Не уследил! Прошляпил! Дмитрий Валентинович судорожно сжал приклад. Палец замер на курке. Ружье поднялось и описало медленный полукруг. Попадись ему сейчас этот гад — убил бы. Но не было подлеца, не было негодяя, только следы на грядках и ямки там, где еще вчера красовались кочаны капусты.

Дмитрий Валентинович опустил ружье на колени. Посидел минут пять, приходя в себя, потом переломил двустволку и вытащил патроны, набитые солью грубого помола, что поставляют из Полесья братья-белорусы. «Что со мной? — ошарашенно думал он. — И впрямь убил бы! Из-за какой-то капусты». Он корил себя, но еще через пять минут маятник со свистом понесся в другую сторону, и в душе вновь заклокотала ненависть. Если бы из-за какой-то! Это была его гордость, ни у кого в округе не было «Атрии-96» голландской селекции. Делегациями приходили, любовались, спрашивали, а он пояснял с важным видом:

— Серая гниль ее не берет. А? Что? Нет, кочан не растрескивается. Пощупать? Пощупайте, осторожно только.

Любопытствующие щупали:

— Плотный какой.

— А то! И что характерно, высокая морфологическая выравненность.

Экскурсанты понимающе поджимали губы, а Дмитрий Валентинович продолжал веско и гордо:

— И еще на редкость дружное формирование урожая. Вы поглядите, ведь один к одному кочанчики, от 2 до 3 кило, как на подбор.

Вот и подобрали… Подчистую!

Дмитрий Валентинович выругался непечатно, чего обычно за ним не водилось. Но тут простительно, особый случай.

А ведь было предчувствие, было! Носилось что-то такое в воздухе тревожное. Еще неделю назад он понял: пора становиться в дозор. Достал ружье, снарядил патроны солью, прихватывал днем пару часиков на сон, а ночью караулил. Все было спокойно, только пьяные регулярно горланили где-то у станции.

В эту ночь он крепился, крепился — и расслабился. Сморил сон под утро, а как глаза продрал — капусты и след простыл. Теперь можно спать спокойно.

Успокаиваться, однако, Дмитрий Валентинович не собирался. Ружье, правда, убрал, чтобы не смущать соседей, и отправился в обход. Может, видел кто чего, может, слышал?

Госпожа Галкина с участка у дороги чистила дренажную канаву. Узнав о беде, разохалась, раскудахталась, как наседка.

— Вы не убивайтесь так. Всяко бывает по нонешней-то жизни! А я не слышала ничегошеньки, сон у меня крепкий, прямо младенческий, не смотрите, что в годах. — И госпожа Галкина игриво улыбнулась, показав вставные зубы.

Кокетство соседки не вызвало у Дмитрия Валентиновича ответной реакции, на что, видимо, Галкина рассчитывала.

Хмуро кивнув, Дмитрий Валентинович отправился к господину Павлюченко.

— Вот это номер! — восхитился тот. Отложил топор, вытер руки о линялую майку и не преминул добавить: — А вот поделились бы рассадой, глядишь, я бы с вами урожай и разделил.

— Что теперь вспоминать, — буркнул Дмитрий Валентинович.

— А я помню… — протянул Павлюченко. — Нет, ничего я не слышал, не видел. Как футбол кончился, сразу спать завалился.

Дмитрий Валентинович понурил голову и поплелся к гражданке Федотовой, соседке справа.

— Знать ничего не знаю, — отрезала та, оставляя в покое компостную яму, в которой ковырялась вилами. — А если бы что и заметила, неужто думаете, стала бы на помощь звать? Да ни в жисть! Бандюганам этим что кочан срезать, что голову человеку — все едино. А вообще-то, поделом вам, все бахвалились, пыжились, вот и наказание.

Ничего не сказал на это Дмитрий Валентинович, к себе пошел. А в спину стучало яростное:

— Гордыню тешить — судьбу искушать! Не нами говорено, не нам и спорить.

— Дура! — прошептал Дмитрий Валентинович и закрыл калитку.

Следующий час он бесцельно слонялся по участку, потом сорвался и побежал. Распугивая мальчишек, промчался по улице и, как заправский прыгун в высоту, с ходу одолел забор из рабицы. Прижав руку к сердцу, Дмитрий Валентинович остановился перед человеком, возлежавшим в шезлонге.

Человек оценивающе посмотрел на забор и молвил задумчиво:

— Подправить надо, а то сигают все кому не лень. — Пошевелился, будто раздумывая, вставать или нет, но все же поднялся и направился к забору. Ухватившись за кол, неожиданно легко выпрямил его, и ощетинившаяся ржавыми закорючками проволочная сетка взметнулась на полутораметровую высоту. Такую преграду Дмитрий Валентинович не смог бы взять, даже если бы у него унесли весь урожай: и свеклу, и хрен, и редьку…

— Семеныч, спасай! — выдохнул он.

В данный момент все надежды Дмитрий Валентинович связывал с этим вальяжным мужчиной с седыми висками и орлиным профилем — с Владимиром Семеновичем Маховым.

Два последних года, как на пенсию вышел, Махов безвыездно проводил лето на своем участке, не слишком заботясь о том, чтобы что-нибудь вырастить на законных шести сотках. С него было достаточно походов по грибы и нескончаемой рыбалки. В промежутках между тем и другим он предпочитал всем садово-огородным развлечениям безмятежный отдых в шезлонге с книжкой в руках. Разумеется, иногда он засучивал рукава, но лишь тогда, когда откладывать «на потом» становилось невозможно. Крышу подлатать, колодец почистить… Получалось у него все споро и справно, но стоило уложить последний лист шифера или достать из колодца последнее ведро с песком, как Владимир Семенович снова становился сибаритом. Это превращение поначалу вызывало недоуменное негодование окружающих, от зари до зорьки пахавших на грядках. Его попробовали образумить, но Махов сказал: «Отзыньте!» — и все «отзынули». Ослушайся такого! Глянет из-под бровей — пот прошибает. Оно, впрочем, и понятно: до пенсии занимался Владимир Семенович искоренением преступности, был опером, причем, поговаривали, специализировался на убийствах.

Несмотря на возмущающее дачников безделье Махова, в другой области он пользовался среди них непререкаемым авторитетом. Произошло это после того, как бывший опер помог отыскать украденную ручную газонокосилку. Счастливый владелец вновь обретенного агрегата разнес эту весть по кооперативу, и теперь к Махову постоянно обращались за помощью: где воровство, где драка с побоями, где собака кусачая…

— Спасай, Семеныч! — повторил Дмитрий Валентинович.

— А что случилось?

— Капусту срезали!

— «Атрию»?

— Ее, голубушку.

— Поздравляю.

— С чем?

— Так ведь свобода, братец!

— Не нужна мне такая свобода. Помоги, век благодарен буду.

— А чего теперь дергаться? — Махов стал бочком-бочком продвигаться к шезлонгу. — Она же у тебя поздняя, так? Срезать рановато. Найду — все равно выкидывать придется.

Дмитрий Валентинович заступил бывшему сыщику дорогу:

— Ты не капусту, ты мне этого мерзавца найди.

— И что ты с ним сделаешь?

— В глаза посмотрю, — сказал Дмитрий Валентинович так, что было ясно — взглядом он не ограничится.

Махов тяжело вздохнул и махнул рукой:

— Ладно, пошли.

По дороге Дмитрий Валентинович поведал свою невеселую историю. Не скрыл, что трясся над «Атрией», как ювелир над яйцом Фаберже. Ходил гоголем, ни с кем рассадой не делился, из-за этого до ссор с соседями доходило.

— Тщеславие, отягченное местными обычаями, — констатировал Махов.

— Но ведь не я один! — воскликнул Дмитрий Валентинович.

Да, такими были обычаи в дачном кооперативе: если что у кого родится лучше, чем у других, значит, есть на то секрет, но какой — о том молчок. Люди могли прекрасно относиться друг к другу, ходить в гости, мило чаевничать, судачить по вечерам на скамеечках, интересоваться здоровьем близких и дружно ахать из-за роста цен, но стоило разговору коснуться урожайности — «И с чего это, Марьванна, у вас кабачки ну чисто поросята, а у меня какие-то недоношенные?» — как тут же возникала пауза. Не трожь! Мое! Секрет!

— Может, цыгане? — высказал предположение Дмитрий Валентинович.

Недалеко от железнодорожной станции стояли халупы «оседлых» цыган. Мужчины из табора занимались сварочными и лудильными работами, а горластые женщины с чумазыми ребятишками каждое утро отправлялись в Москву попрошайничать. По доставшейся от предков привычке, если что в кооперативе пропадало, грешили на цыган. И совершенно напрасно, что и подтвердил бывший опер:

— Я с бароном их разговаривал. Он слово дал, что у местных они гвоздя ржавого не возьмут. Не свиньи, чтобы гадить, где живут. А у барона слово крепкое.

— Кто же тогда? Бомжи?

На участке Махов прошелся вдоль грядок, поковырял ботинком разрытую землю.

— Не бомжи это. Те поодиночке не шастают, а тут один человек наследил. — Посчитал ямки, шевеля губами: — Двадцать три. Не ошибся?

Дмитрий Валентинович кивнул:

— Двадцать три. Какие кочаны были!

Махов покачал головой:

— Такую тяжесть за один раз не унести.

— Может, он с мешком да в несколько ходок?

— Вряд ли. Что же у него, перевалочный пункт здесь где-то? Схрон? Тайник? Нет, брат. Если бы вор несколько заходов сделал, кто-нибудь — не ты, так соседи, — обязательно проснулся бы, кто-нибудь что-нибудь да услышал. Но меня другой вопрос занимает…

— Какой?

— На кой черт кому-то сдалась твоя капуста?

— Так ведь «Атрия»! — воскликнул Дмитрий Валентинович.

— Так ведь незрелая! — в тон ему отозвался Махов.

— Что-то не пойму я тебя, Семеныч. К чему ты клонишь?

— А ты подумай.

Дмитрий Валентинович напрягся, но ни одной стоящей мысли в голову не приходило. Махов между тем усмотрел под яблоней скамейку, рванулся к ней, как паломник к святому источнику, и сел, закинув руки на деревянную спинку.

— Думай, Дима, думай. Порой это полезно. Тем более что все необходимое для вывода у тебя есть.

Дмитрий Валентинович еще раз напрягся, пытаясь заставить мозги работать в подзабытом — городском, не дачном — режиме. И снова ничего не получилось.

На лице его, видимо, столь явственно были написаны растерянность и отчаяние, что бывший опер смилостивился:

— Ну, будет. Не мучай извилины. И внемли! Капуста твоя как товар никому не нужна. Следовательно, у человека, оголившего ночью твои грядки, был какой-то другой мотив. Какой?

— Зависть, — осенило Дмитрия Валентиновича. — У него такой капусты нет, так пусть ни у кого не будет!

— Молодец, — похвалил Махов. — А так как человека этого никто не видел и не слышал, то…

— Это кто-то из соседей, — тихо сказал Дмитрий Валентинович. — Из ближних соседей. Потому и не слышали, что далеко ходить ему нужды не было. Так что же, кто-то из них врет?

— Конечно! — добродушно засмеялся сыщик. — И третье. Пустить в переработку незрелую капусту невозможно, в доме тоже не спрячешь — вдруг кто зайдет, как объяснишь? — а спрятать двадцать три кочана надо. Спрашивается, где?

Дмитрий Валентинович оторопело смотрел на Махова, потом пальцы его сжались в кулаки, он повернулся и решительно двинулся в сторону соседнего участка.

— Только без рук! — понеслось ему вдогонку.

