Товарищ Махнач предупредительно спросил меня, откуда мы начнем осмотр. Может, с Холмских ворот, без которых не обходится ни одна фотография Брестской крепости?

Дождь перестал, и мы могли не торопиться. Я замедлил шаги, но Махнач словно не замечал этого. Он постукивал палкой и шагал все быстрее. Вот они, Холмские ворота, такие, какими я видел их запечатленными фотографами, кино- и телевизионными камерами. Махнач сказал несколько слов об их обороне и заторопился дальше. Дальше, дальше… К месту, где занимала боевые позиции часть Махнача. Скорее пересечь двор, пройти мимо моста через западный Буг, на котором, как коротко упомянул Махнач, погибли сто двадцать пограничников из отряда лейтенанта Кижеватова, пробивавшихся не на восток, а на запад, чтобы погибнуть со всеми вместе. По пути нам встретилась бывшая медсестра Паша Ткачева. Я сразу узнал ее — по фотокарточке из альбома.

— Хотите, послушайте, а я подожду, — сказал Махнач.

Паша Ткачева рассказывала быстро, чуть задыхаясь. Она все повторяла, что погода в ночь на двадцать второе была прекрасная, настоящее лето; они допоздна бродили по парку, играли на гитарах, дожидались, когда же, наконец, стемнеет, потому что в июне дни самые длинные в году, а ночи самые короткие. А утром, когда они еще спали, началось… Рассказывала, что на крыше их госпиталя был нарисован большой красный крест, но самолеты со свастикой сбросили бомбы прямо на него; что медсестра Вера Хорецкая перевязывала раненого пограничника, когда в комнату ворвался фашист и в упор расстрелял ее из автомата; что несколько лет тому назад мать Веры Хорецкой, живущая где-то в Смоленской области, приехала к ней, Паше Ткачевой, спросить, вправду ли она своими глазами видела, будто фашист в упор расстрелял ее дочь. И она, думая, что за столько лет мать уже свыклась со своим горем, сказала, что видела.

Медсестра Паша Ткачева рассказывает все как было, а люди вокруг слушают и некоторые утирают слезы. И сама Паша Ткачева тоже утирает слезы. Я представляю себе мать Веры Хорецкой, подношу одну руку к глазам, а другой убираю в карман блокнот. И фраза, которую я хотел записывать, остается недописанной. Не впервые случается это со мной в Белоруссии. Много фраз, которые хотелось мне записать, а иногда произнести, остались недоконченными. Встретишь такую вот бывшую медсестру, станешь фотографировать трубу, оставшуюся от дома, в которой жила Юзя Каминская, или записывать рассказ о том, как генерал фон Кубе наградил солдата, недрогнувшей рукой набрасывавшего петлю на шею партизана, и вдруг перехватит горло, и обрывается фраза на полуслове…

— Пошли, пошли! — не очень вежливо настаивает Махнач.

Я просто не узнаю его!

Сейчас он не идет, а бежит. Удивительно, как человек с палкой способен так бежать. Останавливается на минуту у того места, где будет воздвигнут памятник защитникам Брестской крепости, и спешит дальше показать мне, где сражалась его часть. Потом мы побываем и на других позициях и непременно на восточном форте, где воевал майор Гаврилов.

Мы шагаем через крепость под зарядившим опять дождем. Наконец, мы у цели. Вот здесь сражалась рота Алеся Махнача, он помнит эти позиции, хотя ничего, кроме обгорелых кирпичей, здесь не осталось. Нет, не обгорелых, а расплавленных огнем немецких минометов. Помнит, где были расположены все входы, переходы, коридоры, каждое помещение казармы. Но едва я берусь за блокнот, как он вдруг говорит: «Хватит, посмотрели. Посмотрели ведь?» — и устремляется к музею.

Мы подбежали к музею запыхавшись, еле переводя дух. Лицо и волосы Алеся Махнача были мокры, и если б не дождь, я думал бы, что он здорово вспотел. Дождь лил, гоня всех туристов к музею.

— Здравствуйте, Алесь Иванович.

Это ученики пятьдесят седьмой школы. Они отделились от стены, возле которой прятались от дождя, обступили Махнача и стали наперебой объяснять, что город они осмотрели и там им больше нечего делать и поэтому они решили приехать сюда, надеясь встретить товарища Махнача. И вот встретили. Теперь они просят его рассказать о защите крепости, им очень хочется послушать живого участника сражений.

Махнач не дал им досказать. Подняв, точно обороняясь, руки, он почти закричал, что ему нечего рассказывать, ведь вчера им обо всем рассказал экскурсовод, а сегодня утром бывшая медсестра Паша Ткачева. Они ответили, что это, конечно, так, но медсестра не стреляла из автомата и не бросала гранат, и они хотят послушать товарища Махнача. А они занесут в свой дневник все, что товарищ Махнач, один из немногих оставшихся в живых участников обороны Брестской крепости, расскажет на месте боев. Но раз товарищ Махнач устал…

Я вошел в музей и осматривал его ровно столько, сколько длится экскурсия. Махнач ждал меня у выхода.

Мы молчали в машине и за ужином тоже не сказали почти ни слова и, даже подняв бокалы с грузинским вином, не стали произносить тостов.

И только когда после ужина мы бродили под низким облачным небом по Бресту, утопавшему в тяжелой и темной зелени, он начал извиняться передо мной. Он хотел показать мне крепость, но не смог. Просто-напросто не смог. Возвращаться в гостиницу было рано. Дождь перестал, но небо по-прежнему было затянуто тучами. Мы забрели в парк. Было спокойно и красиво. Напоенный весенними запахами воздух рождал в нас радостное чувство слияния с природой. Занятый каждый своими мыслями, мы могли бы идти так до самого берега Мухавца.

Палка Алеся Махнача постукивала по асфальту. Но вот асфальт кончился, и на мокром песке стали не слышны ни ее стук, ни наши шаги. Вокруг нас клубились испарения. Чем дальше мы углублялись в парк, тем гуще они становились, и мы плыли в них, словно по воздуху. Время от времени из тумана выплывали фигуры девушки и парня, но ни мы, ни они не обращали друг на друга никакого внимания. А на том берегу Мухавца — Польша и всего в двухстах километрах отсюда Варшава, где посреди города стоит обелиск, отмечающий географический центр Европы. Года два или полтора тому назад я фотографировал его.

Но когда, казалось, мы вот-вот перепрыгнем Мухавец, перенесемся к географическому центру Европы, Алесь Махнач сказал, что ему нездоровится и он хочет вернуться в гостиницу. Свободной рукой он потирал висок. Я протянул ему руку, чтоб поддержать его, ведь у меня обе руки свободны, но он, не обращая на меня внимания, повторил, что ему пора, сильнее оперся на палку, потер висок и, не попрощавшись, повернул обратно. Я шагнул было ему вслед, но, поняв, что ему хочется остаться одному, повернул в другую сторону. И пошел один, ступая по мягкому, мокрому песку дорожки, под тихие звуки капели, их стряхивали с себя деревья. Было тепло и душно. Сколько времени я шел, не знаю, но когда ступил на камни мостовой, было уже темно. С деревьев больше не капало и высоко в небе блестели чистые, омытые дождем звезды. Первые звезды, которые я увидел за время поездки. Они мигали мне, пока я не вошел в гостиницу «Буг».

Свет в номере был погашен, но Махнач не спал.

Едва я вошел, он приподнялся на кровати и поинтересовался, где я был. Я сказал, что бродил по парку, гулял. Он снова потер виски.

— Не надо мне было пить это грузинское вино, — сказал он. После контузии он не пьет не потому, что он такой уж трезвенник, а потому, что у него начинается головная боль. Но, приехав в Брест, он всегда выпивает бокал грузинского вина.

Я спросил Алеся Ивановича, отчего он хотел сбежать, когда мы ходили по территории крепости. Наверно, это было жестоко, но я не мог не спросить.

— Знаете, со мной это случается почти всегда, когда я приезжаю в Брест и показываю кому-нибудь крепость. Сам не понимаю, почему. — И в свою очередь спросил меня: — Вы думаете, фашистские пули, выпущенные в сорок первом году, не попадают больше в нас? — Он перевел дыхание: — В наши сердца?

Я не понял вопроса. Он был задан так неожиданно и прямо, что прозвучал, словно выстрел.

— Фашистские пули настигают нас.

Он вдруг перенесся на несколько сот километров отсюда в минскую больницу, где в прошлом году лежал вместе с Героем Советского Союза Василием Захаровичем Коржем.

— Приходит однажды врач, говорит: «Этой ночью умер Василий Захарович Корж». — Он нервно тер виски. — А во мне сердце кричит: «Нет, не умер Василий Захарович. Его убили немецкие пули, это они все еще летят в нас, это они нас убивают!» — Он умолк и, казалось, не заговорит до утра.

— А больше ваше сердце никогда не кричало?

— Кричало и не раз!

Тонкое лицо его казалось бледным от падавшего на него света. И волосы у него были седые и влажные…

— Как вы думаете, отчего мы, люди военного поколения, умираем до срока?

Вопрос сверкнул как молния, и я невольно закрыл глаза. Когда я открыл их, он сидел на постели, откинувшись на подушку.

Тогда-то, наконец, я решился — попросил его рассказать о пережитом. Хотя бы о первых часах, ведь обо всем рассказать невозможно, да и не нужно. Только теперь я понял, что все время думал о тех, о первых часах…

Махнач, видимо, теперь понял, что как ни убегай, а от прошлого, что живет в тебе, не убежишь. Он вновь ощутил себя тем девятнадцатилетним лейтенантом, который приехал в Брест всего за месяц до двадцать второго июня, а двадцать первого июня получил свое первое жалованье.

Деньги в кармане, сапоги начищены до блеска. Когда же пойти в парк выпить в ресторане бутылку грузинского вина, если не сейчас? Только без компании не годится. А кого же позвать, как не лейтенанта Смагина. Они со Смагиным одного выпуска, вместе жили в казарме, вместе получили назначение в крепость. Они идут в ресторан, заказывают вино, чокаются. В ресторане — танцы. Приходят девушки, у одних кавалеры, у других кавалеров нет. Можно вас пригласить на вальс? Разрешите познакомиться — лейтенант Смагин.

— Какая она была, блондинка?

