Ставрополь, 25 ноября 1872 года[1]

Холодный северный ветер качал верхушки столетних дубов Воронцовской рощи, срывая последние, не успевшие ещё опасть пожелтевшие листья. Молодой месяц отражался в водной глади спящего пруда. Яркие всполохи факелов в руках городовых нарушали ночную осеннюю идиллию, освещая место происшествия: на скамейке, наклонившись вперёд и вправо, опустив голову на грудь, сидел человек. В остекленевшем взгляде читалось удивление. Руки, словно подрезанные постромки, свисали к земле. Котелок слетел, и чёрные кудри упали на лоб. Сюртук, сорочка и брюки мертвеца были залиты кровью. На коленях лежала выпавшая изо рта окровавленная папироса.

Дежурный врач городской больницы Арефий Тимофеевич Готманский осматривал труп. Позади него, держа портфель, курил судебный следователь второго участка коллежский советник Николай Филиппович Майер[2]. Рядом с ним нетерпеливо переминался с ноги на ногу помощник пристава второй части титулярный советник[3] Макар Остапович Поднебес. Наконец он не выдержал и осведомился:

— Что скажете, доктор?

— На шее имеется колото-резаная рана щелевидной формы, расположенная по средней линии с незначительным смещением вправо, ориентировочно на уровне щитовидного хряща. — Готманский поправил очки и продолжил: — Длина раневого отверстия по коже около половины вершка. Точные данные смогу сообщить после осмотра в прозекторской.

— Как думаете, чем был нанесён удар? — спросил следователь.

— Учитывая ровные, почти симметричные края раны, могу предположить, что это был клинок двулезвийного типа.

— Как думаете, он сопротивлялся?

— Кровяные потёки направлены вниз по передней поверхности шеи и на грудь. Дополнительных ссадин и ушибов на лице, шее и открытых участках рук я не вижу. Да и на кистях нет следов оборонительных ран. Стало быть, отставной поручик не ожидал нападения. Он просто не успел понять, что происходит.

— Получается, смерть наступила в результате одного удара?

— А что в этом удивительного? — вскинул брови медик. — Его нанесли сверху вниз с близкого расстояния, когда потерпевший сидел. Поражены гортань, трахея и сонная артерия, что привело к острой дыхательной недостаточности и массивной кровопотере.

— Удар был сильный?

— Вне всякого сомнения, — согласился врач. — Убийца вложил в него всю ненависть, которую он копил к сыну предводителя местного дворянства.

— Когда наступила смерть?

— Полчаса, максимум — час назад.

Судебный следователь повернулся к полицейскому и спросил:

— Отцу ещё не сообщили?

— Не успели.

— А вон кто-то бежит по аллее. Уж не его ли превосходительство? — предположил Готманский.

— Он и есть, — подтвердил помощник пристава.

— Кто же ему сказал?

— Беду ветер носит, — тихо вымолвил Майер.

Действительный статский советник[4] Карл Львович Торнау правил Ставропольской губернией всего три года, но знал эти края как никто другой, потому что в одноимённом городе он и родился. Государственную службу он начал в Палате уголовного суда, где за несколько лет прошёл путь до коронного заседателя, а затем и товарища[5] председателя палаты. Однако в 1865 году, в связи с упразднением старых судебных учреждений из-за реформы Александра II, он перешёл на административную службу, заняв пост вице-губернатора. На этой должности чиновник пробыл до начала 1869 года, когда высочайшим указом государя был назначен губернатором. Подтянутый сорокапятилетний статский генерал напоминал Николая I не только внешностью, но и другими качествами, в том числе любвеобильностью. Редкая красавица могла остаться без его внимания. Супруга, родившая ему сына, не раз и не два уличала благоверного в измене. Однако последний молчал, курил сигару и даже не считал нужным оправдываться, и «плач Ярославны» оставался без ответа. Жена, хлопнув дверью, уходила к себе, а на следующий день они встречались за завтраком, как обычно, и всё текло по-старому.

Старый губернаторский дом на Николаевском проспекте давно требовал сноса и строительства нового, достойного пристанища для семьи первого человека губернии. Торнау заказал проект новостройки, который архитектор Безымянский сейчас и принёс на рассмотрение.

— Ну что ж, Николай Матвеевич, вполне сносно, — проговорил хозяин кабинета и, скользнув взглядом по большому листу ватмана, спросил: — Во сколько обойдётся строительство?

— Сто семьдесят пять тысяч.

— Это с флигелем, конюшнями и каретным сараем?

— Да, я всё посчитал. Даже ограду и новую беседку в саду у пруда включил в смету.

— Дороговато получается. А кариатиды? Разве нельзя без них обойтись?

— Можно, конечно. Но ведь это главное здание губернии. Оно должно выделяться изяществом… Да и потом: основной элемент декоративной отделки — сочетание кладки из красного кирпича с деталями из песчаника. Мне кажется, всё лаконично и просто.

— Что ж, Николай Матвеевич, я подумаю и дам вам знать. Благодарю вас.

— Честь имею кланяться.

— Всего доброго!

Безымянский поднялся и вышел. Губернатор, глядя на уже закрытую дверь, мысленно перенёсся на тринадцать лет назад, вспомнив, как младший архитектор Безымянский женился на белошвейке, у которой был незаконнорожденный семилетний сын. Николай Матвеевич сразу же принял пасынка как родного. Некоторое время спустя с разницей в два года появились две дочери. Теперь они живут счастливо. Образцовая семья.

— Ваше превосходительство, позволите? — заглянув в кабинет, осведомился секретарь Ольшевский.

— Да.

— Господин полицмейстер со сводкой происшествий пожаловал. Прикажете просить?

— Пусть войдёт.

Уже перешагнувший полувековой возрастной рубеж, полицмейстер Фиалковский остановился у самого стола, слегка склонив голову в приветственном поклоне.

— Садитесь, Антон Антонович.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Чем на этот раз огорчите?

— Вчера, в районе десяти вечера, в городском саду зарезали Захара Миловидова, сына Нестора Петровича.

— Кто посмел? — отпрянул назад губернатор.

— Ищем. Удар был нанесён в шею, как раз в тот момент, когда потерпевший сидел на скамейке и курил. В кармане у покойного мы нашли записку на французском языке. — Полицмейстер вынул из папки клочок бумаги и положил на стол.

— Mon chéri, je veux encore un rencontre. Viens ce soir à le jardin public à dix heures. Je t’attendrai sur le banc près de l’étang. Ta Natalie[6], — вслух прочёл губернатор и спросил: — А кто такая Натали?

— Выясняем.

— Вижу, что с французским у неё дела не особенно ладятся. Явные ошибки в тексте.

— Совершенно верно, ваше превосходительство.

— Выходит, его вызвали на свидание и убили?

— Именно так.

— Насколько я понимаю, скорее всего, злодей представился Натальей, да?

— Вероятно. С самого утра помощник пристава Поднебес и судебный следователь Майер занимаются сопоставлением всех деталей, предшествующих преступлению.

— Найдите злодея, Антон Антонович, обязательно. Дело громкое. От газетчиков не скроешь.

— Сделаем всё, что в наших силах, ваше превосходительство.

— А как там Нестор Петрович, держится?

— Очень переживает.

— Ещё бы! Единственный сын. Наследник. Кому теперь доходный дом, ресторация и магазин достанутся? У него ведь всего одна дочь, а жена скончалась в прошлом году от холеры. В случае поимки преступника докладывайте немедленно.

— Всенепременно, ваше превосходительство.

— Давайте посмотрим, что ещё у нас стряслось.

— За вчерашний день в городе совершено четыре квартирные кражи, и с постоялого двора увели двух лошадей. За пьяные драки задержаны три человека. Пресечена игра в железку в доме отставного чиновника по акцизным…

— Простите, что перебиваю, Антон Антонович. Но у меня убийство сына Миловидова никак из головы не выходит. Поговаривали, что покойного поручика в отставку отправили за какие-то грехи. Это так?

— Слыхал я, что он пьянствовал и в карты поигрывал. Хозяйка публичного дома показала полковому начальству его просроченную долговую расписку. Командир вынес вопрос о недостойном поведении сослуживца на суд офицерской чести. Решение приняли единогласно: исключить поручика Миловидова из офицерского общества и рекомендовать ему подать в отставку, что вскорости тот и сделал. В конце прошлого года он вернулся в Ставрополь.

— Остепенился?

— Куда там! Кутил вовсю! Если вставал из-за ломберного стола, то переходил к бильярдному. И непременно с бокалом вина. Скандалил. Пару раз даже на дуэли его вызывали, но не стрелялся, а приносил извинения офицерам здешнего гарнизона. Но, в конце концов, допрыгался — зарезали. Беда не ходит одна. Горе-горькое Нестору Петровичу.

— Ну что ж, ступайте, Антон Антонович. Не буду вас задерживать. Как только убийцу отыщете, я сделаю всё возможное, чтобы он понёс самое строгое наказание.

— Честь имею, — поднявшись, произнёс полицмейстер и покинул кабинет.

Помощник пристава второй части Поднебес и судебный следователь Майер с первыми лучами солнца приступили к осмотру места вчерашнего происшествия. Ветер стих, но большая чёрная туча, нависшая над землёй, грозила выплеснуть на Воронцовскую рощу десятки тысяч пудов воды.

— Видимо, орудие убийства преступник унёс с собой, — ковыряя тростью опавшие листья вокруг скамьи с засохшими следами крови, проговорил следователь.

— А мог и в пруд выбросить. Надобно его спустить и посмотреть. Вдруг повезёт? — громко произнёс полицейский от соседней скамьи, расположенной в двадцати саженях от места преступления.

— Хорошая идея, — кивнул следователь.

— Похоже, я кое-что нашёл, — воскликнул Поднебес, присев.

— Да? И что же?

— Спички.

— Коробку?

— Нет, поломанные спички.

— Шведские?

— Нет, серные. Ни окурков, ни пепла — лишь двенадцать поломанных штук.

— Почему вы думаете, что они принадлежат преступнику?

— Потому что он нервничал, поджидая жертву, вот и ломал их.

— Так ведь, раз были спички, значит, он курил. А курящие обычно дымят папиросами, когда переживают, а не спички портят.

— Не скажите, Николай Филиппович. Дым мог выдать убийцу. Как видите, преступник не случайно эту скамью выбрал. От места происшествия её заслоняют кусты. А если бы Миловидов заметил папиросный дым, он бы наверняка насторожился и, возможно, захотел бы глянуть, кто находится в столь поздний час в этой едва проглядной темени. Ночь вчера хоть и лунная была, но, как вы помните, без факелов мы бы ничего толком не разглядели.

— В таком случае, если следовать вашей гипотезе, злоумышленник был не столь богат, как потерпевший, у которого мы при осмотре нашли заграничные шведские спички. Их продают по двадцать пять копеек за коробку, а эти серные, дешёвые — по копейке за дюжину.

— Резонно.

— Записку на французском языке, несомненно, составлял мужчина. Скорее всего, убийца, — предположил следователь, продолжая ворошить опавшую листву тростью.

— Как вы пришли к такому заключению?

— Преступник боялся, что его отыщут по почерку, и потому прибегнул к печатным буквам. Смею также предположить, что он не окончил полный курс гимназии, поскольку допустил явные ошибки в трёх предложениях: неверный род существительного — «un rencontre». Слово «rencontre» — женского рода, должен стоять артикль «une». Стало быть, верно: «une rencontre». Далее — отсутствие обязательной стяжки «à le jardin public». Во французском предлог «à» с артиклем «le» сливаются в «au». Правильно было бы «au jardin public». Подпись «Ta Natalie» соответствует «Твоя Натали», но французы написали бы имя иначе — «Nathalie».

— Возможно, у него за плечами шестилетняя прогимназия, а у меня — только четырёхклассная. Потому я и не силён во французском. Что ж, выходит, злодей не из богатой семьи. Вероятно, из мещан.

— Перво-наперво следует выяснить, какая такая Наталья водила знакомство с убиенным.

— Сейчас не самое лучшее время расспрашивать отца покойного.

— Ну тогда стоит поговорить хотя бы с его младшей сестрой. Девочка, насколько я знаю, в пятом классе женской гимназии учится. Авось ей что-нибудь да известно.

— Вряд ли мы отыщем её на уроках. В семье горе. Наверняка все к похоронам готовятся. Не хочется их беспокоить.

— Тогда побеседую с прислугой. Но сначала велю городскому садовнику спустить пруд. Вдруг нож и найдётся.

— Буду ждать от вас вестей, Макар Остапович. Мне пора на службу. Удачи вам!

— Благодарю!

— А я вижу, мил человек, ты совсем заработался.

— Что? Простите, вы ко мне адресуетесь?

— В комнате, кроме нас, никого и нет. Стало быть, к тебе.

— Я попрошу вас обойтись без амикошонства.

— Без чего?

— Без фамильярностей. «Амикошонство» происходит от французских слов «ami» — «друг» и «cochon» — «свинья».

— Вот-вот, стало быть, я не ошибся: французский ты знаешь, но не так, чтобы уж был в нём докой. В записочке, переданной мальчишкой теперь уже покойному отставному поручику Миловидову, ты допустил три ошибки. Оно и понятно: прогимназия — не полный гимназический курс. А сорванец этот, торгующий газетами на углу Александровской и Театральной, узнав тебя, сегодня утром прибежал ко мне. Ажно двугривенный малец от меня получил. А его, шалопая, соседка Миловидовых запомнила, потому я его и отыскал. Да и как не запомнить беса! Рыжий, как огонь, и конопатый. Ты бы лучше выбрал кого-нибудь другого, не столь приметного.

— Я не пойму, господин полицейский, в рассуждении чего вы распространяетесь. Потрудитесь перейти на официальное обращение и объяснить цель вашего весьма бесцеремонного визита.

Поднебес вынул малые ручные цепочки и велел:

— Руки давай! Ты задержан! Дальше тебе всё судебный следователь Майер поведает. Он целый коллежский советник. И не только гимназию, но и университет в Петербурге закончил. Да и «Чёрная Мария»[7] давно у входа стоит. Лошадки устали, стражники маются. Поехали.

— Могу я узнать, в чём меня обвиняют?

— В убийстве Захара Несторовича Миловидова. Негодяй он был, этот отставной поручик, каких свет не видывал, но что будет, если всех подлецов начнут резать без суда и следствия?

— Земля очистится, и дышать станет легче.

— А вот здесь я с тобой решительно не согласен: кто ты такой, чтобы определять, кому на тот свет пора, а кому нет? Для этого люди и придумали закон.

— Да только не всем он писан. Отец Захара ещё в свою помещичью бытность довёл крестьян села Приютного до восстания. А потом, после его подавления, лично сёк провинившихся. Три человека экзекуций не выдержали и скончались. Думаете, ему что-нибудь за это было? Губернатор, несмотря на жалобы крепостных, и ухом не повёл. А после февральского манифеста 1861 года он деревеньку продал и в Ставрополь перебрался. Теперь вот этот палач — губернский предводитель дворянства. Голубая кровь!.. Но я искренне заявляю, что к убийству подлеца Миловидова никакого отношения не имею.

— Да что ты? А ты, случаем, не анархист? Дома ничего запрещённого не держишь? Надеюсь, хватило ума избавиться от разного рода бунтарских книжек и прокламаций? А то ведь сегодня обыск у тебя намечается. А там, не дай бог, ещё и нечаевщиной[8] запахнет, а? Ежели жандармский ротмистр в дело вмешается, то дело по убийству Захара Миловидова примет совсем иной оборот, и вряд ли присяжные тебя пожалеют… Что молчишь? Я смотрю, ручонки-то затряслись. Стало быть, прокламации отыщутся, да? Ты покури — полегчает… Только я для спокойствия сначала оковы на твои запястья наброшу. А то вдруг в окно сиганёшь, а? Кто знает, что у тебя на уме? Парень-то ты молодой, прыткий.

— Фантазийная у вас элоквенция.

— Что-что?

— Мастак вы фантазировать… Один незнакомец остановил меня на улице и спросил, не хочу ли я заработать три рубля всего лишь за то, чтобы передать конверт Захару Миловидову. Я согласился. Деньги взял, а потом испугался. Мало ли что там может быть написано? Я вскрыл конверт, а в нём на французском языке записка. Худо-бедно я в тексте разобрался и понял, что здесь дела сердечные и страшного ничего нет. Только смутила меня одна вещь: записка подписана некой Натальей, а посылает её бородатый бугай лет сорока. Дабы не навлечь на себя беду, отстегнул мальчишке полтинник, сказал, в какую калитку надобно постучать и кому передать послание. Мне пришлось купить новый конверт и вложить в него записку. Так что никого я не убивал.

— А с чего это незнакомец обратился именно к тебе? Но дело даже не в этом. Ты, дружок, на чём отставному поручику посланьице нацарапал? А? Думаешь, я совсем бестолковый?

Полицейский взял со стола несколько листков и, сунув их под нос молодому человеку, сказал:

— Видишь, вот она, бумага-то бланочная. Это не веленевая и даже не мелованная. Чернила по ней растекаются сильнее. Вот я и догадался, откуда ты полоску отрезал. Только надо было ещё и укоротить её, а ты не догадался. Умишка не хватило. И потому записка твоя — ровно в длину казённого бланка. А таковых в этом ведомстве полно. Так что пошли. Папироска-то у тебя совсем потухла. Пора, брат, пора. Каторга ждёт.

25 июня 1894 года[9], Париж

27 июня 1894 года[13], г. Санкт-Петербург

Стук колес становился всё чаще и заметнее, точно под них кто-то подбрасывал свинцовые плашки. Вагон вздрагивал на стрелках, и каждый такой толчок отдавался в подлокотниках мягкого сиденья, в никелированной ручке окна и пустом стакане с гулявшей по нему ложкой.

Первый класс наслаждался комфортом. Полированные панели теплого ореха с тонкими латунными планками поблескивали в утреннем свете. Над головой нависли сетчатые багажные полки с кожаными ремнями, в них — шляпные коробки, дорожные пледы, узкие саквояжи. Тёмно-синий плюш сидений вытерся на крайних местах — там, где пассажиры, привставая, упирали ладони. У окна сдвинутые зелёные шторки чуть покачивались в такт движению. Под ногами вояжёров лежала ковровая дорожка. Запах паровозной гари, проникающий извне, смешался с пылью, хорошо заметной в солнечном луче, и лишь аромат кубинской сигары перебивал этот неприятный купейный душок.

Клим Ардашев сидел у окна, чисто выбритый, с тонкой ниткой усов, и смотрел, как меняется за окном пейзаж. На коленях покоилась дорожная трость. На нём был чёрный сюртук из альпаки, светло-бежевый жилет и чёрные брюки из тонкой шерсти. Накрахмаленная сорочка с отложным воротничком и галстук-аскот, завязанный мягко и плоско, завершали его туалет. Из жилетного кармана чиновника по особым поручениям МИД России тянулась серебряная цепочка английских часов «Qte Сальтеръ» торгового дома «Сальтеръ», заводившихся маленьким ключиком. Цилиндр, дважды слетавший с вешалки, теперь лежал рядом. Пальцы коллежского секретаря, длинные и тонкие, как у пианиста, постукивали по трости в такт колёсам.

Пожилой англичанин с уже потным от наступающей жары воротничком не только наслаждался сигарой, но и штудировал двухдневной свежести «Таймс»[20]. Он шелестел газетой, складывая её после прочтения каждой полосы. Третьей живой душой в купе была сухопарая француженка в траурной вуали с тонкими, как нитка, губами. Она морщилась от дыма и демонстративно кашляла, показывая всем своим видом британцу, что пора сунуть дорогую манилу[21] в пепельницу. Рядом с ней стояла корзина свежих цветов, предназначенная, вероятно, отдать последнюю дань уважения чьей-то, уже упокоившейся на небесах, душе. Клим хотел было закурить, но пожалел француженку и убрал серебряный портсигар в карман. В этот самый момент её терпение лопнуло, и она, стукнув дверью от злости, вышла в коридор[22]. Англичанин лишь фыркнул, точно старый бульдог, потерявший голос.

А за окном менялись картины, как в кинетоскопе[23]. На смену пшеничным полям пришли луга с жирными пятнистыми коровами, пасущимися в тени ив, и низкие каменные домики с черепичными крышами. Потом появилось озеро со стаей диких уток, а за ним — газометры — причудливые кирпичные сооружения для хранения газа, похожие на огромные пасхальные куличи. Мелькнул канал с идущей по нему баржей. Живописная природная картинка быстро сменилась заводскими трубами, пачкающими чёрным дымом небосвод, и целым рядом ангаров непонятного назначения. Показались сигнальные семафоры и железнодорожные будки, что говорило о приближении товарной, а потом и пассажирской станции. Локомотив коротко свистнул, и под окном побежала щебеночная насыпь.

Колеса застучали чаще. Поезд преодолевал стрелки с шумом, приближаясь к городу.

Париж начинался с одноэтажных домиков с небольшими садами и двориками, в которых стояли то разбитые кареты, то сушилось на верёвках бельё. Мальчишки гоняли обруч, не обращая внимания на идущий мимо поезд. Вагон еще раз дрогнул, затем мягко присел на рессорах, и колеса отсчитали последние метры пути. В купе вернулась недовольная попутчица.

На перроне уже выстроились кондукторы в тёмных мундирах с ярко-красными кантами и в фуражках с лакированными козырьками. Один, с усами-шомполами, внимательно оглядывал ступени и закрытые двери, другой поднял зелёный флажок и, описав им круг, дал трель в свисток.

На боковом пути пристроился локомотив с логотипом «Nord». Его шатуны блестели, а с поддувала с легким свистом сползал пар.

Стеклянно-железный зев вокзального навеса проглотил прибывший состав целиком, как удав кролика. Под сводами ферм Гар-дю-Нор[24] повис сумрак. Большие часы показывали полдень. По краю верхней галереи фасада выстроились каменные богини, безмолвно и надменно взирающие на толпу.

Двери вагонов открыли. Из них хлынули дамские шляпки, цилиндры и послышались громкие голоса. Носильщики — парни в голубых блузах с кожаными фартуками — уже выкрикивали: «Porteur! Bagages!»[25] Один ловко подхватил чей-то сундук, другой покатил тележку, уложенную доверху багажом.

Ардашев поднялся и осторожно снял чемодан. Дверь отворил кондуктор, приложив ладонь к козырьку. Спустившись на перрон, Клим почувствовал жар, идущий то ли от паровоза, то ли от полуденного зноя. Под сводами из стекла и железа царил знакомый каждому пассажиру летний вокзальный климат — жаркий и влажный, почти как в тропиках. Людей спасал сквозняк, приносимый порывами лёгкого ветра. У газетного лотка пахло свежей типографской краской. Мальчишка выкрикивал осевшим голосом: «Le Figaro! Le Temps!»

Здание вокзала вблизи казалось насколько величественным, настолько и холодным, как старый замок, — каменные колонны, статуи, высокий фронтон, — и только в арках лежала тень, смягчающая июльскую жару.

Дипломат вошёл в комнату для осмотра багажа. Акцизный чиновник окинул приезжего взглядом и спросил, нет ли у него запрещённых к ввозу продуктов и товаров в большом количестве (табачные изделия, чай, кофе или спиртные напитки). Клим покачал головой и собрался уже открыть чемодан для досмотра, как проверяющий, остановив его жестом, объявил, что претензий не имеет.

Едва российский подданный покинул малоприветливое помещение, как появился носильщик. Уловив во взгляде вояжёра согласие, он взял чемодан и повёл его хозяина к бирже извозчиков, почтительно обойдя полицейского в тёмно-синей куртке с двумя рядами блестящих пуговиц, перепоясанного портупеей. Страж порядка нёс службу в белых перчатках, заложив руки за спину. Кепи, отделанное красным кантом, имело номерной знак, указывавший на подразделение префектуры. Напомаженные усы ажана[26] торчали в стороны, как пики, и придавали его взгляду не меньше строгости, чем висевшая на кожаном поясе короткая сабля с латунной гардой. Французский городовой не кричал и не размахивал руками, а только поворачивал голову в ту сторону, где, по его мнению, скопилось много лишней суеты, и толпа тут же усмирялась под его взглядом, и людская река текла спокойнее.

На площади перед вокзалом цепочкой стояли фиакры, за ними — тёмные пузатые коляски с кожаными верхами, на козлах — скучающие кучера в сюртуках, в серых котелках и с кнутами на коленях. Надо заметить, что парижские фиакры, как и сами возницы, выглядели проще венских. Не было в них того шарма, которым славятся австрийские автомедоны. Кучер в коричневой куртке и котелке, приметив Ардашева, соскочил на землю, приподнял шляпу и осведомился, куда довезти господина.

— Мне нужна приличная меблированная двухкомнатная квартира в Латинском квартале, — сказал дипломат.

— Доставлю в лучшее место, — заверил возница, чемодан тотчас умостился на решетчатой площадке с ремнями, кожа скрипнула, и замки закрылись.

Носильщик, получив тридцать сантимов, исчез так же незаметно, как и появился. Извозчик, дождавшись, когда пассажир устроится на выцветшем сиденье, закрыл дверь и забрался на облучок.

Фиакр тронулся, едва заметно качнувшись. Клим откинул шторку окна. Колёса застучали по мостовой, и сквозь лошадиный храп и стук подков до седока донёсся шум парижских улиц с треньканьем колокольчиков конок, громыханием омнибусов и криками во дворах. Иными стали и запахи. Уже не несло сгоревшим углём и машинным маслом, как на железнодорожном вокзале. Воздух наполнился ароматом кофе и свежеиспечённого хлеба. Но вскоре запахло конским навозом — это прошли поливальные бочки, размочив лошадиные «подарки» на дороге. Париж открывался Ардашеву во всех своих ипостасях.

Фиакр двинулся по широкому бульвару Мажента к воротам Сен-Дени. Чугунные колонны Морриса[27] с афишами мигали разноцветьем: зелёные — театральные, голубые — концертные, красные — ярмарочные. С перекрёстков слышался заунывный плач уличной скрипки. Мимо тянулись конки с пассажирами. В дверях ателье портной раскланивался с клиентом. Затем карета выехала на прямой и широкий бульвар Севастополь. Серые каменные фасады домов с коваными балконами побежали по обе стороны. В чьём-то открытом окне мелькнул фикус, а за ним показалась прелестная женская головка.

Ардашев взглянул вверх. Над крышей мэрии кружили ласточки. Фиакр преодолел мост Сен-Мишель и въехал в Латинский квартал — студенческое царство. Торговцы зеленью и специями стояли на каждом углу. Пахло дешёвым вином и тушёной говядиной. Было слышно, как где-то стучит типографская машина, работающая от паровой линии. Молодые люди, собравшиеся группами по пять-шесть человек, о чём-то горячо спорили.

По бульвару Сен-Мишель шли омнибусы. У магазина с выставленными в окнах глобусами и бюстами Гомера, Сократа и Цицерона, сидя на ступеньке, дымил сигаретой хозяин. Свернув на более тихую улицу Монсёр-ле-Пренс, извозчик придержал лошадь. Здесь на смену кричащим пёстрым афишам чугунных тумб пришли мелкие объявления на дверях и воротах: белые листки с размашистым «Chambres meublées»[28], жёлтые — «Sans meubles»[29], ниже — «Gaz»[30], «Eau»[31], «Silence après 10 heures»[32].

— Здесь, месье, вас устроит? — обернулся извозчик.

— Вполне.

Он остановил экипаж у приличного пятиэтажного дома с массивной дверью.

Ардашев вышел. Над окном привратницы висела аккуратная вывеска «Concierge»[33], а в окне зеленел папоротник. Окна второго этажа вели на маленькие балкончики. Чёрные грифоны водостоков придавали зданию выражение строгой сдержанности.

Извозчик отстегнул ремни и снял чемодан с задка. Клим протянул ему франк. Тот вежливо кивнул, забрался на место и пустил лошадей. Фиакр растворился в полуденной уличной неразберихе.

Звякнул колокольчик входной двери. В парадном пахнуло лавандовой водой и воском. Под лестницей отворилась дверь, и появилась уже немолодая женщина — маленькая, с бегающими суетливыми глазками, в тёмно-синем переднике.

— Bonjour, месье, — сказала она. — Кого вы ищете?

— Хозяйку, мадам, — ответил Клим по-французски. — Мне нужна квартира на месяц. Без стола.

Она осмотрела молодого незнакомца с ног до головы, словно собираясь купить его в рабство, и явно довольная внешним видом будущего постояльца кивнула:

— Третий этаж. Пойдёмте, я вас провожу к мадам Маршан.

Каменная лестница с полированными перилами вела наверх, минуя площадки с геранями на подоконниках. У тринадцатой квартиры привратница стукнула в дверь, и она отворилась. В её проёме появилась француженка лет сорока пяти, высокая и с прямой, как у классной дамы, спиной. Её тонкое лицо имело усталый и слегка болезненный вид, а тёмные волосы были гладко собраны в узел. Чёрное строгое платье с белым воротничком могло сойти и для католической монашки, если бы не маленькие женские часы на цепочке, висевшие на груди. Её открытый взгляд с лёгкой тенью улыбки располагал к общению.

— Месье желает квартиру? — вежливо осведомилась она.

— Да, мадам.

— Хорошо, — ответила она и, отворив соседнюю дверь с двенадцатым номером, пригласила: — Прошу.

Клим шагнул в переднюю. Справа расположилась напольная вешалка, на которой висела одёжная щётка с ручкой, внизу — полочка для обуви с суконной салфеткой, обувной рожок и подставка для зонтов. Чуть дальше открылись две небольшие, но уютные комнаты: гостиная и спальня, выходящие окнами на улицу. В первой в глаза бросился камин с ажурной чугунной решёткой и мраморной полкой, которую украшали бронзовые часы с амуром. Напротив — диван с гобеленовыми подушками и вольтеровское кресло. Чуть поодаль — круглый стол с массивными ножками и жардиньерка с бальзамином в керамическом горшке. В первом межоконном проёме — зеркало из бельгийского стекла[34] в раме с резными нимфами и ангелочками, а во втором — весьма небрежная копия работы Караваджо «Отдых на пути в Египет». Ковёр с восточным орнаментом закрывал почти весь пол и лишь у порога виднелся паркет. По стенам расположились светильники — газовые рожки с матовыми колпаками. Тонкие шторы пропускали мягкий солнечный свет. Но и от него можно было легко избавиться, задвинув тяжёлые портьеры из тёмно-красного штофа.

В спальне задавали тон латунная кровать с белым покрывалом и комод под орех. У окна притаилось небольшое письменное бюро из красного дерева. Клим открыл его. Внутри оказались стеклянная чернильница, пачка почтовой бумаги, два пера и несколько простых конвертов. Рядом с ним — венский стул и узкий шкаф для одежды. Камин, судя по всему, зимой отапливал эти две комнаты. Из единственного окна хорошо просматривался бульвар с зеленью каштанов и фланирующей публикой.

— Что ж, — кивнул Ардашев, — вполне сносно. Меня всё устраивает. Сниму на месяц, без стола.

— О да, месье, «sans pension»[35], — согласилась мадам Маршан. — Шестьдесят франков в месяц, двадцать — задаток. Газ по счётчику. Вода есть, горячая — всегда по утрам до одиннадцати. Душ и прочие удобства — в конце вашего коридора. Там всё просто — цепочка, открывающая воду, и кран, регулирующий напор. Если нужно, можно всегда попросить подогреть бак. Но только придётся немного подождать, пока нагреется вода на газовой горелке. Свежее мыло уже на полке. После десяти вечера прошу соблюдать тишину, но если так случилось, что вы припозднились, то надобно позвонить в механический звонок при входе и привратница вас впустит. Ей также можно оставлять и корреспонденцию. Она ежедневно ходит на почту.

— Прекрасно, — улыбнулся постоялец. — Меня зовут Клим Ардашев. Я из России. Репортёр. Буду часто уходить утром и возвращаться поздно.

— Тогда, чтобы не беспокоить других квартирантов, — она опустила руку к платью и, точно фокусница, разжала ладонь, — вот вам ключ от входной двери.

— Замечательно!

— Только, пожалуйста, не потеряйте.

— Не беспокойтесь. Верну в целости и сохранности.

— Прачка приходит три раза в неделю: по вторникам, четвергам и субботам. И если месье пишет статьи, то у нас тут тихо. Зимой хорошо посидеть в вольтеровском кресле у камелька, но летом камин никому не нужен, — с грустью проронила мадам Маршан и добавила: — Кофе — внизу, в бистро. Мадемуазель Софи принесёт вам его в комнаты, стоит лишь нажать на специальный звонок у входной двери.

— Превосходно.

— Может, у вас есть вопросы?

— Только один. Я могу сейчас воспользоваться душем?

— О да. Вода ещё тёплая — бак нагрет с утра.

Ардашев достал бумажник и положил на стол оговорённые деньги. Хозяйка выписала квитанцию, каллиграфически вывела «M. Klim Ardachev» и передала ему второй ключ на тонкой бронзовой цепочке.

Оставшись один, постоялец повесил цилиндр на вешалку, поставил чемодан на стул и расстегнул ремни. В комод легли три пары белья, носки с подвязками, пижама, носовые платки, три пары перчаток (светло-серые тонкие кожаные перчатки без подкладки с одной пуговицей на запястье; замшевые моющиеся «шамуа» и белые лайковые «глясе»), перочинный нож, бритвенный прибор в кожаном футляре, кёльнская вода фабрики А. Ралле и Ко, зубная щётка, порошок и блокнот с выдвижным карандашом порт-мин[36] — модной забавой своего времени. Сложенный по-флотски тёмно-синий пиджак теперь повис на распялках. Рядом оказались брюки из того же костюма. Канотье, находившееся в специальном отделе чемодана, вскоре составило компанию цилиндру.

Ардашев снял бывший в дороге сюртук, повесил его у двери и прошёлся по нему одёжной щёткой. Обувь он протёр суконной салфеткой.

Душ оказался и впрямь прост: узкая кабина, цинковая решётка, цепочка к бачку и белая керамическая мыльница с куском душистого цветочного мыла в коробке. Вода бежала равномерно, но была едва тёплая. Через маленькое окошко проникал солнечный свет, игравший мелкой дрожью на потолке. Клим смыл с себя дорожную усталость и почувствовал, как кожа ожила. Он вытерся вафельным полотенцем и вернулся к себе.

Решив дать костюму отвисеться, коллежский секретарь сменил сорочку, надел жилет, повязал галстук простым английским узлом «four-in-hand» и не забыл блокнот с карандашом. Он выбрал комфортные в жару светло-серые тонкие кожаные перчатки без подкладки с одной пуговицей. В кармане у него лежал перочинный нож Бёкер — «Tree Brand»[37], с крошечным деревцем, выбитым у пяты клинка, и упругой пружиной.

Прежде чем выйти, дипломат задержался у окна: у ворот появился шарманщик с попугаем на правом плече. «В Петербурге катеринщики[38] чаще ходят с ручными сороками» — улыбнулся своим мыслям Ардашев, надел канотье и закрыл квартиру.

В парадном снова пахнуло лавандой и воском. Вероятно, ящик для натирки паркета хранили под лестницей.

Он свернул к бульвару Сен-Мишель, перешёл по мосту Сену и через площадь Шатле вышел на Севастопольский бульвар, а уже оттуда, широко выбрасывая вперёд трость, чиновник по особым поручениям направился дальше, вглубь грохочущего Парижа, к рю дю Фобур Сен-Дени — в муниципальную больницу, где предстояло получить ответы на многие вопросы, сложившиеся в уме во время долгой дороги.

Мюнисипаль де Санте встретила Ардашева не столько красотой фасада, сколько повседневной действительностью больничного быта. Вход в неё находился на рю дю Фобур Сен-Дени: за широкой аркой и тяжёлыми чугунными створками ворот открывался больничный двор. У калитки чернела будка со стеклянным окном и колокольчиком на цепочке. По двору носились сёстры с тазами. Чуть поодаль из окон прачечной вырывался сухой пар. Над входом часовни, спрятанной в глубине двора, мерцала лампада. Тут же, у цветочной клумбы, в песке купались голуби и воробьи.

Двор вобрал в себя как чёрные, так и белые стороны казённого медицинского учреждения, заключавшего в своих стенах и бескорыстное служение врачебному долгу, и тишину молитв, и горечь утрат, отдававшихся звоном колокола часовни при отпевании усопших.

Привратник сидел в будке боком к окну. Лет шестидесяти с гаком, толстый, обрюзгший, с красным, словно на морозе, носом и водянистыми глазами человек подозрительно окинул взглядом Ардашева. На его жилете чернело пятно — то ли от кофе, то ли от дешёвого анисового ликёра. Прямо перед ним висела связка ключей, а на столе виднелись чернильница и сползшее на бок, почти забытое всеми очинённое гусиное перо.

— Посещения — после четырёх, — бросил он, не поднимаясь. — А посторонним вход воспрещён, месье. Распоряжение префектуры.

— Добрый день, — произнёс Клим, сунув под мышку трость. — Я — русский, репортёр газеты «Новое время». Мне надобно видеть доктора Поля Реми по делу, касающемуся недавнего покойного — месье Франсуа Дюбуа.

— Сказал же: не имею права пускать посторонних, — надменно повторил привратник.

— Понимаю. — Клим вынул аккуратный серебряный пятифранковик и положил на край подоконника, демонстрируя надпись: «Свобода — равенство — братство». Затем, будто случайно, Ардашев подтолкнул монету, и она, упав на стол, закрутилась как юла. — Но дело срочное. Частное поручение, и от того зависит польза… хм… весьма достойного заведения в русском провинциальном городе.

Привратник смотрел на монету заворожённо, а потом, дабы чудо не исчезло, накрыл её ладонью.

— Так уж и быть, месье корреспондент, — смиренно буркнул он. — Доктора сейчас вы не сыщете: он или в приёмной, или в операционной. Но я скажу, как вам разумнее поступить. Сперва пообщайтесь с Ангелом Смерти.

— С кем? — приподнял бровь Клим.

— Так мы кличем одну богобоязненную прелестницу.

— Кто такая? И почему её так зовут?

— Сестра милосердия доктора Реми. Клотильда. Она у тяжелобольных дежурит неотлучно и знает про них столько же, сколько и сам Господь. Дело в том, — привратник понизил голос, будто боясь, что стены донесут на него в Сюрте, — что она точно предсказывает, сколько жить тем несчастным, коих привозят с уличными поранениями. И представьте себе — эта милашка никогда не ошибается.

— Да разве такое возможно? — искренне удивился коллежский секретарь.

— Вы что, мне не верите? — обиделся старик и даже сделал попытку убрать ладонь с монеты. — Это всем известно. Сами у наших мальчишек спросите, что воду в прачечную таскают. Они про прорицания Ангела первыми узнают и всем нашептывают.

— Где её найти?

— Третье крыло, второй этаж. Палата у окна — для тяжёлых. По коридору прямо, потом налево. На двери табличка «Тяжёлые больные». Я дам вам совет. — Он прищурился хитро. — Не смотрите на неё слишком пристально. Смущается. Не любит, когда её разглядывают как кобылу на базаре… Но очень уж хороша, чертовка… Сметана с маслом… Эх!

— Благодарю, — кивнул Клим, взял трость и зашагал к зданию.

Тяжёлая дверь отворилась легко и бесшумно. «Петли недавно смазали», — машинально отметил про себя Ардашев.

Больничные коридоры везде одинаковые. Где-то позвякивали стеклянные банки, стучали крышки медных тазов и шептались настенные газовые рожки. Стулья в простенках, выкрашенные в белый цвет, смотрелись одиноко и добавляли грусти. Казалось, что те, кто на них когда-то сидел, скорее всего, уже давно умерли. Таблички на стенах предупреждали: «Тишина», «Санобработка», «Процедурная». Две сестры катили тележку с чистым бельём, и короткие тени от их силуэтов бежали рядом.

Прямо возникла дверь с надписью «Тяжёлые больные». Клим постучал и, услышав «Войдите!», вошёл.

Сестра сидела у кровати спящего больного, повернувшись вполоборота к свету и положив руки на колени. Остальные пять коек были пусты. Белый чепец подчёркивал тонкий овал её лица. Серые глаза внимательно взглянули на вошедшего. Это небесное создание завораживало не только красотой, но и удивительной добротой, проступавшей на лице. В ней, в этой доброте, вероятно, и таился её духовный стержень. Прозвище Ангел Смерти не подходило к этому хорошенькому личику. Но, возможно, и ангелы тоже бывают разные.

Клотильда поднялась. Тень от чепца легла на щёки, и сестра, взмахнув крылами-ресницами, взглянула на вошедшего.

— Месье? — негромко спросила она.

— Прошу прощения, мадемуазель. — Клим слегка поклонился. — Меня зовут Клим Ардашев. Я из России. Репортёр газеты «Новое время». Редакция поручила мне узнать о весьма странном духовном завещании покойного месье Франсуа Дюбуа. Он распорядился передать российскому «Убежищу для сирот» деньги от погашения векселя банка «Лионский кредит» на сто тысяч франков.