Оказавшись на месте, Дмитрий Валентинович ухватился за черенок, зацепил вилами пласт спрессованной травы, поднатужился и отвалил в сторону. Изрезанные, изрубленные капустные листья устилали дно компостной ямы.

Федотова с криком вылетела из дома, но, увидев соседа, подавилась собственным воплем. С вилами наперевес тот пошел на нее. Федотова ойкнула, шмыгнула за дверь и загремела засовом.

— Помогите! Убивают! — рванулось из окон.

— Вилами делу не поможешь, — сказал подошедший Махов.

— Что же мне теперь, куда? — обернулся к нему Дмитрий Валентинович.

— Подавай заявление, а там — суд.

— Суд?

— А ты что хотел? Дело о кочерыжках. — Махов усмехнулся. — Ну, пойду, пожалуй. Я свою работу выполнил. Я все-таки сыщик, хоть и бывший, а не прокурор и не судья.

…Суд не состоялся. Потому что дело не было заведено. Все как-то само собой рассосалось. Слухи еще поползали по кооперативу сонными мухами, но потом и они улеглись.

— Может, и не было ничего, — лениво переговаривались дачники.

Вот только через месяц у гражданки Федотовой рухнул парник, а следующей ночью кто-то обтряс всю ее антоновку. Она бросилась к Махову, но того уже не было. Дачный сезон кончился.

На крутом повороте ярко-красный джип с тонированными стеклами ударился о низкое ограждение и перевернулся. Дальше начинался отвесный склон. И его, и землю внизу с дороги разглядеть было невозможно, лишь вдалеке виднелась полоска рельсов, по которым медленно ехал электровоз. Когда джип, ревя двигателем, перелетел через ограждения и достиг границы, где начиналось скрытое от глаз пространство, все вдруг застыло. Облака и солнце, склоны, кусты и деревья — весь ландшафт замер, будто на аляповато раскрашенной компьютерной картинке. Автомобиль повис, бесстыдно задрав колеса к небу. Прозвучало треньканье дверного звонка. Егор ударил по кнопке отключения и повернул кресло.

Дрянная игрушка! Он выкатился из комнаты в полутемный коридор. Текстуры машин хорошо прорисованы, как и ландшафт, но стоит выйти за незримые пределы, назначенные художниками и программистами, как начинаются всякие ошибки. Или компьютер зависает, или уж совсем какая-то ерунда таинственная — машина проваливается под землю и падает сквозь темно-коричневые слои, причем круглый спидометр в правом нижнем углу показывает бесконечное увеличение скорости, вплоть до сверхсветовой.

Подкатившись к входной двери, Егор посмотрел в глазок, специально сделанный очень низко, и увидел парня в зеленом комбинезоне и зеленой кепке. С большой коробкой в руках.

Егор открыл дверь и откатился в сторону, позволяя курьеру войти.

— Служба доставки «Русский Вирт»… — начал тот, дежурно улыбаясь, но Егор нетерпеливо перебил его:

— Да-да. Это ко мне, все правильно.

Оба ненадолго замолчали — и одновременно узнали друг друга.

— Клюшка?

— Атила, это ты?

Бывший одноклассник Егора Атилова замолчал, пялясь на инвалидное кресло. Лицо его из удивленного стало смущенным, потом он отвел взгляд.

— Ладно, чего встал? Входи, — произнес Егор грубее, чем хотел, и покатил обратно. В квартире стояла тишина, дядя и тетя, у которых Егор жил последние полтора года, улетели на выставку в Токио. Радио он давно не включал, телевизор тоже, даже в сеть уже несколько дней как не залазил.

Костя Клюшкин пошел за ним, разглядывая кресло на колесах, ободья которых Егор вращал обеими руками.

— Я ведь видел твое имя в адресе, но не сообразил, что это ты, Атила, — произнес он. — Ты ж раньше в другом районе жил?

В комнате стоял диван, стол с монитором, на котором застыл перевернутый красный джип, шкаф с книгами, видеодвойка и музыкальный центр. У монитора — две массивные колонки, руль с педалями и большая пирамида дисков. Аппаратура дорогая, сразу видно, что не с радиорынка, а из фирменных магазинов. Костя прикинул цену содержимого коробки, которую держал в руках, и только теперь осознал, что это именно бывший одноклассник стал первым покупателем «хай-тек оболочки», пока не поступившей в свободную продажу.

— Ту квартиру мы продали, — сказал Егор. — Я теперь с тетей и дядей, но они уехали как раз.

— А… — начал Костя и прикусил язык. Он хотел спросить о родителях Атилова, но в последний момент что-то остановило его. Мучительная пауза затягивалась, и Костя брякнул первое, что пришло в голову: — Ты слышал, «Супергонки» этой ночью рухнули?

«Супергонки» были сетевым гоночным симулятором с огромными локациями. Впрочем, Егор в них никогда не играл.

— Нет, — сказал он. — Я сейчас вроде как отрезан от окружающего мира. Ну то есть я сам себя отрезал. Ничего не вижу, ничего не слышу…

— Там что-то странное произошло. Я с утра из офиса к тебе поехал, не успел подробности разузнать, но…

— Ладно, давай показывай! — перебил Егор.

Костя вспомнил наконец, зачем пришел, и, изобразив на лице широкую бессмысленную улыбку, приподнятым голосом сказал:

— Служба доставки «Руссовирт» приветствует вас! Мы работаем для… — и замолчал, увидев насмешливую гримасу хозяина.

— Брось, Клюшка. Я у «Руссовирта» уже перчатки заказывал, и руль, и все это слышал. Ты недавно у них работаешь?

— Ага. Это моя первая доставка.

— И тебе сразу доверили «оболочку»?

— Понимаешь, Атила, — курьер доверительно склонился к Егору, — я туда по знакомству устроился.

— Понятно. Конечно, в «Руссовирт» с улицы не попадешь, даже курьером. Открой, я посмотреть хочу.

На стене возле стола висело несколько картинок, кажется, распечатанные на цветном принтере изображения из игры. На каждой — красный джип. Взрывающийся, или перевернутый, или тонущий в воде… Несколько секунд Костя рассматривал их, затем моргнул, положил коробку на диван и раскрыл. Они заглянули внутрь. В коробке лежал черный сферический шлем, аккуратно сложенная оболочка из материи, пронизанной серебристыми нитями, несколько дисков, провода и мануал.

— «Оболочка «Экстра»»… — произнес Егор. — Почему это назвали оболочкой?

— А как?

— Старые версии называли просто костюмами.

— Они дают понять, что это костюм нового поколения. «Оболочка» круче звучит. Значит, так… — Костя выпрямился, опять вспоминая свою роль. — Я теперь должен тебе инструкцию прочитать. Вообще-то это новая супермодель, они пока официально не продаются, ты первый… Короче, корпорация «Дженезис» уверила «Руссовирт», что модель апробирована и прошла все нужные испытания, но некоторые сбои, возможные в новейшем игровом хай-тек оборудовании…

— Знаю, знаю! Думаешь, я перед тем, как такую дорогую штуку покупать, не проверил, что к чему? У меня подключение к Интернету через кабель, связь быстрая, так что я уже кучу информации про «экстру» успел узнать. Вот, держи деньги…

Косте становилось неловко всякий раз, когда Егор перемещался по комнате. Пока он сидел неподвижно, можно было решить, что с Атилой все в порядке: ну, сидит парень в кресле, ну, кресло прикольное, на колесах, ну так что? Но как только он начинал крутить колеса и кресло трогалось с места, сразу становилось видно: бывший одноклассник теперь калека, ноги парализованы… нет, не совсем. Когда Атила доставал из ящика деньги, Клюшка заметил, что правое колено шевельнулось.

Тут Костя обнаружил, что Егор в упор смотрит на него. И, наверное, знает, что за мысли сейчас бродят в Костиной голове.

— Ты… — начал Клюшка, но Атила перебил его глухим голосом:

— Гадаешь, что произошло? Мы в аварию попали. У нас зеленая «Шкода» была, помнишь? Мать за рулем, отец рядом, я сзади. Ехали вдоль узкоколейки, сбоку вылетел… — Он шумно вздохнул и ткнул пальцем в ярко-красный джип на мониторе. — Точно такой же. Нас всмятку. Мать сразу умерла, мне придавило нижнюю часть тела, а отца выбросило наружу. На несколько метров, удар очень сильный был. А там как раз электровоз проезжал. Отец упал ногами на рельсы, и ему… отрезало, в общем. А джипу — ничего. Там рама цельная, «Шкоду» пробило как тараном, а она только погнулась немного. Водитель крутой оказался, бизнесмен, адвокат поговорил с кем надо, денег дал, и его даже не посадили!

Последние слова Егор почти выкрикнул. Костя переминался с ноги на ногу и не знал, куда деть глаза. Он готов был сквозь пол провалиться.

— Родительскую квартиру мы продали, — Атила швырнул на диван пачку денег. — Я институт бросил, зато выучился на программиста. Прямо тут и работаю, неплохо зарабатываю. Разные программки коммерческие клепаю. Тетя с дядей дизайнеры модные. Денег хватает. А мне что делать? Вот, в эту игрушку играю… Проверь, там две тысячи двести.

Костя пересчитал купюры.

— Здесь две тысячи двести пятьдесят.

— Полтинник тебе за доставку.

— Но… это слишком… — Костя замялся. По инструкции «Руссовирта» он еще много чего должен был рассказать покупателю и даже проследить, чтобы тот в первый раз надел «экстру» и подключился правильно.

— Оболочка «экстра» корпорации «Дженезис», единственным дистрибьютором которой в нашей стране является компания «Русский Вирт», — замямлил он выученный текст, — это образец новейшего игрового оборудования. В шлем вмонтирован винчестер на двести сорок гигабайт, где инсталлирована игра, специально созданная для этого проекта корпорацией «Дженезис» с использованием новейшего алгоритма вероятностей WASP-7…

— Прекрати! — перебил Атила. — Говорю тебе, я это все читал. Сам костюм стоит полторы тысячи, еще семьсот — за игрушку, такая она крутая. Запускается сразу после инсталляции в «Дженезисе», каждая копия игрушки на каждом винчестере развивается по-своему, игрок попадает в уже готовый мир… Это все реклама, а их алгоритм вероятностей — на самом деле просто генератор случайных чисел, только мощный, навороченный очень. Все, иди, Клюшка.

— Там перевод на русский, но пока плохо отредактированный. И еще не рекомендуется ставить игры без сертификата. Мне по технике безопасности тебе надо рассказать…

— Не надо. Иди.

— Ну… хорошо.

Сутулясь, он вышел в коридор. Такого смущения, даже стыда — хотя он-то в чем виноват? — Костя не испытывал еще ни разу. Атила отпер входную дверь, и, только шагнув наружу, Клюшка с пунцовым лицом выпалил:

— Но там же обратная связь! Надо хоть немного напрягать мышцы, «экстра» преобразует их сокращения в электронные импульсы и соответственно двигает картинку. Как же ты будешь ходить в играх?

Дверь захлопнулась. Только в лифте Константин Клюшкин вспомнил, что не дал покупателю расписаться в квитанции, но вернуться… нет, это было выше его сил.

С хриплым ревом противник махнул оружием. Егор присел, и топор рассек воздух над его головой.

До вершины крутой горы было недалеко, но подступы прикрывал отряд вооруженных гоблинов в панцирях и рогатых шлемах. С десяток людей пытались прорваться вверх. Волнистые сабли сталкивались с прямыми клинками, дубинки ударялись о щиты и доспехи, крушили шлемы и черепа. Лязг и звон, крики и стоны…

Атила попал прямиком в толпу дерущихся. Падение сквозь скрытую зону аркадной гонки не прошло бесследно. Ноги подогнулись, он присел — и только это спасло его. Топор, просвистев над головой, вонзился в плечо человека, оказавшегося позади. Вскрикнув, тот покатился со склона, а гоблин замахнулся опять.