— Блондинка…

Выходят из ресторана поздно, уже за полночь. Сначала идут втроем. Потом лейтенант Смагин с блондинкой отстают, отстают, пока не исчезают в парке где-то на берегу Мухавца.

В эту ночь ему не дежурить. Главное, завтра явиться на занятия по изучению новых видов боевой техники, а будет он спать или нет, это уж его личное дело.

Откуда-то со стороны госпиталя доносится звон гитары. Поют соловьи. Мерцают звезды. Голова кружится, то ли от вина, то ли от вальса, то ли… Разве уснешь в такую ночь?

Завтра занятия по изучению новых видов боевой техники. Завтра? Лейтенант Махнач смотрит на часы. Три часа утра. Вокруг тишина. Только большая рыба нет-нет да плеснет в реке. Будет Смагин на занятиях клевать носом.

Дежурный встает, докладывает: «Товарищ лейтенант, за время дежурства происшествий не было». Лейтенант Махнач приказывает ему оставаться на месте — пусть солдаты спят.

Половина четвертого. «Дневальный, если я в шесть не встану, разбудите».

Лейтенант Махнач идет в соседнее помещение, служащее ему квартирой. Что ж, можно и вовсе не спать. Светает. На рассвете соловьи поют особенно звонко. Не дают уснуть. Со станции доносятся паровозные гудки. Тяжелые составы идут на запад. Говорят, везут хлеб в Германию. Пусть везут. Оттуда они привозят машины. Мчатся с грохотом поезда. Грохот нарастает, переходит в страшный треск. Мчатся сквозь тебя тяжелые составы, не остановишь. Налетят и промчатся. За ними — другие, налетят и унесутся вдаль. Не так уж и страшно, когда по тебе проносится поезд, только в ушах стоит гул. Отвратительный гул. Надо заткнуть уши, чтобы не слышать этого грома. А отчего земля качается под тобой? Ревут гудки, мчатся поезда, гул заполняет все вокруг, а земля плывет под тобой. Жарко, и становится все жарче — невозможно дышать, губы трескаются! Нечем дышать. Дайте воздуху, воздуху! Но где же соловьи? Пылают их крылья, пылают деревья с их гнездами, даже воздух и тот пылает…

Взрывной волной его сбрасывает с койки, он падает на пол и просыпается. Вся казарма горит. Рвутся бомбы. Деревья в парке горят вместе с соловьиными гнездами. Через окно проникает запах гари, а в ворота крепости врываются фашисты.

«Я лейтенант Махнач, слушать мой приказ! Все к оружию!» Но из ста двадцати бойцов его роты осталось всего пятнадцать человек, способных взяться за оружие, и это в первые десять минут!

— Вы думаете, Орловский умер от болезни? Нет, его убило пережитое.

Он говорил горячо, убежденно и, казалось, возрази я ему, он возненавидит меня. Он приподнялся, почти встал на кровати, глаза его блестели.

— Не поверю, что Василий Захарович или Кирилл Прокофьевич умерли своей смертью. Ни за что не поверю!

Махнач был сейчас не в гостиничном номере. Он вновь бежал по крепости. Навстречу ему через двор спешила женщина, одной рукой таща за собой девочку лет пяти, а другой мальчика лет четырех. Самолеты с черными крестами, сбрасывая бомбы, пикировали прямо на нее. Женщина вела детей и, когда Махнач был почти рядом с ней, бомба разорвалась. Осколком снесло голову девочке, но она по инерции сделала еще несколько шагов. Потом стала падать и, тяжелея, потянула за собой мать. Та с воплем выпустила мальчика, и подняв к небу руки со сжатыми кулаками, посылала проклятия небу и черным крестам, обрушивавшим бомбы на людей.

Пережитое… Несколько слов, и вся картина возникла перед моими глазами. Но было ли все это точно так, как я представил себе по нескольким выдавленным, точно капли крови, словам?

Я больше не задавал вопросов, если он замолчит, то вернется в гостиничный номер, и я никогда больше не узнаю о том, что сейчас оживает перед его глазами. Вот зеленые мундиры заполняют центральную площадь крепости, разрушают центральное здание, захватывают старую церковь, превращенную в 1939 году в армейский клуб. Заняв ключевые позиции, они держат под перекрестным огнем крепость изнутри. Если не выбить оттуда зеленые мундиры, наша оборона будет прорвана. И тогда поднимается в атаку еще одно подразделение.

Двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года солдаты поднимаются в контратаку. Первую контратаку в Великой Отечественной войне. Поднимаются раненые, наскоро перевязанные бойцы, девятнадцати-двадцатилетние парни, необстрелянные призывники, еще не забывшие звон гитар и соловьиные песни. «Вперед!» Не знают бойцы о том, что это первая контратака в Великой Отечественной войне.

В несколько минут церковь очищена от немцев. Бойцы возвращаются в свои укрытия, но большинство их остается лежать среди зеленых мундиров, в которые уцепились в рукопашной схватке.

Махнач возвращался мысленным взором туда, к развалинам и расплавленным минометами кирпичам, от которых днем он убегал. А я думал об электронно-вычислительной машине «Минск-32», которую видел зимой на выставке. Способна ли она вычислить, скольких изобретателей сразила пуля во время Великой Отечественной войны?

Вычислить коэффициент интеллектуальных сил, которые потеряла страна за эти четыре года? Можно ли репарациями возместить уничтоженные умы и сердца?

— А что сталось с лейтенантом Смагиным?

Махнач снова обеими руками хватается за виски. Не нужно было пить грузинское вино, ведь знает же, что старая контузия сказывается до сих пор.

— Даже ради меня не надо было…

— А кто сказал, что ради вас?

Он выпил этот бокал вина не ради меня и не со мной! Он пил грузинское вино с лейтенантом Смагиным, ведь та бутылка, купленная на первые деньги, еще не выпита!

— А что сталось с лейтенантом Смагиным?

— Меня контузило на четвертый день. Взрывной волной от моей же связки гранат. Не хватало взрывателей, и мы связывали по нескольку гранат вместе. Фашисты прорвались в крепость, и бои шли за каждую комнату, каждый коридор. Я должен был из укрытия бросить связку из четырех гранат. Помню, как выбрал момент, как размахнулся, что было дальше — не помню. Взрывной волной меня швырнуло на землю. Очнулся в лагере для военнопленных, потом меня прятали в тифозном бараке.

— А что сталось с лейтенантом Смагиным?

Махнач сказал, что пора спать, и погасил свет. В темноте отчетливее стал слышен шум маневрирующих локомотивов, тяжелый стук уходящих поездов. Близилась полночь, город затих, и грохот поездов обрушивался на гостиницу с такой силой, что звенели стекла, дрожал пол.

Я встал, раза два оглянулся — Алесь Иванович не пошевелился.

Самым громким звуком на заснувших улицах Бреста было эхо моих шагов. Поездов здесь почти не было слышно. В небе мерцали мириады звезд. Я вошел в парк мимо двух тополей. Было тихо, и тишину нарушало лишь соловьиное пение. Я хотел знать, что сталось с лейтенантом Смагиным. Мне хотелось, непременно хотелось встретить его в такую ночь…

Он возвращался от реки. Шел рядом с блондинкой. Лейтенант Смагин был, наверно, опьянен то ли грузинским вином, купленным на первые деньги, то ли вальсом, в котором так долго кружился…

Я хотел отступить с дорожки, прислониться к стволу тополя, но почувствовал, что это излишне. Даже когда лейтенант Смагин и поравнялся со мной. Потому что ни он, ни девушка ничего не замечали вокруг себя. Толкнули бы меня и то не заметили бы. Желтая песчаная дорожка поблескивала, указывая им дорогу.

Когда я открыл дверь в наш номер, в глаза мне плеснул свет. Махнач медленно растирал виски.

— Не спится?

Я ответил, что обычно не могу уснуть в первую ночь в незнакомом городе, а кроме того…

Секунду-другую он словно вслушивался в чьи-то шаги под окном. Скоро начнет светать. Почти четыре часа.

— А вы знаете, как майор Гаврилов нашел свою жену? — спросил он.

О майоре Гаврилове, последнем защитнике крепости, я знал из книг, видел стенд, который посвящен ему в музее, и его самого в документальном фильме, которым заканчивается экскурсия. Высокий человек с прямыми волосами, падающими на лоб. О нем известно многое. Он сражался до последнего патрона, и только тяжело раненным его смогли захватить в плен.

Махнач выключил свет. Я закутался в одеяло, хотелось чуточку вздремнуть. Но с кровати Махнача донесся скрип пружины матраца. Открыв глаза, я увидел, что Махнач уже встал, услышал тихое жужжание его электробритвы.

Мы могли бы зайти в редакцию местной газеты, куда нас приглашали. Лично я предпочел бы побродить по улицам, спуститься к берегу Мухавца. День обещал быть солнечным, первый солнечный день этого лета. Но у Махнача, по-видимому, были другие планы. Он повел меня на центральную площадь города.

Площадь, мощенная плитами, как и улица перед гостиницей, была обсажена высокими, заслонявшими солнце деревьями и вся погружена в приятный прохладный сумрак.

— Вот здесь встретился с женой майор Гаврилов. По случаю пятнадцатилетия обороны Брестской крепости разыскали и собрали всех ее защитников, оставшихся в живых. Такая встреча организовывалась впервые. Наехали корреспонденты из газет, кинохроники, с телевидения. На нас были направлены десятки кинокамер. И в этот момент принесли на носилках неподвижную женщину. Это была первая жена майора Гаврилова. Оказалось, она не погибла, а раненая попала в фашистский плен. После войны ее парализовало, и она почти десять лет пролежала в больнице под Брестом. Майор Гаврилов все эти годы искал ее. Объехал, можно сказать, почти весь Советский Союз, писал письма, посылал запросы. Не найдя ее, он женился. Жена его хотела, чтобы он женился во второй раз и не подавала вестей о себе, лежала парализованная в больнице, пока не узнала, что он приедет сюда… Майор Гаврилов опустился перед ней на колени, целовал ей лицо, руки… Не верил, что та, которую он столько времени искал, рядом с ним. А Екатерина Гаврилова говорила: «Петенька, милый, я тебя так люблю, я знала, что ты жив, но молчала. Зачем мне, такой, было с тобой видеться?.. Не хотелось еще раз ранить твое сердце. Я тебе и обед подать не могу. Зачем мне было тебе писать, раз уж ты похоронил меня?»