Она прикусила губу и ответила после короткой паузы:

— Простите, месье, но это против правил. Я не имею права разглашать посторонним то, что происходит в стенах больницы. Мы общаемся только с близкими родственниками пациентов.

— Правила — достойная вещь, мадемуазель, — мягко согласился он. — Но иногда сострадание важнее. Я пришёл сюда не ради газетной сенсации. Эти деньги должны попасть к детям. Проявите сочувствие. И возможно, благодаря вашим словам справедливость восторжествует.

Она опустила глаза, и было видно, как осторожность боролась с милосердием. Последнее победило, но не сразу.

— Я мало что могу, — проронила Клотильда. — Но… если вы спросите, — добавила она чуть слышно, — я постараюсь что-нибудь ответить, насколько это дозволяется.

— Благодарю. — Клим опустился на стул и осведомился: — Скажите, пожалуйста, а к месье Дюбуа приходил кто-нибудь, пока он находился у вас?

Она кивнула, взяла со стола книгу для записей ухода за больными и, пробежав глазами несколько строк, словно сверяясь с собственной памятью, проговорила:

— Был у него как-то господин… — она на секунду задумалась, — с военной выправкой. В статском: строгие ботинки, чёрный сюртук, волосы коротко острижены. Попросил поговорить с Дюбуа наедине. Из палаты шла речь на каком-то славянском, может, русском, может, сербском языке — не знаю, но вот его «р» очень походило на наше, французское. Казалось, что он уговаривал месье Дюбуа что-то сделать. Но больной молчал, и визитёр ушёл недовольным, даже, я бы сказала, расстроенным.

— Вы уверены, что это был не француз?

— Да… А через несколько дней, уже ближе к вечеру, раздался телефонный звонок. Я была у аппарата. И голос с той же лёгкой картавостью и славянским акцентом спросил о состоянии месье Дюбуа. Я ответила… — она ткнула пальчиком в пустоту, как будто вспомнила тот момент, — что месье Дюбуа, к сожалению, скончался. В трубке помолчали… и всё.

— Вы не запомнили, откуда телефонировали?

— У нас одна линия. Но тогда было много вызовов — жара, драки… — она виновато развела руками. — Я не помню.

— Хорошо, — Клим кивнул, делая пометки в блокноте. — Кроме этого господина, были ещё посетители?

— Были. Дважды приходили французы. — Она посмотрела куда-то в угол, словно там хранились их лица. — Мадмуазель лет двадцати пяти. Симпатичная… но грустная. С ней был мужчина значительно старше её. У него на правой щеке виднелся старый ожог. Они говорили тихо и вскоре ушли. Больше мне сказать нечего, месье. Простите.

— Не стоит извиняться, мадемуазель. — Клим поднял глаза. — У вас указан домашний адрес покойного Дюбуа? Он успел назвать его?

— Да, — Клотильда опять придвинула книгу и прочла: — Улица Муфтар, дом сорок три, квартира семь.

Клим записал данные и уточнил:

— Это в Латинском квартале?

— Да, конечно.

— Скажите, не бредил ли месье Дюбуа? Знаете, бывает, в горячке люди произносят какие-то слова, имена…

— Да, он шептал что-то похожее на «семь» или «семи…». Но потом, когда ему стало лучше, я спросила его, что означали эти слова. Но он не смог ответить. — Сестра помолчала и добавила: — Или не захотел.

— Вы упомянули обо всех посетителях? Больше никого не было?

— Никого… Ну, если не считать священника.

— Священника?

— Да, из русского храма.

— Какого? — Клим выпрямился от удивления.

— На рю Дарю 12 есть русская церковь святого Александра. Священник из того храма исповедовал господина Дюбуа.

— Кто-нибудь ещё, кроме них, присутствовал при этом?

— Нет, — покачала головой Клотильда. — Тайна исповеди не может быть нарушена.

— А как звали того православного батюшку, не помните?

Она посмотрела в сторону, силясь вспомнить, а потом ответила:

— Мишель. Да, отец Мишель… Ну и нотариуса приглашали, понятное дело.

— А где похоронили Дюбуа?

— Тело пролежало в морге неделю, и вчера его передали похоронной команде кладбища Ла-Виллет. Тамошний сторож знает, в какой могиле он упокоился.

В коридоре послышались чьи-то быстрые шаги. В дверном проёме, как в картинной раме, появился мужчина в белом халате.

— Сестра Клотильда! — строго приказал он. — В операционную. Срочно. Привезли больного. Резаное брюшное. Бланш — на перевязочную, вы — ко мне.

— Да, доктор, — откликнулась она, надевая на запястья резиновые манжеты и, смущённо кивнув Ардашеву, произнесла: — Простите, мсье. Я должна идти.

— Разумеется, — ответил он и поднялся.

Белый фартук мелькнул в дверях и исчез в коридорном пространстве. Где-то далеко заскрипели колёса тележки и послышались слова, чуждые той части общества, где не знают, что такое человеческое горе.

Ардашев закрыл блокнот, вышел в коридор и остановился у окна. На дворе по-прежнему ворковали голуби. Город жил. Рядом с ним притаилась смерть. И Ангел — сестра милосердия, прекрасное, почти небесное создание, наделённое, по слухам, властью над людскими судьбами, — тоже находилась рядом. Клим вдруг неожиданно для самого себя перекрестился и зашагал к выходу.

Дипломат покинул больницу и попал в иной, шумный мир. По улице ползли конки и тащились омнибусы, торопились кареты и коляски, и возницы, вечно споря за дорогу, лениво переругивались друг с другом.

Клим поднял трость. Из цепочки экипажей вывернул один — с тёмным кузовом и лакированными дверцами. Кучер склонил голову и спросил:

— Куда, месье?

— На рю Дарю, к русской церкви, — пояснил Ардашев. — Да поживее.

Кнут свистнул, лошади рванули с места. Колёса застучали по булыжнику. Фиакр, обогнув светло-зелёную колонну Морриса с афишей знаменитого театра-варьете «Фоли-Бержер», выкатился на бульвары: сперва — на широкую, прямую линию бульвара де Страсбург, затем — на изрезанные волной людских потоков Гранд-Бульвары. Над «Бульоном Дюваль» парил запах дешёвого супа, у «Колбасной лавки» розовели в окне окорока, рядом висела вывеска самого модного мастера света и тени — «Фотография Надара».

На бульваре де Бонн-Нувель уставшие лошади конок тащили вагоны с пассажирами. По двум сторонам пестрела вереница лавок: «Шляпки», «Парфюмерия», «Книги». На Итальянском бульваре перед кафе «Кардинал» в белых фартуках суетились официанты, лавируя с подносами между столиками клиентов. Щегольские фигуры французских господ в котелках и лёгкие ткани дамских платьев, поддерживаемые сзади турнюром, отлично вписывались в живую картинку большого города.

Фиакр миновал бульвар Монмартр, и из полутьмы каштанов выкатилась площадь Оперы. На ней, как в театральном зале, тяжело и торжественно сидело здание Гарнье — с бронзовыми Пегасами на углах, с позолоченными масками и статуями муз, с его парадной лестницей, будто приглашавшей блеснуть вечерним туалетом.

У «Кафе де ля Пэ» под тентами шумело парижское общество: цилиндры, вуали, галуны, пунш и мороженое. Где-то рядом из окна лился вальс из «Фауста», одинокая скрипка вела мелодию. Впервые Клим услышал его в прошлом году, когда, распутав тайну исчезновения русского дипломата[39], смог позволить себе отдохнуть и посетить Венскую придворную оперу.

На площади Мадлен стояла одноимённая церковь, больше похожая на греческий храм, чем на христианскую обитель: её колоннада и тяжёлый фронтон являлись чистым воплощением имперского духа Парижа, видевшего когда-то себя новым Римом. Отсюда дорога пошла легче и свободнее: бульвар Малезерб, обсаженный платанами, простирался в сторону богатых кварталов. По обеим сторонам — правильные фасады новых османовских[40] домов с коваными балконами и пилястрами.

У открытых ворот старик продавал шарики мороженого, и мальчишки, приплясывая от нетерпения, совали ему медяки. Встречный омнибус, гремя колёсами, остановился у столба, и кондуктор прокричал маршрут.

Вдруг впереди, над крышей ровного, ничем не примечательного серого дома, вспыхнуло солнечное пятно, а за ним — купола. Золотые главы православной церкви выросли над рю Дарю неожиданно, словно шлемы сказочных русских витязей.

— Приехали, месье, — обернулся кучер, придерживая вожжи. — Русская церковь.

Ардашев расплатился, прибавив несколько сантимов за расторопность. Фиакр, легко качнувшись, укатил дальше, а Клим, поднявшись на две низкие ступеньки, вошёл в притвор.

Русская церковь Святого Александра Невского, возведённая в конце 1850-х и освящённая в 1861 году, стояла здесь как диковинный, но вполне желанный гость французской столицы. Фасад со стрельчатыми кокошниками и полукружиями украшений, узкая шатровая колокольня с часовней под ней, позолоченные луковицы — всё это странным образом сочеталось с французской каменной строгостью округи. 22 августа 1883 года именно в этом храме отпевали Ивана Сергеевича Тургенева, похороненного затем в России.

Изнутри тянуло воском, ладаном и прохладой. Лампады мерцали у киотов, высекая в полутьме маленькие созвездия. Белые стены несли на себе ряды образов. Высокий резной иконостас, привезённый из России, сиял потускневшей позолотой. На Царских вратах изображались Благовещение и четыре евангелиста в круглых вставках. Над ними — «Тайная вечеря». Роспись купола терялась в высоте, а каждый шаг под сводом отзывался гулким эхом.

Клим перекрестился по-православному — размеренно, с поклоном. Подойдя к свечному ящику, он купил тонкие восковые свечи, вставил в подсвечник у образа Спасителя все три, зажёг их от уже горящей и тихо произнёс:

— За здравие раба Божия Пантелея Архиповича. — Пламя шевельнулось и стало ровным. — Рабы Божией Ольги Ивановны… — он перевёл взгляд на Богородицу, — и рабы Божией Глафиры… — уголок губ дрогнул, будто улыбнулся воспоминанию. — Тётеньки Глаши.

Он постоял, давая огонькам утвердиться, и прежде чем отойти, перекрестился ещё раз.

По правую руку от иконостаса из боковой двери вышел священник в чёрной рясе. Он был сухощав и держался прямо, шагал неторопливо и уверенно.

Клим сделал шаг и благоговейно склонил голову.

— Батюшка, благословите, — произнёс он негромко.

— Бог благословит, — ответил священник, широким жестом осенив пришедшего крестным знамением.

Ардашев шагнул ближе и, поцеловав руку священника, тихо спросил:

— Батюшка, подскажите, где мне можно найти отца Михаила? Я к нему по очень важному делу.

Священник улыбнулся одними глазами.

— Я и есть отец Михаил, — сказал он просто. — Слушаю тебя, сын мой.

— Меня зовут Клим Ардашев. Я из России и выясняю обстоятельства смерти некоего Франсуа Дюбуа. Не так давно вы исповедовали его в больнице Мюнисипаль де Санте на рю дю Фобур Сен-Дени. Перед смертью он вызвал нотариуса и составил духовное завещание на вексель «Лионского кредита» в сто тысяч франков, согласно которому всё должно достаться сиротскому приюту в губернском Ставрополе. Дети могли бы получить помощь, но… — он помедлил, — если выяснится, что происхождение денег противозаконное, то наш консул вернёт их французскому правительству. И потому в настоящее время вся сумма лежит на депозите. Я понимаю, что тайна исповеди свята и просить нарушить её — дерзость. Но в данном случае речь идёт не только о благосостоянии сирот. На кону ещё и честь России. И если вы сочтёте возможным открыть хотя бы крошечную часть того, о чём шла речь на исповеди, или дадите мне хоть небольшой намёк, вы не только поможете несчастным детям, но и не позволите недругам запятнать достоинство нашей с вами державы.

Отец Михаил выслушал спокойно, как умеют слушать только священники, вдумчивые адвокаты и опытные врачи. Он коснулся пальцем угла аналоя, где лежал псалтирь, и сказал:

— Ты просишь меня взвесить на одних весах сирот и клятву, данную Богу. Это невозможно. — Он вздохнул. — Но подумай вот о чём: когда потерянная вещь возвращается к хозяину, спрашивают ли, где она была? Важно лишь, что она дома. Сын мой, позаботься, чтобы эти деньги обрели свой настоящий дом.

Ардашев вздохнул осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое взаимопонимание со священником, и вымолвил:

— Благодарю, батюшка, за эти слова. Но мне нужны хоть какие-то намёки, по которым я мог бы, не касаясь тайны исповеди, удостовериться в чистоте происхождения этих финансовых средств. Имя, место, предмет… любая ниточка, которая приведёт к отысканию доказательства законного происхождения всей суммы.

В ответ святой отец покачал головой и произнёс:

— Тайна исповеди — выше всякой пользы и добродетели.

Он благословил Клима. Тот наклонился и поцеловал священнику руку.

Отец Михаил шагнул к алтарю. Ардашев уже собирался отступить к свечам, как вдруг спросил:

— Батюшка… — он поднял глаза. — Вы говорили с ним по-русски?

Священник, не оборачиваясь, остановился на секунду и произнёс через плечо:

— Да.

— Стало быть, Франсуа Дюбуа русский? — бросил Клим в тишину, где плавали огоньки лампад.

Ответа не последовало. Лишь где-то высоко едва звякнули подвески паникадила — должно быть, сквозняк проскользнул через щель в раме витражного окна, и золотые главы храма, видневшиеся из притвора узкой полоской неба, на миг будто расплылись в дрожащем мареве, чтобы снова вспыхнуть прежним живым светом.

Завидев скучающего извозчика у ворот русской церкви, Ардашев велел подать коляску. Забравшись внутрь, он коротко бросил кучеру:

— Кладбище Ла-Виллет.

Кони тронулись с места, и экипаж покатил туда, где в тишине ровных рядов камня и травы заканчивались человеческие судьбы.

Русского дипломата на погосте встретили приметы тихого запустения: горький запах полыни, разросшейся у обочин, тревожное карканье ворон в акациях и скрип железной калитки, ведущей к сторожке. Прямо над её низкой черепичной крышей неподвижно застыла одинокая тёмная туча. Ардашев велел кучеру дожидаться.

У дверей, на ступеньке, сидел пожилой человек — худой, сутулый, с лицом, напоминавшим мочёное яблоко. Седые усы свисали к уголкам рта. На нём была простая выцветшая суконная блуза, холщовая рубаха без воротничка, потемневший от пота картуз с лоснящимся козырьком и грубые башмаки на толстых подошвах.

— Кого ищем, месье? — привставая, спросил старик и пахнул в лицо Ардашеву свежим луком и перегаром.

— Вчера хоронили тут одного бедолагу из больницы Мюнисипаль де Санте. Его звали Франсуа Дюбуа. Могилу его хочу посмотреть.

Сторож осклабился, поскрёб щеку и проворчал:

— Бедолаг тут хватает. Всех не упомнишь.

Ардашев извлёк из бумажника пятифранковик, блеснувший серебряной белизной на солнце.

— Держи, отец, — сказал он и вложил монету в шершавую ладонь сторожа.

— Дюбуа… Дюбуа… Да-да. Вспомнил! Там ещё песок свежий. Пойдёмте. Я покажу.

Он поднялся, кивнул угодливо и повёл за собой. Репей цеплялся к брюкам, а под ногами мужчин путалась высокая сухая трава. Где-то на дальнем краю, у кирпичной стены, лаяла собака. Сторож вещал вполголоса, но без остановки. Алкоголь и деньги развязали ему язык.

— Вот, смотрите, тут у нас — всё семейство булочника лежит, с крестом из чугуна. Холера сердечных скосила. Да… Больно уж пекари чугун любят… а в дождь он ржавеет, но кому-то нравится, — бормотал он. — А вон — мастер с боен, говяжьи головы резал — люди добрые скинулись на плиту… Добрый был, потроха беднякам раздавал. Нам дальше, дальше… Ваш — там, у акации. Видите знак? Вон у столбика… Номер свежий — да: один, два, четыре, восемь… я мелом вчера начертал.

Они уже сворачивали меж двух рядов, как впереди, у свежей могилы, обозначенной узкой деревянной рейкой и дощечкой с цифрой 1248, показалась пара — женщина лет двадцати пяти и мужчина. Дама была в светлом ситцевом платье с турнюром. Голову украшала шляпка с узкими полями. Правильные черты лица невольно обращали на себя внимание, но ещё сильнее притягивали её глаза — большие и чёрные. Она теребила край батистовой шали и что-то тихо шептала своему спутнику. Последний показался Ардашеву человеком, враждебно настроенным ко всему миру. Тяжёлый взгляд исподлобья, скуластое лицо, тонкий упрямый рот и стянутая матово-гладкая кожа у виска. Судя по одежде — потёртый тёмный пиджак, застиранная рубаха и кепи, его карман, как и счёт в банке, были пусты. Держалась эта парочка настороженно, будто ждала неприятностей.

Сторож вдруг гаркнул:

— Вот она — могила Дюбуа! Вчера хоронили как безродного… Бедолага — одно слово…

Пара переглянулась и зашагала прочь. А старик всё вздыхал и причитал:

— Так и лежит, сердечный. Никому не нужен…

На песке у изголовья могилы Ардашев вдруг увидел букетик полевых цветов, перевязанный чёрной лентой, и вдавленный огарок тонкой свечи с крошечными каплями застывшего воска.

— Запомнили, месье? — спросил сторож, наклоняясь и подкладывая под столбик сухой ком глины. — Номер-то вот. Если крест захотите вкопать — столяр имеется. Он возьмёт недорого. А если каменную плиту ставить или памятник какой — это уже к марбрьеру[41] идти надоть.

— Понятно, — сказал Клим тихо. — Благодарю.

Он сунул старику ещё монету помельче. Тот, ощутив в руке медь, принялся благодарить. И снова запах лука и перегара ударил в лицо Ардашеву. Чуть поморщившись, он направился к воротам.

Коляска ждала в тени каменного забора. Кучер, подперев щёку кулаком, дремал, но, заслышав шаги, проснулся.

Экипаж тронулся и вскоре побежал по городу. Париж уже подёргивался лиловой дымкой вечера, и у горизонта небо окрасилось в сиреневые тона. По бульвару, тяжко дыша, тащил вагоны паровой трамвай кольцевой линии, срываясь на короткий свист перед остановками. Тяжёлые омнибусы и сновавшие меж ними лёгкие чёрные фиакры, похожие на скарабеев, наполняли проспект движением.

Роллеты со скрежетом опустились сразу на нескольких витринах: ювелирная, табачная, обувная, винная… Последним закрылся часовщик. В витрине булочной под стеклом золотился одинокий багет, а фонарщик на углу длинным шестом разжигал один за другим газовые рожки, и они вспыхивали жёлтыми медальками в густеющем от сумерек воздухе.

Клим откинулся на сиденье, поигрывая ручкой трости. Кладбищенская картина не выходила у него из головы. На первый взгляд в ней не было ничего примечательного, но при внимательном рассмотрении оказывалось, что…

Неожиданно его мысли сложились в стройную и логичную мозаику, как кусочки стекла в калейдоскопе: букетик полевых цветов и огарок свечи, вдавленный у безымянной могилы, и — самое главное — время. «Ну конечно! Всё так и есть! Сегодня — одиннадцатое июля. Считая от второго числа — дня смерти Дюбуа — это девятый день, когда православные молятся о душе усопшего. Французы так не делают. У них нет ни девятого, ни сорокового дня поминок. Поминовение в этих краях иное, общенародное. Для этого есть День Всех Святых, первого ноября, и День всех усопших верных, второго. В Париже это знают все, даже мальчишки, что продают хризантемы у ворот кладбищ. Значит, тот, кто пришёл сегодня к свежей могиле и поставил свечу, сделал это не по французскому обычаю, а по русскому».

Клим улыбнулся своим мыслям и закурил. Он прихватил с собой всего две пачки папирос, но оказалось, что «Скобелевские» продавали даже в Париже. И это не могло не радовать.

Минут через пять коляска, громыхнув колёсами, въехала на бульвар и вскоре остановилась у доходного дома, ставшего теперь его обителью. На первом этаже, занимаемом бистро, висела потемневшая от времени вывеска «У Леона».

Он отпустил извозчика и зашёл внутрь. Там пахло жареным луком, мясным бульоном и дешёвым вином. К этим ароматам примешивался негромкий гул голосов и звон стаканов. В тусклом свете газовых рожков, пробивавшемся через сизый табачный дым, блестела длинная барная стойка.

— Добрый вечер, месье, — поклонился хозяин в орлеанском переднике. — Что желаете?

— Что-нибудь простое, — ответил Клим. — Луковый суп. Малый бифштекс. Картофель. Немного салата. И графинчик красного. На десерт — если есть — абрикосовый тарт. И кофе.

— Всё будет, — кивнул тот.

Суп принесли первым — густой, янтарный, с корочкой расплавленного сыра и ломтем хлеба, подрумяненным до хруста. Он обжёг язык самым краешком, как принято в подобных бистро. Бифштекс — ровной прожарки, с соком, который выступил на надрезе, и с гарниром из варёного картофеля, облитого растопленным сливочным маслом. Рядом — листья нежного салата. Вино подали простое, терпкое, такое пьют бокал за бокалом, не задумываясь о букете.

Абрикосовый тарт удивил свежестью — липкий от тёплого сиропа ломтик пахнул летом, и Клим невольно вспомнил абрикосы в отцовском саду на Барятинской, в Ставрополе: огромные, жёлто-розовые, при сильном ветре перезревшие плоды падали с макушки дерева на землю и лопались от скопившейся в них ароматной, налитой соком спелой мякоти.

Потом настал черёд кофе. Как и положено, он был крепок и густ, как дёготь.

Клим расплатился, оставил на чай и вышел. Вечер окончательно вступил в свои права. Газовые рожки под окном шипели тихо. Над крышами, там, где луна ещё не решалась явиться, властвовали сумерки.

В доме мадам Маршан, на верхней площадке, прошуршала циновка и кто-то тихо кашлянул, затворяя дверь.

Квартира встретила постояльца чистотой и долгожданным покоем. За окном маячила тёмная листва каштанов. Раздевшись, он направился в душевую. Холодная вода сначала резанула, а потом, смешавшись с тёплой из бака, пошла ровно. С большим удовольствием Ардашев смыл с себя душистым мылом запах больничной карболки, церковного ладана и кладбищенской пыли.

Вернувшись в спальню, он задёрнул портьеры, и комната наполнилась мягким полумраком. Латунная кровать манила белизной покрывала. Клим улёгся, почувствовав, как тело наконец отдало усталость пышной перине. Сон пришёл быстро, словно кто-то неведомый, милостиво улыбнувшись, повёл его за собой в мир грёз.

За окном кипела ночная жизнь Парижа: шарманщик, опоздавший к вечернему променаду, уже выжимал из своего механического инструмента какую-то грустную мелодию и получал медяки от влюблённых парочек, фланирующих мимо. В кафе соседнего дома до позднего вечера хохотали и что-то громко обсуждали весёлые мужские и женские голоса. Издалека донёсся свист паровоза. Первый день, прожитый Ардашевым на французской земле, заканчивался весьма успешно.

Солнце только поднималось, и на улице Монсёр-ле-Пренс густые каштаны отбрасывали пока ещё длинные косые тени. Перед домом мадам Маршан, на тротуаре, уже появилась пара столиков бистро: круглые мраморные столешницы на тонких кованых ножках и лёгкие плетёные стулья. В открытой двери белела крахмальная занавеска, аккуратно прихваченная сбоку. Из чрева заведения тянулся аромат первого за день свежесваренного кофе.

Клим выбрал столик с видом на улицу, чтобы наблюдать за утренней суетой. Хозяйская Софи в тёмно-синем переднике поставила перед ним поднос. На нём, в центре, дымилась большая широкая чашка cafe au lait — горячее молоко, смешанное с крепким кофе. Вокруг неё расположились длинная тартина, щедро намазанная холодным маслом и вишнёвым конфитюром, румяный круассан с блестящей корочкой и маленькая бриошь с золотистым куполком. Картину довершали крохотный сливочник и блюдечко с кусками колотого сахара. Рядом, сложенная вчетверо, покоилась газета.

От чашки поднимался густой дух свежемолотых зёрен. Тепло хлеба мгновенно смягчило масло, и оно заблестело. Круассан хрустнул под пальцами, и Клим, отломив кончик, обмакнул его в кофе.

Сделав первый глоток, он прислушался. Париж просыпался: доносилось звяканье упряжи, сухое покашливание дворника с метлой, лёгкий визг тормозов конки. За соседним столиком студент в поношенном пиджаке что-то торопливо писал карандашом в замасленном блокноте.

Покончив с завтраком, Ардашев достал серебряный портсигар, щёлкнул крышкой и с удовольствием закурил. Дым потянулся вверх тонкой серой ниткой. Он уже насладился первой папиросой, когда у края тротуара притормозил фиакр. Пегая лошадь, опустив голову, принялась жевать удила.

— Месье, случаем, не желает прокатиться? — навязчиво спросил возница, свесившись с облучка.

— Рю де Гренель, семьдесят девять, — отреагировал Ардашев, гася папиросу в пепельнице. — Русское посольство. Знаешь?

— Знаю, — ответил кучер, и в уголках глаз появились смешинки. — Там, где у ворот двуглавый орёл. Я сразу смекнул, что вы русский, месье.

— С чего это вы догадались? — усмехнулся Клим, поднимаясь.

— Только русские курят папиросы. Французы предпочитают сигареты, иногда сигары. А вы папироской баловались. Некоторые ваши соотечественники держат её по-русски, — возница показал пальцами характерную щепотью-хват.

Клим, не споря, улыбнулся и забрался в карету. Извозчик тронул лошадь, и она побежала вверх по улице.

От Сен-Мишель фиакр нырнул на бульвар Сен-Жермен. Эйфелева башня, сверкающая металлом, иногда мелькала в просветах между домами. Она властвовала над городом, но парижане к ней ещё не привыкли. Гигантская стальная игла для многих казалась инородным телом среди исторических памятников и особняков.

На углу рю де Сент-Пер экипаж покатил к набережной. Сена, будто обиженная вчерашней жарой, выглядела мутной и зеленоватой. По фарватеру вразвалку шли «бато-муши»[42] — юркие речные пароходики, дымившие короткими трубами. На одном под брезентовым тентом сидели дамы с парасолями и важные господа — очевидно, туристы. Другое судно, шедшее навстречу, перевозило рабочих, обедавших прямо на палубе. У берега, уткнувшись в сваи, покачивалась прачечная баржа. Бельё, сушившееся на верёвках, напоминало парламентёрские флаги. Тут же, на причале, мальчишка продавал газеты, но прохожие шли мимо, не обращая на него никакого внимания.

От набережной Конти экипаж снова заколесил по лабиринту Сен-Жермена. Миновав церковь Сен-Тома-д’Акэн, он направился к Дому инвалидов. На зеленой глади эспланады вдалеке поблёскивала золотая чешуя купола, некогда самого высокого здания в городе. Но теперь он уступил первенство башне инженера Эйфеля.

Стоило фиакру свернуть на рю де Гренель, как шум большого города разом стих. Здесь не грохотали конки и не галдели студенты: каменные особняки смотрелись надменно.

На кованых воротах одного из зданий висела табличка: «Собственность Российской Империи». Над аркой темнел двуглавый орёл. В кронах двух раскидистых дубов кричали сойки.

— Приехали, месье, — возница слегка придержал вожжи. — Вот номер семьдесят девять.

Над воротами посольства висел щит с российским гербом и вензель «A III» на кованой скобе. За чугунной решёткой виднелся гравийный двор, а в глубине высился главный корпус: строгий классический фасад из серого камня, белые пилястры, высокие окна и мансарда под тёмным сланцем.

У портика Клима встретил швейцар в ливрее. Через вестибюль с мраморными колоннами и портретами императоров визитёра провели в приёмную. Секретарь — молодой человек в мундире — слегка склонил голову:

— Чем могу служить?

— Чиновник по особым поручениям МИД России Клим Пантелеевич Ардашев, — представился коллежский секретарь и протянул документ, выданный ему Клосен-Смитом.

— Одну минуту, — бросил секретарь и вместе с бумагой исчез за высокой дверью.

Он почти сразу вернулся и отчеканил:

— Его высокопревосходительство вас ожидает, господин Ардашев. Прошу.

В центре светлого кабинета за массивным столом сидел посол барон Артур Павлович де Моренгейм. Статный, сухощавый, в повседневном мундире, чиновник славился способностью улаживать самые сложные дипломатические споры и разногласия. Чин II класса, действительного тайного советника[43], он получил всего два года назад за подготовку франко-русского союза и теперь являлся одной из самых важных фигур российской дипломатии. Многие его пророчили на должность министра иностранных дел. Ведь все прекрасно понимали, что тяжелобольной Николай Карлович Гирс уйдёт в отставку уже в этом году. Неожиданно внимание Ардашева привлекли две мастерски выполненные акварели с видами Кремля и Невы. Картины в простых рамках разбавляли деловую атмосферу кабинета, выдавая в бароне человека, разбирающегося в живописи. Посол поднялся и, протянув руку, сказал:

— О вашем приезде мне сообщили. Садитесь, Клим Пантелеевич.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство, — ответил на рукопожатие Ардашев и расположился напротив.

— Как продвигается расследование?

— Спасибо, ваше высокопревосходительство. Работа начата. Я побывал в больнице, где лечился Франсуа Дюбуа, посетил батюшку на рю Дарю, который его исповедовал, и осмотрел могилу покойного на Ла-Виллет. Есть кое-какие мысли, но они пока далеки от разгадки тайны появления векселя у бедного книжного переплётчика.

— Нужны ли вам ещё люди? Если надо — дам в помощники человека.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство, но пока нет необходимости обременять коллег моими проблемами. Думаю, у них и без меня забот хватает.

— Это уж точно, — вздохнул полный статский генерал. — Сейчас в Париже проживают около пяти тысяч русских — от вечных студентов до незаконных эмигрантов. Это не считая туристов. За многими надо бы вести надзор, но что могут поделать два человека заграничной агентуры Департамента полиции, размещённые в небольшом помещении при посольстве? Очень мало… А вы, насколько я осведомлён, официально числитесь репортёром «Нового времени»?

— Совершенно верно, ваше высокопревосходительство. Прибыл освещать первую международную гонку безлошадных экипажей, так называемых автомобилей.

— Вот как? — удивился посол. — Это хорошо. Она состоится 22 июля, в воскресенье. По нашему календарю 22 июля тоже неприсутственный день — именины императрицы Марии Фёдоровны. Я буду на этом мероприятии. Господин Дюпюи[44] мне уже и приглашение прислал. Он и даст старт гонке. Надо сказать, что французы его не очень жалуют, а злонамеренные анархисты и не скрывают, что приговорили премьер-министра к смертной казни. Но он никого не боится. К сожалению, последнее время их ячейки в Париже совсем обнаглели. Они теперь не только охотятся на высших чиновников, но и на простых госслужащих. А швырнуть бомбу в окно депутата, министра, судьи, прокурора или полицейского для них — особенная удача. Этих извергов совершенно не волнует, что могут погибнуть женщины, дети и старики. Как вы, наверное, слышали, Огюст Вайян в декабре прошлого года бросил самодельную бомбу в палате депутатов французского парламента. И хоть никто не погиб, но многих ранило. Он завершил свой земной путь на гильотине, но для анархистов этот негодяй теперь «мученик», его имя у всех на слуху. Надо отдать должное французской полиции, не только нашедшей у него переписку с российскими политическими преступниками, но и передавшей нашим жандармам целый список русских потенциальных убийц. Как выяснилось, эти российские вайяны готовили подрыв императорского поезда на линии Орёл — Витебск во время следования государя на осенние манёвры. И даже умудрились снять в ряде мест комнаты вблизи железной дороги, а в некоторых случаях жили у путевых обходчиков. — Посол махнул рукой, пожевал губами и сказал: — Ну, да бог с ними. Давайте вернёмся к вашей командировке. Чем я могу помочь вам прямо сейчас?

— Две небольших просьбы, ваше высокопревосходительство. Позволите?

— Говорите.

— Мне нужен номер того самого векселя «Лионского кредита», доставшегося покойному Дюбуа. Также необходимо ознакомиться у нашего военного агента со списком офицеров, прибывших в Париж и отметившихся у него за последние тридцать дней. Сестра милосердия в больнице, куда привезли этого раненого француза, вроде бы слышала русскую речь от одного из посетителей Дюбуа. По её мнению, он хоть и был в штатском, но очень походил на военного.

— Надо же! — качнул головой посол. — Не успели приехать, а уже напали на след. Это делает вам честь.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство.

Посол нажал кнопку звонка, и в дверях возник секретарь.

— Пётр Николаевич, проводите господина Ардашева к нашему консулу. Пусть он покажет номер векселя того француза, который написал духовную на сиротский дом в России. А потом — к полковнику Асташеву. Надобно посмотреть список прибывших за месяц офицеров.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — секретарь склонил голову.

Барон посмотрел на Клима пристальнее, но всё так же тепло.

— На днях, — добрая улыбка коснулась его глаз, — мне исполнилось семьдесят. — Он выставил вперёд ладонь. — Нет-нет, я не напрашиваюсь на поздравление. Я хочу сказать о другом, возраст учит одному: в делах следует проявлять терпение, упорство и немногословность. И вот тогда обязательно придёт успех. Этого я желаю и вам. И конечно же, удачи. Она хоть дама и переменчивая, но без неё нам никак нельзя.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство. — Клим поднялся. — Постараюсь оправдать доверие.

— С богом! — с улыбкой проговорил посол и пожал молодому дипломату руку.

Ардашев откланялся.

Секретарь повёл Клима в другое крыло здания. Помощник консула, выслушав коллегу, исчез за дверью, а потом пригласил Ардашева в кабинет. Войдя, коллежский секретарь отрекомендовался:

— Ваше превосходительство, разрешите представиться: чиновник по особым поручениям Клим Пантелеевич Ардашев, прибыл согласно приказу министра касательно дела о ценной бумаге, найденной у покойного Франсуа Дюбуа. Хотелось бы узнать номер и дату выдачи векселя.

За письменным столом в тёмно-зелёном мундире с чёрным бархатным воротником сидел действительный статский советник консул Демидов. На его груди тускло поблёскивала звезда ордена Святого Владимира второй степени.

— Прошу, господин Ардашев, — дипломат указал на кресло. — Бумага, о которой идёт речь, разумеется, уже передана на хранение в «Лионский кредит». Держать такую ценность в сейфе консульства было бы верхом неосмотрительности.

— Я понимаю, ваше превосходительство, — согласился Ардашев. — Но мне необходимы точные детали документа. Возможно, имеется его копия?

— Разумеется. — Демидов без лишних слов открыл ящик стола. — Я предвидел, что понадобится описание векселя, и велел изготовить у нотариуса полную заверенную копию. Вот она.

Он положил на стол несколько бумаг, скреплённых синей лентой с сургучной печатью.

Ардашев внимательно изучил документ. Копия была заверена пятого июля, уже после смерти Франсуа Дюбуа, парижским нотариусом Анри Мерсье. Эмитент — петербургское отделение «Лионского кредита», плательщик — его же парижская контора, расположенная на той же улице, что русское посольство и, судя по номеру дома «девяносто два», — почти напротив. Далее прописью указывался порядковый номер: «триста сорок семь, восемьсот двадцать один», сумма — «сто тысяч франков» и дата выдачи этого платёжного средства — «двадцать седьмое мая». Но две детали приковали его внимание. Во-первых, платёжный документ был выписан «на предъявителя», что делало его таким же анонимным, как и банкнота, с той лишь разницей, что банкноту выпускает государство, а не частный банк. А во-вторых, условие выплаты было немедленным, о чём говорила лаконичная, но всесильная фраза: «По предъявлении просим уплатить…» Это были почти наличные деньги, только гораздо более безопасные при перевозке.

— В описи мы именуем сию ценную бумагу векселем на предъявителя, — пояснил Демидов.

— Вот именно это меня и смущает, — тихо произнёс Ардашев.

— Простите? — не понял Демидов.

— Эта бумага названа векселем, но по своей сути ею не является. Если бы это был классический вексель, ставший предъявительским, на обороте стояла бы как минимум одна бланковая подпись первого владельца. А здесь её нет. Это значит, что бумага анонимна с момента её создания. Таковой может быть только банковская тратта[45] на предъявителя, что и соответствует всем признакам этого документа.

Консул удивлённо приподнял брови и задумался, но не возразил.

Клим записал номер, сумму и дату в блокнот.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — поднимаясь, проговорил он.

— Не за что, — сдержанно ответил Демидов. — Удачи в ваших поисках.

Попрощавшись с консулом, Клим проследовал за секретарём к военному агенту. Они прошли всего один переход и попали в тупиковый коридор с видом на внутренний сад. Секретарь постучал в дверь кабинета и после глухого «да-да, войдите» шагнул в помещение.

— Виктор Петрович, это господин Ардашев, — представил он Клима, — прибыл из Петербурга по особому поручению министра. Ему необходимо ознакомиться со списком офицеров, прибывших за последний месяц. Посол просил вас помочь.

— Хорошо, Пётр Николаевич, — сказал высокий военный лет сорока пяти с чёткой выправкой и спокойными умными глазами. — Я всё покажу, не беспокойтесь.

Секретарь удалился. Хозяин кабинета протянул визитёру руку и вымолвил:

— Как вы слышали, меня зовут Виктор Петрович. Прошу. Садитесь.

Он придвинул к краю стола толстую книгу регистрации в сером переплёте, подтолкнул тяжёлую стеклянную пепельницу и раскрыл коробку с папиросами.

— Курите, если угодно.

— Благодарю. — Клим положил на стол блокнот и выдвижной карандаш, взял папиросу и закурил.

Страницы пахли чернилами. В узких графах ровным канцелярским почерком были внесены фамилии, чины, полки, даты прибытия и гостиницы. Ардашев начал переписывать нужные данные.

— Как вам Париж? — глядя в окно, негромко осведомился военный агент.

— Он прекрасен. Но пока я его не понял. Многое мне в диковинку.

— Это верно, — усмехнулся Асташев. — Париж — как двуликий Янус. В нём блеск оперы и грязь задворок, шум Гранд-Бульваров и тишина набережных. Для службы он удобен, если держаться в тени и не лезть на рожон. Француз вежлив, но наблюдателен: много говорит, но и слушает не меньше. После убийства Карно префектура на взводе. Наряды усилены, но и анархисты не унялись. Чёрт знает, что можно от них ожидать? Это, конечно, меня не касается, но политика всё больше вмешивается и в мои дела.

Карандаш мягко выводил строчки. Имена ложились на бумагу одно за другим: капитаны, ротмистры, подполковники. Тут же он делал пометки: «командировка», «отдых», «личные».

— Жара держится уже вторую неделю, — сказал полковник спустя минуту. — Зато к вечеру ветер дует с реки и дышать становится легче. Жизнь идёт своим чередом. Постепенно привыкаем к техническим диковинам. Телефон — согласен, вещь полезная. А вот эти автомобили, убей бог, я не приемлю. Пыхтят, ломаются, лошадей пугают. Но говорят, скоро гонку устроят… Париж любит всё новое, как ребёнок магазинные игрушки.

— Мне как раз поручили обозреть эту затею, — отозвался Клим, не поднимая головы.

— Понимаю. Официальное задание — лучшее прикрытие, — усмехнулся Асташев.

Клим дописал последнюю строку, сверился с номером страницы и вернул книгу.

— Готово. Благодарю вас, господин полковник, за помощь.

— Пустяки. — Асташев поставил коробку с папиросами на место. — Если понадобятся уточнения или кто-то из списка заинтересует вас особо — скажите. Помогу. У меня везде полно надёжных людишек. Не зря пятый год парижские бульвары околачиваю.

— Вполне возможно воспользуюсь вашим предложением, — затушив папиросу, проговорил Клим и, раскланявшись, вышел.

Деревья шевелили листьями, но ветра почти не чувствовалось. Только птиц это нисколько не беспокоило. Они продолжали беззаботно петь в кронах старых дубов. Откуда-то издалека донёсся гудок. Не раскатистый бас паровоза и даже не ровный гул речного катера. Голос машины был выше и мягче. «Баритон, — определил Ардашев. — Паровая конка».

Покинув посольство, Ардашев направился в расположенную через дорогу контору банка «Лионский кредит».

Внутри за стеклянной перегородкой тянулась стойка с латунными рейками по углам. Высокий счетовод в накрахмаленных манжетах склонился над толстой книгой. Подойдя к окошку, Клим обратился:

— Прошу простить, месье. По моему аккредитивному письму Международного коммерческого банка Санкт-Петербурга прошу выдать часть суммы — тысячу франков. Вот письмо и паспорт.

— Разрешите. — Клерк аккуратно принял документы. — «Lettre de crédit»[46]… Международный коммерческий… Да, у нас с ним корреспондентские отношения. Подпись управляющего совпадает, срок действителен. Желаете наличными?