В тот самый миг, когда Атила очутился среди толпы сражавшихся, в его руках возник меч, пальцы сами собой сжались на рукояти. Он ткнул оружием в живот гоблина — острие с неожиданной легкостью пробило панцирь, пронзило плоть. Клинок полыхнул чистым голубым светом, гоблин упал на колени. Прижав лапы к окровавленному животу, он широко раскрыл полный клыков рот и медленно повалился навзничь.

Егор выпрямился. На нем теперь была кольчужная чешуя, перепоясанная широким кожаным ремнем с ножнами, штаны с металлическими бляхами и сапоги. Широкое лезвие меча покрывал узор. Еще секунду после удара он ярко светился, затем потускнел.

Сверху, ревя и размахивая дубинкой, прыгнул второй гоблин. Атила махнул мечом так, будто в пинг-понге ракеткой отбивал шарик. Совсем не сильно — но клинок рассек гоблина напополам вместе с броней.

Верхняя часть тела покатилась со склона, кровь фонтаном ударила из поясницы. Толстые волосатые лапы подогнулись, и нижняя часть упала.

Крики и лязг со всех сторон. Отряд людей рвался к вершине — там явно происходило что-то важное.

— Герой, откуда ты взялся здесь?!

Егор обернулся. Вокруг был прекрасный пейзаж сказочной страны: леса, поля и луга, между ними деревеньки, шпили замков, башни крепостей, все это пестрое, озаренное ярким солнцем. У подножия холма зеленела роща, сразу за ней была деревня. Виднелись поблескивающие голубым каналы с мостками, между ними — крыши домиков.

Ниже по склону похожие друг на друга гоблины сражались с мужчинами в одинаковых доспехах. Среди них прыгала высокая белокурая девица, одетая в… Егор прищурился. Скорее можно было сказать, что она не одета, а раздета в бикини и высокие узкие сапоги. Все это черное и кожаное. И лицо очень смуглое. Темная эльфийка? Атила пригляделся. Нет, уши обычные. Амазонка, значит.

— Ты! — прокричала ему амазонка, размахивая длинным черным кнутом. — Растафар заканчивает ритуал, помешай ему!

Тут его сшибли с ног. Меч упал, Егор повалился спиной на землю, а сверху оказался гоблин. Разинутая пасть с желтыми клыками нацелилась в горло. Егор пихнул противника ладонями в грудь.

— Помешай растафару!

Гоблин перекувыркнулся в воздухе и с воем покатился по склону. Покачивая головой, Егор встал на колени, пошарил руками вокруг, пытаясь нащупать рукоять меча.

— Вверх, пробейся к вершине!

Он наконец сумел найти меч и вскочил. Что-то огромное и черное скрыло небо, сильные лапы схватили его за шиворот и приподняли. Два перепончатых крыла взмахнули слева и справа. Задрав голову, Атила увидел существо, напоминающее огромную летучую мышь. Крокодилья пасть клацнула, летун изогнул длинную шею, сверху вниз глядя на висящего в его лапах Егора. Крылья взмахнули опять, существо поднялось выше, к вершине. Недолго думая, Атила пырнул его мечом в брюхо.

Он уже понял, что воплотился с приличными боевыми возможностями, но все равно сила удара ошарашила его. Летун будто взорвался, брюхо лопнуло, брызнув во все стороны чем-то очень гадким. Крылья судорожно дернулись. Атила еще успел увидеть, как снизу амазонка бешено размахивает кнутом, а затем летун рухнул на вершину холма.

Формой она напоминала блюдце, по краям стояли четыре невысокие колонны, в центре — каменный алтарь. Здесь все было мрачным, зыбкая завеса полутьмы отделяла это место от пестрого мира и жарких солнечных лучей. С хлюпаньем и бульканьем крылатый монстр ударился о землю. Атилу швырнуло вперед, завеса всколыхнулась, пропуская его внутрь Капища. Окружающее сразу помутнело, сделалось тусклым, унылым.

Упершись мечом в землю, Егор поднялся.

За алтарем высилась тощая фигура в серебристом плаще. Плащ состоял из вещества вроде ртути… приглядевшись, Атила понял, что вся фигура ртутная, и плащ не одежда, а словно продолжение тела. Человек поднял руки. На алтаре перед ним стояла тусклая пирамидка. Она складывалась из медленно вращающихся сегментов, кубов и ромбов. Сегменты крутились, и, по мере того как скорость вращения увеличивалась, вокруг пирамидки на алтаре медленно возникали четыре предмета. Горящая свеча, ледяной кристалл, каменный кубик и флейта…

Судя по всему, колдун в плаще был тем самым раста-фаром, и он заканчивал сейчас ритуал. Атила шагнул к нему, неуверенно поднимая меч. Раздался громкий хлопок, из колонн по углам Капища вышли четыре скелета в доспехах, с круглыми щитами и пиками.

Двигались они очень быстро — ближайший скелет тут же оказался рядом и нанес удар. Егор подался назад, выгибаясь. Неожиданно для самого себя он сделал «мостик» — но не упершись руками или головой в землю, а просто выгнувшись и на пару мгновений застыв под неестественным углом. Острие пики мелькнуло над его животом и вернулось обратно, что-то шевельнулось в голове, где-то очень-очень далеко раздался слабый писк…

Ноги Атилы оторвались от земли, подбрасывая тело, ступни с такой силой въехали в «подбородок» скелета, что череп того слетел с позвоночника и раскололся о камни.

Сделав сальто, он вновь приземлился на обе ноги и растерянно заморгал, дивясь возможностям, которые появились в теле. Три скелета были совсем рядом. Атакующие уже почти добрались до Капища, последние гоблины сдерживали их возле колонн. В толпе дерущихся возвышалась амазонка. Атила повернулся, описывая мечом круг, и кости еще пары скелетов застучали по камням. Позади растафар стоял с воздетыми над головой руками. Пирамида вращалась, артефакты вокруг нее наливались свечением, причем каждый своим. Ледяной кристалл горел голубым, каменный кубик — светло-коричневым, флейта исходила теплым белым светом, а свеча — красным.

Растафар громко загудел и опустил руки. Последний скелет ударил пикой. Кольчужная чешуя Егора заскрипела, когда звенья ее смялись, но в этот миг амазонка достала скелета кнутом — его конец обернулся вокруг черепа.

И тут все остановилось. Звуки стали приглушенными, тягучими. Замер последний оставшийся в живых гоблин, двое людей, падающий скелет, тянувшая его кнутом амазонка…

Сегменты пирамидки вращались, жужжа и потрескивая, края ее размылись, так что она стала похожа на конус. В тишине от пирамидки к каменному кубику ударил тонкий алый зигзаг. Кубик окутался вспышкой, и сразу под ногами вздрогнула земля. От кубика зигзаг потянулся к свече — и, как только коснулся ее, солнце в небе, ярко вспыхнув, померкло. Зигзаг устремился к ледяному кристаллу. Каменный кубик уже растекся кипящей лужицей, свеча оплыла, стала комком воска. Как только зигзаг коснулся кристалла, тот запузырился и начал таять… вода в каналах у подножия холма взбурлила, пенясь. Егор не знал, что происходит, но понял, что, как только зигзаг энергии коснется четвертого артефакта, ритуал завершится.

Он вдруг словно выпал из окружающего мира. То есть он мог перемещаться как обычно, в то время как все остальное замедлилось. Егор сделал шаг.

Теперь все двигалось очень неспешно: алый зигзаг тянулся к флейте, кости упавшего скелета рассыпались по камням, амазонка бежала, будто в замедленной съемке… В глухой давящей тишине Атила пошел к алтарю сквозь остановившийся мир. Змейка тянулась к флейте. Растафар, единственный, кто двигался с такой же скоростью, что и Егор, бросился вокруг алтаря.

Егор ударил мечом — но не в растафара.

Лезвие плашмя пронеслось над алтарем, сбило с него пирамидку и флейту в тот момент, когда зигзаг коснулся последнего артефакта.

Мир сорвался с цепи. Растафар потянулся к падающей пирамиде, Атила ткнул его мечом, и как только кончик лезвия коснулся ртути, по ней разбежались круги. Растафар разлетелся крупными брызгами. Алтарь, налившись тяжелым синим сиянием, взорвался.

Осколки камня шрапнелью разлетелись вокруг. Атила повалился на камни, позади него затрещали, разваливаясь, колонны. Яркая вспышка, грохот, вой ветра…

Над разрушенным Капищем вспучился пузырь энергии, налился сиянием и лопнул. Магическая волна покатилась во все стороны. Бурлящим потоком она стекла по склонам холма и разошлась дальше, по всему ландшафту, погребая под собой горы и долины, замки, крепости, деревеньки, реки и леса. На мгновение воцарилась непроглядная тьма, а затем вновь возник свет, но не такой, как раньше. Подул ровный холодный ветер — и все стихло.

Егор Атилов поднялся с камней. На вершине не осталось никого, кроме амазонки. Стоя на коленях, она глядела на Егора.

— Он почти сумел, — произнесла она. — Растафар застопорил игру.

Егор огляделся. Мир стал другим — он словно умер.

Над головой был потолок в пятнах ржавчины. Некоторое время Егор Атилов рассматривал его, лежа на спине, затем медленно сел. Что-то звякнуло.

Егор находился в длинном, просторном металлическом коридоре — будто он попал в звездолет. В этакую здоровенную космическую баржу, перевозящую тысячи поселенцев от одной звездной системы к другой.

На полу валялись обрывки бумаги, куски пластика, осколки стекла. И еще рядом лежал человекообразный робот. Атила огляделся, но пирамиды не увидел: она исчезла.

Робот пошевелился, потом сел.

Скорее, не робот, а роботесса. Бывают роботы женского пола? Во всяком случае, там имелось нечто вроде бюста, соединенного с нижней частью узкой гибкой «талией». Да и черты лица… если, конечно, сочетание динамиков и фотоэлементов можно назвать лицом…

— Ты кто? — спросила она.

Когда Егор поднялся на ноги, вновь раздалось звяканье. Он оглядел самого себя, увидел блестящий торс, металлические ноги, узкие длинные ступни с закруглениями — там, где раньше были пальцы.

— Вот черт! — Егор уставился на роботессу и неуверенно спросил: — Лу?

— Троечка, — поправила она. — Лу — это мое имя в «Спасителе миров», а обычно в Интернете я подписываюсь…

— Мы общались раза два в игровых форумах, — сказал Егор. — Я тебя помню, хотя плохо.

— Я тоже тебя помню, — она огляделась. — Так вот, значит, как… Теперь мы роботы.

— Ага. Причем ты… — он замолчал.

— Что? — Троечка оглядела саму себя. — Что такое?

— Я хочу сказать, из тебя получилась вполне, гм, симпатичная… роботиха.

— Ясное дело. Но где мы?

— Ну, мне кажется, это космический корабль. Помнишь какие-нибудь игры с ними?

— Полно, только не онлайновые. Хотя нет, были «Star Wars Galaxies», а еще…

— Пирамида исчезла, — сообщил Егор. — Нигде нет.

Из глубины коридора донесся приглушенный лязг.

— Что это там? Пошли посмотрим?

Коридор освещали утопленные в потолок плоские лампы. Пол был усеян мусором.

— Все-таки не похоже на звездолет, — заметила Троечка через несколько шагов. — Во-первых, посмотри, здесь же все ржавое. Во-вторых, на звездолетах мусор должны как-то утилизировать. Сжигать или в космос выбрасывать, а не сваливать на пол.