Солнце вставало, тени становились короче, и всю площадь пронизывал мягкий утренний свет.

— Ни телевидение, ни кинохроника, ни фоторепортеры ничего не сняли, потому что даже операторы застыли, глядя на эту встречу, — сказал Махнач.

— Петр Михайлович Гаврилов увез Екатерину Григорьевну с собой в Краснодар, где он живет до сих пор. Вторая его жена уехала жить к родителям. Врачи сделали все, чтобы спасти жизнь Екатерине Григорьевне, но она сама чувствовала близость смерти. Через несколько месяцев майор Гаврилов написал мне: «Фашистские пули, выпущенные в 1941 году, догнали мою Катю».

Он сделал несколько шагов по площади. Тени исчезли.

— Впрочем, — сказал он, сжимая палку, — об этой встрече написано несколько строк в одном сборнике очерков. Можем заглянуть в книжный магазин.

Я отказался. Никогда я так остро не чувствовал, что опоздал. Все уже написано о Брестской крепости.

Но опоздал ли я? Разве по мере того, как мы удаляемся от той самой короткой ночи тысяча девятьсот сорок первого года, не становится все очевиднее и величие человека, и глубина его падения? Потому что и у тех, кто обрушил бомбы на госпиталь с красным крестом на крыше и снес голову ребенку, сделавшему по инерции несколько шагов, были матери и были дети, и у того, кто бросался под танк или был контужен взрывной волной собственной гранаты, и у каждого четвертого из погребенных в песчаной земле Белоруссии были матери.

Приезжая сюда через много лет, мы стремимся понять, в чем же причина величия человека. И не надо полагать, будто одна, десять или сто книг, такое же число фильмов и телепередач расскажут нам всю правду. А те, кто придет после нас в эти места? Зачем придут они? Чтобы прочитать лишь то, что поняли мы? Нет, они тоже захотят уяснить истину для самих себя. И думается мне, что те, кто приедет после нас, тоже встретят мать Веры Хорецкой, и бывшую медсестру Пашу Ткачеву, и товарища Махнача, который захочет показать им крепость, а сам будет бежать, гонимый пережитым.

И те, кто приедет после нас, тоже будут спрашивать:

— А что сталось с лейтенантом Смагиным?

Здесь родился великий писатель Якуб Колас. В сущности, что значит «здесь»? Село Акинчица — одно из десятков сел, в которых я побывал, и одно из тысяч, в которых я не успел побывать. Деревянные избы, окна с резными наличниками. Две-три улицы, школа, сельсовет, Дом культуры, несколько берез, посеянных ветром над вечным покоем предков. В одной из этих изб и родился Колас. Может, вон в той слева, что под сухим тополем, на котором аисты свили гнездо. Аист стоит на одной ноге, видно, поджидает, когда аистиха вернется с кормом для птенцов.

А может, писатель родился в соседней избе, что окнами на улицу. Есть на свете огромные города с вечно шумными проспектами, большими заводами и театрами, в которые невозможно достать билеты. В пятнадцати километрах отсюда течет непрерывный поток по шоссе Брест — Москва, от центра Европы к сердцу России. Но и здесь, в Акинчице, рождаются и живут люди.

Сегодня воскресенье. На улице ни души, даже ребятишек не видно. Они убежали вниз к Неману.

В селе Акинчица писатель только родился, а жил он с родителями сначала в соседнем селе Миколаевщина, потом в урочище Ласток, затем в урочище Альбуть, почти на самом берегу Немана. Юноша следовал примеру отца, лесничего, чтобы найти свой путь в жизни и, уйдя из лесов, никогда не разлучаться с ними.

В музее есть карта, где все отмечено. Можешь взять ее и отправляться по родным местам Якуба Коласа.

А что значит родные места Якуба Коласа?

Я объехал почти всю Белоруссию. И всюду встречал эти начальные строки из поэмы Якуба Коласа «Новая земля». Нет школьника, который бы не знал наизусть этих строк. А поскольку каждый, кто родился на этой земле, учится в школе, то не знать их, это все равно, что нам, рожденным у подножия Балкан, не знать строк Ивана Вазова:

Иосиф Михайлович Мицкевич читает наизусть вступление к поэме «Новая земля». Над нашими головами шумят липы, посаженные писателем еще в начале века. Поэма написана в этих местах и повествует о них.

Иосиф Михайлович, брат Якуба Коласа, живет здесь над Неманом, он один из экскурсоводов в музее Миколаевщины. Он знает досконально все, каждое местечко и то, как оно описано в стихах, рассказах и романах писателя. Может о каждом из них рассказать, может отвести нас туда, может… Если только у нас есть время.

Но есть ли у нас время! Даже тут в безмолвии лесов мы слышим учащенное дыхание городских проспектов, нас подгоняет расписание поездов и самолетов. Оголенными нервами звенят телефонные провода.

А передо мной расстилается Неман, и при виде его дух захватывает! Вода, прозрачная, голубая, родниковая, выбивается из-под корней ближних лесов, что видны на горизонте. Берега у Немана, как и почти у всех белорусских рек, пологие. Он вьется через луга. Если взобраться на песчаный холмик за Миколаевщиной, то глазам представляется малахитовая ширь лугов. На них пасутся стада пестрых смирных коров, почти неподвижных в недвижном воздухе. И колхозные пастухи не ходят вдоль стада, а словно плывут в воздухе.

Дальше темнеют леса, из которых вытекает Неман. Сияющие белые облака неподвижно застыли над самыми головами пастухов, над стадами и лесами. Только воды Немана не стоят, а струятся вниз к урочищу Альбуть.

Вокруг горят лиловые свечи люпина. От запаха зелени, свежести кружится голова. А от тишины, кажется, я просто оглох. Пожалуй, не стоит слишком часто приезжать в такие тихие, оторванные от мира места, где остаешься наедине с самим собой. Там, на людных проспектах и гулких магистралях, в поездах и самолетах, прикосновение чужого плеча заставляет тебя чувствовать, что ты не один. Здесь же человек словно в нереальности. А может быть, он здесь более реален, чем где бы то ни было?

Ребятишки кидаются в воду. Они проворно плывут, извиваясь в прозрачной голубоватой воде. Скользят среди отражения медленно плывущих облаков и уносятся к другому берегу, где горят лиловые свечи люпина и желтеют цветы аира. Им еще рано рвать аир. Не знаю, кто из девочек Пелагейка и кто из мальчишек Петр, но однажды Пелагейка вымоет волосы аиром и Петр ощутит их благоухание.

Каждый из нас в душе хранит образ реки, люпина или виноградника. Только не всегда осознает это. А стоит прочитать где-нибудь о них, и зашумит река, и ты ощутишь запах люпина или липкий сок спелого винограда, что вьется возле родного дома.

Миколаевщина — большое село, по-современному спланированное. Есть здесь и школа, носящая имя Якуба Коласа, и школьный музей, тоже носящий его имя. Директор школы одновременно и директор музея. Он знакомит меня с его экспозицией, а под конец просит передать поклон Николе Фурнаджиеву. Я знал, что Фурнаджиев приезжал сюда на празднование шестидесятилетия Якуба Коласа и ему, старейшему среди писателей — зарубежных гостей, выпала честь произнести приветственную речь.

Я ответил, что Николы Фурнаджиева больше нет с нами, мы похоронили его прошлой зимой, до того как повеяло весенним ветром. А он все равно просит передать ему поклон. И добавляет, что такие поэты, как Никола Фурнаджиев, не умирают. Он подарил музею свой сборник стихов, они прочитали его и убеждены, что такой поэт исчезнуть не может. Разве Якуб Колас, умерший пятнадцать лет тому назад, перестал жить?

Я смотрел на двустишие из вступления к «Новой земле», которое встречает нас на пороге каждой школы. Ребятишки, ныряющие в голубые воды Немана, произнося эти стихи, не задумываются, жил ли тот, кто написал их. Как его может не быть? Ведь в этих стихах шепчет липа, текут реки, плывут облака, говорит сама белорусская земля.

Остальная часть дороги до урочища Ласток показалась мне сном. Мы прошли по лесам, которые некогда оберегал отец писателя. Тем самым, что заговорили в поэмах, романах и рассказах Якуба Коласа. Вот чертов камень. Черт, чтоб ему пусто было, схватил этот камень, катал его всю ночь, да и закатил бы в лес, если б не пропели петухи.

Потому-то и лежит камень на лесной тропе. Крестьяне как-то рассказали Якубу Коласу о том, что слыхали про него от своих отцов, а те от своих отцов… Так и камень заговорил в его стихах.

«Козлик», на котором мы едем, подпрыгивает на ухабистой лесной дороге. Проезжаем одно село, второе, и вот за поворотом хутор Ласток. Вокруг безбрежные и безмолвные еловые леса. Вопреки моим ожиданиям, они не такие уж густые, и в большие просветы между деревьями свободно проникает свет. Это светлые спокойные леса, особенно в такой солнечный день, как сегодня. Тут еще тише и спокойнее, чем на берегах Припяти или Немана. Тому, кто жаждет тишины и покоя, надо ехать сюда, в Ласток. Он увидит яркое солнце, ощутит запах диких трав, цветов и молока.

Женщина, которая с мужем и двумя детьми живет на хуторе, заботливо сохраняя его, угощает нас и парным молоком, и свежими, прямо из-под курицы, яйцами…

Безжалостный «козлик» зовет в путь. Мне бы хотелось задержаться тут хоть до утра, переночевать, увидеть, как на заре солнце зажигает верхушки деревьев, а внизу еще таится мрак, услышать, как проснутся птицы, лечь на спину в высокой мягкой траве, чтобы надо мной плыло небо с белыми облаками… У Якуба Коласа, когда он бродил в тиши этих мест, было наверняка довольно времени подумать о начале и конце бытия, его нетленной вечности. Иначе не заговорили бы в его стихах, романах и рассказах люди, птицы, деревья, камни и вся эта белорусская земля.

Но надо подчиниться сигналу «козлика» и ехать на хутор Альбуть. В Альбуте писатель жил сравнительно долго, целых двенадцать лет, тут началась пора его творческой зрелости, тут он похоронил отца.