— Если можно, купюрами. И отметку по письму.

— Разумеется. Поставьте, будьте любезны, подпись здесь и здесь. — Он повернул к Климу толстую книгу реестра и оборот аккредитивного письма. — Как в паспорте.

Клим подписался Klim Ardachev, ровно, без завитушек.

— Благодарю, месье. Комиссия — четверть процента. С учётом сбора к выдаче — девятьсот девяносто семь с половиной франков. Желаете крупными купюрами или предпочтёте по сто франков? Можем выдать и золотыми наполеондорами[47].

— Девятью по сто и остальное мелкими, если не затруднит.

Клерк кивнул, поставил на обороте письма резиновую печать: «Уплачено: 997,5 франка. Отделение “Лионского кредита”, улица Гренель, 92», сделал отметку о дате и остатке к распоряжению, затем отсчитал и подал через окошко стопку голубоватых банкнот и квитанцию.

— Пожалуйте. Остаток по вашему аккредитиву всегда готов к выдаче в любом из наших агентств по всей Франции.

— Превосходно. — Клим пересчитал деньги, убрал бумажник и документы. Он на мгновение задержался, будто собираясь с мыслями. — И ещё один вопрос, месье… Нужен совет. В скором времени мне предстоит перевести в Россию крупную сумму, возможно, до ста тысяч франков. Мой приятель очень хвалил ваши ценные бумаги, что-то вроде векселя на предъявителя. Говорил, это надёжнее, чем везти с собой наличные.

Клерк придвинул к переносице очки, польщённый профессиональным вопросом.

— Совершенно верно, месье. Мы можем выписать вам банковскую тратту на предъявителя. Это действительно самый безопасный способ. Однако наш банк имеет отделения не во всех городах Российской империи — только в Санкт-Петербурге, Москве и Одессе. Получить по ней деньги можно будет там.

— Любопытно. — Клим сделал вид, что растерялся, и пожал плечами. — Мой знакомый уверял, что это возможно даже в провинции. Кажется, он упоминал Нижний Новгород…

— На ярмарке? — оживился клерк. — Там у нас бывает сезонная контора. Да, в виде исключения они могут проводить такие операции.

— Он так хвалил удобство, что я, кажется, даже записал номер его бумаги как образец. — Клим вынул блокнот и неторопливо полистал, будто ища нужную страницу. — Ах да, вот… — Он наклонился к окошку и продиктовал, словно сверяясь с записью: — Триста сорок семь, восемьсот двадцать один.

Клерк, повинуясь профессиональному инстинкту, тут же потянулся к большой кожаной книге с цветными закладками. Для него это была уже не праздная беседа, а проверка данных. Он провёл пальцем по столбцам, внимательно сверяя данные. Его губы беззвучно повторили цифры.

— Да… — произнёс он наконец. — Этот номер есть в реестре. Банковская тратта на сто тысяч франков, на предъявителя. Но ваш знакомый что-то напутал. Она выдана не в Нижнем Новгороде, а нашим центральным агентством в Санкт-Петербурге. Двадцать седьмого мая сего года по юлианскому календарю или восьмого июня по григорианскому.

— Вот как? Значит, я ошибся, — спокойно ответил Клим, пряча блокнот.

Уголки его губ едва заметно дрогнули. Он добился того, чего хотел, — получил подтверждение. Тратта действительно была выдана в Петербурге. Дата выдачи тоже совпадала.

— Благодарю вас, месье. Этой информации вполне достаточно. Загляну к вам позже, когда определюсь с маршрутом.

— Всегда к вашим услугам, — скороговоркой пробормотал клерк, уже возвращаясь к своим бумагам.

Выйдя на улицу, Клим взглянул на часы: стрелка давно перевалила за полдень. Мимо грохотала колёсами пустая коляска. Он поднял трость и, забравшись внутрь, велел:

— Рю Лафайет, шестьдесят один.

Лошадь повела ушами, экипаж тронулся и направился к Гранд-Бульварам. Париж — с его афишами, омнибусами и торговой толкотнёй — опять бурлил и шумел. Ардашев смотрел на проплывающие мимо витрины, но видел перед собой лишь строки из банковского гроссбуха.

Сомнений не оставалось. Первоначальный покупатель ста тысяч франков сознательно стремился к анонимности. Обычный вексель, даже с бланковым индоссаментом, всё равно сохраняет на лицевой стороне имя первого векселедержателя. Этот след ведёт прямо к источнику денег. А здесь… здесь нить намеренно оборвали. Кто-то пришёл в банк, внёс огромную сумму и вместо именной бумаги приобрёл тратту — по сути, денежное письмо от одного банка другому, без указания имени отправителя. И теперь становилась понятна путаница в докладе Клосен-Смита. Вероятно, доктор Реми, принявший раненого в больнице, или первый же полицейский, слабо разбирающийся в ценных бумагах, принял тратту за обыкновенный переводной вексель. А уж потом и газетчик подхватил ошибку, которая легла в основу первоначального консульского отчёта.

Это действие говорило о многом. О предусмотрительности, об осторожности и, главное, о желании скрыть своё имя от будущего владельца этой бумаги или от любого, в чьи руки она могла попасть. Стояла задача не просто передать деньги, а сделать это так, чтобы получатель не смог отследить их источник. И именно эта тайна, тщательно оберегаемая кем-то в Петербурге двадцать седьмого мая, почти через месяц, привела к удару ножом на тёмной улочке в Париже. Дело проступало, как черты чужого лица на ещё влажной фотобумаге: вроде бы и изображение есть, а кому оно принадлежит — бог знает.

Флориан Павлович Бельбасов, сорокалетний корреспондент «Нового времени», резко выделялся из здешней толпы. Сохранив от предков-запорожцев богатырское телосложение и пышные, лихо закрученные усы, он с первых дней пребывания в Париже приоделся по самой последней моде: светлый чесучовый пиджак, полосатые брюки и соломенное канотье, сдвинутое на затылок. Его вечно блуждающий взгляд выдавал в нём не столичного франта, а бывалого охотника, только дичью ему служили не куропатки, а пикантные сюжеты для газеты и миловидные гризетки с Монмартра. После очередной порции недорогого мара[48] в любимом кафе он щелчком открывал портсигар из посеребрённой латуни с изображением игривой танцовщицы канкана и, не торопясь, извлекал тонкую, горьковато пахнущую сигарету «Голуаз». Выпуская кольца едкого дыма, Флориан Павлович всегда приходил к одному и тому же выводу: заграничная командировка в этот «Вавилон на Сене» — лучшая передышка от петербургской слякоти и сварливой супруги, которой он исправно посылал переводы, однако их почему-то ей вечно не хватало. Но сейчас его заботила другая мысль, приходившая к нему всегда после полудня: куда отправиться сегодня вечером — в «Мулен Руж» любоваться точёными ножками Ля Гулю[49] или поискать приключений в более сомнительных заведениях Бельвиля? Этот вопрос требовал самого тщательного и серьёзного обдумывания. В такие минуты репортёр обычно вздыхал и тянулся, как он говорил, за «частичкой родины» — часами «Павел Буре». Корпус недорогого хронометра, выполненный из модной в позапрошлом сезоне воронёной стали, украшала серебряная цепочка с брелоком. И только внимательный глаз Ардашева в первую же секунду разглядел в нём крошечный, но вполне рабочий складной штопор.

— Добрый день! — воскликнул Клим, войдя в прокуренную комнату четвёртого этажа по адресу Лафайет, 61.

Частично отошедшие от стен обои и продавленный турецкий диван, стоящий напротив письменного стола, за которым и восседал уже немолодой господин, красноречиво свидетельствовали о том, что собственный корреспондент известного петербургского издания проводил на рабочем месте самую малую толику времени. Удивил телефонный аппарат, гордо стоящий прямо посередине — там, где обычно должен располагаться письменный прибор.

— Прислали к вам вторым корреспондентом, — пояснил Ардашев.

— Наконец-то! — вскочил из-за стола журналист. — Флориан Павлович Бельбасов, собственный корреспондент «Нового времени». — Он крепко пожал Климу руку. — Славно, что вы добрались без приключений, дорогой коллега. — И тут же добавил, показывая на угол комнаты: — Стол, правда, я вам достал не новый. Прикупил у бельвильского комиссионера[50], но он крепкий, честное слово. И письменный прибор… — он щёлкнул ногтем по чернильнице с отбитым краем, — как видите, тоже не первой свежести. Но не взыщите. Не моя в том вина.

Ардашев опустился на ближайший стул. Тот так жалобно заскрипел, будто на расстроенной скрипке взяли фальшивую ноту.

— Поскрипит и перестанет, — примирительно проронил Бельбасов и протянул ключ: — Вот возьмите, дубликат заказал специально для вас.

— Вы очень любезны, — изрёк Клим, глядя на пол, где лежала стопка «Le Figaro» и «Le Temps», на подоконнике доживала последние дни почти засохшая герань.

— Телеграмма-то от Алексея Сергеевича пришла, — оправдывался заговорщически Флориан Павлович, — мол, организовать рабочее место для коллеги немедля. А деньги, как обычно, этот скряга «забыл» прислать. Вот и приходилось выкручиваться. Что сумел — то достал. Слава богу, добился, чтобы телефон поставили. На всякий случай запомните нумер: 2743.

— О! Возможность быстро связаться с кем-либо — вещь незаменимая в нашей профессии, — поддакнул Ардашев. — А насчёт мебели — бог с ней! Я всё равно чаще буду мотаться по городу. Гонка автомобилей состоится только двадцать второго. Ещё успею подготовиться.

— Ну так и быть, — оживился Флориан Павлович, — вижу, вы правильно мыслите. Так что? Отметим знакомство? Париж не простит, если мы начнём службу без крещения вином.

Он полез во внутренний карман, извлёк пухлый бумажник, ловко распял его двумя пальцами, пересчитал купюры и горько вздохнул:

— Видите ли, дружище, вчера я почтил визитом пару кафешантанов… — Корреспондент виновато улыбнулся. — И нынче у меня в бумажнике гуляет сквозняк.

— Пустяки, — махнул рукой Клим. — Позволите мне угостить вас?

— С радостью! — вспыхнул Бельбасов, но тотчас, погрозив пальцем, добавил: — Однако при одном условии: сегодня заведения выбираю я — на правах хозяина.

— Разумеется, — улыбнулся Ардашев.

— Тогда бегом марш! — скомандовал Флориан Павлович, на ходу надевая канотье и прихватывая трость с набалдашником в виде головы леопарда. — Начнём с музыки, продолжим танцами, закончим там, где приличным людям вообще делать нечего. Но без последнего вы Париж не поймёте.

Они спустились вниз. На рю Лафайет кликнули фиакр, и через четверть часа колёса уже дробно стучали по мостовой рю Рише: фасад «Фоли-Бержер» сиял огнями, а под его тентами шумела разноязычная толпа.

Театр-варьете принял их охотно. В зале висел полумрак. Белые и чёрные платья и костюмы перемешались, как клетки на шахматной доске. Сцена вспыхнула зелёным, потом лиловым: в световом облаке закружилась женщина в многослойных вуалях. Надо заметить, что ткань на ней жила собственной жизнью, то накрывая танцовщицу, то взмывая в воздух лепестками. Именно так творила знаменитый «серпантин» Лои Фуллер[51]. На смену ей вышла пара акробатов: один — гибкий, складывался пополам, как ремень, другой подбрасывал его, как куклу, и ловил под наивную оркестровую мелодию.

За столом русских гостей смешалось всё: терпкий дух бургонского[52], табачный дым и дешёвый парфюм Бельбасова. Он осушил уже вторую бутылку и бурными аплодисментами приветствовал каждую песню. Стоило певичке с родинкой над губой подмигнуть ему, как он тут же заулюлюкал, привлекая всеобщее внимание. Где-то рядом звякнула корзинка, и Флориан Павлович, заметив цветочницу, небрежно махнул рукой.

— Два, нет, три букетика, ma petite[53]! — он насыпал ей в ладонь монеты, не считая. — А теперь — смотрите, коллега!

И, поднявшись во весь свой запорожский рост, с ловкой, почти мальчишеской грацией метнул первый букет на сцену. Актриса рассмеялась и, поймав, помахала ему ручкой.

— Разогрелись — дальше на Монмартр! — распорядился он, опрокинув остаток вина и вытирая усы.

Фиакр, просвистев под аркой оперы, вынес их к бульвару Клиши. На площади Бланш кучер резко осадил лошадей прямо перед скоплением людей у входа в «Мулен Руж», где толпились дамы в шляпках с перьями, американцы с фотокамерами и парижские бездельники, знавшие толк в удовольствиях. Красная мельница вертелась медленнее, чем хотелось публике, но достаточно быстро, чтобы эту самую публику завести.

В густом слоистом дыму, заполнившем зал, звуки оркестра тонули и искажались, и музыка от этого казалась фальшивой и неестественной, точно инструменты не успели настроить.

Официант, приподнимая край тяжёлой бархатной портьеры, почтительно поклонился гостям. Они заняли ближайший столик и заказали сыр «Рокфор» и ассорти холодных закусок.

Бельбасов нетерпеливо добавил:

— Бургонь, да поживее! Мы устали без вина!

На сцене ударили барабаны, и канкан, как вихрь, сорвался с места. Платья полетели кверху, подбросив кружева и смех. Каблуки отстукивали дробь, бьющую в сердце каждого мужчины. Блеснули чулки, и свет рампы горячо облизал икры красоток. Ля Гулю в белой юбке, с чёрной лентой на шее вылетела и в один миг подчинила себе зал: заломила шею, швырнула ногу так высоко, что казалось, вот-вот ударит по люстре, и в том взмахе ножки читалось столько своеволия, что первые ряды разом утратили дар речи. Рядом с ней — долговязый Валентин Безкостный с лицом, где жили ирония и усталость, закручивал свои невозможные па. Всплеск аплодисментов, английское «hurrah!», немецкое «hoch!», французское «bis!» и русское «браво!» — всё смешалось.

— Глядите, глядите, — воодушевился Бельбасов, — не Париж, а карусель греха!

И снова позвал цветочницу. Два маленьких букетика тотчас улетели к ногам девушек кордебалета. Одна из брюнеток подняла фиалки и послала в зал воздушный поцелуй, от которого Флориан Павлович подпрыгнул на стуле, как мальчишка.

Вскоре бургондию сменило шабли. Смех, шорох юбок, звон бутылок и бокалов — всё смешалось в диком веселье.

Неожиданно на пустой стул рядом с Бельбасовым плюхнулся человек в тёмном сюртуке, с аккуратной причёской и подстриженными усами, лет тридцати пяти. Из кармана его сюртука выглядывали чёрные кожаные перчатки. Поигрывая ручкой трости в виде гусиной головы, он произнёс развязано:

— Господа соотечественники, разрешите присесть? Не люблю пить один. Позвольте угостить вас бутылкой шампанского? Я грущу, а «Клика» лечит от любых чёрных мыслей.

— Благодетель! — с готовностью потянулся к нему журналист. — Милости просим!.. Флориан Бельбасов, газета «Новое время». С огромным удовольствием влачу собственное существование в этом аду разврата уже четвёртый месяц. А это — мой коллега, Клим Пантелеевич Ардашев. Он только что из России.

— Константин Карлович Полянский, — представился незваный сосед. — Я тут по делам торговли, — произнёс он, грассируя, затем вынул портмоне и, раздав карточки отеля, пояснил: — Отель «Лувр», улица Риволи. Забегайте в гости!

— О, приличная гостиница! — воскликнул Флориан Павлович. — Одна из самых дорогих!

— Ну, что поделаешь, — развёл руками новый знакомец, — где нашлось место, там и поселился. — Он повернулся к Ардашеву и вдруг спросил: — А вы откуда родом?

— Из Ставрополя.

— Что за город такой? — вмешался Бельбасов. — Севастополь знаю, Симферополь известен, а вот Ставрополь — не слыхал.

— Это на юге России. Врата Кавказа. А вообще-то, Флориан Павлович, — усмехнулся Клим, — кроме этих трёх, в России есть ещё тринадцать с подобным окончанием: Мариуполь, Мелитополь, Никополь, Тирасполь, Борисполь, Александрополь, Елизаветполь, Григориополь, Овидиополь, Златополь, Ямполь, Ставрополь-на-Волге и Сергиополь.

— Ого! — удивлённо подрожал бровью Полянский. — А вы, случаем, экзамены в Академию Генерального штаба не сдавали?

— Нет, — покачал головой чиновник по особым поручениям, мысленно ругая себя за то, что чуть было не проболтался о разведочных курсах Осведомительного отдела МИД России. — Географию люблю с детства.

Константин Карлович махнул рукой, и официант принёс шампанское. Пробка выстрелила, и струя полилась в бокалы.

— А не много ли мы пьём, господа? — предостерёг Ардашев.

— Пить — умереть и не пить — умереть, так уж лучше пить! — ответил коммерсант, оказавшийся весьма свойским парнем.

Он, уже неплохо познакомившись с Парижем, поведал новым приятелям, где нынче поют не хуже, чем в «Опере-Комик», и где жарят лучшую баранью отбивную. Бельбасов за пять минут успел с ним дважды обняться и один раз облобызаться. И вдруг, ударив ладонью по столу, журналист вынес решение:

— Господа! В «Мулене» — душа, но телу требуется приключение. Пора в «Кабаре дю Неан»! — и, обращаясь к Климу, добавил: — Вот уж где увидите, как Париж смеётся над собственной смертью!

Фиакр снова мягко потащил гуляк по ночным улицам. Бульвар Клиши блестел витринами. У двери «Кабаре Небытия» стояли два похоронных распорядителя в чёрных сюртуках. Внутри царила жуткая атмосфера: столы напоминали гробы и официанты подавали напитки под названиями «Слякоть кладбищ», «Вдова без покрова» и «Мгновенная кончина». Фокусник, шутя о бренности, пригласил даму в саркофаг. Перед ней стояло наклонённое полупрозрачное стекло. Неожиданно погас верхний свет, вспыхнула боковая лампа, и на стекле проступил отражённый скелет из соседней ниши. Казалось, черты дамы растаяли и обнажились кости. Но через несколько секунд свет зажгли, и лицо красавицы ожило. Зал притих в изумлении и тут же взорвался аплодисментами. Бельбасов, счастливый, как дитя в цирке, стучал кулаком по крышке «гроба» и требовал повторить чудо. Полянский смеялся сдержанно и потягивал вино, которое разливал Ардашев.

Ночь бежала чёрной лентой, и казалось, нет конца бесчисленным парижским вертепам. После «Небытия» настал черёд «Мёртвой крысы» на Пляс Пигаль, где дамы были смелее, чем их улыбки, и где аккомпаниатор, взбивая клавиши, играл польку с такой скоростью, что казалось, вот-вот задохнётся. Затем настала очередь «Японского дивана» с чёрными веерами в декоре и певичкой в тонком кимоно, которая вывела балладу о коварном сержанте и украденных письмах, и Бельбасов, подперев щеку кулаком, не только проникся к ней сочувствием, но и беззвучно плакал.

К утру небо посветлело. Вывески поблёкли, лампы погасли. Город притих, словно гимназист, замеченный родителями на улице Сен-Дени[54]. Они вышли на бульвар Рошешуар как раз в тот редкий момент, когда платаны уже поймали первый солнечный отблеск и листья зарделись, точно смущённые модистки.

Полянский, обняв новых друзей, проговорил:

— Господа, было славно. Если что — я всегда рад вас видеть. Честь имею!

— Взаимно! — проронил Клим.

— Завтра непременно увидимся, — горячо пообещал репортёр. — Без отговорок. Идёт?

— Так точно! — тряхнул головой коммерсант и стукнул каблуками, будто на плацу.

После обмена рукопожатиями Полянский, выбрасывая вперёд трость, растворился в редкой утренней толпе. Бельбасов молча смотрел ему вслед, затем хлопнул Клима по плечу и заявил:

— Коллега, вы с честью выдержали первое боевое крещение Парижем. А теперь — домой и спать! Объявляю сегодняшний день неприсутственным!

— Прекрасно!

— И зарубите себе на носу, молодой человек: утром никакого рассолу! Бросьте эти деревенские привычки! Только рюмку коньяку. Можно две. Но не больше. И чашка кофе.

— Совет верный, Флориан Павлович. Так и сделаю.

— Ну тогда прощавайте, — махнул рукой журналист и зашагал прочь.

На углу Ардашев поймал коляску и вскоре доехал до дома мадам Маршан.

В парадном было тихо. Постояльцы спали. Клим поднялся к себе, затворил дверь, разделся и принял душ. Прохладная вода смыла чужой сигарный дым, сладость ночных духов и аромат пролитого «Veuve Clicquot»[55]. Он едва дотянулся до простыни и отключился, будто впал в летаргический сон.

Ардашев взбил густую мыльную пену в бронзовой чашке и нанёс её на лицо мягкой кисточкой помазка. Бритье всегда доставляло ему наслаждение, особенно благодаря качественной стали фирмы «Solingen», почти не требовавшей правки лезвия по доводочному бруску, оббитому кожей. Что может сравниться с неторопливым, но уверенным движением руки, ощущающей приятную неровность оправы, изготовленной из панциря черепахи? «Жизнь коротка, — всегда говаривал отец Клима, — и человек должен окружать себя качественными вещами, радующими не только руку, но и глаз».

Покончив с бритьём, он облёкся в тёмно-синий костюм, который вполне отвиселся в шкафу и теперь казался выглаженным. А вот сюртук уже не мог обойтись без парового утюга, и Клим сдал его хозяйке вместе с бельём, требующим стирки. Повязав галстук широким узлом, не забыв взять те же самые светло-серые тонкие перчатки и трость, постоялец дома на Монсёр-ле-Пренс вышел на улицу.

Стоить заметить, что, несмотря на бурно проведённую ночь, Клим чувствовал себя превосходно и совет Бельбасова о «лечении» коньяком не понадобился. Сказывались знания, полученные на разведочных курсах, где куратор советовал в определённый момент любого празднества, когда внимание сидящих за столом притупляется, самому разливать спиртные напитки так, чтобы в собственном бокале всегда было меньше вина или водки в рюмке, чем у других, потому что остальные, выпив уже изрядное количество, не замечают, сколько у кого налито. «И тогда, — учил он, — если вы будете это делать незаметно, к концу вечера ваша голова будет соображать лучше, чем у тех, кто сидит с вами рядом. Правило простое, но верное».

После лёгкого завтрака в том же бистро, где к Ардашеву уже относились как к завсегдатаю, он решил заглянуть в переплётную мастерскую, где работал Франсуа Дюбуа.

Климу не давала покоя мысль: откуда у переплётчика мог взяться вексель (или тратта) на сто тысяч франков? Перво-наперво он купил в газетном киоске план Парижа. Затем вернулся в кафе, опять заказал чашку кофе и, разложив на столе карту, прошёлся взглядом по знакомым уже очертаниям Латинского квартала. Площадь Сен-Мишель оказалась тоже под боком — стоило лишь спуститься к Сене. Чуть восточнее, между улицей Св. Иакова — так на плане значилась рю Сен-Жак — и улицей Школ, бежала тонкая черта, обозначающая рю Серпант. Клим сложил карту и убрал в карман. До места можно было дойти пешком и насладиться красотой утреннего Парижа.

Квартал просыпался. Витрины магазинов уже ожили, и люди торопились по своим делам: студенты, зеленщик с тележкой, торговка с полной корзиной цветов и мастеровые. Газетчик, держа пачку «Фигаро», предлагал свежий номер прохожим. Конки останавливались у столба; кондуктор щёлкал стеком по голенищу и выкрикивал остановку.

Через несколько минут Клим добрался до бульвара Сен-Мишель и вскоре очутился на площади. Фонтан с архангелом сверкал водой, зелёные деревья отдавали тенью, и сами дома, стоящие вокруг, тоже являлись частью архитектурного ансамбля, задуманного когда-то известным зодчим.

Ардашев остановился у края мостовой. Отсюда виднелись мост Сен-Мишель и правая набережная с далёкими башнями Нотр-Дама, но его интересовало другое. В глубине аркады на стене висела вывеска: «Визитные карточки и переплёт книг». Клим пригляделся: адрес и месторасположение мастерской совпадали с его пометками на плане. Он прошагал ещё десяток метров, свернул направо в узкий проход и через минуту оказался у нужной двери.

Внутри пахло клеем и кожей. Этот запах всегда был одинаков — в Ставрополе, Петербурге или Париже — плотный, тёплый, с примесью горячего крахмала, рыбьего клея и типографской краски. Вдоль стены на длинных козлах лежали блоки книг, перевязанные бечёвкой. Терпеливо ждали своего часа деревянные тиски и винтовой пресс с железной рукоятью. На столе виднелись костяной шпатель, шорные иглы с вощёной нитью, нож-резак и крошечная позолотная кисть. В углу под окном белела стопка визитных карточек, ещё пахнущих свежим оттиском. Где-то в задней комнате шипела газовая горелка — на ней грелся клей в жестяной банке.

Хозяин мастерской поправил очки, поднялся и вышел из-за стола. Он носил аккуратные усы, брил бороду и уже не стыдился проплешины. Рукава на сорочке были завёрнуты, и крепкие, мозолистые руки бросались в глаза. Длинный фартук закрывал колени.

— Что угодно, мсье? Визитные карточки? Переплёт? Или хотите оформить альбом для фотографий?

— Карточки.

— А какой изволите текст?

— Клим Ардашев, корреспондент газеты «Новое Время», ул. Лафайет, 61, Париж. Телефон № 2743. Сколько возьмёте за полсотни? И можно ли сделать к четырём завтрашнего дня?

Француз всмотрелся в лицо покупателя внимательнее. Взгляд его потеплел.

— Месье говорит по-французски почти без акцента. Это редкость. Весьма польщён, — заметил он и улыбнулся. — Полсотни шесть франков. Но вы хотите к четырём: будет дороже — ещё два франка за срочность. Краске нужно время, чтобы как следует высохнуть.

— Меня устраивает, — кивнул Клим и тут же положил на стол монеты.

Хозяин выдвинул ящик и принялся шарить в нём, ища медь. Ардашев остановил его лёгким движением ладони.

— Сдачу оставьте, месье. За качество.

Щёки переплётчика залились довольным румянцем.

— Благодарю, — сказал он учтиво.

— Я, признаться, заглянул сюда не только из-за карточек, — изрёк «газетчик» тем же ровным, почти бесстрастным тоном. — Мне поручили написать небольшой материал о добром французе — месье Франсуа Дюбуа, который завещал русскому сиротскому дому сто тысяч франков. К вам он имел прямое отношение. Я был бы очень признателен, месье, если бы вы соблаговолили поведать мне о нём. Может, есть какие-то подробности?

Хозяин хитро улыбнулся, как улыбаются торговцы, знающие цену своему товару.

— Добрый француз, говорите? — Он понизил голос и развёл руками. — Франсуа такой же француз, как я эфиоп.

— Почему вы так думаете?

— В один из первых дней работы в мастерской, — переплётчик постучал костяным фальцбейном[56] по столу, — он надписывал путеводитель. На обложке вывел от руки: «Guide de Rouan». А надо — «Guide de Rouen». Rouen — город в Нормандии. «Rouan» — это другое слово. Само по себе во французском оно есть — значит «чалый», масть лошади. К городу не имеет никакого отношения. Смешение «an» и «en» — обычная беда тех, у кого наш язык не родной. Я сделал вид, что не заметил, что он иностранец. Просто указал на его якобы неграмотность.

— И как отреагировал на вашу поправку месье Дюбуа?

— Смутился, промямлил что-то, извиняясь… Задумчивый он был какой-то… А вообще, если по правде… — Мастер снял фартук, перекинул его через спинку стула и сказал: — Последние несколько дней перед нападением на Франсуа у нас тут происходили странные вещи.

— И какие же? — Клим чуть подался вперёд.

— Был наплыв клиентов. Сразу человека три пришло. Один из них книгу сунул вместе с деньгами, потом заторопился куда-то и ушёл. Я даже не успел у него спросить, какого цвета он обложку хочет. Только услышал на выходе: «Тороплюсь, потом, позже…» Я крикнул: «Тёмно-зелёная без золота устроит?» Он махнул рукой: мол, да. И всё… Но его нет до сих пор, хотя уже сколько дней прошло… — Он посмотрел в потолок. — Три недели.

— А выглядел он как?

— Как все.

— Молодой, старый, толстый, худой?

— Нет, не толстый. Нормальный. Как вы примерно или чуть солиднее. Но без живота.

— А лицо? Усы? Борода? Может, бакенбарды?

— Усы были. Кто же без усов ходит?

— Высокий? Или коротышка?

— Вашего росту, месье.

— Неужели больше ничего не помните?

— Да я внимания на него не обратил, потому что перед этим палец шилом уколол; кровь сочилась, тряпкой обматывал. А книга его — вот она.

Хозяин подошёл к полке и снял «Сцены парижской жизни» Оноре де Бальзака. Ардашев взял фолиант в руки и залюбовался тиснением обложки.

— Продайте мне её, — попросил он.

— Нельзя. — Переплётчик покачал головой. — Вдруг заказчик объявится?

— Сколько он заплатил?

— Пять франков. Работа простая, но качественная.

— Я дам вам пятнадцать. Даже если он придёт, вы всегда сможете вернуть ему двойную цену и оставить себе ещё пять франков за беспокойство.

Хозяин помолчал, словно прислушиваясь к собственной совести. Потом кивнул неохотно, но согласился.

— Так и быть, — вздохнул он и протянул типографскую квитанцию. — Распишитесь, месье, в получении. Мало ли что…

Клим макнул перо в чернильницу, вывел подпись и спросил:

— Вы упомянули о странных событиях, предшествующих нападению на Дюбуа. Кроме забывчивого заказчика, было ещё что-то?

— Да! — Мужчина водрузил очки на нос. — На следующий день после наплыва посетителей и за день до нападения на Франсуа, двадцать четвёртого числа, часов в шесть пополудни пришёл к нему человек. Я видел его впервые. Высокий, статный, взгляд суровый. Чёрный сюртук, ботинки как зеркало, перчатки, трость. Одет с иголочки.

— Он носил сюртук или костюм?

— Сюртук.

— А трость какая была? Не помните?

Хозяин покачал головой:

— Не обратил внимания. Они о чём-то разговаривали. И Франсуа всё больше молчал, а тот второй убеждал его в чём-то, тряся головой и размахивая руками. Мне показалось, что он ему угрожал… Я разговора не слышал, только видел их беседу через окно. Вскоре они оба ушли. Франсуа пообещал мне, что завтра придёт пораньше и закончит то, что не успел сделать в тот вечер.

— А в день гибели? — спросил Ардашев. — Никто к нему не заходил?

— Нет. Во всяком случае я не видел. Но он нервничал. На часы косился. Я вижу такое дело — отпустил его пораньше. А выходит — зря. Вдвоём бы шли, уж точно был бы жив … — Мастер вдруг посмотрел на Клима подозрительно и спросил: — А вы точно репортёр?

— Конечно. Я же карточки у вас заказал, — оправдался Ардашев. — А вы сомневаетесь?

— Просто вы меня допрашиваете точь-в-точь как полицейский инспектор. Был тут один — ходил, вынюхивал как ищейка, работать мешал, носом водил. Всё грозил меня в следственную тюрьму отправить, когда я затруднялся на его вопросы ответить. Вредный тип. Я и фамилию запомнил — Бертран.

— Нет-нет, — спокойно возразил Клим. — Я хочу лишь понять, что двигало небогатым человеком, который решил расстаться с такой суммой денег.

Переплётчик взмахнул руками и прошептал:

— Откуда у него такое богатство? Он же был беден как Лазарь. Если честно, мне эта мысль никак не даёт покоя… Получается, что у него имелся вексель на сто тысяч франков и он продолжал ходить на работу, кое-как питаться и жить на чердаке? Да он мог бы выкупить мастерскую с потрохами, нанять людей, поставить меня управляющим и жить припеваючи… Или бистро открыть, или хоть шляпный магазин. Да всё что угодно!.. Но главный вопрос другой!

— И какой же?

— Если на него напал грабитель, то почему не обыскал его? Почему вексель оставил? Да и вообще… — Он посмотрел в пол и замолчал.

— Что? — не удержался Клим.

— Грабитель был слепой? Он что — не видел, кто перед ним? Как Франсуа одет, обут… Что с него взять? Глупое нападение, не находите?

— Вы правы, — задумчиво проронил Клим и взял книгу. — Но, как бы там ни было, вы мне очень помогли. Благодарю вас.

— В четыре пополудни завтра приходите за карточками, — уже по-доброму напомнил переплётчик. — Раньше не успею, краска должна схватиться.

— Обязательно буду, — пообещал Клим и покинул мастерскую.

На площади Сен-Мишель шум не стихал, но Ардашеву было не до него. Он сел на свободную скамью и закурил «Скобелевскую». Затем полез в карман за карточкой вчерашнего собутыльника — и не нашёл. «Вот незадача, в сюртуке осталась», — с сожалением подумал он. Но затем принялся рассуждать: «Вчерашний знакомец — Константин Карлович Полянский — приглашал в гостиницу и назвал улицу, где она находилась. Так? Гостиница была дорогая и с громким именем… И название состояло из одного слова. Это я помню. «Версаль»? Нет-нет. А что тогда? «Париж»? «Монмартр»? «Лувр»?.. Точно — «Лувр»! И улица названа в честь победы Наполеона… Над кем? Над австрийцами? Да!.. А где тогда он мог задать австриякам? В Италии? Ну, конечно! Значит — Риволи. Улица Риволи! И получается: отель «Лувр», улица Риволи. Допустим… А чего это я о нём вспомнил?»

Клим откинулся на скамье и, машинально провожая взглядом симпатичных парижанок с корзинами, снова занырнул в рассуждения: «Сестра Клотильда упоминала о человеке со славянской речью, скорее всего, военном, навещавшем Дюбуа. Он картавил, но не так, как французы, и у него был славянский акцент. Сейчас переплётчик назвал визитёра: высокий, статный, в чёрном сюртуке. — Он усмехнулся мысленно. — Тоже мне примета… Голоса его он не слышал… А что, если это один и тот же человек? Чем чёрт не шутит?..»

Клим вынул блокнот, раскрыл страницу со списком офицеров, прибывших в Париж и отметившихся в консульстве. Фамилии Полянский среди них не нашлось. «Стало быть, я ошибся», — с сожалением подумал он, но вдруг в голову пришла другая мысль. Он тотчас поднялся и поймал фиакр.

Отель «Лувр» на улице Риволи принял его, как и положено заведениям такого уровня, сдержанным великолепием. Мраморные ступени, пальмы в кадках, швейцар с серебряным шнуром на ливрее. К дубовой стойке тянулась мягкая дорожка. Портье — худощавый седой господин с усами пирамидкой — поднял глаза на посетителя и слегка склонил голову в ожидании вопроса.

— Простите, месье, — начал Клим без предисловий. — Я ищу русского приятеля. Он шутник, мог назваться иначе. Вчера мы сидели вместе, пили бургонское. Он уверял, что остановился у вас.

— Если ваш приятель остановился в нашем отеле, то он есть в книге регистрации. После серии недавних взрывов, совершённых анархистами, и покушения на президента префектура требует, чтобы мы брали паспорта у всех гостей. Исключение только для членов королевских семей. Такого правила ещё месяц назад не было. — Портье открыл тяжёлый том в кожаном переплёте и спросил: — Вы говорите, он русский? За последние дни у нас был всего один постоялец из России: Константин Карлович Торнау. Он выехал два часа назад.

— Простите, — сказал Клим спокойно, — каков он на вид?

— Высокий, статный, в чёрном сюртуке.

— С тростью?

— Да.

— А трость не с ручкой в виде гусиной головы?

— Он же в руке её держал, как я мог разглядеть?

Ардашев положил на стойку серебряную пятифранковую монету. Портье взял её с таким недовольным лицом, будто ему дали сантим. Но всё-таки выдавил из себя:

— Благодарю, месье.

— Не стоит, — бросил Клим и удалился.

Он вновь сел на ближайшую скамью и закурил. Мысли постепенно выстраивались в стройный ряд. Вдруг он швырнул папиросу, вынул блокнот и нашёл знакомую строчку, переписанную из книги военного агента: «Ротмистр Константин Карлович Торнау, лейб-гвардии Кирасирский Её Величества полк (Гатчина). Въезд — 24 июня. Hôtel du Louvre, Rue de Rivoli». Строка легла на место, как костяшка в счётах. «Вот так-так…» — задумчиво вымолвил он вполголоса, и догадки закрутились: «Где же теперь искать вас, господин ротмистр? Если вы покинули отель, значит, собираетесь уезжать? И тогда?.. — мысль оборвалась, но логика заставила подняться. — Надобно спешить в консульство. Быть может, он зайдёт отметиться…»

Ардашев поднял трость. Фиакр, ехавший неторопливо по Риволи, отозвался поворотом головы кучера. Клим сел, назвал рю де Гренель, и лошадь пошла мелкой рысью.

Военный агент принял Клима без промедления и с той же почтительной вежливостью.

— Виктор Петрович, я хотел бы узнать, приезжал ли сегодня к вам ротмистр Торнау?

— Нет, — ответил полковник.

— Он съехал из отеля. И я подумал, что в таком случае он обязан сообщить вам о новом месте своего нахождения. Разве нет?

— К сожалению, почти все офицеры это правило игнорируют и появляются здесь только для того, чтобы сняться с учёта перед самым отъездом. Париж, знаете ли, дурно влияет на дисциплину. Вчера — рестораны, сегодня — кафешантаны, завтра — чёрт знает, что ещё…

— Понимаю, — согласился Клим. — Я познакомился с ним накануне. Договорились увидеться. Он оставил карточку отеля. Я приехал туда, но портье сообщил, что он покинул гостиницу. Вот я и подумал, что ротмистр, как положено, придёт в консульство.

— Да, обязательно заявится. Только вопрос — когда?

— Что же делать?

— Поймать его непросто. Ведь он может гулять по Франции два месяца. Отпуск санкционирован военным министром. У него отмечен только один город пребывания — Париж.

— Кстати, какую он указал цель поездки?

Асташев пожал плечами:

— Решил ознакомиться с историческими местами французской столицы. А вообще, — он поднял на Ардашева глаза, — он не простой ротмистр.

— То есть?

— Чрезвычайно редко военный министр идёт на то, чтобы разрешить офицеру находиться в Париже целых два месяца в счёт отпуска, а не командировки. Думаю, у него есть какой-то влиятельный покровитель.

— Интересно-интересно, — задумчиво проронил Клим.

— Вижу, что вы его в чём-то подозреваете, ведь так?

— Да нет. Просто он странно себя повёл. Мы познакомились случайно в театре-варьете, и ротмистр представился коммерсантом Полянским.

— Возможно, он принадлежит к аристократическому роду, вот и не захотел, чтобы разнеслась молва о его посещении развлекательных мест.

— Да, похоже на то. А вот фамилию Торнау я точно уже слышал.

— Если хотите, я отобью шифрованную телеграмму в справочную службу Генштаба и уточню, кто его родители.

— Был бы вам очень благодарен.

— Тогда по получении я отправлю посыльного в гостиницу. Вы где остановились?

— Монсёр-ле-Пренс, 25, меблированные комнаты мадам Маршан.

Военный агент сделал пометки на листке и сказал:

— Думаю, дня через два-три ответ придёт. Через четыре — уж точно. Наши военные бюрократы в штабе не очень-то расторопны. Но не сомневайтесь, я сразу же вас уведомлю.

— Благодарю, господин полковник. Но у меня одна просьба: если вы вдруг встретите ротмистра, то не стоит ему говорить о моём интересе к его персоне, хорошо?

— Не беспокойтесь, Клим Пантелеевич. Я ведь не первый день за границей. Ваша «волшебная» бумага с водяными знаками дорогого стоит… А уж о прошлогодней миссии господина Ардашева в Вене известно всему Генеральному штабу[57]. Чего уж там скрывать, мы с вами одно дело делаем и одной матушке служим — России.

— Это именно так. Честь имею!

— Честь имею!

Клим покинул консульство и зашагал по рю де Гренель, затем повернул на Сен-Жермен и направился к Сене.

Наконец попалась свободная коляска. Ардашев вдруг заметил, что парижская суматоха стихла. Газовые рожки ещё не горели, но на небе уже виднелся тонкий оттенок наступающего вечера.

Он добрался до дома, оставил книгу в комнате и спустился поужинать в бистро. Плат-дю-жур[58] подали, как и положено, через пять минут. Баранья отбивная, жареный картофель и бокал вина скрасили остаток дня.

Ардашев вышел на улицу и, глядя на слепые окна своей квартиры, закурил. Вечер подкрался к городу неслышно, как кот к свежей сметане.

Ночь растаяла без остатка, и новое июльское утро воцарилось над Латинским кварталом, купая солнечными лучами черепичные крыши.

Ардашев покинул доходный дом и направился к площади Одеон, потом пересёк бульвар Сен-Мишель и, идя по уже знакомым местам, перешёл на улицу Школ. Здесь, над первыми этажами домов, пестрели вывески книжных лавок и мастерских картографов. За чугунной решёткой показался строгий двор Коллеж де Франс.