Лязг стал громче. Он звучал ритмично, будто… будто чем-то железным колотили по чему-то железному. Послышались неразборчивые восклицания, затем ругань.

— Что там происходит? — Троечка ускорила шаг. Коридор изогнулся — и они очутились на свалке.

Зал с высоким потолком-куполом заполняли горы мусора. А еще здесь шел дождь. Из широких отверстий в куполе то и дело что-нибудь вылетало. Более крупные предметы — детали каких-то устройств, тяжелая рухлядь — проносились подобно метеорам и с грохотом падали среди завалов, взрываясь мелкими обломками. Ошметки пластика, куски бумаги, металлическая труха и мусор поменьше наполняли пространство рваными хлопьями. Они планировали, лениво покачиваясь, словно грязные снежинки.

Под стеной два робота били третьего. Этот третий лежал, прикрыв голову руками, дергался и иногда ругался визгливым голосом. Те, кто его бил, больше всего напоминали тумбочки на узких гусеничных платформах. Они откатывались, наезжали на жертву и вновь откатывались.

— Вы что делаете? — крикнула Троечка и пнула одного робота в зад. Робот качнулся на платформе, правая его гусеница зашипела, в то время как левая оставалась неподвижной. Он развернулся и манипуляторами ухватил Троечку за гибкий пружинный стержень, заменявший ей талию. Второй робот продолжал заниматься своим делом.

— Эй, эй! — Атила подскочил к ним.

Троечка размахивала руками и ногами. Робот начал приподнимать ее, поворачивая и рассматривая со всех сторон. Атила прыгнул ему на спину, вцепился в манипуляторы и резко развел в стороны. Троечка упала на пол.

Робот дернулся, пытаясь высвободиться, и тогда Атила со всей силы заехал ему кулаком по макушке. Из головы робота донесся громкий звон.

Егор отпрыгнул. Гусеницы вновь зашипели, крутясь в разных направлениях; робот начал вращаться на месте, дергая манипуляторами. Второй робот наконец заметил неладное и оглянулся.

В корпусе первого робота что-то переклинило: вихляя гусеницами из стороны в сторону, он вдруг сорвался с места и влетел в мусорные завалы. Несколько секунд фонтаны взлетающих отбросов и треск сопровождали его передвижение по свалке, затем все стихло.

Подняв кулак, Егор шагнул ко второму роботу. Тот попятился, развернулся и исчез в коридоре, через который они вошли.

— П'асипа, п'ратан!

Атила чуть не подскочил, услышав скрежещущий голос. Таким голосом могла бы говорить старая циркулярная пила.

Робот, которого избивали, поднялся на ноги. Егор уже сообразил, что сейчас скорее годятся слова вроде «манипуляторы» или «конечности», но решил, чтобы не путаться, думать о них как о привычных руках и ногах. Если бы этот робот был человеком, скорее всего его бы назвали бродягой-дистрофиком. Напоминающие веточки ножки, казалось, могли сломаться в любое мгновение, хотя вес, который им приходилось нести, был невелик. Тощие руки состояли из потемневших стержней и перепутанных проводов, голова покачивалась на кривой шее. Левый фотоэлемент прикрывала полоса разлохмаченной черной изоленты. В разных местах из тела торчали обрывки изоляции, обнаженные контакты, спирали проводков.

— Г’ерла! — Какой-то дефект мешал бродяге связно произносить слова. Периодически в его горле раздавались щелчки, будто клемма искрила, и тогда робот глотал отдельные звуки.

Он выпучил единственный глаз-фотоэлемент, разглядывая Троечку сквозь медленно падающий мусор.

— Йо! Редко сюда зап'редают такие т'елки.

— Кто? — Троечка вопросительно посмотрела на Егора. — Что он сказал?

— Ни-ни! — бродяга примирительно поднял руки. Ладони у него были широченными и плоскими, похожими на лопаты, а ступни напоминали ржавые жестяные ласты. — Все в ажуре, рып'ка, это был комп'ли-мент.

Голоса разносились по всему залу. Кроме них тишину нарушал лишь тихий шелест мусорного снега. Егор наконец задал вопрос, который давно надо было задать:

— Ты кто такой?

— Меня звать… — рука-лопата хлопнула по груди, подняв рыжее облачко ржавчины, — Рипа.

— Где мы? — спросила Троечка. — Как называется это место?

— Как это — где? — Рипа оглянулся. — Сама не видишь, что ли?

— Э… Рипа, мы не отсюда, — пояснил Егор. — Пришли издалека, понимаешь? Объясни толком, где мы находимся.

В глубине свалки с купола упало что-то тяжелое, взметнув фонтан трухи.

Робот поднял руки. Внутри него защелкало, сквозь щели в помятом нагруднике посыпались искры. Двигался Рипа так, что казалось — основные усилия он тратит на борьбу с собственными суставами. Ноги его, судя по всему, давным-давно разучились сгибаться.

— Над нами… — он сделал широкий жест, — великий город Роп’ополис. Вокруг нас — лучший район города, именуемый Отстойником. Я часто здесь т'усуюсь…

— Робополис? — переспросила Троечка. Только сейчас Егор заметил, что по бокам ее головы расположены две небольшие тарелки радаров. — Что-то я вроде слышала, но не помню…

— Великий город… йо! — Рипа упал навзничь.

— Что? Что это с ним? — Егор уже ничего не понимал. — Почему он упал?

— Не знаю. — Троечка осторожно коснулась тела Рипы ногой. Хоть она и стала роботом, но ноги были длинными, так сказать, от радаров. — Послушай… Как-то странно, я не могу понять, игрок это или бот? Для бота слишком…

Тонкая рука поднялась, ладонь-лопата помахала в воздухе, и робот сел. Второй рукой он полез куда-то в недра своего организма, достал две круглые линзы, скрученные проволокой на манер очков, и надел их. Одна линза пришлась на фотоэлемент, а вторая — на полоску изоленты.

Голова со скрипом повернулась из стороны в сторону, и незнакомый голос произнес:

— Чем обязан?

— Что? — опять не понял Егор.

Рипа поднялся. Внутри него все так же полязгивало и потрескивало, но двигался он теперь иначе, более изящно.

— Чем обязан, господа? — Робот взглянул на опешившую Троечку и слегка поклонился. — Леди?

Они молчали, ошарашенно глядя на него.

— Простите… — он поправил очки. Сквозь линзу огромный фотоэлемент уставился на Егора. — Простите, возможно, мой вопрос покажется вам несколько… э… дерзким… но кто вы такие?

— Но как же, Рипа… — начала Троечка. — Мы же… ведь мы только что познакомились?..

— Во-первых, леди, меня зовут Агриппа, а во-вторых, я не имею чести… — Тут он несильно хлопнул себя ладонью по лбу: — Ах да, конечно, Рипа… Видите ли, у меня сбоит реле в лобной доле… Из-за этого контакт переключается между двумя… — Вдруг робот с подозрением уставился на них: — А вы необычно выглядите. Что вы здесь делаете?

— Ну, мы… — начал Егор, но Агриппа замахал руками.

— Молчите! — он настороженно оглянулся. — Тука всемогущий! Я понял. Агенты, присланные, чтоб свалить тиранию…

— Да? — удивился Атила. — Вообще-то мы не…

— Ни слова больше! Конечно, вы не можете открывать тайну первому встречному. Но знайте — я с вами. Клянусь, я приложу все усилия, окажу любую помощь…

Падающий со стен рассеянный свет мигнул, комья пыли и ржавчины посыпались с потолка. Свет разгорелся вновь, Егор успел различить темные летящие предметы, затем он погас окончательно. Пол дрогнул.

— Это еще что такое? — чуть не упав, Егор ухватился за Троечку. — Как тебя… Агриппа! Что происходит?

Одновременно в разных местах загорелись прожекторы, световые столбы прорезали тьму. Источники их зигзагами передвигались над свалкой.

— Цензоры! — завизжал Агриппа.

Луч прожектора пополз мимо них. Егор различил темный силуэт робота — тот присел, озираясь.

— Душители свободной воли!

— Бежим? — неуверенно спросил Егор.

Сверху раздался свист. Они подняли головы, секунду смотрели, потом Егор и Троечка отпрыгнули в разные стороны, а робот начал приподнимать ногу, что сопровождалось серией щелчков и жалобных позвякиваний, донесшихся из его коленного сустава…

Вылетевший из отверстия в потолке толстый обрезок трубы в полметра длиной упал ему на голову. Раздался звук, будто по церковному колоколу с размаху заехали ломом. Робот плашмя повалился на пол, точно так же, как и в первый раз. Труба, крутясь пропеллером, отлетела от него и шмякнулась под ноги Егору.

Из головы робота еще некоторое время доносился, постепенно стихая, протяжный металлический гул, затем наступила тишина.

— Ой, — довольно спокойно сказала Троечка, как бы ставя точку.

Егор шагнул к поверженному Агриппе.

Кто бы ни были эти цензоры, но они услышали шум и заинтересовались им — летающие источники света стали приближаться.

Рука робота поднялась, сняла очки и сунула их куда-то. Еще секунду он не двигался, затем вскочил и деловым голосом приказал:

— Что я вам скажу, п’ратва — всеобщий шухер! А ну т'авай за мной… — Подхватив обрезок трубы, Рипа устремился по тропинке, извивающейся между завалами мусора. Переглянувшись, Егор с Троечкой помчались за ним.

Троечка приставила генератор кодов к замку последней двери.

От модернизации она отказалась, взяла только шарик с крошечной надписью: «Копирование. Для одноразового использования».

Гибкие полосы охватывали торс Атилы, к спине был прикручен пузатый ранец, из-под левой подмышки выглядывал ствол. Поначалу это казалось неудобным, но он быстро привык.

На правом плече сидела бабочка.

Вот это оказалось самым неожиданным. Кроме оружия в подпольной мастерской Меркюри они нашли пузатую бархатную коробочку вроде тех, в которых ювелирные магазины продают украшения. На крышке было написано: ДУМ. Когда Атила открыл коробочку, из нее выпорхнула большая бабочка с крылышками нежно-зеленых и голубых тонов. Бабочка облетела вокруг головы Егора, села ему на плечо и будто приклеилась. И еще казалось, что она умерла. Во всяком случае, она застыла и с тех пор не шевелилась.

От мастерской они долго поднимались к вершине Робополиса через технические ярусы и жилые сектора, пока не уткнулись в последнее препятствие. Генератор, напоминающий обычную плату с микросхемой, затарахтел, и магнитный замок раскрылся.

— Осторожно, п'ратва, — сказал Рипа.

На плечах робота теперь появились два ствола: справа широкий, слева узкий, зато с подствольником. Из гнезда между фотоэлементами торчала воронка радара. Рипа лишился ног, корпус был прикручен к устройству, более всего напоминающему самолетную турбину. Инструкция, которую они нашли в мастерской, называла эту штуку довольно заковыристо: «совмещенный турбинный реактивно-плазменный антиграв». А главное — тело Рипы перестало скрипеть.

Троечка скользнула наружу.

— Подожди здесь, — сказал Атила роботу. — Надо оглядеться, а ты сейчас слишком заметен.

— Да я, п'ратан… — начал было Рипа, но Егор махнул на него рукой и выглянул.

Впереди стояло несколько металлических ящиков, за ними, спиной к Егору, притаилась Троечка. Пригнувшись, Егор перебежал к ней и встал на колени.

Они очутились на краю большого зала с прозрачными створками купола. Здесь было множество кораблей, все разные — от прогулочных катеров до больших транспортников.

И космос.

Совсем не тот, к которому привык Егор.