Хутор Альбуть, обычная деревянная изба, подобная бесчисленным белорусским хатам, которые теперь постепенно вытесняются кирпичными домами. Людям тяжело расставаться с бревенчатыми постройками и привыкать к кирпичу. Да и легко ли расставаться с ними, если в этих местах жили отцы, их деды и прадеды. Легко их сжечь, но легко и построить. Бессмертные хаты! Они постепенно уходят и, может быть, исчезнут навсегда, но все равно они вечны и бессмертны потому, что запечатлены в «Новой земле» и других произведениях Якуба Коласа и почти всех белорусских писателей. Слово в огне не горит, его не скосить автоматной очередью, не раздавить танком.

На хуторе Альбуть музея нет. Здесь ты сам выбираешь, что посмотреть и пережить. Вот тропинка, по которой бродил писатель… Вот криница, из которой он черпал воду… От криницы течет ручей, он вливается в Неман, начинающий отсюда свой путь по белорусской земле и по всему белу свету.

По двору разгуливают куры. Хозяйка хутора тоже угощает нас свежими, только что снесенными яичками. Спасибо, отвечаем, мы уж пили. Но прошу вас, пробуйте наших. Нет, спасибо, спасибо…

Возле двора, под могучими дубами, тоже описанными писателем (Иосиф Михайлович тотчас готов прочитать нам это место из поэмы), стоят палатки. Туристы, говорит хозяйка, сюда часто приезжают туристы. Вот они, нагруженные рюкзаками, скатанными палатками, на обочине шоссе. Бывают и иностранцы. Вчера или позавчера были немцы. Из какой Германии? Она не спрашивала, только по разговору поняла, что немцы. Не все же немцы носили черную свастику на рукавах. В каждом человеке двое, один хороший, другой — плохой. Отчего бы, наконец, хорошему не перебороть плохого?

Она говорила, вытирая руки о фартук, предлагала нам отведать только что надоенного молока. Мы отказались, и она пошла нас проводить до самого деревянного мостика над речушкой, текущей от криницы. Не хочется нам ни молока, ни яиц. Хочется испить воды.

Мы идем к кринице. День, чем ближе к вечеру, тем тише и светлее. Пожалуй, не в Ластоке, не над Припятью, а здесь настоящее царство природы. Вода в кринице спокойна и прозрачна. Как зеркало. Я наклоняюсь и вижу, как вместе со мной наклоняются зачерпнуть воды и Алесь Махнач, окруженный школьниками пятьдесят седьмой школы из Волгограда, и лейтенант Смагин, и его блондинка с букетиком ландышей в руках, и еще многих склоненных над криницей увидел я.

Вода была вкусная. Давно я не пил такой воды. Она пахла аиром, люпином, цветущей липой.

Утолив жажду, мы оглянулись и увидели, что и белые облака Белоруссии тоже спускаются к кринице. Облака, как и люди, испытывают жажду и приплывают сюда напиться воды. Особенно белые, заполняющие небо над Припятью, помните, те самые, что плыли над нашими головами и метали в нас молниями.

Напившись, облака поднялись и поплыли по небу, а на смену им склонились к воде деревья и птицы, и тогда я сказал: «Вот оно начало начал. Все начинается с этой криницы. Попей из нее воды и ступай хоть на край земли, хоть лети на обратную сторону луны, и не страшны тебе будут никакие черные кресты и самолеты, обрушивающие на тебя бомбы».

Осталось глубокое светлое око криницы. Вслед за нами из нее придут пить другие.

Этот город дал мне Алишера Навои и рассказал об одном болгарском садовнике. Отсюда на Балканы к Витоше отправились когда-то Фуркат и Ибрит.

Этот каменный город, потемневший от пыли, приносимой ветрами из пустыни, белый от хлопка. Пески пустыни засыпали Самарканд и Бухару. А он грудью останавливал эти пески. Те города заливали воды Аму, а он — будто плыл к зеленым берегам Чимгана.

Его любил Сергей Есенин. Здесь искоса брошенный взгляд подсказал ему, что в Ширазе живет персидская Лала, а в Батуми — Шаганэ. О том же ему поведали Омар Хайям, Хафез и Саади. И он поехал в Хороссан и Фарс, чтобы остаться в Батуми и Баку. Там он нашел большую поэзию и большую любовь. Ласковая голубая страна Фирдоуси навсегда завоевала его сердце.

За одну родинку на теле любимой Хафез готов был отдать и Самарканд и Бухару.

Алишер Навои не был столь расточителен. Он никому не отдал бы Ташкент. Он желал только, чтобы город рос красивым и умным. И тот именно таким всегда вставал мне навстречу — утратившим прошлое и глядящим в будущее.

В четыре года Алишер Навои пошел в школу. Десяти лет он писал стихи, которые всех поражали. Словесное искусство не было чуждо и его властелину Хусейну Байкара, из рук которого он принял не один горький кусок. Однажды Хусейн Байкара написал стихотворение, прочел его своей свите и спросил Навои, что тот думает о высочайшем творении. «Ерунда это, никчемность!» — ответил поэт. Байкара рассердился и приказал запереть его в конюшню. Выпустили поэта через несколько дней. Вскоре после этого Байкара сочинил новое произведение и опять прочел его Алишеру Навои. Не говоря ни слова, тот встал и, опустив голову, направился к выходу. «Куда ты?» — спросил его удивленный властитель. «На конюшню, ваше величество!»

Тринадцать лет работал Фирдоуси над книгой о царях. Он так и не получил шестидесяти тысяч золотых, которые ему обещал султан, но это творение сделало его бессмертным.

За три года Алишер Навои создал свое «Пятикнижие». И никто ему не обещал золота. Ему было необходимо рассказать о том, что было у него на сердце. Улицы города сохранили его имя. Каждого третьего мальчика в Ташкенте зовут Алишер. А девочки носят имена его героинь: Ширин, Лейли, Дилярам.

Ташкент. Он как чинара, корни которой уходят в глубь веков. Яблоко раздора между ханами и султанами в эпоху средневековья. Этот город, раненный в самое сердце и возродившийся из руин после страшного землетрясения кварталами, очень похожими на Москву, Киев, Минск и Ригу. Двести пятьдесят тысяч строителей пришли к нему на помощь. Он никогда не видел столько друзей, собравшихся вместе. Раньше он был известен как «Ташкент — город хлебный», теперь — «как город друзей». Его улицы носят имена героев и вождей. А люди их называют «московскими», «киевскими», «минскими» и «рижскими» или «сибирскими». Зеленый цвет тайги отражается в стенах и окнах. Камень, когда-то холодный, северный, теперь протягивает ладони к лучам южного солнца. Есть там и квартал, который называется «Болгарские сады».

Мне было странно, что делают здесь, на окраине этого города, болгарские сады. Там улицы усажены розами и дикими тюльпанами. Розы, как у нас в Болгарии, яркие и сильно пахнущие. Весна там начинается рано, в феврале. И тогда город из серого становится зеленым. Не проходит и месяца, и над массой зелени ярко-алыми светильниками загораются розы. Может быть. Сергей Есенин впервые и увидел их здесь в междуречье Сыр- и Амударьи, чтобы бессмертным пламенем зажечь в своих «Персидских мотивах». Но тогда я еще этого не понимал, я только хотел узнать, как попали болгарские сады в Ташкент.

Это было уже после освобождения Болгарии от турецкого ига. Генерал Скобелев возвратился в Среднюю Азию. С ним приехало несколько болгар. Среди них и Иван Козлар. Они поселились в кишлаке Сарикул около Ташкента. И зацвели сады. Сухая степь начала отступать под мотыгами болгарских садоводов. Кто бы мог поверить, что и эта засушливая южная земля может породить такую красоту. Местные декхане стали всматриваться в то, что делают болгары. А те песок превращали в почву, делали на ней гряды и сажали на них цветы и сады. Звездами засветились кюстендильские яблоки. Троянские сливы зашумели в степи. Расцвели карловские розы. И различные овощи веселыми флажками развернули свою зелень, как там, в далекой Болгарии, в Горной Оряховице, например.

Я ходил по этим «болгарским садам» в окрестностях Ташкента. Теперь уже давно нет Сарикула, его поглотил город, нет и Ивана Козлара. Но когда я смотрел на пламенеющие ташкентские розы, когда просторные сады в Голодной степи или в Фергане пьянили меня ароматом своих плодов, я ощущал знакомый аромат Балкан, родной земли, согретой руками нескольких болгар, приехавших сюда.

Когда Иван Козлар и его товарищи взаимодействовали здесь, поэт Фуркат направился в Софию, чтобы воспеть «далекую освобожденную страну». А еще раньше туда приехал поэт Ибрит. В их тюбетейках и пестрых халатах был собран весь свет и краски востока, но сердца их были наполнены ароматом болгарских садов в Сарикуле.

Я любил прежний Ташкент — с его низкими домами и тенистыми бульварами, с улицами в старом городе, которые всегда обрывались совсем неожиданно.

Около гостиницы «Ташкент» раньше были раскинуты шатры старого цирка. Джигиты, поднимая тучи пыли, пересаживались на полном скаку с лошади на лошадь, как будто со стула на стул. Татары глотали шпаги и кинжалы, киргизы показывали дрессированных орлов. Там были и дикие ослы — онагры, на которых любил охотиться легендарный шах Бахрам.

Этот город стал мне еще дороже с тех пор, как страшное землетрясение в тот апрельский день рассекло его грудь и казалось угрожало: «Довольно! С этого мгновенья ты в моих руках!»

А он не сдался. Тысячи раз подземные силы повторяли ему эти слова. А Ташкент смотрел на развалины и верил в свое будущее. То, что когда-то посадил Иван Козлар, сейчас пышно цвело и заливало город ярким светом. Улицы стали шире, дома — выше. И если бы я раньше не знал этого города, я подумал бы, что мне рассказывают сказку из «Тысячи и одной ночи», но так как и толчков была тысяча, то друзья объяснили мне, что сказки кончились, а то, что осталось в памяти как «одна ночь», называется — воспоминание о 26 апреля 1966 года…

…Мы сидели в доме народного поэта Гафура Гуляма на улице Арапая, 1, глядя на цветущий миндаль и гранаты. Был один из тех чудных весенних дней, когда город весь в зелени и цветах, когда вокруг ярко пламенеют розы. В Ташкенте много солнечных дней, лишь поздней осенью все иногда бывает, как кокон, укутано серым туманом. И уж если начинает идти дождь, то нужно ждать несколько дней, пока небо снова «проглянет». Гафур Гулям читал нам свои новые стихи о какой-то «машине времени».

