такая уж она у нас.

Пес ни на шаг не отходил от Теньки. По-видимому, решил, что нашел себе подружку, с которой самое оно вместе нюхать и вилять хвостом.

– Нет-нет, вовсе мы не опоздали, –  с улыбкой возразил сержант Броуди. –  Вы, похоже, новостей не слышали?

– Каких таких новостей? – спросил я.

– Про вулкан, –  ответила его дочка, –  в Исландии. В небо поднялось огромное облако пепла, и самолеты не летают – вообще не летают, ни в Афганистан, ни куда бы то ни было еще. Все аэропорты закрыты.

– Да-да, –  подхватил сержант Броуди. –  Я сейчас все объясню. Когда Джесс утром прочитала мне статью, я тут же позвонил в полк, поговорил с командиром, рассказал ему всю историю – отчасти он с ней и так знаком, –  и он повез меня в Лондон, к министру.

Он постучал по серебряной награде на груди.

– Вот эта побрякушка, которую мне дали, –  Военный крест, –  она открывает кое-какие двери, есть от нее определенная польза. Я всегда знал, что с этой наградой мне повезло. Множество других ребят заслуживали ее не меньше меня. По совести говоря, с вулканом повезло тоже – и, если бы не все это везение, Аман с матерью наверняка уже улетели бы. Но они остаются. Особый случай, как выразился министр, когда выслушал меня, совершенно особый случай. Да, черт возьми, особый! Аман был хорошим другом всем нам – нашему полку, нашей армии. А друзьям надо помогать – вот что я сказал министру. Он снял трубку и тут же остановил депортацию. Я лично поговорил с Аманом и его матерью по телефону, сообщил им добрую весть. Ох и обрадовались же они! Сейчас они уже едут домой.

Мы стояли, пытаясь в полной мере осознать сказанное, а новость между тем стала распространяться среди демонстрантов. Когда она разлетелась по толпе, все на радостях принялись обниматься, вопить и улюлюкать. Многие расплакались. А потом мы снова дружно затянули песню из «Поющих под дождем» – хотя это было уже не в тему, если вы понимаете, о чем я.

Но миг настоящего счастья для нас с дедушкой, для дяди Мира и его семьи, для каждого из собравшихся наступил примерно час спустя, когда на дороге появилась машина. Из окна нам махали Аман и его мать. Аман выпрыгнул из салона, увидел Теньку и со всех ног кинулся к ней. Опустился на корточки, обхватил ее обеими руками и прижал к себе. Я стоял рядом с ними, вокруг толпилась вся наша футбольная команда – мы снова были вместе.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Тенька принялась лизать Аману ухо, он захихикал. А потом поднял взгляд на мать:

– Вот видишь, мама, я же говорил: она меня узнает. Я же говорил!

– Аман? – сказал сержант, протягивая ему руку. Аман поднялся и пожал ее.

– Я вам писал, –  тихо проговорил Аман. –  Но вы так и не ответили…

Сержант нахмурился и кончиками пальцев коснулся лба, словно испытал боль.

– Прости меня, Аман, –  проговорил он, –  но я ничего не получал. У меня, бывает, что-то теряется – то одно, то другое… Тут ведь вот какое дело. Я последние несколько лет всё по больницам. Пятнадцать операций. СВУ. Дорожная мина. Увы, в тот день Теньки со мной не было. Будь она рядом, беды бы не случилось. С тех пор меня всё латают не залатают. Сделали новую ногу, новую руку. Надо сказать, сработали на совесть. Но вот с глазами врачи ничего поделать не могут. С того дня, как это случилось, я ничего больше не вижу.

Аман отступил на шаг, и я понял, что он только сейчас заметил трость, на которую опирался сержант.

– Простите меня, –  пробормотал он. –  А я все обижался, что вы не отвечаете, иногда даже злился на вас…

– Ну ты же не знал, –  отозвался сержант. –  Тут никто не виноват, Аман. Виновата мина. Виновата война. Да и потом, в конце концов мы же встретились, так? «Во всем ищи светлую сторону, кому-то сейчас хуже, чем тебе», –  любила говорить моя бабуля. И ведь это правильно! Для меня все могло закончиться гораздо плачевнее – как для некоторых наших ребят. Когда после ранения меня привезли на родину и положили в госпиталь, я рассказал Джесс о тебе и Теньке, и она решила, что тоже будет теперь звать собаку Тенькой. Она ведь и вправду уже не совсем Полли. Теперь Тенька – мои глаза, и это твоя заслуга, сынок.