У перекрёстка он повернул на улицу Монтань-Сент-Женевьев. Её крутой подъём вёл к куполу Пантеона, затем спустился к площади Контрскарп, где уже шумел утренний рынок: слышался свист точильного круга, крики зеленщиков и продавцов колбас. Отсюда рукой подать до нужного места, надо лишь немного пройти вниз.

Рю Муфтар ещё хранила средневековую кривизну. Лавки теснились как пассажиры на верхней площадке омнибуса: булочники, молочницы, торговцы куриными тушками, продавцы чеснока с косами белых головок, напоминавших огромные монашеские чётки. Дом номер сорок три в глаза не бросался: простая каменная арка, узкая калитка в правой половине и колокольчик на шнуре. За воротами располагался проходной двор с широкими каменными плитами и бочками для дождевой воды. Чуть левее пустовала деревянная будка привратницы с окошком посередине: на гвоздике болтался моток бечёвки. Самой хозяйки двора на месте не было.

Ардашев толкнул створку входной двери и начал подниматься. Узкая лестница, вероятно для прислуги, повела его наверх, минуя выходы к площадкам, и затем ещё выше — на мансарду.

Под самой крышей, в низком коридоре с косыми стенами, он нашёл дверь № 7. Поперёк щели висела бумажная полоска с надписью «Опечатано. Префектура полиции», но бумажка едва держалась на одном уголке и была надорвана ровно в том месте, где её, кажется, сдёрнули, а потом неловко прилепили обратно. По всему выходило, что дверь после опечатывания уже вскрывали.

Пока Клим рассматривал полоску, сзади послышались скрип дверных петель и чьё-то покашливание. Он обернулся. Перед ним возникла женщина с седой головой. В её руках звякнула связка ключей.

— Кого вы ищете, месье? — спросила она недоверчиво.

— Квартиру месье Франсуа Дюбуа. Мне нужно только заглянуть. Пять минут. Я журналист русской газеты. Пишу заметку о его завещании для сиротского приюта. Был бы здесь полицейский, он бы меня пустил. Поверьте…

Он вынул из бумажника тонкий золотой наполеондор и вложил ей в ладонь. Женщина слегка растерялась, не ожидая такого богатства, потом, глянув на надорванную полоску бумаги, спрятала монету в карман передника и вымолвила:

— Ладно. Но только недолго.

Она вставила ключ в замочную скважину и повернула. Старый замок щёлкнул, дверь скрипнула и приоткрылась.

— Пять минут, не больше. У меня молоко на плите может убежать. Если что понадобится — я вот за этой дверью, шестая комната. Меня зовут мадам Лемуан, — сказала она и, не задерживаясь, исчезла в полутьме коридора.

Клим шагнул за порог и окинул взглядом каморку. Шагов шесть в длину, четыре в ширину, стенки скошены так, что у окна нужно наклоняться, чтобы не удариться макушкой о деревянный брус. Квадратная люкарна смотрела во двор. На стекле угловато сидела паутина трещин. «Если пойдёт дождь, цинковая крыша загремит, как полковой барабан, и тогда не уснёшь», — подумал Клим.

Дощатый пол скрипел под ногами. У окна пристроился узкий стол, у стены — ободранный сундук с медной скобой, а кровать была настолько стара, что продавленную сетку прикрыли досками и она превратилась в нары. Рядом стояло пустое ведро с ковшом внутри, чуть дальше — кувшин с тазом. На столе пылилась керосиновая лампа с грязным стеклом. Старое настенное зеркало в простой деревянной раме, подёрнутое ржавчиной, едва давало отражение. Одёжный шкаф заменяли два крючка, спрятанные под ситцевой занавеской. В углу чернела круглая чугунная печурка с пустой холодной топкой.

Ардашев откинул крышку сундука. Там лежали две рубахи, исподнее, нитки, иголка, огрызок свечи и аккуратная стопка «carte postale» — «открытых писем» с разными видами пейзажей, перевязанная киперной тесьмой. На обороте каждой из них шёл ясный наклонный почерк с аккуратно выведенными буквами на французском языке. Но все они были без марок и, естественно, почтовых штемпелей. «Получается, — продолжал рассуждать Клим, — карточки приходили в конвертах. Но их тут нет. Следовательно, Дюбуа скрывал отправителя и потому их уничтожил». Он принялся быстро перечитывать корреспонденцию. Судя по всему, многие письма отсутствовали. В глаза бросилось обращение: «Сын мой…» Тексты короткие, но стиль грамотный, даже несколько художественный. Обычно так пишут люди, воспитанные на хороших книгах. Последнее лаконичное послание выводила рука уже не столь уверенная: буквы дрожали, а строчки скашивались. Весточка состояла из нескольких предложений: «Скоро он приедет. Это последнее, что я могу для тебя сделать. Я тяжело болен. Отец».

Клим вдруг заметил фотокарточку на плотном паспарту. На него смотрела молодая привлекательная девушка с открытым, но без тени кокетства взглядом. Её тёмные волосы были убраны просто, а на груди блестела маленькая брошь. Внизу витиеватые буквы гласили: «Салон Тусунова, Ставрополь губернский». Клим поймал себя на мысли, что уже слыхал эту фамилию. «Да-да, в городе этот мастер света пользовался популярностью. Он считался одним из пионеров фотографического дела. Наверное, уже глубокий старик», — мысленно предположил Ардашев.

Дипломат сунул последнее письмо и фотографию во внутренний карман пиджака, рядом с блокнотом и цанговым карандашом. Остальные открытки он упаковал как были, перевязал тесьмой и уложил назад. Дипломат обвёл взглядом помещение, где жил когда-то покойник, и без сожаления покинул его.

Клим постучал в дверь под номером шесть. Она отворилась.

— Благодарю вас, мадам Лемуан. Я закончил. Но позвольте всего один вопрос?

— Я слушаю, месье.

— Скажите, приходили ли письма для месье Дюбуа?

— При мне — нет.

— А вы могли их пропустить? Не заметить?

— Это chambre de bonne. Сами понимаете. Почтового ящика тут нет. Вся корреспонденция только через меня.

— А когда вы вновь сможете сдать эту комнату?

Старуха вздохнула и, пожав плечами, ответила:

— Придут полицейские, снимут печати, тогда и сдам. Обещали к концу месяца. Париж не любит пустых комнат. Без постояльцев они быстрее приходят в упадок.

— Премного вам обязан, мадам, — склонил голову Клим и зашагал вниз.

Ардашев успел сделать всего несколько шагов по улице Муфтар, как почувствовал слежку. Он не стал оглядываться, а остановился и, раскрыв портсигар и бросив мимолётный взгляд в витрину бакалейщика, прикурил. В стекле, как в зеркале, отразился человек в кепи с узким козырьком и в тёмной куртке. Он носил короткие усы и брил подбородок. Обликом незнакомец не походил на торговца, а возрастом — на студента. Он делал вид, что рассматривает пучки редиса на уличной тележке, но правую ногу выставил вперёд, что говорило о его готовности продолжить движение.

Клим зашагал неторопливо, слегка выбрасывая вперёд трость. На площади Контрскарп он поднял руку. Фиакр, чёрный и лакированный, как жук на солнце, выкатился из-за колонны Морриса, где красовалась свежая афиша кафешантана «Чёрный кот». Ардашев запрыгнул на сиденье и велел:

— На площадь Мобер, а потом вниз по улице Монж.

Карета тронулась. Он глянул в заднее окошко: за ним жались два фиакра — ближний с филёром и другой, судя по всему, прикрывающий. Клим вынул из пиджака план Парижа и внимательно его рассмотрел. Пора было начинать игру.

На площади Мобер, не дожидаясь, пока экипаж втянется в круговорот омнибусов и конок, Ардашев расплатился с кучером, спрыгнул на мостовую и вошёл в лавку под вывеской «Свежая рыба». Хозяйка, приняв незнакомца за поставщика, привычно указала на заднюю дверь. Он толкнул её и оказался в проходном дворе. Там и в самом деле разгружали телегу с бочками, полными карпов. Рыбу перекладывали в вёдра.

Клим поднялся по лестнице на узкую галерею второго этажа, свернул в коридор, где прачка полоскала в корыте бельё, миновал его, спустился на первый, нырнул под арку и попал в соседний двор, ведущий на улицу Лагранж. Прямо у ворот скучал извозчик.

— Сен-Жермен, угол с Сен-Мишель, — сказал он, забираясь в карету. — И побыстрее, очень спешу.

Клим видел, что второй экипаж завертелся на площади, как ошпаренный пёс. Но сзади пристроился ещё один хвост. На углу Сен-Жермен и Сен-Мишель Ардашев показал, что собирается выйти и расплатиться, но, замешкавшись, сел обратно — и экипаж опять потрусил вдоль первой улицы. Через сотню метров, завидев конку, едва тащившуюся в гору, Клим хлопнул ладонью по перегородке кареты:

— Останови!

Извозчик подчинился.

Ардашев пересел в вагон. Кондуктор, получив монету, дёрнул за шнур — звякнул колокольчик, дав сигнал кучеру, и конка покатила. Хвост тащился следом в экипаже, возница мучился, то и дело осаживая двух молодых и резвых коней, что не могло не веселить Ардашева. Но перед следующей остановкой Клим, пользуясь тем, что телега с сеном перегородила пол-улицы, соскочил на ходу и нырнул в толпу прихожан церкви Сен-Северен.

Он не пошёл дальше притвора, а выскользнул во двор с северной стороны, попав в старый липовый скверик. На его счастье, там оказалась маленькая калитка, ведущая на улицу, названную в честь храма.

У моста Сен-Мишель он замедлил шаг, и в этот момент подоспел омнибус «Сен-Жермен — Бастиль». Ардашев ухватился за поручень и, на ходу протянув кондуктору монету, поднялся на империал. Шпик подбежал к остановке на мосту Сен-Мишель, но замешкался у наружной лестницы — и в эту секунду омнибус с Климом качнулся и отошёл, оставив соглядатая на мосту. На следующей остановке, у театра Шатле, Ардашев сошёл, смешался с пешеходами, переходившими бульвар, и тут же вскочил на подножку фиакра. Извозчик, зевавший на козлах, едва успел дёрнуть вожжи.

— На площадь Сен-Мишель, — велел он, забравшись в карету. — Но сначала сделаем небольшой круг по Риволи, а затем — через мост д’Арколь на Сите и уже потом — к Сен-Мишель.

Кучер кивнул. Коляска покатила по правому берегу Сены. Клим не оглядывался: он знал, что хвост потерялся. Лабиринт перекрёстков, звон железных колёс и дворы-колодцы окончательно сбили двух филёров со следа. У площади Сен-Мишель он расплатился, незаметно обернулся и, убедившись, что сзади чисто, зашагал к переплётчику.

В мастерской его встретил хозяин. На нём был всё тот же фартук, но свежая синяя сорочка. Он поднялся навстречу с улыбкой:

— Как кстати! Карточки готовы. Вот, извольте, полсотни, как и обещал.

Он протянул аккуратную пачку, упакованную в синюю бумагу и перетянутую лентой.

— Спасибо, — улыбнулся Клим. — А не скажете, не приносили ли сюда письма на имя месье Дюбуа?

Переплётчик покачал головой.

— Нет, не случалось. Сюда их не адресуют: они обычно приходят на дом или на почту. Бывает, мальчишка из соседней лавки явится со срочной запиской — и только. Для Франсуа ничего такого не было, я бы запомнил.

— Тогда будьте добры, — мягко сказал Ардашев, — покажите место, где именно на него напали. В газетах пишут — неподалёку от мастерской, а где это «неподалёку»? Хотелось бы самому увидеть место происшествия.

— Вон там, — хозяин подошёл к окну, снял очки и указал в сторону дорожки, ведущей к бульвару, — где деревья склонились. Сдаётся мне, что кто-то его караулил… Потом вроде бы какой-то студент увидел лежавшего на спине Франсуа и вызвал больничную карету. К сожалению, я больше ничего не знаю.

— Спасибо вам, месье, — кивнул Ардашев. — Мне пора. До свидания.

— Доброго здоровья!

Дом мадам Маршан встретил Ардашева тишиной, и только с четвёртого этажа доносилось ворчание какой-то служанки.

Клим зашёл в квартиру, привёл себя в порядок и спустился в бистро. Софи подала плат-дю-жур: тушёную телятину с морковью, картофель и бокал домашнего вина. Кофе в конце ужина завершил картину дня. Горькая чашка придала бодрости и ясности мыслям.

Он вернулся к себе, разделся, лёг в кровать и принялся перебирать в уме события сегодняшнего дня: «Начнём с писем. Писал их человек немолодой и образованный. Ошибок на французском нет. И это не отточенная рука мелкого канцелярского чиновника, а почерк и слог образованного человека, привыкшего к серьёзному чтению. Если это отец Дюбуа, то ему сейчас под семьдесят лет или больше. Возникает вопрос: в какой стране живёт его отец? Да в любой! Он мог из Марселя писать, почему нет? Стало быть, национальность его отца выяснить пока невозможно. А национальность Дюбуа? Ведь если он диктовал духовное завещание нотариусу, то, стало быть, последний был обязан установить его личность по паспорту? Как же я сразу не догадался справиться об этом в консульстве? Ведь они наверняка знают, где находится этот Анри Мерсье… А с другой стороны, зачем паспорт, если он завещает тратту на предъявителя? Покойный назвался Франсуа Дюбуа. И этого вполне достаточно. Ведь никто же не оспаривает его владение этой ценной бумагой? Значит, нотариус мог обойтись и без паспорта. Стало быть, искать его нет никакого смысла. Следующий момент касается отсутствия конвертов. Да, они были, а теперь их нет. Но тогда выходит, что либо Дюбуа, либо его отец не хотели, чтобы кто-то видел обратный адрес. Теперь ясно, что корреспонденцию покойный получал на почте. Скорее всего, она приходила на его имя и с отметкой «До востребования». Но тогда на конверте должен быть обязательно указан обратный адрес. И я очень бы хотел его узнать… А кем является упомянутый в тексте человек, который должен был приехать? Не он ли наведался в мастерскую за день до покушения? А эта ставропольская красотка? Кем она приходится переплётчику?»

Ардашев поднялся, зажёг газовый рожок и принялся рассматривать фотографию. «Нет, карточка старая, — рассудил он. — Эта барышня, по всей видимости, ровесница Дюбуа. Об этом говорит затёртый картон. Видно, он носил её в кармане не один год. Да и выцвела она изрядно. Возможно, стояла в комнате, и на неё падало солнце».

Клим достал папиросу и закурил. Мысли продолжали рождать всё новые вопросы: «Интересно было бы выяснить, что всё-таки Дюбуа сказал полиции, когда пришёл в себя и велел вызвать нотариуса? Ведь, учитывая, что удар был нанесён в левую часть межрёберного пространства грудной клетки, он не мог не видеть нападавшего, так?..» Затушив папиросу в пепельнице нервными толчками, дипломат перекрыл газ в светильнике и снова лёг в кровать. Он мысленно усмехнулся: «А слежка за мной велась профессиональная. Так работают филёры Сюрте. Это не какие-нибудь грабители. Хотелось бы знать, зачем я понадобился этим господам?.. Ладно, утро вечера мудренее. Пора спать».

За окном шумел неугомонный Париж. Слышался цокот копыт по мостовой и смех пар, гуляющих по бульвару Сен-Мишель. Сон пришёл быстро, но Ардашев всю ночь ворочался, пытаясь избавиться от кошмаров. Сначала пригрезилось уже знакомое «Кабаре Небытия». Только за столиками-гробами сидели не Полянский с Бельбасовым, а настоящие мертвецы, среди которых была вполне себе живая барышня с фотографии Дюбуа. И она мило улыбалась. Клим подумал, что надо бы увезти её из этого ада, но покойники обхватили её своими костлявыми руками так крепко, что она не могла двинуться с места. Неожиданно у неё на лбу проступили кровавые буквы: «Салон Тусунова»… В этом вяло-тягучем мареве ночного морока он, то просыпаясь, то вновь засыпая, не переставал задавать себе одни и те же вопросы, на которые так и не нашёл ответа этим вечером. И лишь маятник часов в соседней комнате продолжал размеренно и чинно отбивать уходящее в прошлое время.

Клим сел за свой обычный столик в уличном бистро. Почти сразу перед ним возникла мадемуазель Софи, ставя на стол дымящийся кофейник и корзинку с круассанами.

Он не спеша намазывал масло на хрустящую корочку бриоши, когда тень, упавшая на белую скатерть, заставила его поднять голову. Перед столиком стояли двое. В их облике не было ничего примечательного — серые пиджаки, котелки да стоптанные ботинки, если не считать той особенной цепкости во взгляде, которая свойственна людям, привыкшим заглядывать в чужие замочные скважины. Клим узнал их сразу. Это были те самые типы, что накануне так неуклюже топтались за ним на улице Монж и которых он с таким удовольствием погонял по городу.

Тот, что постарше, с рыжеватыми усами, шагнул вперёд и, слегка приподняв шляпу, но не улыбаясь, произнёс:

— Месье Ардашев?

— Допустим. — Клим спокойно отложил нож и вытер губы салфеткой. — Чем обязан чести видеть вас снова, господа? Надеюсь, вчерашняя прогулка не слишком вас утомила?

Агент не оценил иронии. Он сунул руку во внутренний карман и извлёк небольшую картонную карточку с синей печатью и подписью префекта полиции Луи Лепина[60].

— Сюрте, — коротко бросил он. — Меня зовут агент Жерар. Нам приказано доставить вас в префектуру полиции к инспектору Бертрану.

— Вот как? — Ардашев приподнял бровь. — И что же понадобилось столь уважаемому ведомству от скромного журналиста?

— Месье Бертран вам всё объяснит. Полицейская карета ждёт за углом. Прошу не устраивать сцен и пройти с нами.

— Ну что ж. — Клим допил кофе одним глотком, бросил на стол монету и поднялся. — Раз сам месье Бертран желает меня видеть, не будем заставлять его ждать. Пунктуальность — вежливость не только королей, но и арестантов, не так ли?

Карета оказалась закрытым чёрным фургоном с зарешёченным окошком. Внутри пахло старой кожей и дешёвым табаком. Ехали молча. Экипаж, громыхая колёсами по брусчатке, скатился к Сене, пересёк мост Сен-Мишель и въехал на остров Сите. Вскоре завиднелась громада Дворца правосудия. Префектура полиции, занимавшая часть здания на набережной Орфевр, 36, смотрела на мир узкими окнами, словно бойницами. Это серое, прокопчённое временем строение напоминало огромный каменный сундук, в котором Париж хранил свои самые ужасные тайны.

Агенты провели Ардашева через мрачные коридоры, где спёртый воздух казался густым от людских страхов и грехов, и, распахнув дверь, оставили его на пороге кабинета.

— Входите, месье, и садитесь, — буркнул Жерар.

Клим вошёл и оказался перед восседающим в кресле господином в сером костюме. Тот благосклонно кивнул агентам, и они удалились. Густые моржовые усы незнакомца обвисли, а тщательно выбритый подбородок лоснился от жары. Он хоть и выглядел на сорок, но усталые глаза делали его старше.

Клим огляделся. Кабинет большой оригинальностью не отличался: письменный стол под зелёным сукном, на нём — пресс-папье, чернильница и телефон с никелированным рожком. На стене висела карта Парижа, напоминавшая большую паутину, перевитую синими нитями Сены. В углу сиротливо притулилась вешалка с зонтом. Сквозь немытое окно с трудом пробился солнечный луч, упавший на пол.

Полицейский начальник ещё раз смерил вошедшего тяжёлым взглядом и спросил:

— Месье… Ардашев, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, господин инспектор.

— Садитесь.

Ардашев опустился на стул.

— Чем могу служить?

— Инспектор Анри Бертран, — представился полицейский. — Ваши документы, пожалуйста.

Ардашев вынул паспорт и визитную карточку с тиснением «Новое время». Полицейский долго вертел паспорт в пухлых пальцах, словно пробовал его на вес, потом хмыкнул и бросил на стол.

— Русский журналист, значит? — спросил он с изрядной долей ехидства в голосе. — Знаем мы вас. Ваши анархисты, как известно, большие мастера по подделке документов. Вчера один такой «корреспондент» пытался пронести бомбу в здание биржи под видом посылки для одного из маклеров.

— Уверяю вас, господин инспектор, мой интерес к Парижу исключительно профессиональный и мирный.

— Вот я сейчас и проверю вашу миролюбивость. — Бертран подался вперёд, и стул под ним жалобно скрипнул. — Отвечайте, для какой цели вы вчера наведывались в комнату покойного Франсуа Дюбуа на улице Муфтар?

Ардашев сохранял невозмутимость, хотя внутренне напрягся.

— Я собираю материал для статьи, — спокойно ответил он. — Этот француз, месье Дюбуа, оставил весьма странное завещание: сто тысяч франков передал сиротскому дому в России. Согласитесь, случай неординарный. Моя газета поручила мне выяснить подробности этой трогательной истории.

Полицейский усмехнулся, и его усы дрогнули.

— Трогательной, говорите? — Он откинулся на спинку кресла. — А кто может подтвердить, что вы действительно журналист, а не сообщник анархистов, ищущий потерянную партийную кассу, которой мог заведовать тот самый Дюбуа?

— На визитной карточке, которая лежит перед вами, указан номер телефона редакционного бюро газеты «Новое время» на улице Лафайет, — кивком указал Клим. — Вы можете протелефонировать прямо сейчас и навести обо мне справки.

Полицейский недоверчиво покосился на телефонный аппарат, но всё же снял трубку и попросил барышню соединить его с номером 2743. Через некоторое время в трубке послышалось гудение, и полицейский заговорил:

— Алло! Это редакция? Да… Инспектор Сюрте Бертран у аппарата. У меня тут сидит один тип… Называет себя Ардашевым. Говорит, что ваш сотрудник. Опишите-ка мне его.

Инспектор слушал ответ, скользя взглядом по лицу Клима, и время от времени повторял вслух детали:

— Так… Высокий, говорите? Брюнет… Глаза светлые…

— Не забудьте про нос, — вставил Ардашев с лёгкой улыбкой. — Скажите, что он прямой — это признак благородного происхождения.

Бертран сердито зыркнул на него, но в трубку буркнул:

— Нос? Да, нос имеется… Что? Ах, особые приметы… Усы… Тонкие, франтовские, — инспектор поморщился.

— Попрошу! — возмутился Клим. — Это последняя петербургская мода! И добавьте про подбородок — волевой и гладко выбритый, никаких бакенбард, как у некоторых старорежимных чиновников.

Полицейский, игнорируя реплику, продолжал слушать.

— Так, да: волосы гладко зачёсаны назад. Да… Галстук… «Four-in-hand», говорите?.. Ага… А пишет он у вас что-нибудь или так, пошататься приехал? Париж-то он хоть видел?..

Тут голос Флориана Павловича, кажется, развернул перед инспектором всю последнюю одиссею по кафешантанам.

— Да-да, я понял… Хорошо, месье Бельбасов… Достаточно… Вы весьма подробно описали… Нет, больше не надо… До свидания. — Он с грохотом положил трубку.

Бертран снова повернулся к Ардашеву, но теперь в его взгляде читалось скорее раздражение, чем подозрение.

— Ладно, всё сходится. Ваш коллега подтвердил, что вы и есть Ардашев. Но я всё равно не очень-то вам верю.

— И почему же?

— Потому что я никогда не слышал, чтобы газетчики так мастерски уходили от слежки. Вчера мои парни чесали затылки до поздней ночи. — Бертран пробарабанил пальцами по столу. — То, как вы вчера сбросили хвост на улице Монж, пересаживаясь с омнибуса на фиакр, — работа профессионала. На моей памяти так не делал никто, кроме старых рецидивистов.

— Благодарю за комплимент. — Клим развёл руками, сделав самое невинное лицо. — Но, видит бог, я принял ваших людей за грабителей! Париж нынче небезопасен, особенно в таких кварталах. Я просто пытался спасти свой кошелёк. Если бы они сразу предъявили удостоверения, я бы с радостью проследовал к вам. Зачем вообще нужно было устраивать эту комедию со слежкой, если вы и так меня отыскали?

Бертран тяжело вздохнул и признался:

— Да нам просто повезло. Жерар, один из моих агентов, живёт как раз рядом с меблированными комнатами мадам Маршан. Проходя мимо бистро, он случайно заприметил объект, который мы потеряли, то есть вас. Он выяснил у консьержки, что вы снимаете квартиру на третьем этаже, и доложил мне. Я решил отложить беседу до утра, потому что вчера весь вечер был занят допросом одного прыткого карманника, пойманного у театра «Эдем».

— Так в чём же дело, инспектор? Почему покойный переплётчик так важен для Сюрте?

— Дело в том, что Дюбуа был связан с анархистами, — понизил голос полицейский. — Судя по всему, в свои сорок два года этот тихий человек потерял голову и влюбился в одну двадцатипятилетнюю дамочку — Паулину Арно.

— И кто она?

— Служит в магазине женского платья на рю Тэбу, 28. Но тянется к знаниям и в свободное от работы время посещает по воскресеньям бесплатные лекции в Консерватории искусств и ремёсел. Нас интересует не столько она, сколько её ухажёр — некий Огюст Ковет. Он ровесник покойного Дюбуа. — Инспектор почесал подбородок и добавил: — У меня, кроме вас, дел невпроворот. Тут одна газета организовала первую международную автогонку. И я должен обеспечить её безопасность. Вы слышали о ней?

Ардашев улыбнулся: судьба сама вкладывала ему в руки козыри.

— Слышал? Инспектор, я направлен в Париж именно для освещения этого сенсационного соревнования железных коней.

Лицо Бертрана вдруг расплылось в улыбке.

— И это прекрасно! — воскликнул он. — Значит, у меня будет свой человек там, внутри! Вы даже не представляете, какая это головная боль! Толпы зевак, бензин, пар, скорость… И анархисты. Поможете мне, месье Ардашев? Будете моими глазами и ушами среди прессы?

— С большим удовольствием, — согласился Клим. — Взаимная услуга, инспектор. Расскажете мне про Дюбуа?

— Договорились. Однако, — Бертран чиркнул спичкой и закурил крепкую, пахнущую черносливом сигарету «Капораль», — сдаётся мне, что именно эта парочка — Паулина и Огюст — и навещала Дюбуа в больнице перед смертью.

— Возможно, — осторожно заметил Ардашев. — А паспорт Дюбуа? Я хотел бы на него взглянуть. Позволите?

— В том-то и дело, что его нет, — выпустив дым, с сожалением сообщил полицейский.

— А в его вещах? В той комнате на чердаке? Быть может, он там?

— Мы всё там обшарили ещё до вашего появления. Нашли только какие-то старые письма да выцветшую фотографию одной дамочки. Больше ничего интересного. Мы их даже забирать не стали. Они к уголовному делу не имеют никакого отношения. А паспорт словно испарился.

У Ардашева гора с плеч упала. Значит, полиция не знает, что он рылся в сундуке, и мадам Лемуан, славная старушка, не проболталась. И открытки, которые Клим так внимательно читал, для полиции оказались просто «старыми письмами», не заслуживающими внимания.

— А как же тогда нотариус утвердил духовное завещание? Ведь он должен был удостоверить личность завещателя? — поинтересовался «газетчик».

— Дело в том, что по нашему Гражданскому кодексу, действующему ещё со времён Наполеона, любой человек может составить завещание без нотариуса. Для этого требуется соблюсти три условия: текст должен быть написан от руки завещателя, необходима дата составления и собственноручная подпись. Дюбуа самолично написал завещание и вложил его вместе с векселем в конверт, а господин Мерсье опечатал его сургучной печатью и, выдав Дюбуа расписку, принял бумаги на ответственное хранение. В данном случае нотариус не удостоверяет личность завещателя так строго, как при составлении публичного акта, имеющего особую, повышенную юридическую силу потому, что его подлинность и законность гарантированы государством в лице нотариуса. Я присутствовал в тот момент, когда передача происходила.

— Теперь понятно, — кивнул Клим, вспоминая собственные рассуждения о том, что нотариуса искать не имеет никакого смысла.

Инспектор тем временем затушил в пепельнице сигарету и поднялся. Он подошёл к карте Парижа, висевшей на стене, и, как учитель в классе, принялся объяснять:

— Ситуация серьёзная, месье Ардашев. Взрыв в кафе «Терминюс» ещё свеж в памяти, президент Карно зарезан меньше месяца назад. Законы ужесточили, да разве это удержит безумцев? Я вполне допускаю, что анархисты не успокоились. Они обязательно используют автогонку, чтобы вновь учинить беспорядки, посеяв страх и хаос. Большое скопление людей, шум моторов — идеальное прикрытие для теракта.

Бертран вернулся к столу, порылся в бумагах и протянул Климу визитную карточку.

— Вот, здесь мой номер телефона. Если заметите что-то подозрительное, связанное с автогонкой, или узнаете что-то новое об этой троице — Дюбуа, Арно, Ковет, немедля телефонируйте мне. В любое время дня и ночи. Меня и с домом соединят, если надо.

— Непременно, инспектор, — Клим взял карточку и спрятал в карман. — Именно так и поступлю. Позволите ещё вопрос?

— Слушаю.

— В газетах ничего не пишут о том, что убийца Дюбуа пойман. Откровенно говоря, я сам в недоумении, почему злодей до сих пор на воле, ведь Дюбуа должен был сказать, кто его ударил ножом, или по крайней мере как выглядел убийца, поскольку, как я читал, удар был нанесён ему спереди.

— Думаете, я у него не спрашивал? — возмутился полицейский. — Он лепетал, что не знает того человека, мол, не разглядел. Так это или не так, мы теперь никогда не узнаем.

— Считаете, что убийца — профессионал? — как бы невзначай спросил Клим.

— Уж точно не дилетант. И нож был обоюдоострый.

— Интересно, — задумчиво вымолвил Ардашев. — А говорят, там ещё платок был у него в кармане, вроде бы женский… Это так или газетные выдумки?

— Хотите взглянуть?

— Если можно.

Полицейский порылся в коробке, стоящей в шкафу, и вынул кусочек шёлковой материи, обшитый со всех сторон кружевной каймой. Он передал платок Ардашеву и проронил:

— Извольте.

Две латинские буквы — Н и С — были вышиты в углах платка. Клим, вернув вещественное доказательство, сказал:

— Спасибо, господин инспектор, за разъяснения. Теперь мне есть о чём писать.

— Однако и вы не забывайте о своём обещании помогать мне, хорошо?

— Безусловно. До свидания.

— Надеюсь, увидимся с вами на гонке в следующее воскресенье.

— Несомненно.

Они обменялись рукопожатиями и расстались.

Покинув казённое здание, Ардашев вышел на набережную. Он полной грудью вдохнул речной воздух, смешанный с уличным запахом конского навоза. Как бы там ни было, свобода пахла куда лучше, чем коридоры префектуры.

«Сегодня воскресенье, 15 июля, — пронеслось у него в голове. — Инспектор сказал, что Паулина Арно посещает лекции по воскресеньям. Стало быть, я скоро могу её увидеть. Тем более что, скорее всего, именно она была на кладбище. Осталось лишь выяснить, в котором часу начало».

Клим подошёл к ближайшему газетному киоску.

— «Матен»[61], пожалуйста, — бросил он продавцу монету.

Развернув шуршащие страницы, Клим быстро пробежал глазами колонку объявлений и культурной хроники. Вот оно! «Бесплатные публичные лекции в Консерватории искусств и ремёсел. Начало в 12 часов».

Ардашев щёлкнул крышкой «Qte Сальтеръ». Стрелки показывали одиннадцать.

— Остался всего час, — пробормотал он. — Нужно спешить.

Дипломат поднял трость, останавливая проезжавшего мимо извозчика.

— В Консерваторию искусств и ремёсел на рю Сен-Мартен! И мчи, братец, как будто за нами гонится сам дьявол! Не обижу.

Кучер хлестнул лошадь, и фиакр помчался в сторону правого берега.

Экипаж свернул с бульваров и остановился на рю Сен-Мартен, прямо напротив величественного здания Консерватории искусств и ремёсел. Старинное аббатство Сен-Мартен-де-Шан, превращённое революцией в храм науки, взирало на суетливый Париж с готическим спокойствием.

Ардашев расплатился с кучером, вышел и поправил галстук. У входа, на тумбе, пестрела свежая афиша: «Сегодня, в воскресенье, 15 июля. Публичная лекция по механике. Читает профессор Дюпон. Тема: “Самодвижущие экипажи — фантазия или реальность?” Вход свободный».

Клим поднялся по ступеням. Он не стал спешить в лекционный зал, а остановился у колонны, внимательно наблюдая за публикой. Кого здесь только не было! Студенты в потёртых пиджаках, пожилые инженеры с саквояжами, любопытные буржуа — всех интересовало будущее.

Вдруг его взгляд выхватил из толпы знакомый силуэт. Да, ошибки быть не могло. Паулина Арно. Она была в элегантном платье василькового цвета, которое выгодно подчёркивало её стройную фигуру, и в шляпке со слегка загнутыми вверх полями, из-под которой выбивался тёмный локон.

Паулина прошла в амфитеатр. В руке она сжимала блокнот и карандаш. Клим, выждав минуту, последовал за ней.

Зал был полон. Скамьи поднимались уступами к кафедре, где уже раскладывал бумаги седовласый лектор. Паулина выбрала место в десятом ряду ближе к краю. Ардашев, лавируя между коленями сидящих, пробрался к ней.

— Простите, мадемуазель, — негромко произнёс он, слегка поклонившись. — Это место свободно?

Она подняла голову. Тёмные, глубокие глаза встретились с его взглядом. На мгновение она замерла, внимательно осматривая незнакомца — от начищенных ботинок до безупречной короткой причёски. Климу странным образом показалось, будто он давно знал эту француженку.

— Да, месье, свободно, — ответила она, и уголки её губ тронула лёгкая улыбка.

— Благодарю.

Ардашев устроился рядом. Вскоре за кафедрой появился профессор. Он поправил пенсне, прокашлялся и начал вещать.

Клим слушал внимательно, время от времени скашивая глаза на соседку, которая делала пометки в блокноте.

Когда лектор говорил слишком быстро или шум в зале заглушал его слова, она поворачивалась к Климу:

— Простите, что он сказал про котёл Серполле? — шёпотом спрашивала она, и её дыхание касалось его щеки.

— Он сказал, что мгновенное парообразование позволяет уменьшить вес двигателя втрое, — так же тихо подсказывал Ардашев.

Через минуту, когда профессор начал чертить на доске схему трансмиссии, Паулина с досадой вздохнула.

— Отсюда совершенно ничего не слышно, — шепнула она. — Надо было садиться ближе.

— Я вижу два свободных места во втором ряду, прямо по центру, — заметил Клим. — Пересядем?

— Пожалуй, — кивнула она.

Они, стараясь не шуметь, перешли на несколько рядов ниже. Лектор, увлечённый темой, даже не заметил движения. Теперь его голос звучал отчётливо. Он горячо убеждал аудиторию:

— Господа, — произнёс он, — нам твердят, что лошадь незаменима. Нам говорят: пар — это сила, электричество — чистота, бензин — опасность. Но я утверждаю, что эпоха самодвижущейся коляски началась уже вчера. Секрет не в одном только двигателе. Секрет — в сочетании: лёгкость, надёжность, простота управления и запас хода. Пар хорош на рельсах и в море. Электричество заманчиво для города: в каждом квартале можно было бы устроить аккумуляторную станцию. Но там, где дорога зовёт за горизонт, — где нужно соединить Париж с Руаном, Реймсом, Лионом, — там лёгкий бензиновый мотор и хорошо рассчитанный привод победят. Мы перестанем кормить, поить и содержать миллионы лошадей. Нам больше не придётся закрывать носы от их приношений на мостовых. Мы подарим себе свободу скорости, не утомляя живое сердце. Автомобиль — это не игрушка богачей, а новая повседневность, которая изменит почту, торговлю, медицину и… — он улыбнулся, — и даже любовь, потому что разлуки станут короче.

Когда лекция закончилась и зал зашумел, собираясь к выходу, Ардашев и Паулина вышли вместе. Солнце на улице после полумрака аудитории слепило глаза.

— Весьма познавательно, не правда ли? — начал разговор Клим, когда они спустились по ступеням. — Кстати, я совершенно забыл, когда ел в последний раз. Кажется, это было ещё в прошлом веке. — Он улыбнулся. — Тут за углом есть отличная кондитерская. Позвольте мне угостить и вас? Негоже обсуждать будущее транспорта на пустой желудок.

Она на секунду смутилась, опустив ресницы, но, взглянув на него снова, сказала:

— Я тоже проголодалась. Почему бы и нет?

В кондитерской пахло ванилью, жжёным сахаром и свежим кофе. Они выбрали столик у окна. Ардашев заказал два кофе, нежнейшие эклеры с заварным кремом и корзиночки с лесными ягодами.

Когда Паулина отпила кофе и аккуратно отломила кусочек пирожного, она вдруг заметила:

— У вас, месье, несколько старомодное произношение.

— Разве? — удивился Клим.

— Знаете… — Она улыбнулась, подбирая слова. — Оно такое… театральное, что ли, как в «Комеди Франсез». Так в Париже говорят разве что старики-аристократы. Да и манера строить фразы у вас скорее литературная, нежели современная разговорная. Вероятно, вы не так давно живёте во Франции?

Ардашев рассмеялся.

— Вы проницательны, мадемуазель. Да, я русский. Корреспондент газеты «Новое время». — Он достал визитную карточку и протянул ей. — Клим Ардашев.

Она прочла имя. Потом подняла глаза и представилась:

— Паулина Арно.

— Очень приятно, — улыбнулся Клим.

— А что привело русского журналиста на лекцию по механике?

— Я приехал из Петербурга специально для освещения первой в мире автогонки. О ней, оказывается, было объявлено ещё девятнадцатого декабря прошлого года Пьером Жиффаром, издателем «Пти журналь». Согласно правилам, в указанный день, двадцать второго июля, то есть уже через неделю, соперники должны будут преодолеть сто двадцать шесть километров от Парижа до Руана. Первый приз в пять тысяч франков присуждается тому участнику, чей безлошадный экипаж продемонстрирует наилучшую комбинацию безопасности, экономичности и удобства в управлении.

При упоминании «Пти журналь» и гонки лицо Паулины вдруг изменилось. Улыбка исчезла, в глазах мелькнула тень грусти, смешанная с тревогой.

— Вы… будете на гонке? — тихо спросила она.

— Да, разумеется. Это моя работа. Кстати, наше редакционное бюро находится в том же здании на рю Лафайет, что и «Пти журналь».

Она промолчала, помешивая ложечкой остывающий кофе. Клим, заметив перемену в её настроении, решил сменить тему на более техническую:

— Как пишет упомянутая газета, на данный момент зарегистрировались уже сто два соперника. Впрочем, не факт, что всех допустят к участию. Там ведь настоящий зоопарк механизмов: коляски, приводимые в движение паром, электричеством, керосином, а также бензином.

Паулина встрепенулась, и в ней снова проснулся интерес инженера-любителя:

— Я очень сомневаюсь, что бензиновые двигатели лучше, чем паровые. Это всё мода, пшик. Бензин опасен, он дурно пахнет, да и двигатели капризны. А пар — это мощь! Паровозы, пароходы, локомобили, паровые краны — они доказали свою надёжность десятилетиями. Бензину за ними не угнаться.

Клим улыбнулся и лишь пожал плечами:

— Возможно, вы правы. Но давайте подождём. Гонка и рассудит их спор.

Они допили кофе.

— Мне пора, — сказала она.

Когда они вышли из кондитерской, Ардашев заметил цветочницу с корзиной свежих фиалок.

— Мадам! — окликнул он её. — Самый лучший букет для дамы.

Купив цветы, он с поклоном протянул их Паулине.

— Возьмите.

Она вспыхнула, прижала букет к груди и смущённо прошептала:

— Зачем вы это сделали?

— Просто я считаю, что такой красивой парижанке, как вы, эти фиалки очень к лицу, — ответил Клим, глядя ей прямо в глаза.

От этих слов она покраснела ещё больше.

— Благодарю вас, месье Ардашев… — прошептала она. — Мне нужно идти. Я доберусь дальше сама.

— Ни в коем случае, — твёрдо возразил он. — Я не прощу себе, если оставлю вас одну посреди улицы. Позвольте проводить вас.

— Но это далеко… Вам придётся ехать на конке, это неудобно.

— Никаких конок. Мы возьмём экипаж.

Он махнул тростью проезжающему мимо пустому фиакру. Паулине ничего не оставалось, как согласиться. Сев в карету, она была вынуждена назвать адрес.

— Рю де ла Гласьер, тринадцатый округ.

Ардашев повторил адрес кучеру и подумал, вспоминая карту Парижа, что неподалёку жил Дюбуа. А вообще-то, весь этот район — рабочая окраина.