По тому, что Гафур Гулям надел на голову черно-белую тюбетейку, я понял, что он кончил читать. Он никогда не позволял себе читать стихи в шапке. Они представлялись ему особым таинством. Тогда Максуд Шейхзаде потушил сигарету и сказал: «Гафур-ата, прочитай что-нибудь из Навои!»

Все поэты — ровесники Гафура Гуляма обращались к нему «Гафур-ата». Все остальные почтительно говорили ему: «Гафур-ака». Это означало вроде отец Гафур и дядя Гафур. Как когда-то Алишер Навои создал язык и дух нации, так Гафур Гулям явился основоположником новой советской поэзии народов Средней Азии.

И народный поэт начал читать нам поэму «Фархад и Ширин», повествующую о Фархаде, который провел воду и оросил пустыню, о шахе Хосрове, который хотел украсть его любимую. Чтение стихов Гулям закончил поэмой «Лейли и Меджнун». Лейли и Меджнун встретились в пустыне, они полюбили друг друга, страдали, но не могли соединиться из-за предрассудков, тяготеющих над их родителями. Счастье они смогли обрести только в «общей могиле».

Я не понимал, почему Гафур всегда сначала читал светлые радостные стихи, а в конце — полные светлой горечи демонические поэмы Алишера Навои, которого считал своим учителем. Гафуру Гуляму было за шестьдесят, но улыбка не сходила с его смуглого лица. Он был жизнерадостен и молод душой, и все его любили. Дети говорили ему: «Добрый день, Гафур-ака!» Если он на улице поднимал руку, останавливалось первое же такси. Дверца открывалась и слышалось: «Пожалуйста, Гафур-ака!» «Нет, — сказал он, когда мы однажды возвращались от него, — сначала — гость, а потом я! — «Для нас гость дороже барана», — вспомнил я услышанное на рынке, а он продолжал: — Гость прежде всего, хотя и он должен уважать желание хозяев». Я тогда не позволил себе сесть в машину раньше его…

В Самарканде можно увидеть мавзолей Тимура — «Гур-Эмир». Медресе «Шердор» поражает своими керамическими львами и минаретами. Тут можно увидеть, где учился Омар Хайям, в какой келье жили Алишер Навои и Абдурузман Джами, собирая «звездную пыль» для своих будущих бессмертных творений. Обсерватория Улугбека напоминает нам о другом проявлении величия человеческого духа в Средней Азии, о его стремлении постигнуть тайны Вселенной. Поражают и гробницы «Шах-и-Зинда», сохранившие не только прах эмиров, шахов и их родственников, но и неповторимое умение безымянных народных мастеров, которые вложили свою душу в прекрасную сине-зеленую керамику. Самарканд хранит и воспоминания о Шахземане, который решил приехать к своему брату Шахрияду, и так родились потом сказки «Тысячи и одной ночи».

Другой облик у Бухары. Ее минареты и сейчас служат ориентирами в пустыне. Под их тенью когда-то гулял Рудаки и пел свои бессмертные газели и кассиды о реке Аму. Отсюда он уехал разочарованный и умер, забытый всеми в своем родном кишлаке, именем которого он когда-то назвал себя. В этом городе, стоящем на ковре из каракумских песков, и сейчас еще можно встретить рецепты лекарств, изготовленные великим Авиценной. Там рассказывают и о молодом астрономе и математике Омаре Хайяме, который был вынужден переселиться в Исфагань по просьбе нового властелина.

В Ташкенте не так веет средневековьем. Только архитектурные памятники — мечети Кукелдаш и Барак-хан говорят о чем-то давно прошедшем. А все остальное — о будущем.

У Самарканда есть Рудаки и Омар Хайям, Авиценна, Улугбек и Джами, Ташкент гордится Алишером Навои. В литературном музее его книги сохраняют как самые дорогие сокровища, они украшают библиотеки и читальни. У мраморного памятника поэту всегда живые цветы. Он пел не только о любви. Он мечтал стать человеком. И еще он говорил: «Хочешь, чтоб тебя уважали, — не будь жалким, а хочешь быть здоровым — ешь меньше».

Одно из своих двустиший Алишер Навои начинает так: «И капля по капле, а потом — поток…» Так и я начал с «синих капель» на минаретах Ташкента, чтобы потом постичь мудрый поток стихов Рудаки, Фирдоуси, Омара Хайяма, Руми, Саади, Хафеза и Алишера Навои.

Над Ташкентом лил весенний дождь. Расположенный между двумя пустынями — Каракумы и Кызылкумы, — город собирал все испарения Аральского моря, вод Амударьи и Сырдарьи. Дождь шел тихо, смывая пыль с плоских крыш, и не думал переставать.

В такие дни у Гафура Гуляма было плохое настроение.

— Когда же покажется солнце, — сердился он, — утонуло оно, что ли?

— Пей, пей-ка, — смеялся Максуд Шейхзаде и подносил ему в синей пиале только что заваренный зеленый чай. — Когда идет дождь, нужно пить зеленый чай, а в жаркие дни — коричневый!

— А нельзя ли наоборот? — спрашивал Гафур Гулям.

— Нельзя, — отвечал тот, — так учит нас лучший врач в мире — Авиценна!

Этот разговор я слушал в чайхане около здания ташкентского радио. Оба поэта участвовали в какой-то передаче и теперь отдыхали, держа пиалы с чаем в руках. Обычно один из них спрашивал, а другой отвечал. Потом разговор продолжался в обратном направлении.

— Знаешь, что сказал Авиценна перед смертью? — подхватывал Гафур Гулям прерванную нить разговора. Максуд Шейхзаде ставил на стол маленькую фарфоровую пиалу, разрисованную белыми хлопьями ташкентского хлопка по синей глазури ташкентского неба, и в свою очередь задавал вопрос:

— Что?

Гафур Гулям не торопился отвечать, а отпивал несколько глотков, барабанил пальцами по столу и ждал. Все вокруг переглядывались. Тогда раздавался его звонкий голос:

— Умирая, великий врач, собрав последние силы, смотрел, как вокруг его кровати грустно стоят мудрецы Сасанидского двора. Один из них спросил, не хочет ли он сказать им последнее слово, завещать что-либо. И Авиценна ответил с тоской: «Что же вам завещать? Я всех вылечил, кого мог, оставил много рецептов, не мог найти только средство против…» — «Против чего?» — почти хором спросили мудрецы. И прежде чем навеки закрыть глаза, знаменитый врач сказал: «…против языка моей жены…»

Гафур Гулям был тогда уже народным поэтом, не меньшей популярностью пользовался и Максуд Шейхзаде. Его историческую трагедию в стихах «Мирза Улугбек» играли в театрах, передавали по радио, фильм «Улугбек», поставленный по его пьесе, видели миллионы зрителей. В один из таких «чайных дней» Максуд Шейхзаде подарил мне свою книгу.

Стихи Гафура Гуляма были изданы и в Болгарии. Народный поэт был искренне этому рад. Он бывал во многих странах, встречался со многими людьми, но в Болгарию ему все было как-то не по дороге. Он мечтал, когда выйдет книга, приехать и встретиться с ее читателями.

В газетах сообщалось о ташкентском землетрясении. Его короткое письмо меня взволновало: «Ничего… Мы живы… Я приеду». А через полтора месяца после этого пришла скорбная весть, что Гафур Гулям скончался…

Я стоял на ташкентском кладбище Чигатай перед мраморным памятником, на котором было высечено имя поэта. Он не пережил разрушений родного города. Этот город он носил в своем сердце, и подземные толчки как будто разрушили тот своеобразный мир, без которого он остался сиротой. Когда до меня дошли вести о его смерти, я как раз уже упаковал первые экземпляры его книги, хотел его порадовать. Вместо «Гафуру Гуляму» я с чувством глубокой скорби написал на пакете «Гулямовой», верил, что его жене будет приятно их получить.

Через несколько лет я снова был на Чигатае. Теперь, как только самолет перелетит через Каракумы, как только скроется вдалеке серебряная гладь Амударьи и машина приземлится на ташкентском аэродроме, — одно из первых мест, куда я иду, — это Чигатай. Невидимые нити ведут меня туда. В этот воскресный день я положил на могилу Гафура Гуляма букет тюльпанов. А на памятнике напротив было написано: «Максуд Шейхзаде». Я принес еще один букет. Мне все казалось, что они оба живы, что я встречу их на ташкентских улицах, найду где-нибудь в чайхане, мы опять сядем и будем сидеть в доме на улице Арапая, 1, и Гафур Гулям будет читать нам отрывки из поэм Алишера Навои. Эти памятники мне казались неуместной шуткой кого-то, у которого холодное сердце, а поэты, казалось, были где-то далеко отсюда, все такие же веселые, жизнерадостные и по-восточному мудрые.

Я помню, как мы втроем сидели дома у Гафура Гуляма. Тогда я увидел его впервые. Награды академии и медали, лежащие повсюду в его кабинете, не произвели на меня впечатления. С большим интересом рассматривал его фото с Горьким и Фадеевым, с Фединым и Джамбулом Джабаевым, с Самедом Вургуном. На одной из фотографий он был снят тринадцатилетним мальчиком, когда поступил в первый класс местной русской гимназии. Отец его оставил после себя несколько стихотворений. Сыну пришлось самому добывать хлеб, сменить немало профессий. Началась гражданская война, свирепствовала контрреволюция. С одной фотографии на меня смотрел Гулям-студент.

— Я хотел стать учителем, — улыбался Гафур Гулям, заметив этот снимок у меня в руках. — И возможно, стал бы, если бы меня не сделали секретарем городского комитета комсомола. Потом я стал работать в редакции газеты «Сельская беднота». Идеи Октября зажгли огонь в сердцах многих людей, и нам нужны были кадры. Каждый пробовал работать там, куда его посылали!

Я спросил его о первых поэтических опытах. Что заставило его стать поэтом? Спрашивал о вещах, которые вообще-то необъяснимы. Смущаясь, сидя рядом с двумя большими поэтами, я был похож на гостя, который, не зная о чем говорить, говорит о погоде.