Обычное звездное небо — довольно скучное зрелище: черный однообразный фон, на нем белые крапинки… Этот космос был каким угодно, но только не однообразным. Звезд совсем не видно, но зато над куполом то и дело пролетают метеориты. Или астероиды? Во всяком случае, это были большие глыбы чего-то твердого. Они носились на фоне широких разводов, цвет которых менялся от темно-бурого до жгуче-фиолетового. Будто в пространство вылили несколько цистерн разных красок, а потом какой-то великан размазал их огромной кистью. Разводы медленно двигались, заворачивались кольцами, смешивались.

— Вон тот нам подходит, — прошептала Троечка, указывая на небольшой корабль с узким носом. Он стоял на трех шасси, в хвостовой части виднелся круглый люк.

— Почему именно он?

— Это рейдер. Я знаю, как с такими управляться.

— Откуда?

— Сталкивалась в одной игре. Ты купол разглядел?

— А что с ним?

— Да ты глянь внимательно.

Атила посмотрел — и наконец понял. Купол не был сомкнут, между створками оставался широкий зазор.

— Но как же… а воздух?

— Я тоже вначале удивилась. Но потом подумала — какой воздух? Кто им тут будет дышать?

— Действительно, — согласился Егор. — Но тогда и кораблям не обязательно быть герметичными…

— Ну, чё у вас?

К ним подплыл Рипа.

— Я же сказал тебе оставаться внутри.

— Та ладно, п'рат! — Робот подвигал стволами на плечах. — Не могу я щас на одном месте торчать.

— Хорошо, не шуми тогда.

Некоторое время они рассматривали космодром.

— Семь рядовых слева, — стал перечислять Атила. — Сержанты справа, за тем катером. Кажется, трое. Два сержанта… нет, тоже три — между нами и этим рейдером. Рипа, какое у тебя оружие?

— Это… — робот повел стволом на левом плече, — пулемет. Подствольник — гранатомет.

— А справа?

— Пока не знаю, п’ратишка. Шмальну в кого-нибудь — тады и увидим. И еще у меня прицел появился. Прямо в глазу. А у тебя чё за пушка?

— Посмотрим. — Егор еще раз окинул взглядом пространство впереди и решил: — Троечка, надо, чтобы ты первая оказалась у люка. Рипа, ты сможешь отсюда подстрелить сержантов перед нами?

— Граната тут мало что даст. — Робот пригляделся. — Надо п'рицельно… Смогу, дай только п'римериться.

— Тихо мы туда все равно не проберемся. Значит, ты валишь их, и бежим. Троечка посередине, не глядя по сторонам, прямиком к рейдеру. Я слева, беру на себя рядовых, Рипа, ты справа, занимаешься теми сержантами за катером. Троечка, для тебя главное — люк. Пока будешь возиться с ним, мы тебя прикрываем. Вроде все ясно?

Троечка пожала плечами, глядя вперед. Атила чуть привстал, еще раз окидывая взглядом космодром, оценивая диспозицию.

— Чего там неясного, — проскрипел Рипа. — Щас, дайте я только эта… алгоритм продумаю.

Он поднялся выше. Узкий ствол на левом плече повернулся с тихим гудением.

— Готов…

— Ты в глаза им стреляй. Троечка?

Она кивнула, обеими руками сжав генератор кодов.

— Хорошо. — Атила выпрямился и произнес: — Рипа, давай!

Пока они перепрыгивали через ящики, узкий ствол на левом плече робота дернулся трижды. Каждый раз он поворачивался под небольшим углом. Троечка сразу вырвалась вперед, Егор побежал, стараясь держаться слева от нее.

Одиночные заряды прошили фасетчатые глаза, но у третьего сержанта оказалось чуть больше времени, и он успел сместиться. Выстрел робота пробил щиток возле выпученного глаза, но цензора не обезвредил.

Пустив из турбины плазменный выхлоп, Рипа вылетел из-за ящиков. Рядовые цензоры слева еще ничего не поняли и только поднимались над площадкой. Впереди два ослепших сержанта кружились на одном месте, третий взлетел выше, выдвигая из брюха турель.

Егор не зря решил бежать слева: с этой стороны был ствол его оружия.

Он вытянул руку, и ствол с широким раструбом на конце поднялся. Впереди под брюхом сержанта пулемет начал вращаться. Атила повернул руку — его оружие повернулось вместе с ней. Рядовые уже разворачивались строем, готовясь взять бегущих в перекрестный огонь.

— Рипа!

Робот выстрелил из гранатомета. Взрыв швырнул сержанта назад, цензор начал переворачиваться, пулемет заработал — трассирующие вспышки ушли наискось вверх. Взрывная волна швырнула двух других сержантов на площадку.

Вдоль левой руки Егора тянулся провод, два толстых коротких винта прикручивали к ладони гашетку. Егор сжал ее. В раструбе блеснула искра, ранец на спине загудел, но ничего не произошло.

— Рипа! У меня…

Два ослепших сержанта открыли беспорядочный огонь. Трассирующие заряды скрестились, разошлись в стороны. Рипа выстрелил опять, граната сбила одного. Взрывная волна закрутила второго в полуметре над полом, очередь описала круг над площадкой.

— Ложись!

Егор повалился на пол, мгновением позже упала Троечка. Светящееся колесо, в центре которого был сержант, провернулось над ними. Вокруг по металлу уже щелкали выстрелы рядовых. Взлетев, Рипа дал очередь из-под купола.

Оружие Атилы заработало, из раструба ударило пламя. Впереди раздался взрыв, когда последнего сержанта настигла очередь пулемета Рипы. Колесо исчезло, Егор вскочил и побежал, удерживая левую руку так, чтобы она показывала на рядовых.

Клубы огня окутали стаю цензоров. Егор с силой сжимал гашетку, длинная струя била из раструба, дальше она распадалась, образуя ревущую стену огня. В этой стене дрожали, оплывая, темные силуэты.

Троечка исчезла среди кораблей. Оставляя за собой быстро гаснущие плазменные выхлопы, мимо пронесся Рипа.

— За катером! — выкрикнул он.

Егор отпустил гашетку, струя опала и исчезла. Он миновал покатый корпус транспортника, увидел впереди рейдер и склонившуюся над люком Троечку. Перед кораблем было-пустое пространство, над которым завис Рипа. Справа из-за катера поднимались сержанты. Рипа дважды выстрелил из гранатомета, и катер взорвался.

Егор с разбегу ударился о стену рейдера и отшатнулся. Троечка стояла у круглого люка с генератором в руках.

Атила огляделся. Пространство перед кораблем хорошо простреливалось со всех сторон.

— Здесь сложная защита, — пробормотала Троечка. Егор едва расслышал ее: где-то рядом послышался низкий гул.

— Рипа, что там?

Окутавшись плазменными выхлопами, робот рванулся вверх и тут же упал обратно, притормозив над самым полом.

— Полковник! — рявкнул он.

— Кто?!

— Я говорю…

Надсадный гул заполнил космодром. Слева из-за рейдера начал выдвигаться блестящий металлический бок. Он все длился и длился, казалось, к ним приближается атомная субмарина. Стоя плечом к кораблю, Егор опустился на одно колено. Он вытянул перед собой левую руку, придерживая ее правой за кисть. Пальцы сжали гашетку, ранец на спине загудел.

— Троечка!..

— Он не открывается!

— Рипа…

Но того уже не было рядом.

Показался огромный фасетчатый глаз. Из раструба на левой руке Егора выстрелила ревущая струя. Ударив в бок полковника, она распалась, облизывая металл.

Вдоль борта тянулся ряд круглых отверстий. Из них одновременно выдвинулось с десяток стволов. Пламя било в цензора, не причиняя вреда; уже большая его часть показалась из-за рейдера. Егор и Троечка были прямо перед ним — как на ладони.

— Рипа!

Сквозь рев огня донесся свист, из-под купола на полковника упал робот. Описав мертвую петлю, он проскрежетал турбиной по фасетчатому глазу, оставляя за собой разлетающиеся ошметки стекла и пластика, завертелся юлой и рухнул на пол у люка. Отпустив гашетку, Егор заорал: «Троечка!» и плашмя растянулся на полу. Гранатомет Рипы выстрелил в остатки глаза. Полковник качнулся и дал залп из всех стволов. Заряды прошли над лежащим Атилой, сзади что-то металлическое ударилось о пол.

Уже зная, что увидит за собой два искореженных неподвижных тела, Егор обернулся.

Круглый люк был открыт, под ним валялся генератор кодов. Троечка исчезла. Рипа привалился треснувшей турбиной к полу, на месте левого плеча, того, где находился пулемет с подствольником, пузырился раскаленный металл.

Полковник целиком показался из-за рейдера. Его корпус мелко вибрировал, ряд стволов одновременно поворачивался вверх-вниз, пытаясь отыскать цель. От фасетчатого глаза осталось почерневшее дупло.

Скрипучий голос произнес:

— Отлезь, п'ратан.

— Что?

— В сторону, говорю! Сейчас я его…

Атила прижался спиной к рейдеру, и тогда Рипа выстрелил из оружия на правом плече…

— По-моему, мы все-таки заблудились, — Антон еще раз посмотрел на компас, стрелка которого бешено вращалась.

К нему подошел Андрей.

— Что у тебя с компасом?

Антон показал.

— У меня то же самое. — Андрей взглянул вверх. Там было только ясное весеннее небо.

Вокруг на многие километры простиралась тайга: негустой в этих местах лес, преимущественно составленный из лиственницы, разбавленный елью и сосной; попадались кусты черники и брусники. В радиусе трехсот километров ни одного населенного пункта. Никаких гостиниц, платных автостоянок, торгово-развлекательных комплексов, а также всех остальных неотъемлемых атрибутов очагов цивилизации не наблюдалось — один лишь лес. В общем, глушь, периферия, периферия периферии, задворки вселенной. Хотя красивые, надо сказать, задворки. Живописные. Нетронутые. Первозданные.

Если верить GPS, то они находились посреди Большой Песчаной пустыни в Австралии и шли по направлению к Индийскому океану. «Что-то не похоже», — подумал Андрей.

Сзади к ним приближался Билл Доджсон, утопая по щиколотку в мягком густом мху и хлюпая резиновыми сапогами на каждом шагу.

— Билл, у вас компас в порядке? — обратился к нему Андрей.

— Нет, не в порядке. — Билл тяжело дышал, и его акцент еще более усилился.

Он плюхнулся под деревом, не снимая рюкзака, и, отдуваясь после каждого слова, произнес:

— У меня… есть… идея. Давайте… делать… отдых. — Он говорил на русском языке, но по-американски. — Я устал.

— О’кей, Билл. Привал на полчаса, — сказал Андрей.

— О'кей, — Билл снял бейсболку с надписью «New York Yankees» и вытер рукавом пот со лба. — Полчаса, о'кей. — Он сбросил рюкзак, отвязал спальный мешок, расстелил его на земле и улегся отдыхать.

Билл смотрел на Андрея с Антоном, на то, как они стоят, уверенно и прочно, не снимая рюкзаков, казалось, вообще не замечая их (он попробовал однажды поднять рюкзак Антона, но не смог даже сдвинуть его с места), и ему было очень спокойно.

Антон в очередной раз посмотрел на ставший бесполезным компас и, убедившись, что он действительно бесполезен, убрал его в карман куртки, после чего тут же снова вынул, обошел с ним вокруг неподвижно стоявшего Андрея, ничего этим маневром не добился и, водворив компас на место, изрек:

— Может, это магнитная аномалия? Здоровая такая, мощная аномалия. Неизвестная науке.

— Угу, Быстро Перемещающаяся Аномалия, — задумчиво произнес Андрей.