Молчание длилось с полминуты, затем она спросила:

— Вы, должно быть, удивляетесь моему интересу к технике? Я ведь служу в магазине дорогой женской одежды в «Мезон Лаферьер»[62]. Продаю кружева и шёлк богатым дамам. Это храм высокой моды. Но сегодня у меня выходной. Обычно я встаю очень рано и добираюсь в магазин на конке через весь город.

— Зато вы видите Париж, когда он только что проснулся. В этом есть своя прелесть, — сказал Ардашев и заслужил улыбку спутницы.

Ведя непринуждённый разговор, они не заметили, как фиакр свернул на нужную улицу и остановился у серого, закопчённого доходного дома.

Он вышел первым и подал ей руку.

— Благодарю вас за чудесный день, — начала было Паулина, но вдруг осеклась и побледнела.

У парадной, привалившись плечом к косяку, стоял мужчина лет сорока с обожжённой щекой. Кожный рубец тянул уголок глаза, придавая лицу злую перекошенность. Сигарета торчала в уголке рта, пуская густой дым. Это был тот самый человек, которого Ардашев приметил на кладбище четыре дня назад и о котором, очевидно, упоминала сестра Клотильда.

Увидев Паулину, выходящую из дорогого фиакра с нарядным господином, он шагнул девушке навстречу и выпустил струю едкого дыма прямо ей в лицо.

— Явилась? — грубо прорычал он. — Где шлялась? Я жду тебя уже битый час!

Паулина отшатнулась, закашлявшись.

— Огюст, пожалуйста… не здесь… — попросила она.

Но он не слушал. Не вынимая сигарету изо рта, он схватил её за руку выше локтя и рывком притянул к себе.

— Я спрашиваю, с кем ты…

Договорить он не успел.

— Месье, — раздался ледяной голос Ардашева, — я советую вам быть повежливее с дамой. И уберите руку. Сейчас же.

Огюст, встретившись с холодным взглядом незнакомца, замер на мгновение, потом выплюнул сигарету под ноги, разжал пальцы и, прошипев какое-то ругательство, отступил.

— Мы ещё поговорим, — бросил он Паулине и, ссутулившись, быстро зашагал прочь по улице.

Паулина, бледная и взволнованная, прижала букет к груди.

— Простите… Спасибо вам… — выдохнула она и, не оглядываясь, убежала в тёмный провал парадного.

Ардашев остался один. Он постоял минуту, глядя на закрывшуюся дверь, затем достал серебряный портсигар, щёлкнул крышкой и неторопливо закурил папиросу.

— Интересно, — пробормотал он, выпуская дым в синее небо. — Очень интересно…

Клим докурил, бросил окурок в канаву и направился к ближайшей бирже извозчиков. «Самое время показаться Бельбасову», — мысленно решил он, подходя к свободной коляске.

Дверь редакционного бюро на рю Лафайет, 61 оказалась запертой. В щели между дверью и косяком виднелся сложенный вчетверо лист бумаги. Клим развернул его и увидел размашистый, скачущий почерк: «Дождитесь меня, я буду скоро. Бельбасов».

Ардашев усмехнулся, покачал головой и, отперев дверь своим ключом, вошёл внутрь. В комнате стояла духота, он отворил окно. Затем, бросив канотье на вешалку, снял перчатки и, тяжело вздохнув, поднял с пола стопки газет, которые Флориан Павлович зачем-то сложил в углу.

Усевшись на скрипучий стул, Клим достал портсигар, щёлкнул крышкой и закурил. Сизый дым потянулся к потолку. Он принялся просматривать прессу, выискивая заметки об анархистах, но мысли то и дело возвращались к Паулине и той странной встрече с Огюстом. Время тянулось медленно, за окном стало смеркаться. Пришлось включить газовую лампу. Когда в пепельнице была затушена уже пятая папироса, невыносимая июльская жара, скопившаяся под потолком, вынудила его распахнуть створки другого окна, выходящего в тесный, похожий на каменный мешок двор-колодец. В комнату тотчас ворвался тяжёлый, горячий дух типографской краски и расплавленного гарта, поднимавшийся с первого этажа. Там, в недрах «Пти журналь», грохот ротационных машин на минуту стих — видимо, готовили новый выпуск.

В наступившей тишине гулко, словно в бочке, прозвучали голоса. Двое мужчин курили прямо под окном на железной галерее этажом ниже. Дым их дешёвых папирос смешивался с запахом свинца. Клим замер, стараясь не выдать своего присутствия даже скрипом половицы. Акустика колодца работала безупречно. Часть их слов доносилась до него отрывисто, но отчётливо:

— …В воскресенье, — прохрипел один голос.

— Дюпюи будет там, — ответил второй. — Какое совпадение! У русских, говорят, по их календарю пятница, двадцать второе июля, тоже день особый, неприсутственный.

— Это почему?

— Рабы празднуют день именин датской подстилки этого русского неотёсанного медведя, — гнусаво усмехнулся второй.

— Отлично. Пусть знают. Мы должны отомстить за всех угнетённых.

— В первую очередь за Вайяна и за всех наших.

— Ты прав.

Разговор закончился так же внезапно, как и начался. Послышался звук захлопываемой двери, и вновь стало тихо, лишь снизу снова начал нарастать гул запускаемых станков.

Клим вернулся в комнату, опустился на стул и задумался, глядя на тлеющий окурок. Мысли в его голове стали обретать зловещий смысл. «Русским медведем леворадикальные французские газеты окрестили нашего государя Александра III за его внушительную комплекцию, окладистую бороду и нелюбовь к парадным мундирам, — размышлял Ардашев. — Тогда “датская подстилка”, несомненно, оскорбительное прозвище императрицы Марии Фёдоровны, урождённой датской принцессы Дагмар. Это как раз пятница, двадцать второе июля, неприсутственный день в России, тезоименитство государыни. А во Франции двадцать второе июля по григорианскому календарю — воскресенье. В этом, очевидно, и заключается «совпадение», о котором говорили двое. Ну и то, что они собираются мстить, — несомненно, прямая угроза. Отсюда вывод: готовится террористический акт на открытии первой международной автогонки». Дипломат прошёлся по комнате, продолжая рассуждать: «Наш посол тоже собирается её посетить, и Дюпюи — премьер-министр — будет гонку открывать. Идеальные мишени. Итак, мои действия? Протелефонировать инспектору Бертрану? И что я ему скажу? Что слышал чьи-то слова во дворе-колодце? А где доказательства? Я буду выглядеть паникёром. Нет, так не пойдёт… А что, если спуститься вниз и посмотреть, кто там работает?.. И что это даст? Я их только спугну. Надо поступить иначе».

Клим взял карандаш и, черкнув на листке «Был. Ждал. Ушёл. Ардашев», положил записку на видное место, закрыл дверь своим ключом и спустился вниз.

На улице смеркалось. Париж окутывала тёплая сиреневая дымка. Он перешёл на другую сторону улицы и сел на скамью под густой липой, не выпуская из вида вход в парадное. Клим видел, как к подъезду подъехала коляска, из неё, расплачиваясь с кучером и что-то весело напевая, вышел Бельбасов и исчез в парадном. В окне четвёртого этажа загорелся свет. Ардашев терпеливо ждал. Через четверть часа журналист, видимо, обнаружив записку, не стал задерживаться, покинул бюро и, остановив проезжавший экипаж, уехал в сторону Монмартра.

Прошёл час, затем другой. Ноги затекли, но он продолжал наблюдать за входной дверью. Ещё через два часа, когда улица почти опустела, из дома вышли двое. Под газовым фонарём они закурили. Клим их видел впервые. Один — коренастый мужчина в надвинутом на лоб кепи. Судя по комплекции, именно его хриплый голос мог звучать во дворе-колодце. Второй — высокий, тощий — держался чуть позади, словно тень. Он нервно оглядывался по сторонам, осматривая пустую улицу.

Ардашев напряг слух, пытаясь уловить хоть слово, но ветер донёс до него странный, отрывистый диалог:

— Насчёт «Панара»… — коренастый понизил голос, но ночная тишина предательски донесла слова. — Под вторым цилиндром. Передай ему, чтоб не перепутал.

— Хорошо, — кивнул тощий. — Он человек опытный. Не подведёт.

Мужчины разошлись. Коренастый почти сразу свернул к подъезду углового дома номер 14 по рю дю Фобур Сен-Мартен. Это облегчало задачу: не пришлось выбирать, за кем идти. Клим отметил про себя: «Третий этаж, окна выходят на улицу, свет загорелся в крайнем левом. Адрес запомнил. Теперь можно увязаться и за вторым…»

Тощий, не торопясь, шагал по тротуару. Ардашев следовал за ним, стараясь не стучать каблуками по брусчатке. Это тонкое ремесло — становиться невидимым, оставаясь на виду, — он освоил в совершенстве ещё во время обучения на годичных разведывательных курсах. Старые наставники, закалённые в секретных заграничных операциях, доносили до курсантов простую истину: хочешь спрятаться — не прижимайся к стенам, словно вор, а стань естественной частью пейзажа. Клим знал, как использовать слепые зоны человеческого зрения, как читать отражения в тёмных витринах закрытых лавок и как менять ритм шагов, чтобы они не резонировали с шагами объекта. Он не сверлил взглядом спину преследуемого, а держал его в поле рассеянного внимания, готовый в любую секунду, если тот обернётся, превратиться в праздного гуляку или захмелевшего полуночника. Сейчас он применял весь свой арсенал, и для тощего он был бы не опаснее фонарного столба или тумбы Морриса. Незнакомец петлял переулками, пока не вышел к рю Шато-Ландон и не нырнул в обшарпанный доходный дом рядом с галантерейным магазином. Клим запомнил и это место. Теперь у него были адреса обоих подозрительных типов.

Чиновник по особым поручениям, довольный результатами «прогулки», направился в свои меблированные комнаты. Скопившаяся за день усталость отдавалась в ногах, но утешала мысль, что совсем скоро можно будет отдохнуть.

Когда до дома на улице Монсёр-ле-Пренс оставалось шагов триста, из-за угла тёмного переулка, словно чёрт из табакерки, выскочил ухажёр Паулины. Видимо, он знал, где живёт соперник, и давно его поджидал. Огюст преградил Ардашеву путь. Его шрам на лице в свете газового фонаря казался багровым.

— Я же предупреждал тебя, русский, — прошипел он, хватая Клима за лацкан пиджака. — Если ты не бросишь встречаться с Паулиной, я тебе глотку перережу! Ты меня понял? Держись от неё подальше!

Клим, сунув трость под мышку, резким движением вывернул кисть ревнивца болевым приёмом так, что тот вскрикнул. Оттолкнув соперника, он сказал:

— Месье, вы слишком самоуверенны для человека, который дышит перегаром. Я бы посоветовал вам держаться от меня подальше, если не хотите, чтобы ваша биография закончилась раньше времени. Идите проспитесь.

Огюст, сжав кулаки и грязно выругавшись, отступил в темноту, поняв, что и на этот раз он проиграл. Ардашев, выкидывая вперёд трость, спокойно продолжил путь, хотя внутренне он был готов к любой неожиданности.

Прежде чем подняться к себе, Клим снова зашёл в бистро на первом этаже. Софи, уже протиравшая столы и ставившая стулья вверх ножками, улыбнулась ему усталой, но тёплой улыбкой.

— Поздний ужин, месье Ардашев?

— Да, Софи. Немного сыра, хлеба и бокал красного. День был слишком долгим.

Она принесла ему ужин. Он ел молча, глядя на пустую улицу через витрину. В голове крутились мысли о «пятнице», «датской подстилке» и странных словах: «под вторым цилиндром». Покончив с нехитрой трапезой, он расплатился и, чувствуя, как гудят ноги, поднялся в комнаты. Едва голова коснулась подушки, Клим провалился в сон без сновидений.

В префектуре полиции на набережной Орфевр утро не начиналось — оно продолжалось. Здесь пахло не свежестью, а дешёвым табаком, остывшим кофе и типографской краской свежих циркуляров. Столы, заваленные рапортами ночных патрулей, и пепельницы, переполненные окурками, свидетельствовали о долгой и бессонной ночи стражей порядка.

Инспектор Бертран встретил Ардашева в своём кабинете. Вид у полицейского был уставший, под глазами залегли тени, но моржовые усы топорщились по-боевому.

— Рад, что вы пришли так рано, месье Ардашев, — пробурчал он, пожимая руку русскому дипломату. — Есть новости?

— Имеются, господин инспектор. — Клим опустился на предложенный стул и положил трость на колени. — Вчера вечером во дворе-колодце редакционного дома мне довелось стать невольным свидетелем весьма любопытного разговора.

Ардашев подробно, но без лишних эмоций передал суть услышанного: про «пятницу», «датскую подстилку», странную инструкцию насчёт «Панара» и второго цилиндра.

Бертран слушал внимательно, не перебивая. Он лишь изредка кивал головой и барабанил пухлыми пальцами по зелёному сукну стола. Когда Клим закончил, инспектор тяжело вздохнул, открыл ящик и извлёк оттуда пухлую папку.

— Значит, «Панар»… — задумчиво протянул он. — Это сужает круг поисков, но ненамного. Этих машин заявлено предостаточно. Однако ваши сведения бесценны. Взгляните-ка сюда.

Сыщик разложил перед Ардашевым десяток фотографий. Это были снимки из полицейской картотеки: анфас и профиль, угрюмые лица, бегающие или, наоборот, вызывающие взгляды.

— Узнаёте кого-нибудь? — спросил он.

Клим внимательно вгляделся в лица. Большинство были ему незнакомы — типичные обитатели парижского дна, громилы и мелкие жулики. Но на одном снимке он задержал взгляд.

— Вот этот, — ткнул он пальцем в карточку. — Это Огюст. Тот самый, что угрожал мне вчера и которого я видел с Паулиной.

— В точку, — хмыкнул инспектор. — Огюст Ковет, наборщик. Связан с анархистами, да и сам, судя по всему, из их числа. Но, по нашим данным, в этой ячейке верховодит не он. Огюст лишь исполнитель, мелкая сошка. Главный другой…

Бертран порылся в папке и достал ещё одну фотографию, держа её за уголок, словно ядовитое насекомое.

— Взгляните-ка на этого господина.

На Клима смотрел человек лет сорока пяти с неприятным лицом: усики, подстриженные трапецией, и крупная бородавка на тяжёлом подбородке. Но самым страшным был взгляд — холодный, сверлящий, казалось, способный пронизать любого встречного до самых пят даже с чёрно-белого снимка.

— Кто это? — спросил Клим.

— Мы зовём его Беглый, — мрачно ответил полицейский. — Фамилия его до сих пор неизвестна. Во время ареста он не проронил ни слова, отмалчивался, немого из себя строил. Жуткий тип. Мы взяли его полгода назад на облаве в Бельвиле, довезли до тюрьмы и даже снимок сделали, но на следующий день он сбежал из Консьержери[63], оглушив охранника. Переоделся в его мундир и преспокойно вышел через ворота.

— Как же так?

— А вот представьте себе — всех обманул. С тех пор как в воду канул. Но его почерк в подготовке акций чувствуется.

— Этого человека я не видел, — твёрдо сказал Клим, — но адреса тех двоих, что беседовали вчера у подъезда, запомнил.

Ардашев взял со стола листок бумаги, макнул перо в чернильницу и быстрым, размашистым почерком вывел: «Рю дю Фобур Сен-Мартен, 14, третий этаж, левая сторона» и «Рю Шато-Ландон — обшарпанный доходный дом рядом с галантерейным магазином».

Бертран схватил листок, пробежал глазами по строчкам, и лицо его просветлело. Он сжал кулак и с чувством потряс им в воздухе:

— Благодарю вас, месье Ардашев! Теперь они у меня вот где! Эти голубчики от меня не уйдут.

Инспектор отодвинул фотографии и развернул на столе большую подробную карту Парижа и его окрестностей.

— Теперь о главном. О гонке. Смотрите. — Он провёл пальцем линию от западной окраины города. — Соревнования «Пти журналь», дистанция Париж — Руан, это около ста двадцати шести километров. Старт назначен здесь, у Порт-Майо. Далее маршрут пойдёт через Булонский лес, затем на Сен-Жермен, через Мант, с заездом в сторону Этрета — таков уж причудливый регламент для проверки выносливости — и финиш в Руане. Правилами предусмотрена обязательная полуторачасовая остановка в городе Мант-ла-Жоли, который находится примерно на полпути между Парижем и Руаном. Там будет устроен обед для судей, организаторов и участников. Затем автомобили отправятся дальше.

Он поднял глаза на Клима.

— Я доверяю вам, месье Ардашев. Вы показали себя человеком дела. Поэтому слушайте внимательно. На соревнованиях, особенно в зоне старта, будут работать так называемые маршалы — дорожные комиссары и стюарды. Это официальные лица и волонтёры. Их задача — преграждать путь, очищать трассу от зевак и экипажей, подавать сигналы флагами — старт, стоп, опасность. Они же контролируют доступ в технические зоны, где будут стоять машины, в том числе и «Панары», и координируют действия с полицией и медиками.

Бертран сделал паузу, чтобы информация улеглась.

— Узнать их просто: у каждого маршала на левой руке — красная повязка. Но здесь есть секрет. Каждый десятый среди них — переодетый полицейский, мой агент. Он будет называться «старший маршал». Его отличие от других едва заметно — тонкая белая полоса в нижней части красной повязки. Они вооружены и имеют право стрелять на поражение в случае угрозы теракта.

Инспектор открыл ящик стола, достал плотную карточку с типографским текстом «Пропуск» и, обмакнув перо, вписал в неё имя и фамилию Клима и название газеты.

— Вот ваше удостоверение, — он протянул карточку. — Оно даст вам право находиться везде, кроме трибуны.

— Благодарю. — Клим спрятал пропуск в карман. — Я планирую во время старта толкаться среди зрителей, но не в первом ряду, чтобы не привлекать внимания, а примерно в пятом. Буду стоять лицом к трибуне, где расположатся официальные лица и премьер-министр Дюпюи.

— Разумно, — согласился Бертран.

— Нам стоит условиться о нескольких жестах, — предложил Ардашев. — В шуме моторов и толпы кричать будет бесполезно.

— Согласен. Что вы предлагаете?

— Всё просто. Если я снимаю канотье, прикладываю его к груди и поворачиваюсь корпусом в сторону — значит, я вижу опасность именно там, куда смотрю.

— Принято, — кивнул инспектор.

— Если же я снял канотье, держу его у груди, но никуда не поворачиваюсь и гляжу прямо перед собой — значит, опасность впереди, там, где стоят официальные лица и господин Дюпюи.

— Эти условные знаки просты и понятны, — одобрил полицейский. — Я передам их своим людям.

Инспектор встал и крепко пожал руку Ардашеву.

— Ещё раз спасибо за помощь, месье. Теперь я немедленно займусь этими двумя адресами и типографскими рабочими «Пти журналь». Впереди у нас шесть дней. Время есть, но его мало.

Они попрощались, и Клим покинул мрачное здание префектуры.

Солнце стояло в зените, и раз уж выдался свободный час, Ардашев решил исполнить давнее желание — осмотреть Эйфелеву башню.

Железная леди Парижа встретила его у своего подножия гулом толпы и ажурным переплетением металла, уходящим в небо. Очередь за билетами извивалась пёстрой змеёй, в которой смешались английские клетчатые пиджаки, провинциальные французские платья и строгие сюртуки столичных буржуа. Выстояв положенное время и купив билет, Клим вошёл в кабину лифта.

Подъёмная машина, поскрипывая и подрагивая, поползла вверх. Земля стремительно удалялась, люди превратились в муравьёв, а Сена — в сверкающую на солнце ленту. На самом верху ветер гулял свободно, трепля полы пиджака и пытаясь сорвать канотье.

Париж лежал как на ладони, расчерченный зодчим-великаном. Бескрайнее море серых крыш, прорезанное прямыми стрелами бульваров, зелёные острова парков, купола Инвалидов и Пантеона, далёкий белый холм Монмартра с ещё строящейся базиликой — всё это захватывало дух. Клим стоял, опираясь на перила, и смотрел на город, хранивший столько тайн. Где-то там, в этом лабиринте, скрывался человек с холодными глазами и бородавкой на подбородке, готовящий страшное преступление. Но отсюда, с высоты птичьего полёта, зло казалось маленьким и ничтожным перед величием человеческого гения, воздвигшего эту башню.

Спустившись на землю, Ардашев добрался до правого берега, прогуливаясь и наслаждаясь летним днём. Ноги сами принесли его к рю Тэбу. Он остановился у дома номер 28, где располагался модный дом «Мезон Лаферьер».

Внутри пахло дорогими духами. Ардашев вошёл, сняв шляпу. Навстречу ему выпорхнули две миловидные девушки в строгих чёрных платьях, оттенявших их юную свежесть.

— Чем можем служить, месье? — прощебетала одна, кокетливо поправляя локон.

— Ищете подарок для дамы сердца? — подхватила вторая, стреляя глазками.

— Вы угадали, красавицы, — улыбнулся Клим. — Я ищу мадемуазель Паулину Арно. Она здесь служит?

Девушки переглянулись и захихикали.

— Ах, Паулина! — протянула первая. — Вам не повезло, месье. У неё сегодня выходной.

— Она появится на службе только завтра, — добавила вторая, с любопытством разглядывая статного посетителя. — Может быть, мы сможем вам чем-то помочь вместо неё?

— Боюсь, что нет, — вежливо поклонился Ардашев, хотя его разочарование было велико. — Вы очень любезны, мадемуазели.

Под перешёптывание и смешки модисток он покинул магазин.

Вернувшись к себе в меблированные комнаты на улице Монсёр-ле-Пренс, Клим столкнулся в прихожей с мадам Маршан.

— Месье Ардашев! — окликнула она его. — Вам пакет. Посыльный принёс час назад, сказал — из русского консульства.

Она протянула ему плотный конверт, запечатанный красным сургучом. Клим поблагодарил хозяйку и поднялся к себе.

В комнате он зажёг лампу, сел за стол и ножом для бумаги вскрыл печать. Внутри лежал всего один лист — ответ на запрос военного агента.

Ардашев прочёл: «Настоящим имеем честь уведомить, что г-н ротмистр Торнау Константин Карлович, лейб-гвардии Кирасирский Её Величества полк (Гатчина), родился в Ставрополе 17 ноября 1863 года и является сыном бывшего губернатора Ставропольской губернии, а затем товарища министра внутренних дел, который два года назад ушёл в отставку и проживает в Санкт-Петербурге по адресу: Английская набережная, дом 30».

Клим перечитал текст дважды. Бумага дрогнула в его руке.

— Вот это поворот! — пробормотал он.

Мозаика, которую он так тщательно собирал, вдруг рассыпалась, чтобы в тот же миг сложиться в совершенно иной узор, уходящий корнями в его родной город, к событиям двадцатилетней давности.

К вечеру следующего дня небо над Парижем затянули плотные низкие облака, обещавшие долгожданную прохладу.

Ардашев встретил Паулину после закрытия магазина, у служебного входа на рю Тэбу. Она появилась в окружении стайки щебечущих модисток, но, заметив Клима, отделилась от них и подошла, сдерживая улыбку.

— Добрый вечер, месье Ардашев, — проговорила она, поправляя шляпку. — Признаться, я была приятно удивлена, когда подруги сказали, что меня ожидает какой-то элегантный господин. Вы произвели на них впечатление своим визитом. Они теперь умирают от любопытства.

— Рад, что не разочаровал их. — Клим приподнял канотье. — Позвольте предложить вам зайти в ближайшую кондитерскую? Говорят, там подают отменный шоколад.

Паулина опустила глаза.

— Спасибо за приглашение, но я не могу, — покачала она головой. — Мне нужно домой. Меня там… ждут.

— Уж не Огюст ли Ковет? — прямо спросил Ардашев.

Она не ответила, лишь отвела взгляд и нервно потеребила ремешок сумочки.

— Что ж, — мягко произнёс Клим, — в таком случае предлагаю просто прогуляться. Хотя бы до остановки омнибуса.

Она молча кивнула, и они неспешно двинулись по бульвару Итальянцев.

Вечерний Париж преображался. Фонарщики, словно волшебники, зажигали газовые рожки, и бульвар заливался мягким, трепещущим светом, в котором листва платанов казалась театральной декорацией. Мимо фланировали нарядные парочки, слышался беззаботный смех и шелест платьев. Звук шарманки, доносившийся с угла улицы, был вовсе не тоскливым, как это бывает в дождливые дни, а задорным и весёлым, приглашающим к жизни. Экипажей на дорогах к вечеру уменьшилось, и теперь стук их колёс уже не заглушал пение птиц, устраивающихся на ночлег в густых кронах и дающих свой обычный вечерний концерт. Где-то далеко, со стороны Сены, донёсся басовитый гудок парового катера, возвещающий об окончании речной прогулки.

Паулина остановилась на перекрёстке.

— Мне нужно спешить, месье. Мой путь не близок: сначала омнибус, потом пересадка на конку…

— Исключено, — твёрдо возразил Ардашев. — Я не позволю вам трястись в душном омнибусе в столь поздний час.

Он поднял трость, и свободный фиакр, словно ждал этого жеста, тотчас подкатил к тротуару.

— Прошу. — Клим открыл дверцу. — Я провожу вас.

Она колебалась секунду, но усталость взяла своё, и барышня села в экипаж. Ардашев расположился рядом и назвал кучеру адрес: «Рю де ла Гласьер, дом тридцать два».

Некоторое время они ехали молча. Мерный цокот копыт и покачивание кареты успокаивали. Наконец Клим повернулся к спутнице:

— Паулина, я должен вам кое-что объяснить. Вы имеете право знать правду.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Дело в том, — начал он, — что мне поручили написать статью о некоем Франсуа Дюбуа — французе, завещавшем вексель на сто тысяч франков сиротскому дому в России, в городе Ставрополе. Волею судеб я как раз оттуда родом. Поэтому я с радостью и особым рвением взялся за это дело.

Паулина слушала внимательно, не перебивая.

— Я был в больнице Мюнисипаль де Санте, где скончался раненый Дюбуа, — продолжал Клим. — Сестра милосердия рассказала мне о людях, навещавших умирающего в его последние дни. Она описала пару: молодую красивую девушку и мужчину с ожогом на правой щеке. Она также сообщила, где его похоронили. Оказалось, это кладбище Ла-Виллет.

Клим сделал паузу, наблюдая за реакцией девушки. Её руки, лежащие на коленях, слегка дрогнули.

— Я отправился туда, — голос Ардашева стал тише. — И подойдя к могиле, тоже заметил пару: ту самую мадемуазель и мужчину с обезображенной щекой. Но они поспешно скрылись, едва завидев меня. И странное дело — на свежей могиле Дюбуа, а это был как раз девятый день после его смерти, стоял догоревший свечной огарок и лежал букетик цветов.

— И что с того? — едва слышно спросила Паулина.

— А то, мадемуазель, что поминать усопшего на девятый день — это сугубо русский православный обычай. Французы так не делают. Свечу мог поставить только тот, кто знал об этом или сам был русским. Мне кажется, Паулина, — он накрыл её ладонь своей, — у той могилы были вы и Огюст.

Она вздохнула и, не отнимая руки, ответила:

— Да, вы правы. Дюбуа и Огюст были друзьями. И Франсуа перед смертью просил навестить его могилу именно на девятый день. Он настаивал на этом. Я купила скромный букетик полевых цветов, и мы пришли. Но огарок свечи, о котором вы говорите, к тому времени уже догорел. Мы его не зажигали.

— Значит, — задумчиво проговорил вслух Ардашев, — его поставил кто-то другой… ещё до вас. Кто-то третий.

Паулина вдруг отдёрнула руку и отодвинулась к окну. В её глазах мелькнул испуг.

— Постойте-постойте, а как же вы отыскали меня? — воскликнула она. — Откуда вы узнали, что я буду на лекции?.. Вы следили за мной?.. А может, вы работаете на русскую охранку или на Сюрте? И вы никакой не репортёр?

— Успокойтесь, прошу вас, — примирительно поднял руки Клим. — Всё гораздо проще. От сестры в больнице я узнал адрес Дюбуа и отправился посмотреть его жильё. Но оно было опечатано. Я не знал, что за ним велось наблюдение. За мной увязались шпики. На следующий день меня «пригласили» в полицию для беседы. Я объяснил инспектору, для чего хотел осмотреть комнату, и показал ему визитную карточку газеты. Он протелефонировал в редакцию, и там подтвердили мою личность.

Клим перевёл дух.

— Я спросил инспектора, не знает ли он тех людей, которые навещали раненого. Он сказал, что эти личности установлены: Паулина Арно и Огюст Ковет. Оба числятся как лица, сочувствующие анархистам. А про вас добавил, что мадемуазель Арно посещает публичные лекции в Консерватории искусств и ремёсел. После этого мне не составило труда купить «Матен» и убедиться, что в воскресенье там намечается интересная лекция. Я отправился туда, увидел вас и узнал ту даму, что была на кладбище.

Он снова посмотрел на неё, и взгляд его потеплел.

— Однако, общаясь с вами, Паулина, я понял, что вы мне нравитесь. И меня беспокоит ваша судьба. Я боюсь, что знакомство с анархистами и ваше участие в их делах может обернуться каторгой, а то и чем похуже. Именно потому, что вы мне небезразличны, я и отвечаю так откровенно на ваши вопросы. Я не хочу, чтобы вы пострадали.

В этот момент фиакр замедлил ход и остановился у дома номер тридцать два. Клим сошёл первым, подал ей руку, расплатился с кучером и отпустил экипаж. Он уже собрался проводить её до парадного, но она остановила его жестом.

— Благодарю вас, что довезли меня, месье Ардашев. Но зачем вы отпустили извозчика? В этом районе вечером его найти не так просто.

— Ничего, — пожал плечами Ардашев, — я прогуляюсь. Погода чудесная.

Паулина горько усмехнулась, глядя на него в упор:

— А может, вы думали, что я приглашу вас к себе? Или я похожа на подобную легкомысленную гризетку?

Её голос дрогнул.

— Нам не стоит больше встречаться. Ступайте.

— Хорошо, — спокойно согласился Клим. — Но сначала я должен убедиться в вашей безопасности. Кто знает, что в голове у этого Огюста. Поэтому я уйду только после того, как за вами закроется дверь парадного.

— Как хотите, — бросила она напоследок и направилась к дому.

Когда её стройный силуэт скрылся в чреве подъезда, Клим развернулся и пошёл обратно по улице. Фонари здесь горели тускло, и деревья отбрасывали размытые полумраком тени.

Неожиданно из подворотни вынырнул чей-то лик. Это был Огюст Ковет.

Он вышел на свет газового рожка, держа кавказский кинжал. В левой руке у него были ножны, которые он тут же с пренебрежением швырнул на землю.

Остановившись в нескольких шагах, он злобно прошипел:

— Ну что, русский? Я же предупреждал тебя оставить в покое Паулину, но ты меня не послушал. Теперь ты её точно бросишь. И навечно!

Он ринулся на Ардашева и, сделав выпад, попытался ударить клинком снизу вверх, прямо в сердце. Клим успел повернуться к нему боком, пропуская лезвие в сантиметре от груди. Его левая рука перехватила запястье противника, а правая легла на локоть. Используя инерцию нападавшего, он провёл руку на излом и резко надавил.

Огюст вскрикнул и выронил оружие смерти. Клим спокойно — точно ломал сухую ветку — резко нажал на руку всем корпусом. Раздался отвратительный хруст. Кость треснула.

Огюст взвыл от боли и осел на землю. Ардашев отпустил сломанную конечность, и она повисла плетью. Анархист, качаясь из стороны в сторону, тихо скулил.

Подняв с земли кинжал, Клим приставил остриё к горлу Огюста и спросил:

— Откуда у тебя эта штука?

Тот молчал, тяжело дыша.

— Стало быть, это ты убил Дюбуа?.. Да? Этим самым клинком?

Огюст лишь мотал головой, стиснув зубы.

— Хорошо, — кивнул Ардашев. — Я вызову ажана и сдам тебя в префектуру. Пусть с тобой занимается инспектор Бертран. Кстати, я изложу факт вооружённого нападения на меня. Думаю, сначала тебе придётся провести пару месяцев в следственной тюрьме Мазас[64], что у Лионского вокзала, а уж потом переедешь в Санте[65], а оттуда — на гильотину или в Кайенну[66]. А поведу я тебя в исподнем, чтобы ты не убежал. Так что снимай панталоны, да поживей, не то я и вторую руку переломлю. Если ты заметил, у меня это неплохо получается. Вставай!

Он слегка надавил острием на чужой кадык.

— Русский, отпусти меня… — превозмогая боль, выговорил Огюст. — Я не убивал Франсуа. Наоборот, это я вызвал больничную карету и назвался студентом. А этот длинный нож я подобрал. Он лежал неподалёку. Его бросил тот, кто его ранил. Я дружил с Франсуа, и мне незачем было его убивать…

— Нет, — покачал головой Ардашев, — я не верю тебе. А в больницу к нему ты приходил, чтобы добить?

Огюст молчал.

— Давай снимай штаны, пойдём до ближайшего полицейского поста, — велел Ардашев, делая вид, что теряет терпение.

— Я приходил к нему, чтобы попросить денег для общего дела! — выпалил Ковет и с трудом поднялся на ноги.

— Для какого ещё дела? — недоверчиво уточнил Клим.

— Для общего, для борьбы с капиталистами. Но он отказал. Сказал, что ему надоело читать в газетах о десятках раненых и убитых. А потом добавил, что террор не может привести к всеобщему благоденствию, потому что он убивает и простых людей — тех, ради которых и должна совершиться революция. — Он посмотрел на Ардашева глазами, полными боли и отчаяния, и добавил: — Я говорю правду. Если не веришь, можешь спросить у Паулины… Она была рядом, когда он это сказал.

— Кто такой Дюбуа? Он русский? — продолжил допрос Ардашев.

— Я не знаю. Но как-то связан с Россией. Он просил нас с Паулиной прийти на его могилу на девятый день после его смерти, как это принято у русских. Мы не задавали лишних вопросов. Я точно знаю, что он перебрался в Париж из Марселя. А вот как он там оказался, мне неведомо. Некоторое время Франсуа посещал наши кружки, но последнее время начал нас сторониться.

— Как ты узнал насчёт векселя?

— Я пришёл к нему домой за день до нападения. Он сам мне показал его. Я пытался выспросить у него, откуда у переплётчика такая ценная бумага, но он ответил, что не может сказать, потому что поклялся хранить имя этого человека в тайне. Мы выпили бутылку бургондского, и я ушёл. На следующий день я вновь решил навестить его к концу рабочего дня, но по дороге к мастерской услышал стон в кустах и обнаружил Франсуа, истекающего кровью… Мне в полицию попадать никак нельзя. Отпусти меня, русский, я всё сказал.

Клим посмотрел на скорчившегося анархиста и вымолвил:

— Ладно, иди. Всё равно ты теперь однорукий и в ближайшее время обществу не опасен. Но запомни: если я увижу тебя рядом с Паулиной, вновь тебя покалечу. Понял? Не стоит тянуть в своё анархистское болото эту прекрасную девушку. Рано или поздно ты сдохнешь на каторге. Но это твой выбор, а не её.

Клим подобрал с земли ножны, с щелчком сунул в них кинжал и, спрятав холодное оружие под пиджак, взял трость. Не оглядываясь на стонущего Огюста, он пошёл вверх по улице, туда, где ярче светили фонари и кипела жизнь большого города.

Утренний кофе в бистро уже не приносил Ардашеву того умиротворения, которое он испытывал в первые дни. Мысли, подобно встревоженным птицам, кружили вокруг полученной из консульства депеши. Ответ на запрос оказался неожиданным. Теперь совершенно очевидно, что ключ к разгадке тайны Франсуа Дюбуа и загадочного векселя следует искать не здесь, на берегах Сены, а в том самом Ставрополе-на-Кавказе.

Разум, как вышестоящий начальник, велел чиновнику по особым поручениям немедленно паковать чемоданы и мчаться на Восточный вокзал, чтобы первым же экспрессом отбыть в Россию. Но чувство долга удерживало его на месте, точно якорь. Он ведь пообещал инспектору Бертрану не только присутствовать на автомобильной гонке, но и следить за появлением подозрительных лиц. А совсем скоро, 22 июля, и должно состояться соревнование безлошадных экипажей, и как тут уехать?

Но, если говорить начистоту, наличествовал и второй «якорь», не менее тяжёлый, — Паулина Арно. Клим был обязан её увидеть. Но не ради того, чтобы возобновить их странное, оборванное на полуслове знакомство, а чтобы попытаться объяснить этой заблудшей душе, что красивые лозунги о равенстве и братстве, проповедуемые её друзьями с бомбами за пазухой, ведут не к светлому будущему, а в чёрную бездну хаоса, где нет места ни любви, ни созиданию. Именно на такой почве вырастают сорные травы диктатуры, тирании и авторитарной власти. Однако после ночного рандеву с её незадачливым кавалером Ардашев решил выдержать паузу. Пусть страсти улягутся и возобладает здравый смысл. Возможно, тогда девушка сможет воспринять его слова без тени враждебности, читаемой в её глазах при последней встрече.

Минуло четыре дня, показавшиеся Ардашеву вечностью. Он слонялся по городу, изучал маршрут предстоящей гонки, но все его мысли неизменно возвращались к дому на рю де ла Гласьер. Наконец он не выдержал.

В субботу утром Клим поймал фиакр и велел везти его на улицу Тэбу, к модному дому «Мезон Лаферьер». Знакомая вывеска с золотым тиснением сверкнула на солнце, приглашая в мир роскоши и шёлка.

Внутри, как и в прошлый раз, воздух был свеж и прохладен, в нём витал аромат дорогих духов. Всё те же смешливые продавщицы модных платьев — «мидинетки», как называли их парижане, — завидев Клима, тут же оторвались от раскладывания кружев и стали расточать улыбки статному красавцу.

— Месье снова к нам? — прощебетала одна из них, поправляя причёску. — Неужели тот подарок не подошёл даме вашего сердца?

— Доброе утро, мадемуазели. — Ардашев приподнял канотье. — Я не вижу Паулину Арно. Она где-то неподалёку?

Девушки переглянулись, и в их глазках запрыгали лукавые чёртики.

— Ах, Паулина! — хихикнула вторая. — И зачем она нужна такому молодому и богатому месье? Посмотрите вокруг, здесь есть и другие, не менее достойные внимания особы.

Клим смутился, оказавшись неготовым ответить на эту неприкрытую навязчивость. Но тут портьера, отделяющая торговый зал от внутренних комнат, раздвинулась, и к ним вышла строгая дама в чёрном платье с безупречной осанкой. Это была старшая продавщица, державшая весь этот щебечущий улей в ежовых рукавицах.

— Что угодно, месье? — спросила она с профессиональной учтивостью, но без тени кокетства.

Девушки, притихнув, со смешками ответили за него:

— Месье ищет Паулину, мадам.

Дама смерила Ардашева внимательным взглядом и сухо сообщила:

— Паулина уволилась три дня назад. Расчёт получила полностью и рекомендательное письмо не потребовала.

Новость ударила Клима как пощёчина.

— Благодарю вас, — он коротко поклонился и, не глядя на разочарованных модисток, покинул магазин.

Дурное предчувствие закралось в душу точно змея. Он остановил первую попавшуюся коляску.

— Рю де ла Гласьер, тринадцатый округ! — бросил он кучеру. — И поспеши, любезный!

Дорога показалась ему бесконечно долгой. Сказать по правде, так оно и было: пришлось не только стоять в дорожных заторах, но и проехать полгорода. Экипаж, лавируя между омнибусами и повозками зеленщиков, пересёк Большие бульвары, миновал мост Менял и, оставив позади остров Сите с его мрачными башнями, углубился в лабиринты левого берега. Клим смотрел на мелькающие дома, но не видел их. Перед глазами стояло лицо Паулины.

Когда коляска остановилась у знакомого серого дома, Ардашев велел вознице ожидать.

Вбежав в парадное, пропитанное запахом стряпни и вымытых деревянных полов, он постучал в окошко консьержки.

— Добрый день, мадам, — обратился он к выглянувшей женщине. — В какой квартире живёт мадемуазель Арно?

Консьержка, вытирая руки о передник, посмотрела на него с подозрением, но, заметив добротный костюм визитёра, смягчилась:

— Мадемуазель Арно? Так она съехала три дня назад.

— Как съехала? — переспросил Клим, чувствуя, как обрывается последняя надежда на встречу. — Куда? Новый адрес есть?

— Нет. Собрала вещички в один чемодан, расплатилась за комнату и была такова. Даже ключ мне в руки не дала, на столе оставила. Странная она была в последнее время, всё чего-то боялась…

— Благодарю вас, — задумчиво пробормотал Ардашев и вернулся в коляску.

— Лафайет, шестьдесят один, — распорядился пассажир.

Всю долгую обратную дорогу Клим нещадно корил себя. «Зачем я выжидал? — терзался он, глядя в спину кучеру. — Почему не приехал к Паулине сразу же, на следующий день? Ведь застань я её тогда, я бы сумел ей всё растолковать, пояснить, найти нужные слова и убедить упрямицу в своей правоте. А теперь? Где её искать в этом каменном лабиринте? Да и что с ней сталось? В какую ещё беду она может попасть, оставшись наедине со своими страхами?»