Тут Аман увидел мать, которая везла через толпу дядю Мира в инвалидном кресле. Он опрометью кинулся к родным, опустился рядом с дядей Миром. А потом бросил взгляд на меня и улыбнулся. Я вынул из кармана серебряную звезду и протянул ему. Он не сказал ни слова. Слова были ни к чему.

Поздно вечером, когда все закончилось, мы с дедушкой вернулись домой и снова расположились в саду, под бабушкиным деревом. Мне было грустно – хотя, казалось бы, что тут грустить? Но я грустил, потому что я знал: это лучший день в моей жизни, и другого такого не будет.

Накормленный Пес, как обычно, растянулся на полу, тяжело навалившись башкой мне на ноги. Вид у него тоже был приунывший. Наверное, скучал по новой подруге.

На небе высыпали звезды. Они смотрели на нас, а мы смотрели на них.

– Красота, правда, Мэтт? – проговорил дедушка. –  Ну разве звезды не великолепны?

– Конечно, дедуль, –  отозвался я. –  Но вулканы, по-моему, круче. Отличная это штука – вулканы.

Война в Афганистане

Талибан пришел к власти в Афганистане в 1996 году и правил страной в течение пяти лет. Это был жесткий политический режим, при котором часто нарушались права человека и получили распространение радикалистские взгляды: например, женщинам было запрещено получать образование.

После терактов в США 11 сентября 2001 года президент Джордж Буш объявил Усаму бен Ладена[8] главным подозреваемым. Предположительно бен Ладен* находился в Афганистане, поэтому США выдвинули ультиматум, требуя, чтобы Афганистан выдал лидеров «Аль-Каиды»[9]. Афганистан отказался, и 7 октября США и Великобритания начали наносить удары по афганским военным объектам. В следующем месяце ООН дала добро на создание в Афганистане Международных сил содействия безопасности, чтобы обеспечить безопасность в столице – Кабуле – и прилегающих районах.

С 2001 года соотношение сил в Афганистане неоднократно менялось, Талибан брал и утрачивал контроль над разными регионами страны. По данным опросов, в 2001 году, когда вторжение США и Великобритании только началось, 65 % британцев поддерживали боевые действия. Однако в ноябре 2008 года 68 % британцев уже выступали за вывод войск из Афганистана[10].

В 1973 году в Афганистане случился государственный переворот, ввергший страну в длительный политический кризис. Этот кризис обострился в 1978-м, когда в Афганистане произошла новая революция и началась гражданская война. В декабре 1979 года в Афганистан были введены советские войска, поддерживавшие Народно-демократическую партию Афганистана. Советским войскам противостояли вооруженные формирования афганских моджахедов.

Моджахед – боец вооруженного формирования в странах мусульманского Востока, сражающийся за веру или идею.

В 1988 году были подписаны Женевские соглашения об урегулировании афганского конфликта. В 1988–1989 годах советские войска были выведены из Афганистана.

_ªЗдесь и далее упоминается «Талибан» – религиозно-политическое военизированное движение. В Российской Федерации движение признано террористическим и запрещено. Талибами называют людей, участвующих в этом движении.

В 2001 году в Афганистан были введены войска США. Это положило начало военному конфликту, который длился двадцать лет, пока в 2021 г. силы НАТО не были выведены из Афганистана.

В 2023 году «Твиттер» официально стал «X».

Фейсбук (Facebook) – название социальной сети, принадлежащей Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории Российской Федерации.

Усама бен Ладен – основатель международной исламистской организации «Аль-Каида», признанной террористической и запрещенной в Российской Федерации.

Признана террористической организацией и запрещена в Российской Федерации.

В 2020 году США заключили соглашение с талибами о мирном урегулировании конфликта в Афганистане. В 2021 году войска НАТО были выведены из Афганистана, после чего афганский президент был свергнут и вся полнота власти перешла к Талибану.