Что его заставило? Этот вопрос был для него и нов и не нов. Его и раньше об этом неоднократно спрашивали. Он пытался вспомнить. И каждый раз говорил по-разному. Объяснял, как в 1923 году он посетил интернат для беспризорных детей, и это его страшно взволновало. Вспомнил, как сам рано остался сиротой. Вспомнил босое, голодное, неумытое детство, чистыми как небо глазами глядевшее на мир. Пришел домой, сел и все это передал в стихах. Рассказал просто о своих думах, о том мире, который светится в детских глазах.

Ему было тогда двадцать лет. В Москве все читали стихи Маяковского. Сам он зачитывался песнями Есенина… Он произнес это имя и на мгновение прервал свой рассказ. Вспомнил тот весенний день, когда восемнадцатилетним юношей впервые увидел Есенина. Поезд остановился на ташкентском вокзале. У одного из вагонов собралось много молодежи. Было известно, что приезжает Сергей Есенин. Поспешил к вагону и он, тогда молодой журналист, чтобы увидеть знаменитого поэта, стихами которого увлекался… Первое, что он заметил, была прядь золотых волос, развевающихся в окне вагона, потом поэт вышел, среднего роста, улыбающийся, голубоглазый. Его обнял на перроне ташкентский поэт Ширяевец…

Гафур Гулям слушал выступление Есенина на литературном вечере и вместе со всеми аплодировал поэту. Тогда он впервые заметил, что «слова, поставленные в особый строй», волшебным образом действуют на сердца людей; и он не мог сказать с полной уверенностью, но, кажется, именно в тот момент ему захотелось написать стихи самому. Вернувшись домой, он не нашел в себе сил взяться за перо. Он сделал это через два года. А в 1931 году читатели получили его первый поэтический сборник «Динамо».

В те дни, вслушиваясь в тишину ночи, я снова возвращался к Есенину. И в этом мне помогал и Максуд Шейхзаде, который очень любил этого поэта. В своем творчестве Гафур Гулям шел по пути Маяковского, а в стихах Максуда Шейхзаде есть что-то от есенинской лирической струи. Мне хотелось узнать больше подробностей об этой первой встрече с Есениным. Время стерло из памяти многие подробности. Осталась только встреча на вокзале и то, как он обнимал на перроне Ширяевца, потом литературный вечер… Потом Гафура завертели дела по газете, и он не заметил даже, когда уехал великий поэт.

— В то время, — продолжал вспоминать Гафур Гулям, — Сергей Есенин не был тем, чем является для нас сейчас. Это было в 1921 году, еще не были написаны «Анна Снегина», баллада о 26 комиссарах, не было «Персидских мотивов», поэт еще не встретил свою Шаганэ.

— А не считаешь ли ты, Гафур-ата, — вмешался в разговор Максуд Шейхзаде, — что Ташкент как-то связан с «Персидскими мотивами» Есенина?

Этот вопрос заинтересовал и меня. Мог ли я тогда предполагать, что отсюда пройду по многим дорогам, видимым и невидимым, на которых рождались бессмертные стихи Есенина? Мог ли я поверить, что увижу те места, о которых Есенин только мечтал. Кто тогда мог бы сказать, что однажды поздней осенью я перелечу на самолете через Кавказский хребет, чтобы найти дом, в котором жила Шаганэ, а потом поеду в Шираз, чтобы понять, кто эта Гелия, о которой упоминается в «Персидских мотивах»?

— Я не думал, я в этом уверен, — ответил Гафур Гулям. — Именно в Ташкенте Сергей Есенин впервые в своем творчестве сталкивается с персидской поэзией, знакомится со стихами лучших ее представителей в «родной среде». И из чернооких взглядов восточных красавиц потом рождается Шаганэ.

— Но ведь, — упорствовал Максуд Шейхзаде, — он мог читать стихи поэтов Востока и в Москве и в другом месте. Они есть в каждой библиотеке.

— Я уже говорил об этом, — также спокойно отвечал Гафур Гулям. — Он мог прочесть их везде. Но чтобы написать такие стихи, как в «Персидских мотивах», нужно видеть вещи в родной атмосфере и пережить их как действительность. Ширяевец не смог стать большим поэтом, но врожденный талант Есенина и его личная трагическая судьба помогли ему сделать то, чего не смогли другие.

Эти разговоры продолжались и в последующие дни. Однажды мы с Максудом Шейхзаде остановились на берегу Сырдарьи. Крестьяне кончили убирать хлопок и собрались слушать стихи. Сам председатель колхоза Исхак Октамов был поэтом. Первым читал стихи Максуд Шейхзаде, потом выступали и другие поэты. Когда мы уезжали, я слышал, как одна девушка спросила: «А почему к нам не приехал Гафур-ата?» Ей объяснили, что он в отъезде. «А когда он вернется?» — снова спросила девушка. Она говорила это так, словно была совершенно уверена, что, когда Гулям вернется, он непременно приедет к ним.

На многих других таких встречах я четко понял, что Гафур Гулям был очень популярен. И то, что он посмертно был удостоен Ленинской премии, никого не удивило. Потому, что люди любили его, жили его стихами. Он учил их родному языку, учил любить все родное, так, как Иван Вазов, произведения которого украшают все наши хрестоматии, учил болгар. И если бы у каждого народа не было хотя бы одного такого поэта, то такой народ был бы совсем беден.

Шли мы в театр, там трагедия Шекспира звучала в переводах Гафура Гуляма. Он открыл для своих земляков творения Пушкина, Лермонтова и Маяковского. Мольер и Лопе де Вега оживали в его стихах. Читатели получили возможность познакомиться на узбекском языке с Пабло Нерудой и Эми Сяо. Каждый, кто в Узбекистане прикоснулся к жемчужинам мировой поэзии, должен быть благодарен человеку по имени Гафур. В его стихах ощущаешь, как рушатся устои старой психологии, как полыхает костер, в пламени которого горит чадра, веками скрывавшая красоту темнооких женщин Востока. В них — грохот строительства Туркестано-Сибирской магистрали, отзвук событий, потрясших Голодную степь и Каракумы.

Я возвращался с кладбища Чигатай. В памяти вставали часы, проведенные с Гафуром Гулямом. Я представлял себе, как он восемнадцатилетним юношей стоит на ташкентском вокзале и ждет Есенина. И перед его глазами блестит золото есенинских волос. Я тогда уже знал, что в Ташкенте живет дочь поэта — Татьяна Есенина. Меня познакомил с ней Гафур Гулям. А она дала мне ключ, открывший мне потом многие двери в Батуми, Баку и Ширазе.

…Ташкент в те дни жил именем Есенина. По утрам я долго не выходил из гостиницы, перелистывал газеты и журналы. Печатали неизвестные фотографии Есенина, воспоминания о нем. А однажды утром местная газета «Правда Востока» поведала мне, что Татьяна Есенина живет в Ташкенте. Она предоставила для публикации несколько редких снимков отца из своего личного архива.

Когда потом я ехал в Батуми и Баку, когда хотел в Ширазе найти персиянку по имени Лала, я все время мысленно возвращался к тому дню в Ташкенте, который заставил меня пройти позднее по многим дорогам, освещенным солнцем есенинских стихов. Как будто Есенин звал меня поехать туда, где он сам не успел побывать.

В дверь постучали. Я знал, что это она. Открыл. В деревянной раме дверей стояла женщина среднего возраста, в шляпе, стройная. У нее было белое лицо и светлые глаза, я увидел знакомый есенинский взгляд.

Небо просветлело. И солнце, хотя и не такое жаркое, как летом, вовсю светило над Ташкентом. По календарю уже давно была зима, но ртуть в термометре поднималась до 15 градусов.

Татьяна Есенина села к окну. Закурила. На минуту я представил себе, как она выглядела маленькой на плече голубоглазого поэта. Хоть и неудобно было спрашивать ее о личном, я все-таки хотел, чтобы наш разговор коснулся ее семьи, жизни Сергея Есенина.

«У меня двое сыновей, — начала она, поняв по глазам мой вопрос. — Владимир живет в Москве, он — литературный критик. Если вы читаете советские литературные журналы, то, может быть, встречали его имя. А второй сын — Сергей, служит в армии. Но стихов — не пишет. Он увлекается техникой».

Тогда я спросил ее: «А вы помните Сергея Есенина?»

Что-то дрогнуло в ее лице: тень ли пробежала, луч ли блеснул или еще что-то, но я заметил, как взволнованно она стряхнула пепел «Беломорканала». Татьяна Есенина открыла сумку и показала мне несколько фото своего отца: Есенин в детстве, Есенин — юноша. Есенин с сестрой Катей.

«Вы спрашиваете, знаю ли я отца! — ответила она тихо. — Да, хотя и мало. Я была еще маленькой, когда моя мать, Зинаида Николаевна Райх, рассталась с ним и вышла замуж за Всеволода Мейерхольда, известного режиссера. Вы, может быть, об этом читали… Я была совсем ребенком, но и сейчас очень хорошо помню те дни, когда Есенин приходил к Мейерхольду, брал меня на руки. Я должна сказать, что они были друзьями, независимо от того, что режиссер был на 20 лет старше отца. Помню очень хорошо такой случай — это было незадолго до смерти Есенина: он вошел ко мне в комнату. Я едва его узнала. Что-то изменилось в его лице, во взгляде. Поцеловав меня, он сказал, что через несколько часов уезжает в Ленинград, даже уже был на вокзале, но вернулся… Когда я выросла, то узнала, что в тот день он был и на Ваганьковском кладбище, где похоронен его ташкентский друг Ширяевец»…

Когда в Москве люди ходят в шубах, в Батуми купаются. А если не купаются, то думают, где бы скрыться от дождя. В Советской стране нет места более дождливого, чем небольшая земля Аджарии, приютившаяся на побережье Черного моря у подножия Кавказских гор. Севернее лежит Абхазия. Там у солнца есть время победить тучи и порадовать курортников, ищущих здесь тепла в зимние холода. В Батуми по-другому, субтропический климат разделил сезоны на длинное теплое лето и короткую мягкую зиму. Мандарины и апельсины, чай и лимоны, виноград — всем одарила природа Аджарию. Вечнозеленые листья магнолий делают побережье особенно красивым в те дни, когда эти странные деревья цветут большими ароматными цветами. Я не встречал растений более интересных.