— А что с GPS?

На сей раз прибор утверждал, что они идут по Крещатику в сторону Бессарабского рынка.

— Шалит.

— Как ты думаешь, где мы?

Андрей огляделся вокруг:

— В лесу.

— Как говорил наш военрук: «Остроумно, но глупо». Серьезно, Андрей, неудобно же перед Биллом. Глянь на него — совсем вымотался.

— Неудобно, конечно. Мы ему шамана обещали — настоящего, аутентичного, — а пока только медведя и видели. Хотя, по-моему, Билл ему не очень обрадовался. Ладно, Антон, давай карту. Будем привязываться.

Привязаться не удалось. Принимая во внимание правильность составления карты и правильность расчетов (ни то, ни другое сомнению не подвергалось), не далее чем в 100 метрах от них должна была протекать река с непонятным названием Нахта. Последняя встреченная ими речушка осталась позади полчаса назад, а впереди просматривался только лес, и ни намека на низину, где могла бы спрятаться обещанная картой Нахта.

После неудачной попытки определиться с настоящим местоположением Антон, оставаясь верным себе, решил рассуждать логически. Делал он это вслух:

— Ошибиться мы не могли, так? Не могли. Карта тоже правильная. Следовательно, что? Следовательно, изменилась сама местность. — Антон посмотрел на год составления карты и узнал, что сему документу немногим более 25 лет. — Надо отметить, что скорость рельефообразовательных процессов в этом районе просто ужасающая. — Он повертел в руках сложенную карту. — Нет, так мы ничего не добьемся.

Он прервал свои рассуждения, немного подумал, а затем, резко повернувшись к Андрею, продолжил:

— Допустим, что карта врет, — он убрал карту в карман, — компас… — он в сотый раз сверился с компасом, — врет, и GPS тоже… — он вопросительно посмотрел на Андрея. Андрей, в свою очередь, посмотрел на GPS, который теперь закинул их на Огненную Землю недалеко от пролива Дрейка, и сказал:

— Врет.

— …врет, — закончил предложение Антон. — Итак, исходя из того, что все выше перечисленное врет, и, принимая во внимание тот факт, что мы пришли с юга, нам остается только одно — идти строго на север. Как гласит старое правило: если все время идти на север, то придешь на Северный полюс.

— Если раньше не отмерзнут уши, — предложил свое окончание Андрей.

Он подошел к Биллу и спросил:

— Вы отдохнули, Билл? А то нам нужно идти дальше. Американец закивал головой:

— Да, вполне отдохнул. Я могу идти снова.

Когда Билл собрался, они продолжили свой путь. Первым уверенно шел Антон — он и без компаса знал, где находится север и Северный полюс.

Если бы не кризис! Сами посудите, кабы не августовская катавасия, встал бы я, человек в высшей степени миролюбивый, на «тропу войны»? Ни за что! Однако кризис грянул, и что в итоге? Ныне я пребываю в краях, куда Макар телят не гонял. Не верите? Тогда попробуйте отыскать на острове Тобаго хотя бы одного Макара. Про телят не говорю, их здесь достаточно. И телочек тоже…

Я сижу в шезлонге на песчаном берегу, пью охлажденную воду с привкусом лимона, любуюсь волнами и белоснежными яхтами. Вокруг девушки в микрокупальниках, по большей части без верхней составляющей. Бармены в белых пиджаках и черных шортах — отвратительное зрелище! — шныряют с подносами. Легкий бриз овевает мое лицо. Я закрываю глаза, и мне кажется, что это «самопальный» вентилятор гоняет туда-сюда воздух цеха, в котором производят широко известную в узких кругах россиян водку «Свежий ветер».

…В этом цехе я провел без малого год. Когда наш институт впал в кому, я был вынужден пристальнее вглядеться в окружающую действительность. Удручающая картина вполне соответствовала моему настроению. И без того на душе будто кошки нагадили, а тут еще повальная безработица, цинизм, взятки, бандиты и отчаянное пьянство. С чего радоваться? И что дальше?

Что бы ни говорили мои начальники, в реинкарнацию нашего НИИ я не верил. В светлое будущее нашего заштатного города тоже верилось с трудом, ну разве что в отдаленной перспективе. Мне не дожить. Помру с голода. Потому что человек так устроен: ему Природой назначено пить и есть, причем желательно вкусно и обязательно в достаточных количествах.

К чему лукавить, можно было извернуться, не поступившись принципами, но уж больно я был зол. Столько труда, сил, лет положено — и на тебе: ни темы, ни лаборатории, вообще ничего. Поневоле озлишься! И совершишь сгоряча какую-нибудь глупость.

— Ответ завтра.

Я кивнул. А через сутки кивнул еще раз, когда Виктор Васильевич Копытов повторил свой вопрос.

— Не бои́сь, не обижу, — Копытов покровительственно похлопал меня по плечу. — Завтра на работу.

Два года мы с Витькой по кличке Копыто сидели за одной партой. Хулиган и отличник. Но уживались. Я безропотно давал ему списывать, он ограждал меня от наскоков внутриклассной шпаны. Образцовое мирное сосуществование.

После школы я поступил в институт, стал химиком-технологом и вернулся в родной город с твердым намерением поднять уровень отечественной пищевой промышленности на новую высоту.

Копыто поработал на местной автобазе, отслужил в армии, несколько лет покрутил «баранку», потом исчез, а когда возник снова, то был уже при деле — в золотых цепях, на джипе и с растопыренными по моде пальцами.

Недалеко от города, в совхозном амбаре, было у него частное сивушное предприятие. До поры работали топорно — цистерна с краном да ручная закрутка. Однако со временем подпольный заводик оброс деньгами, покровителями, реализаторами и требовал частичной легализации с переходом на новые экономические рельсы. Копыто был весьма озабочен тем, как увеличить производство «паленой» водки, для чего и пригнал из областного центра грузовик со списанной с тамошнего завода линией по розливу «огненной воды». Линию смонтировали, подлатали, оставалось всего ничего — найти человека, отвечающего за качество продукта, потому как без него опасно: одно дело — вызвать несварение у сотни-другой местных алкашей, и совсем другое — бросить в бурное рыночное море тысячи декалитров фирменного сорокаградусного напитка «Свежий ветер», не потравить бы народ.

Тут мы с ним и встретились.

Лаковый «Чероки» взрезал провинциальную тишину шинами и остановился как вкопанный. Копыто вывалился на землю, но устоял, хотя был под сильным хмельком.

— Пифагор? Здорово!

Это у меня прозвище такое со школы — Пифагор.

Поговорили. Я рассказал, что остался без работы, а он, хоть и «на бровях», сразу сообразил что к чему. И вцепился.

Если бы хоть что-то маячило мне за поворотом, я, разумеется, ответил бы презрительным отказом на его лестное предложение. Но я был зол на весь белый свет и согласился.

Через день я входил под своды амбара. За стенами вертелась в шаманской пляске метель, а здесь было тихо. Линия по розливу водки — где-то в потеках масла, где-то в пятнах ржавчины — ждала своего часа. И меня. Я тяжело вздохнул.

Поставленная передо мной задача была незатейлива: после распития «Свежего ветра» потребитель не должен испытывать дискомфорт: жжение в горле, рези в желудке, нарушение зрения и т. п.

— А умственные функции?

— Не умничай! — буркнул Копыто и стал копаться во рту зубочисткой, выуженной из ручки швейцарского ножа «Викторинокс».

Я наблюдал за этими манипуляциями, гадая: во-первых, как широко он раззявит пасть; во-вторых, как глубоко засунет туда руку; в-третьих, поперхнется или нет. Каюсь, я был не прочь, чтобы Копыто вдруг выпучил глаза и стал судорожно заглатывать воздух. Тогда я врезал бы ему промеж лопаток, движимый исключительно гуманными соображениями. К сожалению, Копыто избежал асфиксии и моего рукоприкладства. Вытащив ручищу изо рта, он цикнул, сверкнув золотой коронкой, и сказал:

— Через неделю должны начать.

— Постараюсь, — ответил я, внутренне протестуя против повелительного тона. Но ведь хозяин! Я согласие дал, так что ж теперь гонор показывать?

— Нет, Пифагор, так не пойдет. Надо! И сделаешь.

Через неделю линия заработала, моими стараниями выдавая вполне приемлемый продукт. Пить можно! Напиться — запросто. «Свежий ветер» — самая хмельная водка России!

Платил Копыто щедро. Я таких денег отродясь не видел. И совесть была относительно спокойна, в конце концов за дело своих рук мне стыдиться было нечего. А что до незаконности всей акции, так это не моя забота. Милиции. Не моя вина, что Копыто ее купил.

Прошел месяц. Перед Новым годом «Свежий ветер» шел «на ура». Рабочие на линии трудились без роздыха, мечтая, как уедут к себе в Белоруссию с полными карманами неправедно заработанных российских рублей, которые куда как весомее тамошних «зайчиков».

Копыто ходил довольный, щерил фиксы, обещал премиальные… Под вечер грузовики привозили бочки со спиртом, на тех же грузовиках в сопровождении милицейских машин с включенными мигалками отправлялась оптовикам готовая продукция.

Отшумела первыми дождями весна, миновало лето, забросала дороги листьями осень. А вот и снег… К этому времени я был уже довольно состоятельным человеком, конечно, по среднестатистическим меркам, а не по разумению Виктора Васильевича Копытова. Тратить сбережения мне было особенно не на что и не на кого. Родителей я схоронил, женой и детьми не обзавелся, родной домишко ремонтировать не спешил — конура и конура, так что деньги до поры складывал в кубышку, рассчитывая потратить их на какой-нибудь роскошный заграничный вояж. Страсть как люблю путешествовать!

Неделя сменяла неделю, а я все сидел в своей каморке в окружении колб и реторт, проводил кое-какие опыты для собственного удовольствия и мечтал о дальних странах. Несколько раз заикнулся, что не мешало бы в отпуск, но Копыто отрезал:

— Не время! — и повернулся к двери, скрипнув копытами… то есть каблуками по истертому линолеуму пола.

— А когда?

— Когда разрешу!

По натуре я типичный конформист. По мне, уступить проще, чем стоять на своем, как гвардейцы Бонапарта при Ватерлоо. Но тут вот какая штука: если перегнуть палку, я завожусь, и тогда уже ни об отступлении, ни о перемирии речи быть не может. Про углы падения и отражения слышали? Для меня это закон!

— А когда разрешишь? — спросил я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Чего? — Копыто оглянулся. Смотрит брезгливо, как на вошь. — Не расстраивай меня, Пифагор, хуже будет. С тобой что, как с «линейщиками» разобраться? — И вышел.

Кое-что из его ответа я не понял. Знаю, рабочие на линии меняются каждые два месяца, и что с того?

Пришлось мне покинуть лабораторное узилище, из которого я почти не высовывался, и отправиться на поиски ответа. Как специально, через два дня намечалась «пересменка». Схоронившись за штабелем коробок с этикетками и фальшивыми акцизными марками, я мог видеть и слышать все.

— Как же так?

— Молчать!

Это приказал не Копытов, а майор по правую руку от него.

— Берите, сколько дают, и проваливайте.

У меня аж челюсти свело. Копыто, выражаясь современным языком, кидал рабочих. Обещал «златые горы», а вышло с гулькин хвост.

— Если кто пикнет, из-под земли достану! — пообещал он и показал на братков в кожаных куртках, стоящих вперемешку с людьми в милицейской форме. — Адреса имеются. — Копыто покачал рукой, в которой были паспорта белорусских гастарбайтеров. — Жены, дочки, сыночки… О них подумайте!