Погружённый в эти мрачные размышления, он не заметил, как кучер вывернул на улицу Лафайет. Ардашев очнулся от дум лишь тогда, когда экипаж остановился.

Расплатившись с возницей, он поднялся в редакцию. В кабинете корреспондента стоял густой табачный дым, несмотря на открытые окна. Флориан Бельбасов метался по комнате, взъерошенный, с расстёгнутым воротничком, напоминая раненого медведя.

— А, явился! — воскликнул он, завидев коллегу. — Ты опоздал, друг мой, на один прелюбопытнейший спектакль! Где тебя черти носят?

— Что стряслось? — спросил Клим, бросая канотье на стол.

— Только что! — Бельбасов ткнул пальцем в сторону окна. — К подъезду подкатили три полицейские кареты. Настоящий штурм! Наряд ажанов ворвался в типографию «Пти журналь» и без всяких объяснений, даже не дав им допить кофе, арестовал двух наборщиков. Прямо в наручниках и увезли! Я всё лицезрел в окно.

— А что редактор?

— Он в шоке! Бегает, рвёт на себе волосы. Ещё бы! На носу гонка, событие века, тираж газеты вырос в несколько раз, спецвыпуск надо печатать, а работать некому! У него и так штат неполный. Был, говорит, третий наборщик, толковый малый, но он, как на грех, руку сломал и теперь ходит в гипсе. Сидит дома. Представляешь? Катастрофа!

Клим замер, прокрутив в голове короткую мысль: «Третий наборщик. Сломанная рука. Гипс. Огюст Ковет».

Он выслушал Бельбасова внимательно, не перебивая его тираду о произволе французских властей.

— Флориан Павлович, мне срочно нужно идти, — отрывисто бросил Ардашев, хватая трость и канотье.

— Как идти?! — возмутился Бельбасов, преграждая ему путь. — Куда? Мы же должны договориться! Завтра гонка, чёрт бы её побрал! Кто где будет? Кто описывает старт, кто — финиш в Руане? Я не могу разорваться!

— Я буду на старте, — твёрдо сказал Клим.

— На старте? — Бельбасов фыркнул. — А почему именно ты? Да и кто тебя туда пустит? Там же оцепление будет двойное — мышь не проскочит! У тебя и пропуска-то нет, аккредитацию только я получил. Так-с!

Клим сунул руку во внутренний карман, достал карточку, выданную Бертраном, и помахал ею перед носом изумлённого журналиста.

— Есть пропуск, коллега. Специальный. До завтра!

Не дожидаясь расспросов, он сбежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени. На улице «газетчик» буквально вырвал фиакр из-под носа у какого-то господина с тростью.

— В префектуру полиции! Галопом!

В здании на набережной Орфевр царила суматоха. Но дежурный ажан, взглянув на пропуск Ардашева, молча кивнул и повёл его прямо в кабинет инспектора той же дорогой, которой в прошлый раз Клима конвоировали как подозреваемого в связях с русскими анархистами.

В кабинете Бертрана стоял туман. Казалось, здесь курила целая рота солдат. Инспектор, красный, взмокший, в окружении множества коллег в штатском и форме, стоял у стены, где висела карта Парижа, и, тыча указкой в район Булонского леса, что-то яростно пояснял.

Увидев вошедшего Ардашева, он осёкся, остановил доклад и нахмурился.

— Что-то случилось, месье Ардашев? Вы не вовремя.

— Случилось, — коротко ответил Клим, глядя ему прямо в глаза.

Инспектор на секунду задумался, потом извинился перед сослуживцами:

— Господа, прошу прощения. Пять минут перерыва.

Он вышел с Климом в коридор, прикрыв за собой плотную дверь. Шум совещания стих.

— Слушаю вас, — проронил Бертран, вытирая лоб платком.

— Я только что узнал, что задержаны те двое наборщиков из «Пти журналь», за которыми я следил. Это так?

— Совершенно верно, — кивнул инспектор, и в его голосе прозвучали нотки гордости. — Мы взяли их тёпленькими, прямо на рабочих местах.

— А как же теперь искать возможную бомбу, если арестованы те, кто имел отношение к её установке, но не сама «голова»? — спросил Клим, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ведь любому понятно, что анархисты изменят план! Вы спугнули их! Где искать теперь взрывное устройство? Где искать главаря, того самого Беглого с бородавкой?

Инспектор тяжело вздохнул, его плечи поникли. Весь боевой запал улетучился.

— Это не моё решение, месье Ардашев, — устало ответил он, понизив голос. — Я, как и положено, доложил комиссару об этих двух, о вашей слежке. И кстати, о вас тоже сказал много лестных слов. Но комиссар… Он старой закалки. Он приказал арестовать подозреваемых немедленно, чтобы, как он выразился, «обрубить анархистам руки» до того, как они успеют что-то сделать.

— Но «руки» можно найти новые, пока «голова» на плечах! — возразил Клим.

— Я говорил ему! — Бертран погрозил в стену пальцем. — Но это решение начальства. Приказ есть приказ. Ничего не поделаешь, будем как-то выкручиваться из положения. Я усилил посты, ввёл дополнительных агентов в толпу.

Он посмотрел на Ардашева с надеждой:

— Надеюсь, я могу по-прежнему рассчитывать на вас? Ваши глаза на трибуне завтра нам очень пригодятся.

Клим помолчал мгновение, затем коротко кивнул:

— Можете.

— Что ж, спасибо. Мне пора. Надобно продолжать совещание, — бросил инспектор и скрылся за дверью.

Клим покинул префектуру с тяжёлым сердцем. Ощущение надвигающейся беды не отпускало его.

До конца дня ещё оставалась уйма времени, но возвращаться в душные комнаты или к шумному Бельбасову не хотелось. Ардашев, неторопливо гуляя по набережной, вдруг увидел у причала прогулочный речной катер — небольшое судёнышко, раскрашенное в весёлые цвета, которое приглашало на борт редких в этот час туристов.

Не раздумывая, он купил билет и поднялся на палубу. Выбрав столик у самого борта, Клим заказал у официанта бокал шабли.

Раздался гудок, палуба под ногами мелко задрожала, и пароходик заскользил по тихой глади Сены, оставляя за кормой пенистый след. Вечернее солнце золотило воду, окрашивая старые камни мостов в тёплые тона. Город открывался совсем с иной стороны — величественный, спокойный, равнодушный к людской суете. Мимо проплывали громада Лувра, шпили соборов, зелёные кроны деревьев, склонившихся к воде.

«Да, Париж восхитителен!» — подумал дипломат, делая глоток прохладного вина.

В памяти сами собой всплыли строки, читанные совсем недавно, ещё в Петербурге, в «Письмах русского путешественника» Николая Карамзина: «“Я в Париже!” Эта мысль производит в душе моей какое-то особливое, быстрое, неизъяснимое, приятное движение… “Я в Париже!” — говорю сам себе и бегу из улицы в улицу, всё смотрю с отменным любопытством: на дома, на кареты, на людей. Что было мне известно по описаниям, вижу теперь собственными глазами — веселюсь и радуюсь живою картиною величайшего, славнейшего города на свете, чудного, единственного по разнообразию своих явлений».

Ардашев улыбнулся мыслям о правоте русского писателя, описывающего красоту французской столицы, но вдруг погрустнел — покоя не давал один и тот же вопрос: почему исчезла Паулина?

Воскресенье, 22 июля 1894 года, вошло в историю Парижа как день, когда на смену привычному конскому топоту впервые пришёл настойчивый рёв моторов. Праздник машин, устроенный газетой «Пти журналь», с самого утра превратил бульвар Майо в одну огромную гудящую ярмарку: тысячи парижан устремились к заставе Порт-Майо, чтобы стать свидетелями «начала новой эры». Их глазам предстал настоящий зверинец механических монстров: неуклюжие экипажи сверкали латунными радиаторами и свежеокрашенными бортами рядом с паровиками, похожими на взбесившиеся самовары. Вокруг них кипела работа: механики в промасленных кепи подтягивали гайки, а гонщики в толстых кожаных шлемах проверяли приводные цепи. Под ногами у всех шуршала «тырса» — смесь песка и опилок, щедро рассыпанная, чтобы впитывать неизбежные масляные пятна.

Двадцать один экипаж выстроился в линию, готовый бросить вызов пространству и времени. Это был пёстрый, рычащий и пыхтящий железный зоопарк. Громадные паровые тягачи «De Dion-Bouton» напоминали небольшие локомотивы, сбежавшие с рельсов. Рядом с водителями, облачёнными в кожаные куртки, суетились чумазые кочегары, подбрасывая уголь в ненасытные топки котлов. Из труб валил чёрный дым, смешиваясь с белыми клубами пара. Чуть поодаль, вздрагивая всем корпусом от вибрации, стояли более изящные бензиновые «Panhard & Levassor» и «Peugeot». Их моторы «Daimler» стрекотали, как гигантские кузнечики. Были здесь и совсем крошечные экипажи, похожие на детские коляски с двигателями.

На одном из автомобилей — кажется, это был трёхколёсный паровик — владелец, опасаясь испуга лошадей, приладил целую гирлянду бубенцов и колокольчиков. Они весело звенели при каждом движении поршня, создавая причудливую какофонию с рёвом двигателей.

Публика была в восторге. Дамы в светлых платьях и шляпках с цветами, прикрываясь кружевными парасолями, смело подходили к чудовищам, чтобы вдохнуть аромат прогресса. Рабочие в картузах, буржуа в цилиндрах, вездесущие мальчишки, облепившие фонарные столбы и ветки платанов, — все смешались в единую гудящую массу.

На специально возведённой почётной трибуне, украшенной национальными флагами, собрался цвет общества. В центре возвышался премьер-министр Франции Шарль Дюпюи, совмещавший этот пост с должностью министра внутренних дел. Чуть поодаль в парадном мундире стоял посол Российской империи барон Моренгейм.

Ардашев, как и было условлено с Бертраном, занял место в пятом ряду зрителей, прямо напротив правительственной ложи. Его взгляд скользнул по лицам охраны, и он сразу приметил инспектора Бертрана. Тот стоял у края трибуны, бледный, с бегающими глазами, в которых читалась нескрываемая паника. Пот градом катился по его лицу, и он то и дело отирал шею платком. Когда же их взгляды встретились, Клим едва заметно кивнул, и инспектор с облегчением выдохнул: он успокоился, зная, что русский репортёр на месте.

Вокруг сновали маршалы с красными повязками на рукавах. Ардашев намётанным глазом сразу выделил среди них переодетых агентов Сюрте: их выдавала не столько белая полоска на повязке, сколько тяжёлый, оценивающий взгляд, которым они буравили толпу, а не следили за машинами. Репортёры с блокнотами и фотографы с громоздкими камерами на треногах, накрывшись чёрными покрывалами, готовились запечатлеть историю.

Громкий голос распорядителя призвал собравшихся к тишине. Слово взял премьер-министр.

— Дамы и господа! Сегодня, двадцать второго июля, великий день для Франции, день торжества прогресса и человеческой мысли! И в этом событии есть прекрасный, символичный знак, знамение дружбы, связывающей Францию и нашего великого союзника — Российскую империю. Ведь именно двадцать второго числа, но по русскому стилю, празднует свой день ангела её императорское величество государыня Мария Фёдоровна! Пусть же это счастливое числовое эхо наших календарей станет добрым предзнаменованием для всех смельчаков, отправляющихся сегодня в путь!

Толпа разразилась аплодисментами. Ардашев хлопал машинально, продолжая осматривать толпу. Напряжение вибрировало в воздухе сильнее, чем моторы машин. Где-то здесь среди тысяч лиц скрывалась смерть.

Вдруг его внимание привлекла женская фигура в тёмном платье и густой вуали, стоявшая чуть поодаль, вплотную к стволу огромного платана, в тени которого укрывался и сам Клим. Она не смотрела на трибуну. Её голова была запрокинута вверх, словно она изучала крону. Что-то в её осанке, в повороте плеч показалось ему до боли знакомым. Паулина!

В эту секунду Ардашев почувствовал лёгкий удар по плечу. Он скосил глаза — на безупречном тёмно-синем сукне расплывалось белесое пятно. «Птичье счастье», — мелькнула ироничная мысль. Клим с досадой цокнул языком, достал платок и принялся осторожно счищать «подарок». В поисках виновника он невольно поднял голову к густой листве, нависавшей над ним. Пернатой видно не было. Зато там, в зелени, на толстом суку, отходящем в сторону зрителей, он увидел странный предмет — металлический цилиндр, тускло блеснувший на солнце. От него вниз, вдоль ствола, прячась в складках коры, тянулся тонкий, едва заметный шнур.

Клим перевёл взгляд на Паулину. Она стояла вплотную к дереву, и её рука, скрытая складками платья, тянулась к стволу. Но она медлила. Её пальцы дрожали. Она то поднимала руку, то опускала её, словно борясь с собой. Ардашев понял: она должна дёрнуть шнур. В цилиндре — взрывчатка, начинённая шрапнелью. Взрыв на высоте трёх метров накроет осколками и трибуну, и первые ряды зрителей. И только Паулина, прикрытая толстым стволом старого платана, будет в безопасности…

Внезапно она отдёрнула руку, словно обожглась… Отшатнулась, покачала головой и, круто развернувшись, поспешила прочь от дерева, растворяясь в толпе. Она не смогла…

Ардашев выдохнул. Преследовать беглянку он не стал — слишком опасно привлекать внимание к дереву, пока люди стоят так плотно. Угроза миновала… Или нет?

Инстинкт заставил его обернуться. Если «руки» отказались выполнять приказ, где же «голова»?

Глаза Клима метнулись по рядам и зацепились за бородатого мужчину, стоявшего всего в пяти метрах от него, ближе к проходу. Помятая шляпа, поношенный сюртук… Он не смотрел на трибуну. Колючий взгляд устремился на ствол платана, где сиротливо болтался шнур. Беглый! Сомнений не осталось. Густая поросль на щеке надёжно укрывала главную примету — крупную родинку. Но именно форма бороды предательски выдала хозяина. Характерный, чуть скошенный клин лишь подчёркивал знакомый тяжёлый подбородок, который Клим ни с кем не спутал бы.

Человек с бородой не смотрел на гонку. Он не сводил глаз с премьер-министра Дюпюи. В руках — тяжёлая трость с массивным набалдашником. Он приподнял её, и его пальцы легли на рукоять странным образом, словно на спусковой крючок.

Неожиданно Ардашев услышал лязг взводимого затвора. Он определил этот звук безошибочно — как один из лучших стрелков разведочных курсов, оконченных в прошлом году.

В этот момент премьер-министр Дюпюи поднял руку с флагом.

— Внимание! Старт!

Взревели моторы. Два десятка машин одновременно выбросили клубы дыма и пара, заглушая всё вокруг. Толпа подалась вперёд с единым выдохом восторга.

Бородач вскинул трость и, положив её на согнутый локоть левой руки, прицелился в грудь премьер-министра.

Времени на раздумья не оставалось. Ардашев в невероятном прыжке сбил бородача с ног как раз в тот момент, когда флажок в руке Дюпюи пошёл вниз. Но палец преступника успел нажать на спусковой крючок. Прогремевший выстрел утонул в рёве моторов и восторженных криках публики. Они оба рухнули на землю. Клим оказался проворнее и, заехав локтем в челюсть поверженного противника, отправил его в нокдаун. Подоспевший Бертран, тяжело дыша, с помощью двух дюжих агентов скрутил нападавшего.

— Кто ты такой? — закричал инспектор на незнакомца.

— Сдаётся мне, что это и есть тот самый Беглый, — поднимаясь и отряхивая брюки, предположил Клим.

Агенты рывком подняли террориста. Шляпа слетела, и тяжёлый взгляд исподлобья уставился на полицейских.

— А вон и родинка, — спокойно заметил Ардашев. — Не мешало бы его обыскать.

Полицейский тотчас вынул из внутреннего кармана анархиста удостоверение репортёра газеты «Птит Жиронд».

— Фальшивка! — заключил Бертран.

Ардашев схватил инспектора за рукав и указал на платан.

— Смотрите, вон там, вверху, у ствола! Цилиндр со шнуром!

Полицейские, задрав головы, увидели зловещий предмет.

— Всем назад! Оцепить дерево! — скомандовал Бертран, мгновенно оценив ситуацию.

Толпу, увлечённую стартующими машинами, удалось оттеснить без паники. Пожарные приставили лестницу, и один из агентов Бертрана осторожно снял смертоносный заряд.

Когда всё утихло и последний автомобиль скрылся в облаке пыли по направлению к Булонскому лесу, инспектор подошёл к Ардашеву. Он вытер пот со лба и с чувством пожал руку «русскому репортёру».

— Вы спасли нас, месье Ардашев. Не только поймали этого дьявола, но и предотвратили взрыв. Франция перед вами в долгу. — Неожиданно полицейский задумался и, глядя на дерево, сказал: — Но если этот тип с тростью стоял здесь, вплотную к трибуне… Кто же тогда должен был дёрнуть шнур у дерева? Тут же метров пятнадцать расстояния. Значит, был второй? И он скрылся?

Клим лишь пожал плечами, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Кто знает, инспектор. Может, он надеялся успеть добежать? Или механизм дал осечку? Главное, что взрыва не случилось.

В этот момент появился премьер-министр Дюпюи в сопровождении охраны и русского посла.

— Что здесь происходит? Мне доложили о стрельбе! — строго сказал премьер.

— Покушение, ваше превосходительство! — вытянулся Бертран, выпятив грудь. — Анархист пытался выстрелить в вас, а его сообщники заложили бомбу. Но благодаря бдительности полиции и помощи вот этого господина… — он указал на Клима, — злодей обезврежен.

Дюпюи подошёл к Ардашеву и пожал ему руку.

— Кто вы, месье? Я видел ваш прыжок. Это было великолепно!

— Клим Ардашев, — поклонился тот. — Репортёр газеты «Новое время».

Барон Моренгейм, стоявший за спиной премьера, хитро улыбнулся в усы и едва заметно подмигнул Климу.

— Русский журналист? — восхитился Дюпюи. — Какая отвага! Франция умеет быть благодарной своим друзьям.

Тут же набежали настоящие газетчики. Бертран, расправив плечи, принялся раздавать интервью. В его рассказе роль Ардашева сводилась к помощи, зато прозорливость самого инспектора, «предусмотревшего все варианты», расцветала пышным цветом. Обнаружение бомбы он и вовсе приписал своим агентам.

Однако Клим услышал, как, отходя к экипажу, Шарль Дюпюи негромко велел секретарю:

— Подготовьте бумаги. Я буду ходатайствовать перед президентом о награждении этого русского журналиста орденом Почётного легиона. Степень кавалера[67] — это меньшее, что мы можем сделать за спасение жизни главы правительства.

Толпа расходилась. Праздник продолжался, машины мчались к Руану, а история уже писалась в блокнотах журналистов.

Ардашев отошёл в сторону, где в траве валялось его канотье. Бедная соломенная шляпа пала жертвой борьбы: тулья, безнадёжно смятая чьим-то сапогом, имела плачевный вид. Клим поднял её, попытался расправить, но плетёнка лишь жалобно хрустнула.

Он усмехнулся, глядя на погибший убор, и пошёл прочь с непокрытой головой, небрежно помахивая тем, что от него осталось.

«Да, — посетовал он мысленно, обращаясь к самому себе. — Придётся всё-таки покупать новое канотье. Пусть мне завтра уезжать в Россию, но ведь ещё лето — не ходить же мне там всё время в цилиндре? А вообще-то, цилиндров с меня на сегодня довольно — хватит и тех, что в моторах, и того, что висел на дереве».

Он остановил пустой фиакр.

— Куда прикажете, месье? — спросил кучер.

— В ближайший магазин шляп, любезный. И побыстрее. У меня ещё много дел.

Утром 23 июля Клим Ардашев проснулся знаменитым. Сладостная, но утомительная птица славы, взмахнув крылом над Парижем, разнесла весть о его подвиге далеко за пределы Франции, перелетев через Ла-Манш, Атлантику и достигнув даже берегов Невы.

Едва он вышел из спальни, как в дверях столкнулся с мадам Маршан. Хозяйка, обычно сдержанная и строгая, нынче сияла, точно начищенный самовар, и энергично трясла свежим номером «Фигаро».

— Месье Ардашев, взгляните! О вас только и пишут! — воскликнула она, прижимая газету к груди. — Это правда, что вы спасли нашего премьер-министра от верной гибели?

Клим, вставляя серебряные запонки в манжеты сорочки, лишь скромно кивнул:

— Так получилось, мадам. Стечение обстоятельств.

— О! — выдохнула она с неподдельным восторгом. — Я счастлива, что у меня такой постоялец! Это честь для моего дома. И со своей стороны хочу заявить: с этого дня ваше проживание в моих комнатах — бесплатное. Оставайтесь здесь сколько хотите, ни сантима не возьму!

Ардашев улыбнулся, тронутый такой щедростью, но покачал головой:

— Я очень польщён вашим гостеприимством, мадам Маршан. Но, увы, вынужден откланяться. Гонка закончилась, моё поручение выполнено, и пора возвращаться в Петербург. Вечерним поездом я отбываю в Россию.

— Как жаль, — искренне вздохнула хозяйка, и уголки её губ опустились. — Однако я сохраню эту газету в рамке, повешу на стену этой комнаты и буду показывать всем новым жильцам. Пусть знают, какой отважный человек здесь находился.

Клим раскланялся с доброй женщиной, взял трость, надел новое, купленное накануне канотье и спустился вниз.

В бистро его ждал ещё более горячий приём. Едва Ардашев занял привычный столик у окна, как к нему вышел хозяин заведения. Вытирая большие красные ладони о белоснежный фартук, он приблизился и долго, с чувством тряс руку Клима.

— Вы герой, месье! — гремел он на весь зал. — Отныне и навсегда русскому другу Франции не нужны деньги, чтобы столоваться в моём бистро! Любое блюдо, любое вино — за счёт заведения!

Трое завсегдатаев, уже потягивающих утренний аперитив, разразились аплодисментами. Клим, не привыкший к столь бурному выражению чувств, лишь сдержанно благодарил.

Не прошло и пяти минут, как Софи, лёгкая и воздушная, принесла поднос с завтраком, который по изысканности мог бы поспорить с королевским. Одарив Клима лучезарной улыбкой, в которой читалось нечто большее, чем просто вежливость, она удалилась. Соседи за столиками перешёптывались, бросая в его сторону восхищённые взгляды и одобрительно кивая головами.

С трудом вынося это всеобщее внимание, Ардашев быстро покончил с кофе и круассанами. Выйдя на улицу, он направился к ближайшему газетному киоску.

— Дайте мне всё, где пишут о вчерашнем дне, — попросил он киоскёра.

Тот протянул пачку изданий: «Фигаро», «Пти журналь», «Тан», «Матен» и «Л’Эко де Пари».

Заголовки кричали, соревнуясь в патетике. «Фигаро» вышло с аршинным аншлагом: «Русский репортёр спас премьер-министра Франции». Другие не отставали: «Подвиг русского журналиста!», «Он закрыл собой Дюпюи!», «Русский герой будет награждён орденом Почётного легиона!», «Достойный ответ анархистам!». Информационное агентство «Гавас» уже подхватило новость, и телеграфные провода, гудя от напряжения, несли сенсацию в Лондон, Берлин, Вену и Нью-Йорк.

Не обошлось и без заявления Бертрана. Инспектор сообщил, что задержанный злоумышленник, пытавшийся убить премьер-министра, — не кто иной, как русский каторжанин, совершивший побег с этапа на Нерчинские рудники ещё двадцать с лишним лет назад, — Александр Никифорович Мосин, осуждённый к тринадцати годам каторжных работ в 1871 году за участие в организации «Народная расправа» Сергея Нечаева. Радикальные методы борьбы с властью этой организации, основанные на терроре, оказались близки европейскому экстремистскому анархизму. Как Мосин оказался в Париже и выправил французский паспорт, теперь выясняет полиция.

На фоне этого политического события итоги самой первой международной автомобильной гонки, ради которой всё и затевалось, отошли на второй план. Сообщения о результатах соревнований выглядели скромно, ютясь где-то на последних полосах газет.

Клим пробежал глазами статьи. Выяснилось, что до Руана добрались семнадцать экипажей. Первым финишную черту пересёк граф Жюль-Альбер де Дион на своём громоздком паровом тягаче «De Dion-Bouton», преодолев дистанцию за 6 часов 48 минут со средней скоростью 19 километров в час. Однако, к удивлению публики, первый приз ему не присудили. Жюри сочло, что паровик, требующий наличия кочегара, не соответствует главному критерию — удобству в управлении. Победу и приз пять тысяч франков разделили между бензиновыми машинами «Panhard & Levassor» и «Peugeot», оснащёнными моторами Даймлера. Газеты также сухо упоминали о курьёзах и происшествиях: из-за тесноты на дорогах и плохой управляемости самоходных колясок под колёса попали семь собак и один зазевавшийся велосипедист.

Выкурив папиросу и оставив ворох газет на скамейке бульвара, Клим нанял открытое ландо. Экипаж покатил по солнечным улицам в сторону улицы Гренель. Настроение у Ардашева было превосходное. Казалось, сам Париж улыбается ему фасадами серых зданий, шелестом платанов и даже пёстрыми афишами на тумбах Морриса.

В русском посольстве его ждали. Секретарь, не задавая лишних вопросов, немедленно проводил посетителя в кабинет посла.

Барон Моренгейм поднялся из-за стола и шагнул навстречу, широко улыбаясь.

— Я искренне горжусь вами, Клим Пантелеевич! — произнёс он, крепко пожимая руку молодому дипломату. — Вы не только спасли жизнь главе правительства дружественной державы, но и подняли престиж России на небывалую высоту. Со своей стороны я уже направил шифрованную депешу в МИД с ходатайством о досрочном присвоении вам следующего классного чина — титулярного советника. Уверен, министр поддержит моё предложение. А уж орден Почётного легиона, о котором хлопочет Дюпюи, станет достойным украшением вашего мундира.

— Для меня это большая честь, ваше высокопревосходительство, — поклонился Клим. — Но я лишь исполнял свой долг.

— Какие ваши дальнейшие планы?

— Надобно срочно отбыть в Петербург. Я убеждён, что разгадка тайны Дюбуа находится в России, а если сказать точнее — в Ставрополе. Туда я и направляюсь.

— Ну что ж, позвольте пожелать вам удачи!

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство!

— Счастливой дороги!

— Честь имею кланяться!

Ардашев развернулся, чтобы выйти, и случайно бросил взгляд в окно, выходящее во внутренний двор. Сердце его ёкнуло. У парадного крыльца, садясь в наёмный экипаж, мелькнула знакомая статная фигура в чёрном сюртуке. Полянский! Точнее, ротмистр Торнау.

Клим, забыв об условностях этикета, выскочил из кабинета, промчался по коридору и вихрем вылетел во двор. Но было поздно. Экипаж уже скрылся в зелени улицы Гренель, оставив позади лишь лёгкое облачко пыли.

Тяжело дыша, Ардашев вернулся в здание и направился к военному агенту. Однако полковника Асташева на месте не оказалось, его заменял молодой помощник.

— Ротмистр Торнау только что был здесь, — подтвердил капитан, сверяясь с журналом. — Он снялся с учёта и сообщил, что завтра утром отбывает в Россию.

Ардашев вышел на улицу и, размышляя, медленно побрёл по тротуару. «Завтра утром… Стоит ли мне задержаться и попытаться перехватить его на вокзале? — думал он. — Но это сродни поиску иголки в стоге сена. В Россию можно уехать с Северного вокзала — Гар-дю-Нор, если ехать через Берлин. А можно отправиться с Восточного — Гар-де-Л’Эст, если путь лежит через Мюнхен или Вену. Поди угадай, какой маршрут выбрал этот загадочный кавалерист, на какой платформе и в какое время он окажется. Нет, это бессмысленно. Я только потеряю драгоценное время. К тому же теперь, зная его место службы и родственные связи, я без труда отыщу его и в России».

Приняв решение, Клим остановил свободный фиакр.

— Рю Лафайет, шестьдесят один, — велел он, считая, что нужно завершить ещё одно дело — попрощаться с Бельбасовым.

Дорога заняла немного времени, так как уличных заторов в этот час не бывает. Поднимаясь по лестнице в редакционный отдел, Клим ещё издали услышал гвалт множества голосов, доносившийся из приоткрытой двери редакционного бюро.

Комната оказалась набита битком. Журналисты, репортёры и фотографы с громоздкими камерами на треногах плотным кольцом окружили письменный стол. В центре этого водоворота восседал Флориан Павлович Бельбасов. Вид у него был торжественный и значительный, словно у полководца после выигранной битвы.

— …К сожалению, господа, у меня нет фотографической карточки господина Ардашева, — вещал он, картинно покручивая ус. — Однако, не будь там меня, кто знает, что бы могло произойти… Ведь именно я, как старший коллега, велел своему младшему соратнику оставаться на старте и присутствовать на открытии гонки. Я предвидел опасность! А в случае обнаружения подозрительных личностей я приказал ему действовать сразу же, без промедления! Я так и сказал ему: «Не трать время на размышления, Клим! Поступай по-суворовски: глазомер, быстрота, натиск!» Он внимательно выслушал мои инструкции и в точности им следовал. Вне всякого сомнения, без моего грамотного руководства, возможно, сегодня мы оплакивали бы премьер-министра Франции.

Щёлкали затворы фотоаппаратов, вспыхивал магний. Бельбасов, наслаждаясь моментом, поворачивался к объективам то правым, то левым профилем.

— Месье Бельбасов, прошу вас, встаньте для снимка во весь рост! — попросил кто-то из мастеров света и тени.

Флориан Павлович поднялся, расправил широкие плечи, втянул живот, придал лицу выражение мужественной решимости и… осёкся. Его взгляд встретился с насмешливыми глазами Ардашева, стоявшего в дверях.

Весь пафос слетел с журналиста в одно мгновение. Он поник, ссутулился и стал похож на пробитый воздушный шар, из которого со свистом выходит воздух.

Не давая ему опомниться, Клим громко объявил:

— Прошу всех очистить кабинет! Господину Бельбасову нездоровится. Вы утомили его своими расспросами! Выходим, господа, выходим! Не толпимся! — Он решительно распахнул дверь шире. — А вы, месье, — обратился он к фотографу, — собирайте свою треногу и покиньте комнату. Быстро!

В ответ раздались возмущённые возгласы. Журналисты, ворча и чертыхаясь, пытались выяснить, кто этот бесцеремонный молодой человек, посмевший прервать интервью. Но под ледяным взглядом Ардашева они всё же потянулись к выходу.

Когда последний посетитель исчез, в комнате повисла тишина. Бельбасов, стараясь не смотреть на коллегу, пробормотал, теребя лацкан пиджака:

— Я тут… ответил на несколько вопросов… Вас не было… Вы уж простите, если я немного преувеличил… Ради пользы дела, знаете ли.

Клим улыбнулся широко и добродушно:

— Флориан Павлович, какие пустяки! Наоборот, я благодарен вам, что вы приняли удар на себя и избавили меня от этой назойливой журналистской братии.

Бельбасов поднял удивлённый взор:

— А разве мы с вами не относимся к ним? К этой самой братии?

Он окинул Ардашева недовольным взглядом с ног до головы и спросил уже строже:

— Вы материал о гонке приготовили? Мне же надобно срочно отправлять его в Петербург. Суворин ждёт.

— К сожалению, нет, — со вздохом признался Ардашев. — Дело в том, что я сегодня уезжаю в Россию. Гонка закончена, злодей пойман, и мне больше нечего делать в Париже. Вот я и заехал к попрощаться.

Бельбасов не ожидал такой наглости. От удивления и негодования у него даже заходили усы. Наконец, справившись с собой, он, багровея, заявил:

— Я — ваш непосредственный начальник здесь, в Париже! И я приказываю вам срочно сесть и подготовить материал о вчерашней автомобильной гонке и покушении! Затем я пошлю телеграмму Суворину и справлюсь, имеется ли его распоряжение о вашем отъезде. И вот только после его ответа будет ясно, где вам предстоит находиться!

Клим спокойно надел канотье и взял трость.

— Я всё равно уеду, Флориан Павлович. Я просто хотел проститься по-человечески. Всего самого доброго!

Он повернулся и вышел, оставив начальника хватать ртом воздух.

Спустившись по лестнице, Ардашев вышел на улицу и глянул на окно редакции. Там, за стеклом, маячил рассерженный лик Бельбасова. Ардашев шутливо отсалютовал ему поднятием канотье и, выкидывая вперёд трость, зашагал к бирже экипажей. Свободная карета нашлась сразу.

— Монсёр-ле-Пренс, двадцать пять! — бросил он кучеру.

Фиакр тронулся. Париж мелькал за окном, оставляя в душе уже привычные приятные чувства, которые постепенно становились прошлым. Мысли Клима уже летели вперёд, обгоняя паровозный дым. Всю дорогу до меблированных комнат ему не давали покоя три вопроса, на которые он до сих пор так и не нашёл ответа: «Откуда взялся у убийцы Дюбуа настоящий кавказский кинжал? Почему преступник не отобрал у Дюбуа ценную бумагу на столь огромную сумму? И как, чёрт возьми, бедный французский переплётчик связан с Россией?»

Разгадка, дающая ответ на эти вопросы, лежала там, в далёком Ставрополе — городе, именуемом Вратами Кавказа.

Фиакр, гулко простучав по брусчатке бульвара Страсбург, остановился перед монументальным фасадом Восточного вокзала. Здание, похожее на дворец, увенчанный статуей города с тем же названием, что и бульвар[68], взирало на толкотню пассажиров с каменным спокойствием.

Носильщик в синей блузе подхватил чемодан Ардашева. Внутри под огромным стеклянным дебаркадером царил полумрак, прорезанный лучами закатного солнца и клубами белого пара. Свистки локомотивов перекликались с криками разносчиков газет и грохотом багажных тележек.

Клим прошёл к перрону, где уже стоял под парами международный экспресс «Париж — Вена». Это был первый этап его долгого пути на юг. Лакированные бока вагонов компании «Wagons-Lits»[69] блестели в свете газовых фонарей.

Устроившись в мягком купе первого класса, обитом красным плюшем, Ардашев мысленно проложил свой маршрут. Путь предстоял неблизкий и утомительный, но самый прямой к кавказским предгорьям. Сначала — через Нанси и Страсбург, пересекая границу с Германией. Затем — Мюнхен и долгая остановка в имперской Вене. Там ему следовало сделать пересадку на поезд, идущий к российской границе, к пропускному пункту «Волочиск». А уже оттуда, миновав таможню и сменив европейскую колею на русскую, широкую, он помчится через бескрайние просторы Малороссии: Киев, Харьков, затем и Ростов-на-Дону. И лишь там, пересев на ветку Владикавказской железной дороги, наконец увидит знакомые степи и Ставропольскую возвышенность.

Паровоз дал протяжный пронзительный гудок, от которого дрогнули стёкла. Лязгнули буфера, и перрон медленно поплыл назад. Париж — с его бульварами, анархистами, автогонками и исчезнувшей Паулиной — оставался в прошлом. Теперь Ардашев понял, для какой цели она посещала лекцию, посвящённую автомобилям: её интересовал не технический прогресс, а то, где и как лучше установить бомбу на новом изобретении человечества. Нет никакого сомнения в том, что девушка была связана с руководителем анархистской ячейки Александром Мосиным. Слава богу, что в последний момент она передумала и не привела в действие взрыватель. Есть слабая надежда на то, что Паулина одумается и порвёт связь с террористами. Впереди, под стук колёс, лежала долгая дорога домой, к разгадке тайны, которая началась на берегах Сены, а закончится, судя по всему, у подножия Кавказа.

Родина встретила Клима не только пересадкой с узкой европейской железнодорожной колеи на широкую отечественную и сменой григорианского календаря на юлианский, перенеся его разом на двенадцать дней в прошлое, но и суровыми, если не сказать — подозрительными, лицами жандармов на пограничной станции Волочиск. «Отчего у наших стражей порядка всегда столь тяжёлый и недовольный взгляд? — невольно подумал Ардашев, протягивая паспорт усатому вахмистру. — Такой, точно рядом с ними живут не те, кого они обязаны оберегать, а сплошь душегубы, конокрады и беглые каторжники». Но уже через несколько часов под мерный перестук колёс эта мысль растаяла, как апрельский снег, потому что Клим снова почувствовал себя дома, где всё текло своим, особым, неспешным чередом.

Путешествие в российском поезде — если не считать недавней роскоши составов «Wagons-Lits» — оказалось даже более приятным, чем в рядовых европейских, хотя бы по той причине, что вагоны были просторнее и оснащены удобными уборными. Правда, скорость отечественных пассажирских паровозов серии «К», выпускаемых Коломенским заводом, заметно уступала французским экспрессам, да и стоянки на станциях тянулись порой непростительно долго, позволяя пассажирам не только набрать кипятку, но и обсудить все последние новости с местными торговками.

Главное неудобство ожидало путешественника в конце пути: отсутствие не только самого вокзала в Ставрополе, но и железнодорожной ветки, подведённой к губернскому центру.

По прибытии на станцию Невинномысскую ранним утром в воскресенье, 17 июля, Ардашев, чувствуя зверский аппетит, направился в буфет. Слава богу, тот оказался открыт и весьма богат яствами, как это часто бывает на станциях юга России. На стойке прикрытые белоснежной кисеёй от назойливых мух возвышались настоящие гастрономические соблазны: многослойные кулебяки, румяные пирожки с мясом и грибами. На огромном фаянсовом блюде розовела нежнейшая, шпигованная чесноком буженина; рядом красовались заливное из осетрины и ломти холодной телятины в окружении первых — самых хрустящих — малосольных огурчиков. А в центре, словно корона, высилась горка варёных раков — главной местной закуски, пламенеющих красными панцирями среди свежей зелени. В запотевшем от льда графине темнел пахнущий ржаной корочкой квас.

Позавтракав большим расстегаем с сёмгой и добрым куском холодного ростбифа под пару стаканов крепкого чая с лимоном, Клим выяснил, что свободного извозчика уже нет. Пришлось брать билет на дилижанс.

Громоздкий экипаж целых семь часов взбирался на Ставропольскую гору. Дул жаркий восточный ветер, нещадно пылила дорога, именуемая в местных газетах шоссе, и пассажиры то и дело вытирали потные лбы носовыми платками. Некоторые мужчины, не выдержав долгого воздержания, курили в открытые окна, даже не спрашивая разрешения у дам, но никто не возмущался — на Кавказе к табачному дыму относились терпимо.

В город усталые лошади въехали ровно в три часа пополудни. Позади остались почти четыре тысячи вёрст и шесть суток пути. Ардашев тут же нанял местного возчика, и пролётка покатила вверх — от Тифлисских ворот на Барятинскую улицу.

Ставрополь не изменился. Те же широкие проспекты с бульварами, те же мостовые, местами требующие ремонта. И бесконечная, вездесущая пыль. Деревья — каштаны, дубы и пирамидальные тополя, высаженные густыми рядами вдоль дорог, — должны были эту пыль побеждать, но верх одерживала серая мелкая напасть, проникающая при первом же ветре в дома через неплотно закрытые рамы. Нового водопровода в городе до сих пор не построили, а старый уже не мог удовлетворить запросы растущего населения. Жителей спасали колодцы во дворах, правда, вода в них не везде годилась для питья. Канализацией город тоже пока не обзавёлся, и её роль выполняли выгребные ямы и золотари.

Зато улицы — широкие и прямые, словно расчерченные по линейке военного топографа. По обеим сторонам тянулись деревянные или одноэтажные саманные домики под черепичными или металлическими крышами. Впрочем, и каменных строений становилось всё больше. Двух- и трёхэтажные особняки богатых купцов и казённые здания из местного ракушечника, добываемого прямо в черте города, придавали центру солидный вид. Керосиновых фонарей хватало, но толк от них был невелик: они скорее служили маяками редким прохожим, оказавшимся в кромешной тьме, чем освещали путь. Нет ни конки, ни омнибусов, да и зачем они нужны, если город от края до края можно пройти пешком за три четверти часа? А на лихаче и пятнадцати минут хватит.

Только Ардашев всех этих минусов не замечал. Он здесь родился, и милее Ставрополя для него места на земле не существовало. Ветер, жара и пыль летом, снежные заносы и свирепые метели зимой казались ему родными и привычными. Без них Ставрополь — не Ставрополь. Они его часть, как и утреннее многоголосье птиц, и дурманящий аромат степных трав, обволакивающий город весной, и фруктовые сады, скрывающие в своей тени почти каждый дом. И холодные родники, бьющие на склонах возвышенности. И местные реки — Ташла, Желобовка, Мамайка — пусть мелки, но зато есть озеро Рыбное! А благодатная тишь Архиерейского леса и прохлада Ртищева пруда! А сколько великих людей, коими гордится Россия, ступали по этим камням! Пушкин, Лермонтов, Толстой… Да и сами российские самодержцы не раз навещали эту тихую степную крепость.