Когда я летел над пустыней Каракумы и смотрел на бескрайние пески, простирающиеся до минаретов Бухары и Хивы, то, сам не знаю почему, подумал, что некоторые ханы и эмиры в древности были совсем неумные люди. Что они нашли в этой пыли? Неужели не могли выбрать места «позеленее», где растут пальмы и магнолии, где лес и горы?

Показались вершины Кавказа. И я вспомнил, что на одной из них Зевс когда-то приковал Прометея, а он мог бы сделать это на Риле или Пирине.

Слева от меня сидела темноглазая девушка, и так как я читал стихи Есенина, мне показалось, что ее, должно быть, зовут Шаганэ. Я прочел стихотворение об Александре Ширяевце, потом остановился на куплете из «Персидских мотивов»: «И твой голос, дорогая Шага, в этот трудный расставанья час слушаю в последний раз». Я извинился и спросил, может быть, ее и вправду зовут Шаганэ. Она мне назвала свое имя и посоветовала, что если я хочу найти Шаганэ, то нужно ехать в Батуми. Я ответил, что именно туда я и направляюсь.

По улицам Батуми я бродил с тем же чувством, с каким арабы подходят к стенам Мекки. Весь путь Есенина и его «Персидские мотивы» настолько завладели мной, что я спешил скорей увидеть пристань, откуда он наблюдал, как «корабли плывут в Константинополь», как «поезда уходят на Москву…».

Девушка, что сидела слева от меня в самолете, давно уже, наверное, купалась в Черном море, но я снова вспомнил о ней, когда мне пришлось спрашивать прохожих на улице, где находится дом Шаганэ. В этот раз я остановил пожилого человека с длинными каштановыми усами, которые мне напомнили о золотом руне Колхиды. Он ответил, что не знает, но если я интересуюсь Есениным и его пребыванием в Батуми, то на улице Энгельса есть дом помер 11, а на нем мемориальная доска, рассказывающая о том, что здесь поэт написал поэму «Анна Снегина».

Потом я остановил женщину среднего возраста. Она, вероятно, возвращалась с базара, потому что была с сумкой, полной мандаринов, и с букетом магнолий в руках. Мне хотелось сказать ей, что такие красивые цветы не нужно срывать, а тем более продавать, но спросил я ее о том, зачем остановил. «А, Шаганэ, — обрадовалась она и предложила мне взять несколько мандаринов, — и меня зовут Шаганэ!» — «Но ведь вы не видели Есенина?» — «Да, — приятно улыбаясь, продолжала женщина, — верно, я его не знала, но я живу около того места, где жила Шаганэ!» — «Знаю, читал об этом доме, — поспешил я показать свою осведомленность. — Он находится на углу улиц Смекаловской и Соборной».

Женщина удивленно посмотрела на меня.

«Молодой человек, — сказала она, — таких улиц давно нет. Теперь они называются Руставели и Комсомольская».

Потом она спросила меня, слышал ли я о Руставели. Я сказал, что знаю о витязе в тигровой шкуре.

«Хорошо, — женщина была довольна, что я хотя и иностранец, но слышал об их великом поэте. — Если знаете, то идите на улицу Руставели, 11. Там жила Шаганэ».

Вскоре я стоял у трехэтажного дома номер 11 на улице Руставели. Неподалеку была и Комсомольская. Уже не существовало дома в глубине просторного двора, где учительница Шаганэ жила когда-то со своей сестрой Катей. Зато снова появилась женщина с мандаринами. «Вот здесь жила Шаганэ, на этом месте, — сказала она, показывая на выкрашенный в желтую краску дом. — Тогда плохо было с жильем, и никто не задумывался, что такие, как вы, приедут искать дом Шаганэ. Да и кроме того, мне кажется, что в 1932 году, когда разрушали маленький домик, никто не знал — или знали лишь немногие — кто такая Шаганэ, жива ли она, или поэт просто ее выдумал».

Пошел дождь, тот удивительный дождь в Аджарии, от которого человек не прячется. Я был похож на путника в пустыне, который, подняв руки к небу, шепчет: «О дождь, как ты прекрасен! Лей! Лей! Ты теплый, как солнце, и свежий, как цветущие пальмы!»

Я остановился на пристани. Мачты кораблей были сложены, как опущенные крылья птиц. И вспомнились мне строки Есенина: «Я сюда приехал не от скуки. Ты меня незримая, звала». И, вспомнив о Шаганэ, продолжал: «И меня твои лебяжьи руки обвивали, словно два крыла».

В этот день дождь шел до самого вечера.

Сергей Есенин любил бывать в Баку. Тогда город был совсем не таким, каким он лежал сейчас передо мной — с памятником Кирову, рукой указывающим на нефтяные вышки, уходящие в море, с широким приморским бульваром, утопающим в зелени.

Тогда не было мраморных статуй Сабира и Самеда Вургуна, Низами и Физули. Не было и музея Низами, а двадцать шесть бакинских комиссаров были легендой и лежали на 207-й версте вблизи Красноводска, там, где были расстреляны интервентами.

В 1924 году Есенин приехал в Баку и в связи с шестой годовщиной со дня гибели бакинских комиссаров написал свою знаменитую балладу, отрывки из которой высечены на памятнике на приморском бульваре. Тогда Есенин не думал, что его стихи будут высечены на памятниках. Да и не стремился к этому. Тифлис, Батуми и Баку были для него «теми южными кавказскими мессиями», где он чувствовал потребность встретиться наедине со своей музой, независимо от того, звали ее Лалой или Шаганэ.

В Батуми у него был дом на улице Энгельса, 11, где витал образ Анны Снегиной. Потом он бывал в доме Шаганэ, в образе которой открыл свою Лалу, и тогда решил, что не имеет смысла ездить в Шираз и Хороссан. Данте спустился в ад в поисках Беатриче. Есенину ненужным оказался Шираз, если с ним была Шаганэ.

В Баку, или точнее в его курортном районе — Мардакяне, он ездил на дачу П. И. Чагина, где мог останавливаться и писать, когда захочет. По утрам его будил «гомон голосов воробьиных». Он слушал, как «близко, а может гдей-то, плачет веселая флейта». И ночь там была «ночь, а как будто ясно», а луна там была такая, что подобно китайскому поэту 13-го века Ли По Сергею Есенину хотелось обнять ее отражение в озере.

Баку был наполнен музыкой. Азербайджанская речь сама по себе такова, что у меня было странное ощущение, что люди, с которыми я встречался, не говорили, а пели. Не умолкал и Аршин мал-алан. Быть в Баку и не услышать этой мелодии из уст какого-нибудь мальчишки или по радио, все равно, что приехать в Мекку и не услышать из многочисленных радиоточек голос «пророка», призывающего целовать землю перед Каабе. Я пошел на могилу Узеира Хаджибекова. С юных лет его музыка очаровывала меня своими загадочными восточными ритмами, рассказывала мне о мечетях и султанах и подогревала мечты побывать в этой стране. Я слушал музыку и другого азербайджанского композитора Кара Караева. В Московском театре имени В. Маяковского ставили «Медею». Медея, узнав об измене мужа, убивает своих детей, потому что не хочет, чтобы они жили с клеймом позора. Она и сама последует за ними… Все это происходит под звуки музыки Кара Караева. Позднее я уже не мог себе представить, что пьесу Еврипида можно играть без музыки Кара Караева.

Мардакян стал окраиной Баку. Крепостная стена осталась вести разговор со звездами. Завтра я должен был уезжать в Гянджу, чтобы понять, действительно ли Низами бывал там или жил спокойно в своем городе, писал поэмы, а если и ездил куда-нибудь, то только на Синее озеро, в хрустальных водах которого искал образы Семи красавиц, любимых шахом Баграмом…

Если бы у меня была лодка, я за одну ночь мог бы добраться до иранского берега, а оттуда — прямо в Нишапур и Хороссан, чтобы увидеть «двери в Хороссане», о которых писал Есенин… Но я фактически уже видел все это, и если бы вновь все это пережил, то стал бы похож на человека, который набил оскомину, съев недозревший виноград.

Самолет АН-10, похожий на огромную рассерженную птицу, взревел четырьмя своими двигателями и оторвался от взлетной полосы московского аэропорта в одиннадцать тридцать утра. После пяти часов полета мы должны были прибыть в Алма-Ату, столицу Советского Казахстана. Внизу, в просветах между облаками, виднелась похожая на рельефную географическую карту коричнево-серая земля.

На моих часах только четыре, а иллюминатор покалывают уже голубые лучи первых звезд. И я только сейчас вспоминаю, что разница во времени между Алма-Атой и Москвой составляет три часа и здесь уже семь вечера. Итак, под крылом самолета, летящего в небе Средней Азии, необъятные просторы казахской земли, прославленной тем, что советские люди подняли здесь огромные массивы целины и титанический труд их породил на этих землях небывалые перемены. Еще сравнительно недавно здесь простирались бескрайние засушливые степи, где лишь изредка попадались кочевья скотоводов, а сегодня Казахстан, — могучая и цветущая республика, богатейшая хлебная житница и сокровищница полезных ископаемых.

Прежде, чем ехать в целинные районы, я решил побывать в каком-нибудь из старых здешних колхозов. Мне хотелось поглядеть, как живут люди в давно уже налаженных хозяйствах, для сравнения с тем новым, которое я увижу на целине.

Утром, взглянув на горную цепь Алатау, высившуюся на горизонте к югу от города, я вдруг увидел, что она совершенно преобразилась. Ночью в горы прокралась зима и выбелила снежной кистью их вершины и складки. Порывы северного ветра, шумя, прогоняли с неба все дальше и дальше к югу блеклые краски осени, и множество снежинок кружилось в воздухе. Снег, улегшийся ночью на крыши, растаял под первыми лучами солнца, а после снова застыл в сосульки — где короткие, а где и длинные. Солнце играло и переливалось в них, словно вдоль крыш развешены были прозрачные украшения из хрусталя. Из двери вышла женщина; подошвы ее башмаков проложили по хрупкому, еще молодому снегу цепочку черных следов. Старые дубы вдалеке, на обочине, стали вдруг тоже черными, каждая веточка их под белой шапкой из инея яснее и резче вырисовывалась на фоне неба. Если в Ленинград резкую, колючую стужу приносил ветер, здесь холод, казалось, поднимался из сердца земли — сухой мороз, какой бывает всегда при континентальном климате.

Этим снежным и солнечным утром, миновав по пути множество поселков, мы приехали в колхоз «Горный богатырь».