Через полчаса «линейщики» покорно забрались в выстуженный лютым морозом кузов грузовика. У двух были в кровь разбиты лица. Один прижимал к себе покалеченную, неумело забинтованную руку. Их отвезли на станцию.

— Отдыхай до завтра, — сказал мне Копыто.

Вечером привезли новую партию рабочих. Копыто держал речь и сулил безбедное будущее. Ах, сволочь!

Тогда-то я и решил: хватит, пора переквалифицироваться из хлюпика с высшим образованием в Робин Гуда. Вот только лука у меня не было, не было и стрел, а слов такие, как Копыто, не понимают. Таких надо бить по самому дорогому — по мошне и самолюбию.

Неделю спустя, за час до конца трудового дня, я взял на анализ энное количество «Свежего ветра» и скрылся в лаборатории. Десять минут спустя я снова появился в дверях, но уже с видом мрачным и неприступным. Качая головой, я стал колдовать с вентилями розлива и никак не отреагировал на зычное: «Шабаш», означавшее конец смены. Смолк шум моторов, а с ним и мелодичный звон пустых и только что наполненных бутылок. Рабочие отправились в барак рядом с амбаром, а я спустился в подвал. Там я закрутил еще один вентиль, после чего поднялся наверх и пощупал батареи отопления. Потом я приоткрыл все окна, которые только поддались этой несложной процедуре.

Через три часа я был в аэропорту, а еще через несколько часов лежал на пляже одного из Канарских островов и жмурился на солнце.

Обратно дороги не было. Это надо было признать, с этим следовало смириться. Передо мной маячил старый вопрос: «Что дальше?»

Помог бывший соотечественник, очень оборотистый, доложу я вам, парень. Только не спрашивайте, как его зовут и что он сделал с моими документами. Важнее результат: теперь у меня есть необходимое разрешение не только на пребывание на благословенном острове Тобаго, но и на работу в этих краях. Стройные блондины весьма ценятся местными рестораторами.

…Крик на пляже:

— Эй, русский, хватит нежиться!

Я покидаю шезлонг, поправляю белый пиджак и иду на рабочее место. Пляжное кафе, где я работаю, называется «Румяный Джо». В мои обязанности входит плавное передвижение по песку с подносом в руках: «Ваше дайкири, мисс. Ваш джин, мистер». А еще я должен следить за бутылками с водой, которая мне самому нравится за лимонную отдушку. Бутылки» стоят в холодильнике, но агрегат старенький, так что надо приглядывать за реле и при надобности поворачивать ручку, снижая температуру.

— Ты что наделал?

Хозяин стоит перед открытым холодильником. Вода при замерзании, как известно, расширяется, так что теперь из-за моего недосмотра в нем лишь куча осколков и ряды ледяных «бутылочных» скульптур. Кажется, хозяина сейчас хватит апоплексический удар. Я улыбаюсь, что приводит его в неописуемую ярость.

— Уволен! — кричит он.

Я продолжаю улыбаться. Надеюсь, Виктора Васильевича Копытова хватила кондрашка, когда на следующее утро после моего бегства он вошел в цех. Если так, я обязательно вернусь.

Обожаю детективы! Из прочих выделяю книжки Рекса Стаута. Из его героев — Ниро Вульфа, грузного, неповоротливого домоседа, озабоченного выращиванием орхидей и гастрономическими изысками. Чтобы обеспечить себе комфортное существование, мистер Вульф разоблачает преступников, получая за то солидные гонорары. Хорошо устроился! Я тоже так хочу.

К орхидеям я равнодушен. К деликатесам отношусь спокойно, довольствуясь гамбургерами. И нет у меня ни особняка, ни расторопного помощника типа Арчи Гудвина, ни личного повара. Из всего этого следует, что требования мои к банковским счетам клиентов не такие уж жесткие. Последнее, к сожалению, не означает, что офис мой ломится от жаждущих помощи.

Коллеги по частному сыску полагают, что причина прохладного отношения клиентов к моей скромной персоне лежит на поверхности. Да, я ленив! Как Ниро Вульф. Ненавижу улицу, толпу, подземку, шум, гам, светофоры, пробки, таксистов и прочие «удовольствия» большого города. Однако должен заметить: совершенно необязательно топтать мостовые, подслушивать, подглядывать и нарываться на удары в челюсть, чтобы внести ясность в некоторые задачи, что ставит перед людьми жизнь. Не во все, но ведь я на все и не претендую.

Вот почему в телефонных справочниках и на матовом стекле, вставленном в дверь моего офиса, значится: «Джек Летти, детектив-интеллектуал». Из-за этой приписки на мою голову сыплется масса насмешек, но с другой стороны… Сижу себе, покуриваю сигару, листаю журналы или брожу по Интернету. Но я не бездельничаю. Я думаю! Самое что ни на есть интеллектуальное занятие.

Допускаю, многие клиенты делают из упомянутой приписки поспешный вывод, что на самом деле профессиональные способности этого заносчивого сибарита весьма сомнительны. Не лучше ли обратиться к динамичному супермену, готовому мчаться хоть на край света? Пожалуйста, господа, ваше право, но что касается скудоумия в целом и непрофессионализма в частности — тут я категорически против. Думаю, миссис МакКинрой с этим тоже не согласна.

Она появилась вчера. Постучала тихо, вошла скромно. Лицо потухшее. Бриллианты на шее, запястьях и пальцах какие-то тусклые. В общем, безрадостная картина глубоко озабоченной состоятельной женщины. Непорядок, ибо противоестественно.

Пришлось встать, отложить журнал и сигару, предложить стул и чашку кофе. От кофе посетительница отказалась. Вот и славно, он у меня не лучшего качества. И кофеварка из дешевых.

— Слушаю вас.

— Энн МакКинрой, — назвалась, чуть наклонив голову, женщина.

— Джек Летти, — представился я, не склонив головы. — Детектив-интеллектуал.

Я ждал реакции. От того, какой ширины будет улыбка клиентки, зависел размер моего гонорара. Губы ее остались неподвижны, что понизило сумму до минимума. Если, конечно, возьмусь за решение ее проблем. Вдруг они противоречат моим принципам? С утра на улице льет как из ведра. А когда дождь стихает, безумствует ветер.

— Мне нужен совет, — сказала Энн МакКинрой. — И помощь.

Я ознакомил клиентку с моими расценками и взял сигару. Когда в тебе нуждаются, табачный дым во внимание не принимают. Этим надо пользоваться.

— Слушаю вас.

И полились слова…

История по нынешним временам была рядовая. Мистер Говард МакКинрой разлюбил законную супругу, предпочтя ей молоденькую секретаршу. Миссис Энн МакКинрой восприняла это как оскорбление, после чего тоже разлюбила своего супруга.

Заинтересованные стороны не возражали против развода. Финансовая его составляющая, благодаря брачному контракту, сложностей не обещала. «Камнем преткновения» стал сын Стивен. С кем из родителей он должен остаться? Отец считал — с ним, поскольку мать, натура возвышенная, не в состоянии уделять сыну должного внимания. Мать считала — с ней, поскольку отец, увлеченный новой пассией, не в состоянии одарить мальчика необходимой нежностью. Тупик. Поэтому в суд обращаться не стали, придя к следующему компромиссу: сын остается с матерью, отец же будет принимать самое деятельное участие в его воспитании, однако если по истечении года мать не оправдает надежд, чадо «отойдет» отцу. Официальный развод закрепит сложившуюся расстановку сил.

Испытательный срок закончится через две недели, сказала миссис МакКинрой, и у нее нет уверенности, что Стивен останется с ней.

— Очень интересно, — промямлил я, давая время клиентке привести себя в порядок, а именно: пошмыгать носом, промокнуть платком глаза, достать из сумочки зеркальце и убедиться, что с макияжем все в порядке.

— Стивен очень изменился, — сказала миссис МакКинрой.

Из дальнейшего ее рассказа я заключил, что ситуация действительно плачевная.

Так как существование под одной крышей по понятным причинам исключалось, Говард МакКинрой явил подлинное великодушие, предложив свой услуги в поиске подходящего жилья. Супруга не стала возражать, так как всегда отдавала земные проблемы на откуп окружающим.

Гнездышко, в котором они со Стивеном в итоге очутились, было премиленьким. Говарда не смутило то, что дом был из старых небоскребов, а квартира требовала существенного ремонта. А где ремонт, там и перепланировка с учетом новейших тенденций. Получилось эффектно, что следовало поставить в заслугу дизайнерам фирмы «Джексон и Фу Си». Много окон, стилизованные потолочные балки, ниши в стенах, а изломы длинного коридора позволили отказаться от дверей. Разумеется, не в туалет или кухню, однако служебные помещения были отнесены на «окраину» квартиры и не портили общего впечатления.

Особенно Говард позаботился о Стивене, к чему Энн отнеслась с пониманием. Единственное, что ее раздражало, — это маленький коридорчик, ведущий в детскую. Но и миновав его, мать не всегда оказывалась лицом к лицу с сыном, потому что форма комнаты была весьма причудлива, напоминая букву «г». Зато сколько света! Сквозь стеклянную стену открывался дивный вид на город, раскинувшийся далеко внизу.

Короче, новое жилище пришлось Энн по вкусу. Стивену тоже, хотя каких-то бурных эмоций с его стороны не последовало. Он и размолвку родителей принял с нетипичным для восьмилетнего мальчика спокойствием. Мама не хочет жить с папой, а папа — с мамой? Что ж… «С кем тебе будет лучше?» — допытывались и Говард, и Энн, надеясь на выбор в свою пользу. Сын лишь пожимал плечами.

Первые месяцы после переезда каких-то изменений в характере сына, в его поведении Энн МакКинрой не отмечала. Может быть, потому что не приглядывалась. У нее хватало иных забот, к примеру, никак не удавалось найти хорошую домработницу. Казалось бы, отличные рекомендаций, однако наделе все шло наперекосяк. Еда без конца пригорала или же, напротив, была слишком жидкой. На справедливые замечания следовали нелепые оправдания, а когда Энн невзначай заходила на кухню, ей чудилось, что даже спина женщины, стоящей у плиты, излучает агрессию. С такими «внутренними врагами» ей было не по пути, приходилось давать расчет и начинать поиски заново.

Но все эти несуразицы отошли на второй план, лишь только Энн МакКинрой поняла, что со Стивеном творится нечто странное. Спокойный, рассудительный мальчуган мало-помалу превратился в непослушного, своевольного и взбалмошного. Все чаще прочим занятиям он предпочитал просто лежать на кровати, вперив глаза в потолочную балку над ним. Мать высказывала свое неудовольствие, но сын оставался безучастным. Она повышала голос, он огрызался. Она принималась кричать, мальчик отворачивался.

Сначала ее возмущали эти капризы, потом она испугалась и бросилась к семейному врачу, который пользовал и ее, и Стивена. Доктор, близкий друг Говарда, пожелал осмотреть мальчика. Она стала объяснять, что на людях Стивен ведет себя паинькой, но согласилась.

«Что я вам говорила?» — сказала Энн МакКинрой, когда Стивена отправили погулять, а она приготовилась выслушать рекомендации врача. Тот понес какую-то наукообразную тарабарщину, после чего посоветовал не предпринимать кардинальных шагов, скажем, не отправлять мальчика в скаутский лагерь, как планировала Энн, ибо резкая смена обстановки может оказать негативное влияние на психику. Атак — все нормально, возрастные отклонения, особых причин для волнения нет.

— И все же я уверена, что здесь не все чисто. А виной всему — Говард. Он во что бы то ни стало хочет заполучить Стивена. Вы можете считать меня идиоткой, шизофреничкой с манией преследования…

— Миссис МакКинрой, — сказал я, — вы хотите, чтобы мальчик остался с вами?