А горожане? Улыбчивые, приветливые, готовые прийти на помощь каждому, кто в ней нуждается. Кто они, ставропольцы? Это причудливая смесь: великороссы, малороссы, армяне, потомки поляков, сосланных когда-то сюда в ссылку, немцы, евреи, греки, татары, грузины… И все они — сорок с лишним тысяч человек — живут мирно, бок о бок. А храмы, чьи купола горят золотом на солнце! А Иоанно-Мариинский монастырь! А Николаевский проспект с Тифлисскими воротами, напоминающими Триумфальную арку в Париже! Да, это не Париж, чего уж там, Ставрополь не так блестящ и ухожен, как французская столица, но он родней и ближе каждому, чьё сердце впервые забилось на этой южной щедрой земле.

Не прошло и десяти минут, как извозчик уже снимал чемодан Ардашева с задков коляски у знакомых ворот дома под номером семь.

Гром — молодой пёс неопределённой породы с белым пятнышком на лбу, весело лая, первым почуял «своего» через забор. Стоило Ардашеву войти в калитку, как собака кинулась к нему и, яростно виляя хвостом, начала описывать круги, вымаливая ласку и повизгивая от восторга. Клим не удержался, поставил чемодан на дорожку и принялся трепать пса за ушами. Тотчас Гром повалился на спину, подставляя брюхо и приветствуя члена семьи. Не почесать пузо дворняге было сродни страшному греху, и Клим не отказал верному другу в сём удовольствии.

— Кто это к нам пожаловал? — открыв дверь дома, воскликнул отец.

Пантелей Архипович Ардашев в свои шестьдесят восемь лет себе не изменял и поесть любил, о чём свидетельствовал заметный живот. За годы разлуки с сыном он стал практически полностью седым, да и густые усы обвисли сильнее, но взгляд остался прежним — цепким и живым. Хозяин дома облёкся в длинный синий шлафрок с атласными отворотами поверх нательной рубахи. Под полами виднелись загнутые носы восточных чувяк, правда, теперь они были тёмного цвета, а не расшитые золотом, как в былые времена.

— Клим явился! — радостно гаркнул родитель, так что эхо прокатилось по двору. — Иди, мать, встречай!

— Климушка! — всплеснула руками Ольга Ивановна Ардашева, женщина шестидесяти трёх лет, появившаяся на крыльце в сером чепце и длинном синем платье незамысловатого покроя. Когда-то она славилась ослепительной красотой, но даже сейчас, несмотря на морщинки, в её чертах проступали следы былого обаяния. — А что ж ты опять нам телеграмму не прислал? Мы бы в Невинку хоть экипаж выслали!

— А у него фасон такой — не предупреждать. Сюрпризы делать. Ты разве не поняла? — буркнул отец, скрывая за ворчанием радость, и крепко обнял сына.

— Нет никакого фасону, — заступилась за Клима мать, целуя его в щёку. — Просто он нас жалеет. Не хочет причинять лишних хлопот. — Она вдруг обернулась и позвала: — Глаша, смотри, кто приехал!

— Ой, Климушка! — вытирая ладони о белоснежный фартук, из летней кухни выбежала женщина, чей возраст уже давно перевалил за пятый десяток. — Какой же вы красавец стали! Настоящий барин!

— Тёть Глаш, ну что вы опять меня барином кличете? Какой я вам барин? — улыбнулся Клим, обнимая старушку.

— Вот-вот, Глафира, — вмешался отец. — Напомни ему, как он хулиганил в детстве и батюшке в Казанском соборе рожки показывал во время проповеди!.. Барин, говоришь? Да не ты ли этого барина смелости учила, когда он, увидев свою тень на стене, так испугался, что реветь белугой начал, бормоча, что за ним «чёрный человек» ходит… Эх, были времена!

— Пойдёмте в дом, — предложил Клим, подхватывая чемодан. — Я вам подарки из Парижа привёз. И тётю Глашу тоже не забыл…

— Ура! — воскликнул отставной полковник от инфантерии, а ныне гласный Городской думы. — Вперёд! А потом — за стол!

Уже через полчаса в садовой беседке, увитой виноградом, Глафира накрыла стол скатертью с мережкой. Появились простые, но такие милые сердцу закуски, от которых у любого парижанина потекли бы слюнки: тонко нарезанная розовая ветчина с прослойками нежного жирка, сулугуни, свежая зелень с собственного огорода, молодой картофель, присыпанный укропом, осетровый балык, паюсная икра, масло в маслёнке и бастурма. В центре водрузилось блюдо с колечками домашней колбасы и ломтями холодной варёной говядины. Тут же — домашняя горчица. А рядом — запотевший кувшин с холодным квасом. Отец торжественно принёс из погреба графинчик с кизиловой настойкой и вишнёвой наливкой.

Они сидели вчетвером, усадив рядом и горничную, и мирно беседовали, вспоминая те времена, когда жили совсем на другой улице, а Клим был маленьким проказником. Птицы, точно желая присоединиться к беседе, весело чирикали в густых кронах яблонь, груш, абрикосов и вишен. Тягучий, сладкий аромат спелых фруктов, нагретых солнцем, наполнял сад, смешиваясь с запахом петуний и резеды.

Наконец, утолив первый голод, отец достал любимый чубук, набил его турецким табаком и с наслаждением задымил. Клим тоже щёлкнул портсигаром и закурил папиросу. Выдержав паузу и выпустив колечко дыма, Пантелей Архипович прищурился и спросил:

— Ну, что расскажешь, сынок? Зачем в Париж-то ездил? Чай не на мамзелей бесстыжих смотреть?

— Да так, ничего особенного, — уклончиво ответил Клим, стряхивая пепел. — Послали корреспондентом первую в мире автогонку осветить.

— Постой-постой, — хитро повёл кустистой бровью отец, — ты же у нас дипломат, чиновник особых поручений, а не газетный писака. Или уже сменил профессию? Разжаловали?

Мать неожиданно встала и молча вошла в дом. Клим не успел ответить. Вскоре Ольга Ивановна вернулась, держа в руках сложенную газету, и, передав её сыну, сказала с ноткой гордости в голосе:

— Вот, Климушка, мы тут с отцом глазам не поверили, когда прочли в «Новом времени», что ты не только французского премьер-министра спас, но и нашего посла от бомбы уберёг. Говорят, тебя орденом хотят наградить. Отца даже губернатор к себе пригласил. Поздравлял. О тебе всё расспрашивал… Даже его преподобие отец Афанасий — настоятель Успенского храма — молебен отслужил за твоё здравие. Правда, не в церкви, а в этой самой беседке, после того как они с отцом третью бутылку сливовой настойки приговорили. Ну ты знаешь отца Афанасия…

— Оля, что ты такое наговариваешь! — притворно возмутился Пантелей Архипович. — Опомнись! При сыне-то!

— Да мне Глаша не даст соврать. Правда, Глафира?

Горничная скромно опустила глаза и, улыбаясь в угол фартука, промолчала.

— Так на этой самой первой международной автомобильной гонке всё и случилось, — пролепетал Клим, чувствуя себя мальчишкой, пойманным с поличным, и точно оправдываясь за смелый поступок.

— Да не мучь ты ребёнка! — опять вступилась мать, гладя сына по руке. — Прямо узурпатор египетский, а не отец!

— Это где ж ты слов таких мудрёных нахваталась? — усмехнулся бывший полковник, пуская дым. — Не в любовных ли романах, что по ночам читаешь?

— Пусть мальчик приведёт себя в порядок с дороги, ополоснётся и отдохнёт. Он устал, путь-то проделал неблизкий. Разве не видишь, круги под глазами?

— А мы бутылочку допьём и пойдём.

— Да когда такое было, чтобы ты с кем-нибудь после первой бутылки останавливался?

— Ладно-ладно, не ругайся, — примирительно поднял руки хозяин дома.

Пантелей Архипович наполнил до краёв рюмки и, подняв свою, торжественно произнёс:

— Я рад, сынок, что могу тобой гордиться. Не посрамил фамилию. За тебя, любимый ты наш! За твоё здоровье!

Когда все закусили, отец сказал:

— Ступай, родной, отдыхай. А вечером, если проснёшься, посидим здесь, когда жара спадёт, поболтаем. Расскажешь, как там эти лягушатники живут.

Клим поднялся, чувствуя, как усталость шести дней пути наваливается на плечи тяжёлым грузом, и прошёл в дом. В его комнате всё было по-прежнему: и узкая кровать, и этажерка с книгами, и вид из окна на сад. Но стоило ему прилечь на прохладные, пахнущие лавандой простыни, как сознание начало мутнеть. Он провалился в долгий, вязкий, тянувшийся до самого утра сон, полный странных видений. Ему казалось, что он читает увлекательный роман, держит его в руках, но вот беда — у книги кто-то безжалостно вырвал первые два десятка страниц, и теперь он никак не может понять, с чего же началась эта загадочная история.

Проснувшись, Клим первым делом подумал о фотографическом салоне Тусунова. Позавтракав на скорую руку, он надел котелок, хранившийся в шкафу, взял саквояж, в который положил отобранный у Огюста Ковета кинжал, и вышел на улицу. Извозчика нашёл сразу и велел везти по известному адресу.

Фотоателье знаменитого на весь город мастера светописи располагалось в центре, занимая второй этаж добротного каменного здания. Поднявшись по деревянной лестнице, Ардашев очутился в просторной приёмной, где пахло фиксажем, лавандой и свежей краской. Видимо, недавно здесь делали ремонт. Стены украшали многочисленные портреты: бравые офицеры, жеманные дамы в кринолинах, серьёзные купцы с довольными лицами.

Хозяин фотомастерской Исайя Маркович Тусунов, человек преклонных лет с живыми, проницательными глазами за стёклами очков в золотой оправе, встретил раннего посетителя с профессиональной учтивостью.

— Чем могу служить молодому человеку? — осведомился он, потирая сухонькие руки. — Желаете портрет? Одиночный или семейный?

— Не сегодня, Исайя Маркович, — ответил Клим, доставая из кармана сюртука тот самый снимок, найденный в парижской мансарде. — Взгляните на эту карточку. Ваша работа?

Старик взял паспарту, поднёс к глазам, затем, щурясь, подошёл к окну.

— Моя, чья же ещё? — прошамкал он беззубым ртом. — Вон и тиснение моё, и виньетка старого образца. Я такие заказывал в Варшаве лет двадцать назад.

— А вы помните, кто на ней изображён?

Фотограф вздохнул, и по его лицу пробежала тень печали.

— Как же не помнить… Такую красоту и такую беду забыть мудрено. Я ведь эту карточку даже на витрине выставлял как образец искусства. Девушка была необычайно хороша, просто ангел. Но потом пришлось убрать.

— Почему?

— Грех случился, сударь. Страшный грех. Учительница она была, французский преподавала. А потом вдруг ни с того ни с сего наложила на себя руки. Сбросилась с колокольни Казанского собора. Весь город тогда ахнул.

— Когда это произошло?

— Давно. Ещё в семьдесят втором, по осени. Аккурат, когда шёл громкий процесс по смертоубийству в Воронцовской роще.

— Убийству?

— Ну да. Зарезали тогда отставного поручика Захара Миловидова. Сына нашего предводителя дворянства Нестора Петровича. Генерал тогда чуть с ума от горя не сошёл. Единственный наследник был.

— А как звали эту девушку? — настойчиво спросил Ардашев.

Тусунов снял очки и принялся протирать их платочком, силясь вспомнить.

— Имя… Имя простое было — Наталья. А вот фамилия… — Он наморщил лоб. — Вылетела из головы. Помню только, что она с цифрой семь была связана. То ли Семёнова, то ли Семёркина… Нет, не вспомню. Старость — не радость.

— Спасибо, Исайя Маркович, вы мне очень помогли.

Клим поклонился и покинул салон.

Следующим пунктом в его маршруте значился Казанский кафедральный собор. Величественный храм с золотыми куполами, видимый из любой точки города, возвышался на Крепостной горе. Настоятель отец Василий принял дипломата в церковной сторожке. Выслушав историю о самоубийце, священник перекрестился.

— Слыхал я о том случае, хоть и служил тогда в другом приходе. Прежний настоятель отец Алексий, царствие ему небесное, рассказывал. Нашли при ней короткую записку: «Матушка и батюшка, простите грешницу». И всё. Ни имён, ни причин.

— А где её похоронили?

— Самоубийц, как известно, на освящённой земле хоронить не положено. Упокоилась она за оградой. А вот где именно — это вам в Духовную консисторию надлежит обратиться, на Александровскую улицу. Там метрические книги хранятся.

До консистории Ардашев добрался пешком. В сером казённом здании чиновник первого стола — мужчина с редкими рыжими усами, в мундире титулярного советника со следами перхоти — поначалу не хотел тратить время на поиски старых записей. Однако, увидев бумагу с министерскими печатями и подписью самого Гирса, тут же переменил тон и опрометью бросился в архив.

Через четверть часа запылённая метрическая книга Успенского кладбища за 1872 год лежала перед Климом. Палец чиновника скользнул по пожелтевшим страницам и ткнул в строку.

— Вот она! — изрёк он. — Наталья Семицветова. Погребена за оградой Успенского кладбища, с западной стороны, у оврага. Номер 29.

«Семицветова! — мысленно воскликнул Клим. — Семь цветов! Вот она, цифра семь, о которой говорил фотограф… Стало быть, именно её платок хранил Франсуа Дюбуа. И буквы, выходит, были не латинские, а наши русские — Н и С. И в бреду он упоминал что-то похожее на её фамилию».

Ардашев попросил сделать выпись и заверить её печатью консистории. Получив справку, он зашагал в обратном направлении.

Бульвар Николаевского проспекта, главная артерия города, обсаженная каштанами и дубами, был, как всегда, прекрасен, и прогулка по тенистой аллее доставила истинное наслаждение. Пройдя через Тифлисские ворота, он повернул налево — к Успенскому кладбищенскому храму.

Найти заброшенный, заросший бурьяном холмик без креста удалось не сразу, но помогла старая берёза, посаженная давным-давно чьей-то заботливой рукой. Под ней лежал серый, поросший мхом камень с выбитым номером — 29. Ардашев снял котелок и постоял в тишине. Ветер шелестел листьями, словно пытаясь нашептать разгадку старой трагедии.

«Господи, сколько лет прошло, и на землю вновь вернулось горе, постигшее когда-то и покойницу, и её семью». Клим перекрестился, надел котелок и направился обратно, к Тифлисским воротам. «Смертью занималась полиция, это бесспорно, — мысленно рассуждал Клим. — А нет ли связи между смертоубийством сына предводителя дворянства и самоубийством учительницы?.. Пожалуй, это можно выяснить, но для этого надо отыскать тех, кто вёл тогда дознание. Стало быть, следует посетить полицейское управление».

И вновь Ардашев шествовал с саквояжем по Николаевскому проспекту, поднялся по соборной лестнице и миновал Барятинский парк. Здесь, совсем неподалёку от Казанского собора, и находилась городская полицейская власть.

Дежурный околоточный, старый служака с седыми усами, справился о цели визита незнакомца. Клим подробно изложил дело и для пущей важности добавил, что приехал сюда из Петербурга. А бумага с водяными знаками произвела такое ошеломляющее впечатление на слугу закона, что он, невольно вытянувшись по струнке, провещал:

— Приставом второй части тогда был Макар Остапович Поднебес. Жив он, курилка, слава богу. На покое нынче. Домик у него собственный, на Первой Заташлянской улице. Там его и ищите, ваше благородие.

Извозчики на Ташлу ездить не любили — городская окраина. Не дороги, а так, одно название. Но три гривенника сделали возницу покладистым.

Район, расположенный в низине у реки, считался местом тихим и патриархальным, с садами и огородами. Домик отставного пристава долго искать не пришлось. Первый попавшийся прохожий указал на утопающую в зелени фруктовых деревьев хатку. Клим остановился у калитки. Залаяла собака, и, увидев незнакомца, вышла пожилая женщина.

— Вам кого, сударь?

— Макар Остапович Поднебес здесь живёт?

— Да, а что вы хотели?

— Я прибыл к нему из Петербурга по делам службы. Я чиновник по особым поручениям Министерства иностранных дел Клим Пантелеевич Ардашев. Если угодно, могу предъявить бумагу.

— Нет-нет, ничего не нужно, проходите, — вымолвила пожилая женщина, на которую слова «чиновник по особым поручениям» произвели магическое действие.

Сам хозяин сидел на веранде и пил чай из блюдца.

— Вот, Макар, гостя привела, — сказала она мужу, — из самой столицы к тебе пожаловал.

Старик вытер полотенцем рот и поднялся.

— Прошу вас, сударь, присаживайтесь, — по-простому пригласил он. — Супружница моя вам сейчас стакан принесёт и блюдце, варенье вот клубничное, этого года. Угощайтесь.

— Нет-нет, не стоит беспокоиться. Я ненадолго. Благодарю.

— И чем же это я Петербург заинтересовал? — с хитрой улыбкой спросил Поднебес.

— Мне поручено расследовать обстоятельства одного преступления, которое, как выяснилось, связано с убийством сына предводителя дворянства Захара Миловидова. Мне сказали, что именно вы тогда и вели дознание. Я хотел бы выяснить у вас все обстоятельства дела.

— Вы уж не извольте гневаться, сударь, но я старый полицейский пёс и многое повидал на своём веку. Соблаговолите предъявить ваши документы.

Клим достал бумагу, выданную ему Клосен-Смитом, и передал хозяину дома. Тот вынул складной лорнет и, открыв его, приложил к глазам.

— Да-а-а… — протянул он. — За всю свою жизнь я не встречал человека с такими полномочиями. — Он поднял глаза на гостя и спросил: — Тут написано: Клим Пантелеевич Ардашев. Уж не Пантелея ли Архиповича вы сын?

— Да.

— О! — воскликнул он. — Как вы возмужали! А я ведь вас гимназистом ещё помню.

Клим улыбнулся в ответ и слегка качнул головой.

Поднебес чиркнул спичкой и, закурив папиросу, произнёс:

— Такое дело не забудешь. Громкое было, на всю губернию гремело. Двадцать пятого ноября семьдесят второго года это стряслось. — Старик затянулся крепким табаком и начал рассказ: — Зарезали тогда в Воронцовской роще, в аккурат у пруда, поручика в отставке Захара Миловидова. Мерзкий был тип, доложу я вам, хоть и дворянского сословия. Пьяница, картёжник и бабник. А убийцей оказался телеграфист с почтамта Фёдор Фролов.

— За что же он его? — спросил Клим.

— За любовь поруганную. Была у Фролова зазноба — Наталья Семицветова, учительница. Ходила она в дом к Миловидовым, давала уроки французского его младшей сестре. И вот однажды, значит, приходит она, а девочки-то и нет — уехал отец с прислугой, дочерью и друзьями на пикник, на озеро Рыбное, а учительницу предупредить забыли. Захар дома один ошивался. Он всю ночь пропьянствовал где-то и только проснулся. Впустил её, да и снасильничал. — Бывший полицейский покачал головой. — Вскоре поняла бедняжка, что приплод будет. А у неё с Фроловым дело к свадьбе шло. Рассказала она всё жениху. Тот, конечно, вскипел. Передал обидчику записку на французском, будто от Натальи, и назначил «свидание» в городском саду. Подкараулил отставного поручика и прикончил. Ударил кавказским кинжалом прямо в шею.

— Кинжал нашли?

— Да. Мы воду из пруда спустили, он там, в иле, и лежал. Горцы тогда ими открыто торговали, на Нижнем базаре у любого черкеса купить можно было. Да и мода пошла — ковры на стены вешать, а на них — оружие да рога винные.

— А что с Фроловым стало?

— Арестовали его. Наталья, чтобы спасти Фёдора, по совету адвоката письмо суду написала, всё как есть изложила — и про срам свой, и про беременность. Да только злые языки её на смех подняли, затравили девку. Не вынесла она позора, кинулась с колокольни. Погубила и себя, и нерождённое дитя. Похоронили её за оградой Успенского кладбища, так что в одной могиле лежат двое. А Фролова судили, на каторгу отправили. — Старик помолчал, глядя на заходящее солнце. — Интересный он был малый, этот Фролов. Воспитывался в семье городского архитектора Безымянского, но фамилия у него осталась матушкина. Окончив курсы телеграфистов, служил на почте. Замышляя убийство Захара Миловидова, главный промах допустил не в языке, а в том, что для записки использовал чистый край телеграфного бланка, который он обрезал. У почтового уведомления цвет жёлтый, не такой, как у обычной бумаги. По нему я и смекнул, где убийцу искать. А потом ещё и мальчишка нашёлся, через которого он отставному поручику «любовную» весточку послал. При обыске у Фёдора в летней кухне мы тогда запрещённую книжку отыскали. Название как сейчас помню: «Катехизис революционера». Понятное дело, тут и жандармы к делу подключились. В общем, навешали ему каторжных годков по самую старость. А через какое-то время депеша прилетела из столицы: сбежал Фёдор Фролов по дороге на Нерчинские рудники вместе с дружком-анархистом. И ведь как ушли! Это вам не через дырку в заборе вылезти! Ночью их увезли с этапа на санях. Потом беглецы пересекли пол-Сибири, добрались до самого океана и сели на американское китобойное судно. А вы же понимаете, два бродяги в рванье… Кто их на пароход пустит? Значит, им кто-то с самого начала помогал: переодел в приличное платье, сунул в руки паспорта на имена каких-нибудь купцов или приказчиков. И капитану тому дали на лапу столько, что тот на оба глаза слепым сделался и в трюме их до самой Америки провёз. Там их следы и затерялись. С тех пор ни слуху ни духу. Нам прислали циркуляр: мол, беглый каторжник Фролов может объявиться в Ставрополе, в семье отчима, архитектора Безымянского. Глупость, да и только. Он что, сумасшедший — на каторгу возвращаться?

— А с какого возраста он у архитектора воспитывался?

— С семи лет.

— Где он жил до этого?

— А пёс его знает, — пожал плечами отставной пристав. — Тёмная там история была, связанная с каким-то молодым судебным чиновником. Я уже подробностей и не упомню.

Клим достал из саквояжа кинжал и сказал:

— Взгляните, Макар Остапович. Не узнаёте ли эту вещицу?

Поднебес вновь вытащил лорнет, взял оружие и долго его вертел, осматривая рукоять и ножны. Вдруг руки его задрожали.

— Господи помилуй… — прошептал он. — Тот самый кинжал!

— Вы уверены?

— Как перед иконой говорю! Видите, кончик ножен обломан? Это я их тогда о камень чистил, когда из грязи достал. И ещё… — Он провёл пальцем по металлу. — Тут цифра семь была выбита. Мастера так метят детали — клинок, ножны, гарду, чтобы не перепутать при сборке. А здесь, глядите, спилено всё! Напильником прошлись, свежим.

— Но позвольте, — удивился Клим. — Это же вещественное доказательство, орудие убийства. Оно должно быть уничтожено по приговору суда. Разве нет?

— Должно, — признал старик. — Акт об этом составляли. Подписывал его судебный пристав и я — как представитель полиции. Пристав этот… Топорков его фамилия… он меня тогда попросил подмахнуть бумагу заранее. Мол, кузнец занят, позже перерубит, а отчётность горит. Я и подписал, дурья башка. Поверил ему. Выходит, обманул он меня?

— Выходит, так, — мрачно заключил Ардашев, забирая оружие. — А кто такой этот Топорков?

— Николай Михайлович Топорков. Сейчас он в большой силе. Статский советник, исполняет должность судьи окружного суда. Важная птица.

— Больше ничего не скажете? Может, ещё что известно?

— Да нет, — пожал плечами бывший полициант, — не знаю, что и добавить. Много воды с тех пор утекло, а память уже не та…

— Ну что ж, — Клим поднялся, — благодарю. Вы мне очень помогли. До свидания.

— Всех благ! А батюшке своему привет от меня передавайте. Давно его не видел.

— Обязательно.

Клим покинул Заташлянскую улицу. Об извозчике в этой части города нечего было и думать. Он зашагал по кривым переулкам вверх, перешёл по деревянному мостику через быструю Ташлу и выбрался на улицу Казачью.

На перекрёстке с Казанской Ардашев невольно остановился. Нахлынули воспоминания пятилетней давности. Именно здесь, в арке гостиницы «Херсон», он обнаружил труп всемирно известного прорицателя и магнетизёра Осипа Вельдмана. И пока он бегал за городовым, труп бесследно исчез… «Да, — вздохнул Клим, — были времена… И кто тогда знал, как сложится судьба Ферапонта и Софии?»[70]

И опять Николаевский проспект. Клим, улыбнувшись, подумал, что, если нужно найти в Ставрополе человека, чей домашний адрес неизвестен, достаточно в воскресный день сесть на скамейке центральной аллеи проспекта и просто ждать. Тот, кого вы ищете, обязательно в течение дня пройдёт мимо. Горожане по воскресеньям после посещения храмов, надев лучшие наряды, всенепременно прогуливаются по Николаевскому. На втором месте по популярности — Воронцовская роща. Конечно же, в городе есть и первый на Кавказе театр, а в дни ярмарок публику веселят и цирк-шапито, и зверинец, и разного рода аттракционы. Местная интеллигенция любит посещать музеи. Их здесь три: музей при Губернском статистическом комитете, Епархиальное церковно-археологическое древлехранилище и музей наглядных учебных пособий при Дирекции народных училищ. На Воронцовской улице есть и частная картинная галерея купца Папасова[71]. Да и библиотек в Ставрополе предостаточно. Словом, культурной жизнью губернская столица не обделена.

Архив окружного суда находился в том же здании, что и сам дворец Немезиды. Старенький архивариус, похожий на сушёный гриб, долго ворчал, не желая искать дело двадцатилетней давности, но документ с печатью и серебряный рубль сделали его сговорчивее.

Толстая папка, перевязанная бечёвкой, легла на стол. Ардашев быстро листал пожелтевшие страницы, пахнущие тленом. Вот протоколы допросов, заключение врача, приговор… А вот и акт.

«Сего числа, — гласил документ, — вещественное доказательство по делу об убийстве отставного поручика Миловидова, а именно кинжал кавказского образца, был уничтожен путём перерубания клинка на три части в кузнечной мастерской на Казанской улице, дом 15. Акт составлен судебным приставом коллежским асессором Топорковым Н. М. согласно постановлению окружного прокурора статского советника И. М. Ван-дер-Шкруфа».

— Будьте любезны, — обратился Клим к архивариусу, — сделайте мне заверенную копию этого листа. И поставьте гербовую печать.

Ждать пришлось недолго; получив нужный документ, Ардашев, не теряя времени, поднялся на второй этаж присутственного места, где располагались камеры[72] судей.

Статский советник Топорков, тучный мужчина с багровым лицом и мясистым носом, сидел за массивным дубовым столом и просматривал бумаги. Увидев вошедшего без доклада незнакомца, он нахмурился.

— Кто таков? Как смеете врываться?

— Чиновник особых поручений Министерства иностранных дел Клим Ардашев, — представился визитёр.

Он подошёл к столу, положил перед судьёй развёрнутый лист с министерской печатью, а потом достал из саквояжа кинжал и разместил его рядом.

— Я пришёл узнать, Николай Михайлович, каким образом это орудие убийства, которое вы, согласно акту, уничтожили двадцать два года назад, оказалось в Париже и снова пущено в ход?

Топорков посмотрел на кинжал в ножнах, и краска мгновенно сбежала с его лица, сменившись мертвенной бледностью. Он вскочил, опрокинув стул, но тут же зацепился взглядом за подпись на документе.

— Что… Что это значит? — прохрипел он, пытаясь вернуть самообладание. — Какое право вы имеете? Ваша бумага подписана министром иностранных дел, а не юстиции! Я не обязан отвечать на вопросы лица, не уполномоченного законом! Убирайтесь!

— Я уйду, — спокойно ответил Клим, убирая документ и оружие. — Но этот вопрос вам скоро зададут другие люди. Они как раз и будут из упомянутого вами министерства. И вот тогда ссылками на ведомственную принадлежность вы уже не отделаетесь.

Ардашев оставил судью в состоянии, близком к апоплексическому удару. Теперь было ясно, где искать следующий ключ к этой запутанной истории.

С утра небеса над Ставрополем разверзлись. Июльский ливень обрушился на город с такой яростью, словно решил смыть его с лица земли. Потоки воды, срываясь с черепичных и железных крыш, превращались в мутные бурлящие реки, которые неслись по булыжным мостовым, увлекая за собой сухие ветки, сбитую ветром зелёную листву и дорожный мусор. Казалось, стихия вознамерилась очистить улицы не только от грязи, но и от человеческих грехов, накопившихся за долгие годы. Но это, увы, только казалось… Грехи, как и старые шрамы, водой не смываются.

Ольга Ивановна, стоя у окна, с тревогой смотрела на стекло, по которому, извиваясь бесконечными змейками, текла вода. Она покачала головой и посетовала:

— Клим, куда же ты в такую непогоду собрался? Света белого не видно, да и извозчика сейчас днём с огнём не сыщешь. Попрятались все, как воробьи.

— Мать дело говорит, — поддержал её Пантелей Архипович, откладывая газету и снимая очки. — Повремени, сынок. Не ровён час, простудишься перед дальней дорогой. Дела не волки, в лес не убегут.

— Не могу, — твёрдо ответил Клим, застёгивая сюртук. — У меня на сегодня намечены два визита, отлагательств не терпящие.

Отец тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно — упрямством сын пошёл в него, и, достав из прихожей большой чёрный зонт с костяной ручкой, протянул его Климу.

— Ну, коли так, ступай. Удачи тебе. И смотри под ноги, там сейчас реки разливанные.

Ардашев ступил за порог. Дождь барабанил по туго натянутому шёлку зонта, создавая вокруг него шумный водяной купол. Он поднялся по Барятинской и свернул на Воронцовскую улицу. Идти приходилось осторожно, выбирая места повыше, чтобы не промочить ноги.

Миновав квартал, он поравнялся с добротным двухэтажным особняком из пиленого камня. Это был дом купца Николая Христофоровича Папасова. Клим невольно поднял голову и взглянул на фронтон, где кирпичом выложили дату постройки — 1880. В памяти всплыла история трёхлетней давности, когда он распутывал дело о таинственной пропаже эскиза самого Леонардо да Винчи из картинной галереи этого почтенного негоцианта. «И кто тогда мог подумать, — усмехнулся про себя Ардашев, перепрыгивая через очередную лужу, — где этот рисунок в итоге окажется? Пути Господни и впрямь неисповедимы»[73].

Его путь лежал дальше, на Александровскую улицу, где проживала семья городского архитектора Безымянского. Дождь не утихал, превращая прогулку в испытание, но выбирать не приходилось, и Клим упорно шагал вперёд.

Нужный дом он нашёл быстро: он выглядел, словно игрушечный теремок, случайно попавший на тихую городскую улицу. Одноэтажный, но с угловой башенкой под чешуйчатой кровлей, он был настоящей визитной карточкой своего хозяина-архитектора. Вместо простых наличников окна обрамляла затейливая резьба, а центральное из них венчал фигурный кокошник. Даже крыльцо с точёными столбиками казалось не утилитарной пристройкой, а произведением искусства. Этот архитектурный изыск не кричал о богатстве, но говорил о безупречном вкусе и задавал тон всей улице.

Ардашев повернул бронзовую ручку механического звонка. За широкой резной дверью раздалась короткая дребезжащая трель, словно велосипедист просил пешехода уступить дорогу.

Спустя минуту створка отворилась, и на пороге появилась пожилая дама. Строгое тёмное платье с кружевным воротничком, тщательно уложенные седые волосы — весь её облик говорил об аккуратности, но испещрённое мелкими морщинками лицо казалось печальным.

— Что вам угодно, сударь? — тихо спросила она, разглядывая мокрого гостя.

— Простите за беспокойство. — Клим приподнял котелок. — Я к Николаю Матвеевичу по важному делу. Моя фамилия Ардашев. О встрече с ним я заранее не договаривался. Хотелось бы надеяться, что, несмотря на это, он соблаговолит меня принять.

Женщина кивнула и отступила в сторону, пропуская его внутрь.

— Проходите, пожалуйста. Раздевайтесь. Вот вешалка и стойка для зонтов. Муж в кабинете.

В прихожей отчего-то пахло воском, как в храме. Следуя за хозяйкой через небольшой, уютно обставленный зал, Клим вдруг замедлил шаг. Его взгляд зацепился за круглый столик у окна, накрытый вязаной скатертью. На нём стояла фотография в деревянной рамке — портрет молодого человека в форме телеграфиста. А рядом с карточкой, несмотря на дневное время, горела, роняя восковые слёзы, толстая церковная свеча.

Ардашев остановился как вкопанный. Пламя свечи дрожало, отбрасывая блики на лицо молодого человека, делая его почти живым.

— Простите, сударыня, — проговорил он, понизив голос. — Я, вероятно, явился не вовремя? У вас, кажется, горе?

Старушка обернулась, и в её глазах блеснули слёзы.

— Нет, что вы… Проходите к мужу, он ждёт.

— Видите ли, — мягко возразил Клим, не двигаясь с места, — я, собственно, хотел бы поговорить и с вами тоже.

Он полез во внутренний карман сюртука, достал фотографию Натальи Семицветовой, которую взял в комнате на рю Муфтар, и бережно протянул её женщине.

— Взгляните.

Хозяйка дома взяла снимок дрожащими руками. Едва взглянув на изображение, она судорожно вздохнула и прижала руку к губам.

На звук голосов из кабинета вышел высокий старик с благородным лицом и седой бородкой клинышком. Николай Матвеевич Безымянский, несмотря на восьмой десяток, держался прямо, но в его походке чувствовалась усталость человека, прожившего долгую и непростую жизнь.

— Кто здесь, Верочка? — спросил он, щурясь.

— Меня зовут Клим Ардашев, — ответил за хозяйку Клим. — Я привёз вам весть из Парижа. Там в вещах покойного, кроме фотографии барышни, был найден ещё и кружевной платок с вышитыми буквами «Н» и «С». К сожалению, он остался в полиции.

Женщина, не отрывая взгляда от снимка, прошептала:

— Наталья Семицветова…

Супруги переглянулись. В этом взгляде читалось всё: и боль, и страх, и смирение перед неизбежным. Они поняли, что гость знает их тайну.

— Пройдёмте в кабинет, — глухо предложил архитектор.

Когда они уселись в кресла, Ардашев первым задал вопрос:

— Скажите, вы получали письма от сына из Франции?

— Да, — тихо ответила Вера Игнатьевна.

— А вы отправляли ему послания на открытках с пейзажами?

— Нет, никогда, — покачала она головой. — Мы отправляли обычные письма в конвертах, да и то очень редко. А почему вы нас об этом спрашиваете?

— После его смерти меня допустили в комнату, где он жил, и дали возможность осмотреть его бумаги.

— Насколько я понимаю, вы тот самый Клим Ардашев, который спас премьер-министра Франции? — осведомился старик. — Читал о вас в «Новом времени».

— Совершенно верно, — подтвердил Клим.

— И вы точно не жандарм и не полицейский, а простой журналист? — продолжал допрос архитектор.

— Я чиновник по особым поручениям, служу в Министерстве иностранных дел. Мне поручено заниматься духовным завещанием вашего сына. В связи с чем мне выдана бумага, удостоверяющая мои полномочия.

Ардашев вынул из кармана документ и протянул его хозяину дома. Тот надел очки и принялся читать. Передав его обратно, сказал:

— Что ж, теперь всё ясно. Мы слушаем вас.

— Позвольте вопрос, который может показаться бестактным. Почему ваш приёмный сын Фёдор воспитывался в сиротском доме до семи лет?

Мать опустила глаза и промолчала, теребя платочек. Николай Матвеевич нахмурился, но тоже не проронил ни слова.

— Хорошо, — продолжил Ардашев. — Тогда, быть может, вы объясните мне другой момент: перед смертью ваш сын, называвший себя Франсуа Дюбуа, завещал сто тысяч франков — это тридцать семь с половиной тысяч рублей на наши деньги — ставропольскому «Убежищу для сирот».

— Сколько?! — ахнула Вера Игнатьевна, всплеснув руками. — Откуда у Феди такие деньги? Он же писал, что живёт скромно, книжные переплёты ставит…

— Это была банковская тратта, выписанная в Петербурге, своего рода передаточный вексель на предъявителя, — пояснил Клим. — Только вот от кого он её получил — неизвестно. Не вы ли её ему прислали?

— Нет! — твёрдо ответил архитектор. — Мы люди не бедные, но таких капиталов на данный момент у нас нет.

Родители снова посмотрели друг на друга, и в их молчании Ардашев почувствовал недосказанность.

— Указывал ли Фёдор в письмах свой точный парижский адрес? — спросил он.

— Никогда, — ответила мать. — Мы долго не получали от него весточек. Думали, сгинул. И только в этом году пришло несколько писем. Некоторые из них, кстати, были явно вскрыты, печать сломана… Он писал, что работает в переплётной мастерской неподалёку от площади Сен-Мишель. Ничего серьёзного не сообщал, берег нас. Даже подписывался просто: «Ваш сын».

Клим поднялся, собираясь уходить. У двери он обернулся и задал последний вопрос:

— Кто вам сообщил о его смерти? Российские газеты об этом не писали.

Николай Матвеевич промолчал, глядя в пол.

— Гадалка поведала, — пряча глаза, ответила Вера Игнатьевна. — Я ходила к одной… Она карты раскинула и сказала: «Нет его больше. Кровь, казённый дом и дальняя дорога в никуда». Вот я и зажгла свечу…

Ардашев поблагодарил стариков и взялся за ручку двери.

— Постойте! — окликнул его архитектор. В его голосе звучала горечь. — Фёдор умер. Его больше нет. Что же вы пытаетесь теперь разузнать? Зачем ворошить прошлое?

— Мне поручено выяснить природу появления векселя, — серьёзно ответил Клим. — Если эти деньги получены преступным путём или украдены, то наш консул в Париже будет обязан вернуть их законному владельцу или французскому правительству. А если они чисты, то пойдут ставропольским сиротам, как и хотел ваш сын.

Старик кивнул, соглашаясь с доводом, и тихо произнёс:

— Удачи вам, молодой человек.

Дождь и не думал прекращаться. Небо затянуло свинцовой пеленой, и сумерки сгустились раньше времени. Ардашев раскрыл зонт и перешёл на другую сторону улицы.

Его следующая цель находилась совсем рядом — почти напротив особняка архитектора располагался дом, занимаемый жандармским отделением.

Дежурный унтер-офицер, увидев столичную бумагу с подписью министра, немедленно доложил начальству. Через минуту Клима пригласили в кабинет.

Ротмистр Берг, мужчина лет сорока с холёным лицом и напомаженными усами, встал из-за стола навстречу посетителю.

— Чиновник особых поручений Министерства иностранных дел Ардашев, — представился Клим, не подавая руки, и положил документ на стол.

Берг пробежал глазами бумагу, и его брови поползли вверх.

— Впечатляет, — усмехнулся он, возвращая документ. — Чем могу быть полезен нашему внешнеполитическому ведомству? Внимательно слушаю.

Ардашев сел без приглашения и начал рассказ. Он поведал жандарму историю Фёдора Фролова: убийство в парке, суд, каторга и дерзкий побег. Затем перешёл к парижским событиям, упомянув Дюбуа, вексель на сто тысяч и связь покойного с анархистами.

Ротмистр слушал молча, поигрывая серебряным цанговым карандашом.

— История занимательная, — заметил он, когда Клим замолчал. — Но при чём здесь я?

— А при том, господин ротмистр, — жёстко сказал Ардашев, — что совершенно ясно: вся корреспонденция, идущая из-за границы в Ставрополь, подлежит негласному выборочному контролю. А уж письма, адресованные семье Безымянских, чей сын бежал с каторги и находится в розыске, перлюстрируются в обязательном порядке.

Клим подался вперёд, сверля жандарма взглядом.

— Стало быть, узнать место работы беглого каторжанина можно было только из двух источников: либо от самих Безымянских, что практически было невозможно, либо от начальника жандармского отделения, через чьи руки проходили копии всех писем. То есть от вас.

Берг перестал играть карандашом, его лицо окаменело.

— Выходит, — продолжал чиновник по особым поручениям, — вы прекрасно знали, что государственный преступник Фролов осел в Париже и трудится переплётчиком на рю Серпант. Но вы не сообщили об этом в департамент полиции. А ведь если бы вы исполнили свой долг, служащие заграничной агентуры при посольстве моментально установили бы его личность, выследили и потребовали у французских властей его выдачи. Но этого не произошло.

— Вы делаете слишком смелые выводы, сударь, — процедил Берг.

— А знаете, почему вы молчали? — продолжил Клим, не обращая внимания на реплику. — Потому что сведения из перлюстрированных писем Фролова не уходили в столицу, а оседали здесь, в Ставрополе. И это могло произойти только при вашем попустительстве. Вы передавали эти сведения третьему лицу, которое собиралось расправиться с Фёдором Фроловым. — Ардашев сделал паузу и заключил: — Стало быть, вы, господин ротмистр, как начальник жандармского отделения являетесь пособником в подготовке убийства.