— Да, мистер Летти, да. Это мое самое большое желание!

— Тогда вот бумага, вот ручка, нарисуйте план вашей квартиры.

— Зачем?

— Нужно. Рисуйте!

Энн МакКинрой стала чертить. Я задавал уточняющие вопросы, она старалась дать исчерпывающие ответы. Наконец я произнес:

— Довольно, мне все ясно.

— Что ясно?

— Все! — Я взял новую сигару, раскурил ее и только после этого продолжил: — Ваши подозрения абсолютно справедливы. Признаюсь: я в восхищении от дьявольской изобретательности вашего супруга. Вы слышали что-нибудь об учении фэн шуй? Нет? Конечно же, нет, иначе без труда разобрались бы в происходящем. Тем более у вас была подсказка. В названии фирмы, обустраивавшей квартиру, фигурирует имя Фу Си. Так звали китайского мудреца, который создал конструкцию идеального государства. Составной частью этой конструкции и стало учение фэн шуй. Согласно ему энергия пространства бывает двух видов: «ци» — благоприятная и «ша» — разрушительная. «Ци» любит плавные изгибы, открытые пространства; «ша» прямолинейна, предпочитает длинные коридоры, потолочные балки, ниши, подвалы. Вот лишь несколько правил фэн шуй. Нельзя, чтобы туалет и кухня располагались рядом, поскольку «ша» из отхожего места проникает на кухню и портит пищу. Что и случалось у вас, помните? Нельзя, чтобы разделочный стол располагался таким образом, что человек за ним оказывается спиной к двери, — «ша» надо встречать с открытым забралом. Вот почему у вашей кухарки все валилось из рук.

— Не может быть, — прошептала Энн МакКинрой.

— Может! — отрезал я. — Что касается так называемой «зоны детей», тут еще сложнее. Нет ничего хуже, если своей конфигурацией детская комната напоминает сапог, в ней не должно быть укромных уголков, как не должно быть и больших окон, которые не что иное, как «рот строптивого ребенка», в то время как двери — это «рот строгих родителей». Окон в вашей квартире избыток, а двери, как я понял, в дефиците… Также нельзя располагать кровать под потолочной балкой, поскольку лежащий постоянно испытывает давление исходящего от нее потока «ша». Из всего этого следует, что мистер МакКинрой достаточно осведомлен о хитростях фэн шуй, потому и распорядился провести планировку таким образом, чтобы Стивен превратился из покладистого мальчика в злого маленького демона. Лишь вне стен квартиры он становился прежним Стивеном. Что касается вашего семейного врача, то очевидно, он в сговоре с вашим мужем.

— Подлецы! — вскричала миссис МакКинрой.

— Совершенно с вами согласен.

— Но что же делать?

— Кажется, вы хотели отправить Стивена в лагерь скаутов? Так отправьте! А пока закупите бамбуковых палочек, колокольчиков и шестиугольных зеркал и украсьте ими квартиру. Они постепенно нейтрализуют «ша» в пользу положительной энергии «ци». И найдите хорошего адвоката для бракоразводного процесса, частный детектив вам больше не нужен.

Миссис МакКинрой горячо поблагодарила меня, выписала чек и умчалась. Оставшись один, я тяжело вздохнул и поднял глаза. Прямо над моим столом горбом выступала из потолка уродливая балка. Это плохо. Но я слишком ленив, чтобы передвинуть стол, кресло и себя на пару метров в сторону.

Грязно-желтый безродный автобус тряс тебя, вместе с немногочисленными пассажирами, по раздолбанной гравийке. Тебе это мешало заняться даже поверхностным самокопанием, то есть самоанализом. Впрочем, такую заумь ты и не пыжился употреблять. Из неприкаянного болезненного детства «анализ» у тебя непристойно ассоциировался с мутно-желтыми пузырьками и неприкасаемыми коробочками. А также с медсестричкой из детской больницы с пустыми аквариумами глаз и взбитым в прическу гербарием водорослей. (Тебе почему-то всегда попадались медички такого типа — неизлечимо красивые, угасающие.)

Отказавшись от непродуктивного занятия (попыток пресловутого самоанализа), ты махнул рукой на себя. Просто стал вполоборота с ленивым любопытством изучать своих попутчиков. Благо, сидел на переднем сиденье — лицом к пассажирам. Блуждающий взгляд беспрепятственно скользил по салону автобуса, ни за что привлекательное не цепляясь. Но интуиция-диссидентка, изредка посещавшая тебя, исподволь подсказала: что-то должно случиться.

А вообще, с тобой редко что случалось. Разве, может быть, в дороге. Это не то чтобы страшило, но смущало. Ты оказывался в таких ситуациях практически беспомощным. Но, с другой стороны, в твоей малособытийной жизни хотелось случайностей, пусть и чреватых.

Случайность между' тем назревала. Твой взгляд был перехвачен некоей пассажиркой у бороздки ее пышной груди в вырезе платья. Она погрозила тебе порицательным пальцем. Ну, что за шалость?! Ты не придал этому значения и безотносительно к грудастой молодухе пытался смоделировать какое-нибудь происшествие. А может, путешествие, нашествие, шествие… Впрочем, ты сразу устыдился непрошеных, каких-то накопительных рифм.

Даже на твой неизбирательный нюх здесь дурно пахло позорной графоманией. И вообще, рифмованные мысли, иррегулярно приходившие к тебе, у тебя же самого вызывали подозрение.

Странно, но порицательный палец с аморальным маникюром вульгарной пассажирки по категоричности напоминал тебе милицейский жезл. Впрочем, этот «жезл» (а потом и вся ее ладонь) утонул под дырявым дерматином. Полнотелая пассажирка произвольно делала ковырятельные движения в каучуковом нутре сиденья. Аморальный палец, милицейский жезл, выщипанный каучук сиденья — все это не могло выстроиться в нечто логическое. Однако…

Эта женщина так и не предстала перед судом, хотя принесла в жертву своей алчности более сорока человеческих жизней. В Америке ходили легенды о жестокости Синей Бороды в женском обличье.

Ее звали Белль Брунгильда Соренсон Ганнес. Норвежка по происхождению, она эмигрировала в Америку в 1883 году в возрасте 24 лет. Здесь она вышла замуж за Макса Альберта Соренсона из Чикаго, который через шесть лет скончался якобы от сердечного приступа. После его смерти жена получила по страховке крупную сумму. Родственники Соренсона считали, что его убила Белль, и потребовали провести расследование, результаты которого неизвестны.

На эти деньги миссис Соренсон купила кондитерскую. Кондитерская по непонятной причине сгорела, и Белль снова получила деньги от страховой компании.

Соренсоны удочерили троих девочек: Дженни, Миртл и Люси — с ними в 1902 году вдова переехала в Ла Порт (Индиана), где купила большую ферму, вышла замуж за своего соотечественника Питера Ганнеса и родила сына Филиппа. Менее чем через два года Питер погиб — когда он работал в сарае, на него с верхней полки упал тесак. Читатель догадается, что жизнь Питера Ганнеса была застрахована, и на этот раз его жене выплатили 4000 долларов. Дженни проболталась в школе, что Ганнес погиб не от несчастного случая, а был убит женой, но в суде она отказалась от своих слов. Дело было закрыто, а Дженни исчезла — Ганнес сказала, что отправила ее учиться в Лос-Анджелес.

Больше Ганнес свадеб не играла, однако дала брачное объявление в газеты. Желающих познакомиться приглашала к себе на ферму, просила обращаться только с серьезными намерениями. Один из претендентов, Джон Му из Висконсина, привез «для объединения капиталов» не менее тысячи долларов (так говорили соседи), погостил неделю и пропал.

Норвежец Джордж Андерсон был богат и жаждал любви. Однако, приехав в Ла Порт, он был разочарован внешностью своей потенциальной супруги. Впрочем, Белль прекрасно готовила, отвела гостю лучшую комнату, сумела выгодно показать свою ферму, и Андерсон уже совсем было решил остаться, если бы не провидение. Как-то ночью Андерсон проснулся в холодном поту и увидел перед собой свою избранницу. Ее жуткий взгляд так напугал его, что он закричал от ужаса. Белль выскочила из комнаты, а Андерсон, не дожидаясь утра, удрал на станцию. Он был единственным женихом — а приезжали многие, — кому удалось спастись.

Родственникам бесследно пропавших искателей семейного счастья Ганнес отвечала, что мистер такой-то на ферме не появлялся.

Зимой 1908 года переписывавшийся с Белль фермер Эндрю Хегеляйн из Южной Дакоты получил от нее такое страстное признание, что немедленно примчался на зов ее «любви» с чеком на 2900 долларов. В Ла Порте он обменял чек на наличные, а через несколько дней канул в неизвестность. После его «отъезда» Белль положила на свой счет 1200 долларов.

Все это время соседи наблюдали, как Белль Ганнес, обладающая недюжинной силой, сама вносила в дом с закрытыми ставнями огромные сундуки и как она вместе со своим работником Ламферте что-то копала в свинарнике по ночам. Однако Белль почему-то начала ссориться с Ламферте — по-видимому, влюбленный в свою хозяйку и беспрекословно выполнявший все ее кошмарные поручения работник стал ревновать Ганнес к ее жертвам. Белль поспешила заявить в полицию, что Ламферте угрожал ее жизни и семье. Она обратилась также к адвокату с жалобой на Ламферте и составила завещание, по которому все имущество после ее возможной гибели переходило к детям. Затем она выкупила свою за-кладную. В апреле 1908 года ферма сгорела, и под провалившимся полом были обнаружены один обезглавленный женский и три детских обгоревших трупа; Ламферте обвинили в умышленном поджоге и убийстве. Во время следствия выяснилось, что убитая не могла быть Белль Ганнес и что она умерла от большой дозы стрихнина.

В Ла Порт приехал Асле Хегеляйн и потребовал от шерифа провести расследование, утверждая, что Белль убила его брата. Хотя шерифу не хотелось еще раз копаться на пепелище, Асле настоял на своем. Новый работник Ганнес рассказал шерифу, что хозяйка заставляла его засыпать землей какие-то странные ямы в свинарнике. Она говорила, что здесь закапывали помои. В ходе раскопок были обнаружены тела Дженни, Эндрю Хегеляйна и еще два неопознанных детских трупа. Постепенно нашли останки всех пропавших гостей Белль — всего 40 человек.

Ламферте признал себя виновным в поджоге, но заявил, что не убивал Белль и ее детей. Его приговорили к 20 годам заключения, а спустя год он заболел в тюрьме и умер. В предсмертной исповеди он рассказал о зверствах Белль Ганнес и заявил, что никого не убивал, но помогал зарывать трупы. Он сказал, что Белль подмешивала своим жертвам стрихнин в кофе или усыпляла их хлороформом, дождавшись момента, когда гость заснет у себя в комнате. После этого она сама относила труп в подвал, разделывада его, как заправский мясник, и закапывала останки в свинарнике. Иногда она скармливала свиньям мелкие кусочки тел.

Погибшей женщиной оказалась новая экономка Белль — хозяйка отравила ее, а отрубленную голову с привязанным к ней камнем выбросила в топкое болото. Труп Ганнес одела в свое платье и бросила рядом свою вставную челюсть. Детей Белль усыпила хлороформом и задушила, после чего оттащила все трупы в подвал. Ламферте должен был встретиться с Белль в условленном месте после того, как все кончится, но она не пришла.

По его подсчетам, она убила не менее 42 мужчин и присвоила около 250 000 долларов — тогда это была немалая сумма. Говорят, ужасную старуху встречали в разных городах США, и еще 20 лет шериф Ла Порта время от времени получал донесения о ее местонахождении.