Берг вдруг рассмеялся — громко, но неестественно.

— Какая чушь! — воскликнул он, откидываясь в кресле. — А вам не приходило в голову, уважаемый Лекок[74], что убийца мог просто подкупить почтальона? И тот за пару рублей давал ему почитать письма перед вручением адресатам? Там он и узнал про переплётную мастерскую, а?

— Маловероятно, — парировал Ардашев. — Даже если почтальон был бы подкуплен, то письма всё равно попадали бы к вам для перлюстрации. Таков порядок. И если бы вы добросовестно исполняли службу, информация ушла бы в Петербург, и Дюбуа был бы арестован полицией, а не зарезан в кустах. Но ареста не случилось. Значит, вы намеренно скрывали беглеца, чтобы дать возможность убийце добраться до него первым.

— Я даже не знаю, как реагировать на эту белиберду, которую вы тут несёте! — Лицо ротмистра пошло красными пятнами. — Пожалуй, я попрошу вас удалиться. Вы меня поняли?

— С большим удовольствием. — Клим поднялся, брезгливо оправив сюртук. — Мне неприятно находиться в одном помещении с офицером, торгующим честью. Не сомневаюсь, что после моего рапорта министру внутренних дел в отношении вас будет назначено служебное расследование. Честь имею.

Он покинул жандармское отделение, оставив его начальника в бессильной ярости.

Вечером, когда за окнами сгустилась тьма, а дождь сменился мелкой моросью, Ардашев сидел в гостиной напротив отца. Между ними шла нешуточная шахматная битва. Пантелей Архипович, попыхивая трубкой, сделал ход конём и хитро посмотрел на сына.

— Что-то ты, Клим, всё пропадаешь где-то. Дома тебя не застать. Уж не тайну ли опять какую распутываешь?

Сын молча отставил взятую фигуру, полез в саквояж, стоявший в углу, и извлёк оттуда кавказский кинжал в ножнах.

— Взгляни, отец.

Отставной полковник взял оружие, внимательно осмотрел клинок и потрогал пальцем лезвие.

— Добрая сталь, — заключил он. — Старой работы. И ножны характерные… Постой-ка.

Он нахмурился, приглядываясь к рукояти, а потом проговорил:

— Таким вот кинжалом много лет назад убили отставного поручика Захара Миловидова в Воронцовской роще. Шумное было дело.

— Так и есть, — кивнул Клим. — Это тот самый кинжал. Только цифру семь, которой мастер пометил детали, кто-то старательно спилил в трёх местах. А убил поручика тогда пасынок архитектора — Фёдор Карлович Фролов.

Пантелей Архипович положил кинжал на стол и тяжело вздохнул.

— Эх, сынок… в опасное дело ты ввязался. Разворотил старое осиное гнездо. Там, где замешана месть и давние грехи, всегда кровью пахнет. Будь осторожен. Если хочешь, я могу тебя сопровождать. Тряхну стариной, рука-то ещё тверда. Да и револьвер я держать ещё не разучился.

— Спасибо, отец. — Клим с теплотой посмотрел на старика. — Но я справлюсь сам. Здесь нужна не сила, а холодный расчёт.

В ту ночь Ардашев долго не мог уснуть. Он лежал, слушая, как капли дождя стучат по карнизу, и обдумывал план действий на завтра. Картина убийства Франсуа Дюбуа прояснилась почти полностью. Оставалось лишь нанести два завершающих штриха.

На следующий день, едва рассвело, Ардашев, оставив недопитый чай, уже направлялся в полицейское управление с саквояжем в руках. Дождь прекратился ещё ночью, оставив после себя чистый, промытый воздух и посвежевшую зелень на бульваре.

Ставропольский полицмейстер коллежский советник Иван Лаврович Пеунов сразу принял столичного гостя. Беседа их протекала за плотно притворённой двустворчатой дверью кабинета.

Первым делом Ардашев предъявил бумагу с широчайшими полномочиями. Затем поведал всю историю, не упуская ни единой детали, показал копию акта об «уничтожении» вещественного доказательства, привёл показания отставного пристава Поднебеса и выложил из саквояжа на стол сам кинжал. Пеунов слушал внимательно — его полное, обычно добродушное лицо становилось всё серьёзнее. Когда Клим закончил, полицмейстер тяжело вздохнул и позвонил в небольшой бронзовый колокольчик. В кабинете тотчас появился его помощник.

— Дмитрий Николаевич, — обратился к нему Пеунов, — прошу вас подготовить людей. Будем производить арест весьма важной особы.

Коллежский асессор Виноградов, невысокий мужчина с аккуратной бородкой, лишь подобострастно кивнул и удалился.

Полицмейстер лично проводил Ардашева до самых дверей, крепко пожимая ему на прощание руку.

— Не волнуйтесь, Клим Пантелеевич, — уже тише сказал он. — Устроим всё в лучшем виде. Через четверть часа мои люди будут на месте. А потом уж известим и судебного следователя.

Ардашев поймал первую же пролётку и велел везти его на Госпитальную улицу, к дому под номером девять. Роскошный каменный особняк, утопавший в зелени разросшегося сада, выглядел респектабельно. Клим вышел из экипажа, расплатился с извозчиком и, поднявшись на крыльцо, решительно повернул ручку механического звонка. Внутри дома раздалась короткая резкая трель.

Дверь отворила молодая горничная в белом фартуке и наколке. Увидев на пороге незнакомого господина, она с любопытством спросила:

— Что вам угодно, сударь?

— Мне надобно видеть господина Миловидова, — проговорил Ардашев.

Из глубины дома раздался властный голос:

— Мария, кто там?

— Это к вам, ваше превосходительство, — ответила девушка.

В прихожей появился хозяин — высокий, всё ещё крепкий старик с военной выправкой и седыми, подстриженными по-солдатски усами. На отставном генерале красовался домашний халат из стёганого шёлка с атласными красными отворотами. Он с удивлением воззрился на незваного гостя.

— Чем могу служить?

Ардашев, не говоря ни слова, вынул из саквояжа «Сцены парижской жизни» Бальзака и сказал:

— Ваше превосходительство, в Париже, в мастерской переплётчика, вы забыли эту книгу, хотя и заплатили мастеру за работу пять франков. Я подумал, что вам будет приятно получить её.

— Боюсь, вы ошиблись, молодой человек. Книга не моя. Она на французском. Да и в Париже я никогда не был.

Клим молча извлёк из кармана полулист и передал генералу. Миловидов надел пенсне и медленно прочёл вслух, запинаясь:

— «Настоящим подтверждается, что его превосходительство отставной генерал Миловидов Нестор Петрович получил заграничный паспорт для выезда во Францию с целью ознакомления с историческими местами г. Парижа июня месяца 8-го дня 1894 года. Полицмейстер г. Ставрополя коллежский советник Пеунов И. В.».

Старик опустил бумагу, и вдруг у него задрожала нижняя губа.

— Был, да… был, я неверно выразился, — пробормотал он, — но никакую книгу там не покупал и не отдавал в переплёт.

Тогда Ардашев достал из саквояжа кавказский кинжал и положил его на столик в прихожей. Холодный блеск стали заставил генерала отшатнуться.

— Двадцать два года назад этим самым кинжалом был убит ваш сын Захар, — начал Клим спокойно, но каждое его слово звучало как удар молота. — Преступника, Фёдора Фролова, осудили и отправили на каторгу. Вы же, снедаемый жаждой мести, все эти годы искали способ покарать его. И вот этим летом вы получили сведения о его местонахождении. Вы отправились в Париж, выследили Фролова, который работал в переплётной мастерской на рю Серпант под именем Франсуа Дюбуа, и нанесли ему удар тем самым клинком, что отнял жизнь у вашего сына.

Ардашев сделал шаг вперёд.

— Я предлагаю вам, Нестор Петрович, признать свою вину в нанесении ножевого ранения, повлёкшего смерть Фёдора Фролова, имевшего при себе документы на имя Франсуа Дюбуа.

Миловидов выпрямился, и его глаза сверкнули гневом.

— Что? Да как вы смеете! Я не намерен выслушивать эти оскорбления! Я не имею никакого отношения к убийству какого-то француза! А уж адреса переплётной мастерской, где, по вашим словам, тот работал, у меня и быть не могло. Подумайте сами, как я, находясь в Ставрополе, мог узнать адрес переплётной мастерской в Париже, где работает какой-то незнакомый мне француз?

— От начальника губернского жандармского отделения ротмистра Берга, — отчеканил Ардашев. — Именно ему доставляли для перлюстрации письма Фролова, адресованные его приёмным родителям. Думаю, что и ротмистру Бергу придётся ответить за должностное преступление, как и судье Топоркову, передавшему вам орудие убийства теперь уже двух человек ещё в далёком семьдесят втором году. Кроме того, вас опознает хозяин переплётной мастерской. Вас доставят в Париж в кандалах и тюремном халате… Но думаю, всё случится проще: судья Топорков даст на вас показания, да и жандармский ротмистр не будет молчать, пытаясь добиться себе снисхождения. Однако я сомневаюсь, что военный суд его пожалеет. Собственно, каторга вам обеспечена, но чистосердечное признание и деятельное раскаяние могут повлиять на присяжных, и не исключено, что вы получите снисхождение.

— Покиньте мой дом, молодой человек, а не то я вызову полицию! — закричал Миловидов, теряя самообладание.

— Полиция уже давно здесь, — спокойно произнёс Клим и, распахнув входную дверь, впустил в прихожую помощника полицмейстера Виноградова.

Тот вошёл, снял фуражку и, смущённо поздоровавшись с хозяином дома, остановился в нерешительности. Миловидов, увидев полицейского, вдруг рассмеялся — горько и зло.

— Вы представляете? Какой-то хлыщ набрался наглости и теперь обвиняет в преступлениях уважаемых в городе людей! — Он повернулся к Ардашеву. — Я бы посоветовал вам заняться господином Торнау. Упомянутый вами убийца моего Захара — Фёдор Фролов — его незаконнорождённый сын. А мать — белошвейка и блудница Верка Фролова — спуталась с тогдашним коронным заседателем ставропольской палаты уголовного суда Карлом Львовичем Торнау. Супруга его об этом узнала, и девку с позором выгнали, лишив работы. Её отовсюду гнали. Бесстыдница сдала младенца в «Убежище для сирот» и покинула город. А чтобы досадить Торнау, эта потаскуха дала щенку отчество Карлович — Фёдор Карлович Фролов. Не правда ли, смешно звучит? Но временами она его навещала. В один из таких приездов Верка познакомилась с тогда ещё младшим архитектором Безымянским, и он повёл её под венец. Сразу после этого она забрала бастрюка, и он воспитывался в доме архитектора. А потом, в 1872 году, этот сукин сын подрос и убил Захара. Вот тогда-то ставропольский губернатор Торнау и организовал побег своему ублюдку с сибирской каторги, послав туда своего секретаря Ольшевского с солидной суммой денег. Прошло двадцать с лишним лет, и теперь бывший секретарь — действительный статский советник Ольшевский — сменил своего покровителя на посту товарища министра внутренних дел. Служебная квартира у него прямо в здании департамента полиции на Гороховой, а когда-то ведь этот субъект был на побегушках у губернатора Торнау, который теперь в отставке. Вот где вам надобно копать, молодой человек!

Он замолчал, переводя дух, и обратился к полицейскому:

— Дмитрий Николаевич, я так понимаю, мне следует собирать вещи?

Помощник полицмейстера, опустив глаза, подобострастно кивнул. Миловидов развернулся и твёрдой походкой прошёл в кабинет.

Прошла минута, другая. Незваные гости, не решаясь сесть, перетаптывались с ноги на ногу, то и дело поглядывая на английские напольные часы.

Внезапно из-за закрытой двери раздался глухой короткий хлопок. Ардашев, не раздумывая, вбежал в комнату. Коллежский асессор влетел за ним.

В кабинете, отделанном тёмным дубом, пахло пороховой гарью. В тяжёлом деревянном кресле, откинув голову на спинку, сидел отставной генерал. Глаза его были открыты и устремлены в потолок. В правой руке, бессильно упавшей на подлокотник, дымился небольшой карманный револьвер системы велодог[75]. На белоснежной накрахмаленной сорочке, в районе сердца, стремительно расплывалось тёмно-красное пятно. На столе лежал лист бумаги — короткая записка, набросанная ещё не высохшими чернилами: «Прости, доченька. У меня не было выхода. Папа».

Виноградов перекрестился и прошептал, заикаясь:

— Господи… Клим Пантелеевич… Что же это…

Ардашев приблизился к столу. На нём в идеальном порядке лежали бумаги, стояли массивный письменный прибор и фотография молодого офицера. Смерть в этом кабинете казалась такой же аккуратной и логичной, как и вся жизнь его хозяина.

— Он сам вынес себе приговор, Дмитрий Николаевич, — заключил Клим. — Так завершилась месть, длившаяся двадцать два года.

Раздался стук в окно. Ардашев поднял глаза. Поднявшийся ветер раскачивал отяжелевшие от ночного дождя ветви старой яблони, и они настойчиво бились о стекло, словно увидев беду, рыдали, качаясь от горя.

25 июля 1894 года, г. Санкт-Петербург

Ардашев потянул ручку звонка, и внутренний колокольчик зазвенел. За тяжёлой дверью особняка из тёмного гранита, высившегося на Английской набережной под номером тридцать, послышались торопливые шаги, и она отворилась. На пороге стояла молодая горничная с заплаканными глазами.

— Могу ли я видеть господина Торнау? — осведомился Клим. — Я по поручению министра иностранных дел.

Девушка опустила взор и тихо вымолвила:

— Его превосходительство скончались третьего дня. Завтра отпевание в Исаакиевском соборе.

— Очень жаль, — искренне проговорил Ардашев, снимая котелок. — Примите мои соболезнования. А его сына, Константина Карловича, я могу видеть?

— Как вас представить?

Ардашев протянул ей визитную карточку.

— Одну минуту, — вымолвила служанка и ушла.

Двустворчатая дверь в глубине коридора вскоре отворилась, и на пороге показался тот самый «Полянский», которого Клим встретил в Париже. Только теперь на нём красовался не щегольской костюм, а строгий, застёгнутый на все пуговицы мундир ротмистра лейб-гвардии Кирасирского Её Величества полка. Его лицо, осунувшееся от скорби, не выражало удивления, скорее — усталую досаду.

— Ах, это вы, — голос его звучал глухо, без прежнего грассирования. — Не ожидал увидеть здесь героя, спасшего французского премьер-министра. Прошу, сударь.

— Сейчас это не столь важно, — ответил Клим, проходя в переднюю.

— Не стоит скромничать. Вы и впрямь молодец. Я ведь намеренно задержался в Париже ради той самой автомобильной гонки и стоял неподалёку, когда вы так ловко сбили с ног злодея.

— Позвольте прежде всего принести вам мои соболезнования, Константин Карлович.

— Но вы ведь не за этим сюда пришли? — перебил он Ардашева, и в голосе его прозвучали нотки раздражения. — И потом… Вы представлялись репортёром, а в карточке указано: «чиновник по особым поручениям МИД России».

Ардашев протянул ротмистру бумагу с подписью министра.

— Здесь более полно отражены мои полномочия. Но я не считаю возможным в это скорбное время занимать вас вопросами. Скажите, когда и где я могу вас увидеть, чтобы выяснить некоторые детали, связанные с Франсуа Дюбуа, то есть Фёдором Карловичем Фроловым, вашим единокровным братом?

Ротмистр тяжело вздохнул и, вернув документ, сказал:

— Давайте покурим на улице. Там я и отвечу на все вопросы. Не возражаете?

— Хорошо.

Они вышли во внутренний двор-колодец. Здесь, в отличие от парадного фасада, смотрящего на Неву, всё выглядело куда прозаичнее. Стены, облицованные жёлтым кирпичом, хранили вечную сырость. В углу ютился чахлый, едва живой клён, а под водосточной трубой зеленел влажный мох. На карнизе второго этажа сидели два голубя и с любопытством разглядывали людей. Лишь бойкая стайка воробьёв, что-то оживлённо делившая в луже у ворот, вносила в эту картину хоть какое-то оживление.

— Я вас слушаю, — закурив папиросу, проронил Торнау.

— МИД России послал меня в Париж, чтобы выяснить природу происхождения тех самых ста тысяч франков, завещанных Фёдором Фроловым сиротскому дому в Ставрополе. Эта ценная бумага сейчас находится на хранении в консульстве. Именно моё расследование должно лечь в основу решения министра иностранных дел: либо обменять франки на рубли и отправить в Ставрополь, либо во французскую казну. Всё зависит от того, кто передал эту ценную бумагу вашему брату.

Ротмистр выпустил сизую дымную струю и, глядя на серое петербургское небо, сказал:

— Я её и привёз Фёдору. А приобрёл банковскую тратту наш отец. Но вы, как я понимаю, уже всё выяснили.

Ардашев молча кивнул.

— Отец был очень предусмотрительным человеком. Он понимал, что обычный вексель сохраняет имя первого владельца. А он не хотел, чтобы его имя хоть как-то связывали с беглым каторжником и анархистом, пусть даже и его сыном. Это был бы скандал. Поэтому он пошёл в петербургское отделение банка «Лионский кредит», внёс в рублях сумму, эквивалентную ста тысячам франков, и комиссию, а взамен купил у банка его собственное обязательство — банковскую тратту на предъявителя. По сути, это был приказ петербургского отделения своему главному банку выплатить деньги любому, кто предъявит тратту. Имя отца осталось лишь во внутренних архивных книгах банка здесь, в Петербурге, а на самой тратте его не было. Полная анонимность.

— Очень дальновидный ход, — признал Ардашев.

— Именно, — подтвердил ротмистр. — Когда отец почувствовал скорый уход, он послал меня в Париж. Я должен был передать тратту Фёдору. Этих денег ему бы хватило надолго, а при умном распоряжении — на всю жизнь. Отец просил меня уговорить брата порвать с анархистами, потому что рано или поздно это привело бы его в тюрьму. Его фальшивые документы, служившие ему столько лет, не выдержали бы первой серьёзной проверки. Ведь он сбежал с каторги вместе с тем самым Александром Мосиным, обезвреженным вами во время открытия автогонки. Я встретился с Фёдором за день до нападения на него, придя к нему на работу. Мы посидели в бистро, где я передал тратту и просьбу отца бросить этих преступников. Но он молчал. Не говорил ни да, ни нет. Я ушёл. А на следующий день на него напали. Фёдор, опасаясь оставлять ценную бумагу в съёмной комнате, носил её с собой. Нападавший, естественно, этого не знал, потому она при нём и осталась. Позже я навестил брата в больнице и просил его вернуть тратту, ведь доктор сказал мне, что его дни сочтены. Но он лишь покачал головой и ответил, что это подарок отца и он волен распоряжаться им как сочтёт нужным. Я успел приехать к ещё живому отцу и рассказать обо всём. И это была моя ошибка. Папа́ сильно расстроился и слёг, а через несколько дней его хватил удар. Согласитесь, я не мог не ответить на его вопросы. Так что деньги эти совершенно чистые и не имеют никакого преступного происхождения.

— Благодарю вас за откровенность.

— Не стоит. А случаем, не знаете, убийца брата пойман?

— Я нашёл его, — кивнул Ардашев.

— Вы? В самом деле? И кто же он? Анархист?

— Нет, преступление совершил отец того самого отставного поручика Захара Миловидова, которого в 1872 году Фёдор и убил, защищая честь и память своей невесты…

— Да, я знаю эту трагическую историю, — перебил ротмистр. — И что же дальше вы узнали?

— Нестор Миловидов, узнав местонахождение Фёдора, подкараулил его и нанёс удар тем же кинжалом, которым двадцать два года назад был убит его сын. Месть он вынашивал долго. А орудие убийства выкупил сразу после суда у тогдашнего судебного пристава, а ныне — судьи Топоркова.

— А как же он узнал его парижский адрес?

— Письма Фёдора перлюстрировались в жандармском отделении Ставрополя. И его начальник — ротмистр Берг — проговорился об этом своему приятелю, отставному генералу Миловидову. По просьбе последнего он не сообщил в Петербург о местонахождении вашего брата властям Франции, с тем чтобы Миловидов мог собственноручно с ним расправиться. И судья Топорков, и жандармский ротмистр уже задержаны и скоро предстанут перед судом.

— Миловидова взяли?

— Он застрелился.

— Трагедия за трагедией… Что за год такой? — вздохнул ротмистр.

— Да, смертей много.

— Значит, — с надеждой спросил Торнау, — воля брата будет исполнена и деньги попадут к детям?

— Я сделаю всё возможное, — пообещал Ардашев и добавил: — Спасибо. Я ещё раз приношу вам искренние соболезнования.

Ротмистр кивнул из вежливости и заметил:

— А я ведь неспроста спросил у вас тогда в «Мулен Руж», откуда вы родом. Мы с вами в Ставрополе в одной мужской гимназии учились, только я был на три года старше. Но я вас сразу узнал.

— Надо же, — покачал головой Ардашев, — и у меня мелькнула эта мысль. Вы мне напомнили одного гимназиста, который постоянно курил с дружками под старым клёном во дворе.

— Да-да, было такое дело! — впервые за весь разговор улыбнулся ротмистр.

— Поэтому вы и съехали из отеля, опасаясь, что я вас узнаю?

— Верно. Ну и господин Бельбасов очень уж навязчивый тип. Мне не хотелось больше с ним встречаться.

— Благодарю за откровенность.

— Не стоит. Так вы, получается, прямо из Ставрополя сюда приехали?

— Да, вчера вечерним поездом, через Москву.

— Как отца в столицу перевели, так я больше в Ставрополе и не был. Как там город? Сильно изменился? Вокзал-то наконец построили?

— К сожалению, нет. Всё по-старому, но город, как и прежде, утопает в садах…

— И провинциальные барышни всё такие же недотроги?

— Не без этого…

Ротмистр протянул Ардашеву руку.

— Рад был знакомству.

— Взаимно! — ответил на рукопожатие Клим. — Честь имею!

— Честь имею.

Ардашев уже прошёл несколько шагов и вдруг, обернувшись, окликнул недавнего собеседника:

— Ротмистр!

Тот повернулся:

— Да?

— А вы, случаем, на кладбище могилу брата не навещали? Свечку не ставили?

— Нет, не досуг было, — бросил он на прощание и пошёл в дом.

«Ну вот, — заключил мысленно Клим, — выходит, это был Александр Мосин, бежавший с этапа вместе с Фроловым, — единомышленник и верный товарищ».

Рапорт К. П. Ардашева, подкреплённый показаниями ротмистра Торнау, не оставил у министра иностранных дел сомнений в чистоте происхождения средств, завещанных Фёдором Фроловым, известным во Франции как Франсуа Дюбуа. Воля покойного была исполнена.

Осенью 1894 года в жизни Ставрополя произошло событие, которое в городе долгое время называли не иначе, как чудом. На счёт ставропольского Кирилло-Мефодиевского братства (в ведении которого находилось и «Убежище для сирот» Владимирско-Андреевского братства) поступило крупное анонимное пожертвование — тридцать семь с половиной тысяч рублей. Сумма по тем временам колоссальная. До этого момента «Убежище», дававшее кров и начальное образование нескольким десяткам мальчиков, оставшихся без попечения родителей, теснилось в двух небольших комнатах при церковной школе. Дети спали на дощатых нарах, занимались за ветхими партами, а о собственной столовой не могло быть и речи.

Официально источник средств остался неизвестен, однако по городу поползли слухи, связывающие это щедрое пожертвование с загадочной парижской историей и с недавним визитом в город скромного петербургского чиновника, обладавшего чрезвычайными полномочиями.

Как бы то ни было, деньгам нашли рачительное применение. Старое, обветшавшее здание Владимирско-Андреевского братства на Ясеновской улице не просто обновили, а почти полностью перестроили. Уже к лету следующего года здесь появились новые, светлые классы с высокими потолками, возвели просторную столовую с кухней и закупили добротную мебель — кровати с тюфяками, письменные столы и прочные стулья. Оставшиеся средства пошли на учебные пособия: географические карты, глобусы, наборы для арифметических упражнений и целую библиотеку детских книг, от житий святых до произведений Пушкина и Жюля Верна.

Год спустя, летом 1895 года, уже в чине титулярного советника и с кавалерским крестом ордена Почётного легиона на вицмундире, Клим Ардашев, приехавший навестить родителей, зашёл взглянуть на обновлённое «Убежище». Он не стал входить внутрь и представляться, а лишь постоял у ворот, слушая доносившийся со двора детский смех и вдыхая запах свежей выпечки из новой столовой. На скамье под молодой берёзой сидел пострелёнок лет семи и, усердно выводя буквы на аспидной доске-линёвке, что-то шептал себе под нос. Ардашев смотрел на него и думал о другом мальчике, который много лет назад в таком же приюте, только холодном и голодном, начинал жизненный путь. Путь, который привёл его через любовь и ненависть, Сибирь, Америку и Париж к последнему пристанищу на кладбище Ла-Виллет.

Так волею судеб трагическая жизнь одного сироты, начавшаяся в нищете и окончившаяся на чужбине, подарила надежду на иную, лучшую долю десяткам других детей.

Даты событий, происходящих в России, приводятся по юлианскому календарю (старый стиль). (Здесь и далее прим. авт.)

Коллежский советник — гражданский чин VI класса в Табели о рангах Российской империи, соответствовал чину полковника в армии и капитану I ранга на флоте. Обращение: ваше высокоблагородие.

Титулярный советник — гражданский чин IX класса в Табели о рангах, соответствовал чину штабс-капитана, штабс-ротмистра, подъесаула и лейтенанта на флоте. Обращение: ваше благородие.

Действительный статский советник — чин IV класса в Табели о рангах, соответствовал генерал-майору и контр-адмиралу. Обращение: ваше превосходительство.

Товарищ — заместитель (уст.).

Милый, я хочу ещё одну встречу. Приходи сегодня вечером в городской сад к 10. Буду ждать на лавочке у пруда. Твоя Натали.

Тюремная карета, фургон.

Сергей Геннадьевич Нечаев (1847–1882) — русский революционер-радикал, часто относимый к анархистам; соавтор «Катехизиса революционера», сторонник жесткой заговорщицкой тактики. В 1869-м создал тайное общество «Народная расправа», причастен к убийству студента Ивана Иванова (так называемое нечаевское дело). После бегства за границу арестован в Швейцарии, выдан России в 1872 году, умер в заключении в Петропавловской крепости.

Даты событий, происходящих в Париже, даны по действующему тогда во Франции григорианскому календарю (новый стиль), в отличие от России, где жили по юлианскому календарю (старый стиль).

К концу XIX века в Париже полицейский бригадир — командирский чин в префектуре полиции, выше рядового стража порядка. Руководил небольшим отделением, распределял посты, вёл рапорты, организовывал задержания и сопровождал комиссара. В уголовной полиции Сюрте бригадир обычно возглавлял небольшую группу сыщиков (агентов и инспекторов), занимающихся расследованием преступлений, розыском и наблюдением. Рядовой полицейский получал жалованье 1200–1400 франков в год, бригадир — 1500–1800, а старший бригадир — до 2000. Были также доплаты за ночные смены и особые задания.

Сыщики из Сюрте чаще всего ходили в штатском, предъявляя по необходимости удостоверение. Парадный мундир они надевали лишь в особо торжественных случаях или при представлении высшему начальству. Форма включала тёмно-синее кепи с чёрным лакированным козырьком и красным кантом; у старших чинов по верху тульи шёл серебряный шнур. Спереди крепилась эмблема службы. Однобортная тёмно-синяя туника застегивалась на ряд латунных пуговиц и имела стоячий воротник с кантом. Зимой агенты носили длинную шинель с характерной короткой пелериной — накидкой на плечи. Знаки различия располагались на рукавах, например у бригадира это были два серебряных галуна на обшлагах. В снаряжение входили широкий кожаный пояс со свистком и дубинкой, а также книжка для рапортов. Как дань традиции при полной форме полагался короткий палаш. Носили чёрные ботинки, часто с гетрами.

Речь идёт о парижской Сюрте — знаменитой уголовной полиции при столичной префектуре. Не путать с Сюрте женераль. Последняя подчинялась напрямую Министерству внутренних дел и занималась политическим сыском. Хотя их сферы деятельности порой пересекались, в любом деле с политической окраской Сюрте женераль всегда имело приоритет и могло забрать расследование себе.

Теперь события происходят по юлианскому календарю, действующему тогда в России.

Статский советник — гражданский чин V класса в Табели о рангах. Официальное обращение: ваше высокородие. Ранее соответствовал чину военного бригадира и капитан-командора флота, занимая промежуточное положение между званием полковника и генерал-майора. После их упразднения в 1796 году чин статского советника военной аналогии не имел.

«Le Temps» — «Время».

Николай Карлович Гирс (1820–1895) — министр иностранных дел Российской империи (1882–1895), действительный тайный советник.

«Новое время» — одна из самых влиятельных ежедневных политических и литературных газет Российской империи, выходившая в Санкт-Петербурге. С 1876 года её бессменным издателем-редактором был Алексей Сергеевич Суворин. Газета придерживалась консервативно-националистических взглядов и пользовалась огромной популярностью в правительственных и чиновничьих кругах.

«Le Petit Journal» (фр.) — одна из самых популярных и дешёвых газет Парижа, ориентированная на массового читателя. Делала ставку на сенсации, криминальную хронику и была знаменита своими цветными иллюстрированными воскресными приложениями.

Президент Франции Мари Франсуа Сади Карно был смертельно ранен в Лионе вечером 24 июня 1894 года итальянским анархистом Санте Джеронимо Казерио — удар кинжалом у Дворца биржи во время официального визита. Скончался вскоре после полуночи 25 июня 1894 года. Казерио казнён на гильотине 16 августа 1894 года в Лионе.

«The Times» (букв. «Времена», англ.) — ежедневная газета, выходящая в Великобритании с 1785 года. Одна из самых известных в мире.

Мани́ла — в XIX веке синоним слова «сигара», по названию города Манила (Филиппины), одного из мировых центров их производства. Манилы считались качественными и доступными, в отличие от более дорогих гаванских (кубинских) сигар. Это было общеупотребимое расхожее название дорогих сигар.

К 1890-м годам под влиянием американских пульмановских вагонов и их европейского аналога «Wagons-Lits» международные поезда повсеместно перешли на вагоны с боковым коридором и уборными. Однако на многих рядовых внутренних европейских линий продолжали эксплуатироваться вагоны старого (английского) типа: с изолированными купе, выходящими прямо на платформу, и без каких-либо удобств в самом вагоне.

Кинетоскоп — индивидуальный аппарат для просмотра фильмов, созданный в 1891–1894 годах в лаборатории Томаса Эдисона. Внутри по непрерывной петле двигалась 35-миллиметровая плёнка с перфорацией; зритель смотрел через окуляр, а прерывистую «съёмку» имитировал вращающийся затвор. Это не проектор: показывал не на экран, а «в глазок»; коммерческий успех пришёл в 1894 году в «кинетоскопных» салонах.

Gare du Nord (фр.) — Северный вокзал в Париже.

«Носильщик! Багаж!» (фр.).

Ажан (фр. agent аˈжɑ̃]) — французский полицейский; обычно рядовой постовой/патрульный (agent de police).

Колонны Морриса (фр. colonnes Morris) — парижские чугунные афишные тумбы (цилиндрические, тёмно-зелёные) для расклейки театральных и концертных афиш; появились в 1860-х годах, названы по имени предпринимателя Габриэля Морриса, получившего городскую концессию.

Меблированные комнаты (сдаются внаём) (фр.).

Без мебели (фр.).

Газовое освещение (фр.).

Водопровод (фр.).

Тишина после 10 вечера (фр.).

Concierge (фр.) — привратник, швейцар, консьерж.

Зеркало из бельгийского стекла — зеркало, сделанное из высококачественного полированного листового стекла бельгийских мануфактур (XIX — начало XX века). Такое стекло (ровное, прозрачное, с минимальным зелёным) оттенком даёт меньше искажений. В тот период его обычно серебрили химическим способом (без ртути).

Без питания (только проживание) (фр.).

Porte-mine (фр.) — буквально: «держатель для грифеля»; цанговый карандаш. В конце XIX века — удобный и модный пишущий инструмент, не требующий заточки, что делало его популярным среди путешественников и деловых людей.

«Tree Brand» (англ.) — торговая марка «Дерево». Знаменитое клеймо немецкой ножевой фирмы «Бёкер» (Böker). Логотипом компании, зарегистрированным в 1869 году, стало изображение могучего каштана, который рос рядом с их первой фабрикой в Золингене. Это клеймо в виде дерева быстро стало символом высочайшего качества.

Катеринщик (устар., разг.) — то же, что шарманщик; образовано от слова «катеринка» — «шарманка».

Об этом читайте в романе «Венская партия».

Парижские доходные дома эпохи Жоржа Эжена Османа (1850–1870-е): каменные фасады, единая высота карнизов, балконы на втором и пятом этажах, мансардные крыши.

Marbrier (фр.) — мастер по каменным надгробиям.

Bateaux-mouches (фр.) — прогулочные катера на Сене. Их строили в Лионе, в районе Ле Муш, отсюда и название.

Высший гражданский чин II класса в Табели о рангах, равный званию полного генерала или адмирала. Присваивался министрам, послам и членам Государственного совета. Выше был только чин I класса — государственный канцлер. Официальное обращение: ваше высокопревосходительство.

Шарль Дюпюи (1851–1923) — французский государственный деятель. В июле 1894 года занимал одновременно посты премьер-министра и министра внутренних дел, являлся инициатором принятия так называемых злодейских законов, развязавших руки полиции в борьбе с анархистами.

Банковская тратта (итал. tratta) — приказ одного банка другому выплатить определённую сумму предъявителю. В отличие от именного векселя тратта могла быть изначально анонимной, что делало её идеальным инструментом для тайных финансовых операций. Наличие на документе названий банка-эмитента и банка-плательщика было обязательным условием её действительности.

Lettre de crédit (фр.) — аккредитивное письмо.

Наполеондор (фр. napoléon d’or) — французская золотая монета 20 франков (иногда 10 франков — полунаполеон), 900-й пробы; масса — 6,45 г (золота — 5,8 г). Чеканилась с эпохи Наполеона I до 1914 года и была в обращении в конце XIX века.

Мар (фр. marc) — виноградная водка, которую делают из прессованного винограда вместе с кожицей и гребнями. Отличается резким вкусом, популярна как недорогой дижестив. Часто мар настаивают в дубовых бочках. По вкусу напоминает итальянскую граппу.

La Goulue (фр.; урожд. Луиза Вебер, Louise Weber, 1866–1929) — звезда канкана «Мулен Руж» начала 1890-х. Известная танцовщица, королева Монмартра. В своём коронном номере канкана Ля Гулю, вскинув ногу в шпагате, одним движением сбивала цилиндр с головы зазевавшегося зрителя. Псевдоним La Goulue переводится как «Ненасытная». Такое прозвище она получила за привычку, проходя мимо столиков, залпом осушать бокалы подвыпивших посетителей. Именно её художник Анри де Тулуз-Лотрек чаще всего изображал на знаменитых рекламных афишах «Мулен Руж».

Бельвиль — рабочий квартал на востоке Парижа. Эти слова означают, что стол был куплен на барахолке в Бельвиле.

Лои Фуллер (Loïe Fuller; 1862–1928) — американская танцовщица и новатор сценической техники; звезда парижского Folies-Bergère с 1892 года, создательница серпантин-данса (danse serpentine). Использовала многометровые шёлковые полотна, трости для разлёта ткани и сложное электрическое освещение с цветными фильтрами и проекциями; запатентовала устройства для костюма и световых эффектов. Одна из икон ар-нуво, вдохновляла Тулуз-Лотрека и Родена; выступала на Всемирной выставке 1900 года в Париже.

В XIX и начале XX века в русской речи часто говорили и писали именно «бургонское». Это написание — живой след эпохи, прямое заимствование-калька с французского названия региона Bourgogne (Бургонь). Более привычный нам вариант «бургундское» (от слова «Бургундия») окончательно закрепился в русском языке позже.

Ma petite (фр.) — «моя маленькая»; ласковое, фамильярное обращение к молодой женщине: «малышка», «дорогуша», «лапонька».

Улица Сен-Дени — в XIX веке была известна как место уличной проституции и домов терпимости.

Veuve Clicquot — «Вдова Клико», знаменитый шампанский дом из Реймса (основан в 1772-м). Мировую известность получил при Барбе-Николь Понсарден, мадам Клико (вдове Франсуа Клико), которой приписывают изобретение ремюажа.

Фальцбейн (нем. Falzbein — «кость для сгибов») — переплётный инструмент в виде гладкой пластинки, традиционно из кости. Им разглаживают сгибы бумаги и кожи, припрессовывают форзацы.

О расследованиях Клима Ардашева в Австро-Венгрии читайте в романе «Венская партия».

Plat du jour (фр.) — блюдо дня, которое заведение продаёт по фиксированной, обычно выгодной, цене, меняется ежедневно.

Chambre de bonne (фр.) — комната горничной на верхнем этаже, как правило, без удобств.

Луи Лепин (1846–1933) — префект полиции Парижа. Был назначен на этот пост в 1893 году специально для наведения порядка в городе в разгар анархистского террора. Лепин превратил французскую полицию (Сюрте) в одну из самых эффективных в мире, ввел патрулирование на велосипедах и телефонную связь между участками.

«Le Matin» («Утро») — одна из самых популярных парижских газет конца XIX века. Славилась своей оперативностью, широким охватом событий и вниманием к криминальной хронике и скандалам.

«Мезон Лаферьер» — парижский дом высокой моды конца XIX века (дамские платья, бальные и свадебные туалеты).

Консьержери (фр. La Conciergerie) — бывший королевский замок и тюрьма в центре Парижа на острове Сите. Получила мрачную известность во время Великой французской революции как «прихожая гильотины». В конце XIX века, во времена описываемых событий, продолжала функционировать как центральная тюрьма предварительного заключения.

Мазас (фр. Prison Mazas) — одна из главных следственных тюрем Парижа в XIX веке, располагавшаяся рядом с Лионским вокзалом. Была известна своей строгой системой одиночного заключения и характерной архитектурой в виде шестиконечной звезды, позволявшей надзирателям из центрального поста наблюдать за всеми коридорами. В 1894 году была действующей тюрьмой, но уже через четыре года, в 1898-м, её снесли для расширения территории вокзала к Всемирной выставке 1900 года.

Санте (фр. La Santé, букв. «Здоровье») — знаменитая парижская тюрьма в 14-м округе, открытая в 1867 году. На момент описываемых событий считалась одной из самых современных во Франции. Как и Мазас, служила тюрьмой предварительного заключения, но также содержала и осуждённых преступников, в том числе политических. В отличие от снесённой Мазас, тюрьма Санте функционирует и по сей день, оставаясь одним из самых известных пенитенциарных заведений страны.

Кайенна (фр. Cayenne) — столица Французской Гвианы (Южная Америка), чьё название стало нарицательным для всей системы каторжных тюрем в этой колонии. Отправка на каторгу в Кайенну была одним из самых суровых наказаний во французской судебной системе. Для большинства осуждённых это фактически означало пожизненную ссылку в невыносимых условиях тропического климата, тяжёлого труда и болезней — билет в один конец.

Кавалер — начальная из пяти степеней ордена Почётного легиона, высшей государственной награды Франции, учреждённой ещё Наполеоном Бонапартом в 1802 году.

Аллегорическая женская статуя работы скульптора Анри Лемера, венчающая фронтон вокзала. После поражения Франции в войне 1870–1871 годов и перехода Эльзаса под власть Германии эта скульптура стала для парижан символом утраченной провинции и скорби по Страсбургу.

«Wagons-Lits» (букв. «вагоны-кровати») — легендарная «Международная компания спальных вагонов» (CIWL), которая произвела революцию в путешествиях по Европе. Основанная бельгийцем Жоржем Нагельмакерсом, она впервые предложила пассажирам высочайший уровень комфорта: отдельные спальные купе, роскошные вагоны-рестораны и безупречный сервис. Путешествовать в вагоне «Wagons-Lits» в 1894 году означало принадлежать к элите, для которой не существовало границ и неудобств. Венцом творения компании стал знаменитый «Восточный экспресс».

Об этом читайте в романе «Слепой поводырь».

О расследовании смерти первого хозяина этого дома — Ивана Христофоровича Папасова — читайте в романе «Двойник с того света».

Камерами в те времена назывались кабинет следователя, полицейского, зал судебных заседаний и камера заключённого.

Об этом читайте в романе «В тени пирамид».

Герой романов Эмиля Габорио. В конце XIX века это был самый известный литературный сыщик в России и Европе до пика славы Шерлока Холмса.

Карманный револьвер, популярный в конце XIX века, первоначально созданный для защиты велосипедистов от собак.