В колхозе 1450 дворов; живут здесь большей частью казахи, есть русские и украинцы. В общем-то здесь целых три села. В колхозе 550 дойных коров, 35 000 овец, 1500 свиней; ну и поскольку в здешних селениях издавна принято разводить лошадей, табуны их насчитывают 16 000 голов. Здесь выращивают пшеницу, кукурузу, овощи, сахарную свеклу. Очень много и фруктовых садов; под яблонями и грушами в колхозе занято свыше тысячи гектаров. Яблоки вообще одно из главных сокровищ Казахстана, их вывозят даже за границу. На казахском языке Алма-Ата значит «отец яблок». В каждом казахском ауле сады с множеством яблонь. В хорошие годы в саду иногда можно сорвать красные яблоки «апорт» весом в полтора кило каждое.

Все три деревни колхоза «Горный богатырь» тянутся вдоль подножия гор, словно и впрямь некий богатырь присел здесь.

Я гляжу на горы, и издали зеленые склоны их кажутся мне знакомыми, — наверное, все горы на свете похожи друг на друга, — и я чувствую себя так, словно в который уже раз приехал по делам в горы у себя в Западном Вьетнаме и перебираюсь с вершины на вершину, направляясь из Фиенг-ша[2] в округ Туа-тюа, где зеленеют старые сосны, никогда не теряющие своей хвои. Но стоит взглянуть с горы вниз, на землю, и замечаешь разницу. Да, лес тут, в горах, не похож на наш, пустынный и безлюдный. Здесь даже у самых скал теснятся селения и отдельные домики с деревянными стенами под красной черепицей. В одном из них распахнуто окно и узорная белая занавеска спускается прямо на небольшой горшок с цветами. Из окна выглядывает хозяин в красивой теплой куртке и улыбается странному прохожему. К домам ведут переброшенные через поток деревянные мостики. По ближнему мостику шагают не спеша девочки с школьными сумками, за спиной у них болтаются косички. Они размахивают руками, и рукава их цветастых красных блузок отражаются в воде, словно алые лепестки роз.

За перекрестком, у самого въезда в деревню — здание правления колхоза. Я здесь, конечно, впервые, но мне кажется, будто все это я уже видел. И люди здесь похожи на крестьян из романа Шолохова, живущих на равнине, по берегам Дона, хотя Дон и течет за тысячи километров отсюда. Пейзажи и черты лица разные; но в облике и поведении советских людей всегда есть нечто схожее, может быть, это энергия и уверенность, заметные в каждом их взгляде и жесте. Дождевики их шуршат, задевая резиновые сапоги. Они торопятся, весело разговаривая и смеясь на ходу.

Стол и скамейки в комнате правления сколочены из простых досок. На столе — ничего, кроме графина с водой и телефонного аппарата. Здесь повсюду, и в городах, и в деревне, учреждения обставлены по-деловому — ничего лишнего. Зато в жилых квартирах всегда увидишь новую и красивую мебель, а это значит: во всех домах достаток и жизнь людей постоянно улучшается.

В большую комнату правления набился с табуретками народ — не протолкнешься. Облака синеватого табачного дыма застилают окно. Можно подумать, что это чад от плиты, на которой куховарят вовсю. Сейчас урожай с полей уже собран и колхозники заготовляют корм на зиму для лошадей и скота, готовятся отогнать в горы отары овец и складывают в садах яблоки, чтобы потом отправить их на машинах в город на продажу. Вместе со мною пришли в правление председатель колхоза Ануфриев и трое его заместителей. Многие члены правления, занятые обычно в производственных бригадах, обещали прийти сегодня, и я вижу, что они сдержали слово. Мною, как гостем, приехавшим из страны, лежащей далеко на востоке, здесь интересуются все. Мне задают десятки вопросов: как и что у нас выращивают, какие берут урожаи. Потом говорят улыбаясь: «Мы, колхозники из «Горного богатыря», шлем дружеские приветы вьетнамским крестьянам-кооператорам, строящим у себя в стране социализм». А вот к нам присоединяется и председатель здешнего сельсовета. Он только что вернулся из командировки в райцентр и спешит повидаться с гостем. В общем-то беседа наша в правлении длится не очень долго. Председатель Ануфриев, человек невысокого роста, быстроглазый и словоохотливый, улыбаясь, обращается ко мне:

— Вы знаете, пожалуй, для гостя, заглянувшего к нам всего на день, за стенами этого дома найдется немало вещей поинтересней наших разговоров.

Я тоже улыбаюсь, соглашаясь с его словами.

Тут как раз в дверях появляется инженер Турищев, высоченный и широкоплечий мужчина; фигура его в темном пальто заслонила весь дверной проем. Выслушав предложение Ануфриева, он тотчас подхватывает:

— Это дело! Пойдемте на наш винзавод. Кроме как у нас, в «Горном богатыре», такого нигде не увидите. Я сам все вам покажу. И с продукцией нашей познакомитесь.

Я, конечно, согласен; мне и самому хочется походить по деревне, ведь, как говорится, лучше увидеть, чем услышать. Мне хочется до отъезда увидеть как можно больше и запомнить, о чем я бы смог потом написать.

Прямо перед домом правления — «центральная площадь» — просторный красивый луг. Вокруг нее высятся здания, составляющие гордость и украшение колхоза: ресторан (по вечерам здесь играет музыка и бывают танцы), больница и школа-десятилетка. (В других деревнях есть еще две школы — четырех- и семилетняя.) У ворот школы суетятся ученики: они вместе с учителями развешивают флаги и лозунги, готовясь к предстоящей годовщине Октябрьской революции. Чуть подальше — клуб со зрительным залом почти на тысячу мест. Во всех деревнях есть свои клубы, и в них каждый вечер демонстрируются фильмы. Мы заходим в клуб, осматриваем библиотеку, книжный ларек, буфет. И я вспоминаю чайные, что стоят близ околицы каждой деревни у нас, в Северном Вьетнаме, или — кофейни в деревнях на юге. Ведь все это отвечает традициям и привычкам людей и стало необходимым в их повседневной жизни. Здешние колхозники, возвращаясь после работы с поля или с садовых участков, оставляют возле клуба свои велосипеды и мотоциклы и заходят сюда выпить кружку пива, купить газету или книгу и поговорить с друзьями.

Я иду по деревенской улице. Она совершенно прямая и обсажена рядами высоких тополей. Снег растаял и большак сделался грязным и скользким. Но здесь это — не беда; в отличие от наших деревень, тут в раскисшей глине видны лишь отпечатки автомобильных шин и рифленых подошв резиновых сапог и нигде нет следов босых ног.

Напоминаю тебе, читатель, я иду по колхозному поселку, расположенному в предгорьях, а не где-нибудь на равнине, скажем под Москвой. Ну, а если сравнивать с Вьетнамом, чтобы ты, мой читатель, мог легче представить дорогу, по которой шагаю сейчас, вообрази себе, к примеру, деревню народности тхай в Майшоне или деревню мыонгов в округе Да-бак, какими они станут через десяток-другой лет. Нет, колхоз «Горный богатырь» не похож на низинные деревни у нас, во Вьетнаме. Это настоящий горный поселок.

Красные крыши, зеленые крыши; оконные рамы, выкрашенные белой масляной краской. Каждый дом похож издалека на ладно сработанный скворечник. Сегодня падает снег, белые снежинки сливаются с белыми оконными рамами и наличниками. Из садов, разбитых вокруг домов, выглядывают любопытные козы с колокольцами на шеях. Медленно вышагивающие вдоль обочин гуси гогочут, словно вопрошая или пререкаясь о чем-то.

У поворота дороги инженер Турищев предупреждает меня:

— Ну-ка, начинайте считать, сейчас увидите ровно сто двадцать новеньких домов!

Действительно, я вижу новые дома и их ровно сто двадцать. Построены они по последним типовым проектам и все, как один, были закончены совсем недавно, после нынешней полевой страды. А рядом, неподалеку, стоят дома старой постройки, с деревянными стенами, как у классических русских изб, тоже под зелеными и красными крышами. И над коньками всех крыш — будь то новый дом или старый — торчат перекрестья металлических прутьев — телевизионные антенны.

Запряженные лошадьми возы с соломой неторопливо отворачивают в сторону, уступая дорогу грузовикам, в кузовах которых тоже высятся скирды соломы.

Время от времени у обочины возникают привычные уже для глаза дощатые павильоны; книжный киоск, закусочная. В деревне в этот час тишина, народ не вернулся еще с поля. Над трубами домов, зябко кутающихся в снег, пока не видать дымков; значит, время обеда еще далеко. На приусадебных участках кудахчут куры, крякают утки, гогочут гуси; они роются в земле и в палой листве и гоняются друг за другом. Коза борется с веревкой, которой ее привязали за шею к стволу яблони. У одного из крылечек я вижу старуху с двумя ведрами на коромысле. Она возвращалась от водонапорной колонки и остановилась взглянуть на диковинного гостя. Свободной рукой, чего зря терять время, она проверяет на ощупь сохнущее на натянутой проволоке белье. Старуха, видать, управляется дома по хозяйству, а молодежь работает в поле.

Скоро годовщина Октябрьской революции, и колхозники стараются приумножить к празднику свои трудовые успехи. За ударную работу в предпраздничные дни правление колхоза предусмотрело специальную надбавку к трудодню. Значит, в каждой семье будут к празднику подарки и обновки!

«Горный богатырь» похож на огромный дом, где день ото дня живется все лучше и веселее. Здесь кого ни встретишь, каждый, улыбаясь, пересчитывает тебе, для наглядности на пальцах, насколько вырос уровень жизни за последние шесть-семь лет и кто чем успел уже обзавестись. Налоги снизились, а закупочные государственные цены на сельскохозяйственную продукцию повысились. Появились новые машины, новая техника и методы работы (в зерновом хозяйстве уже механизировано до 98 процентов всех трудовых операций); а значит, сократилось время, затрачиваемое земледельцами на тяжелый физический труд. Облегчается труд, сокращается рабочее время, стало быть, увеличиваются возможности и время для повышения культурного уровня и полезного отдыха. У людей улучшается настроение.

Мне захотелось зайти в какой-нибудь из домов, в любой дом, прямо здесь, у дороги. Мне всегда интересно вот так, без особых приглашений и церемоний, заглянуть прямо в живую жизнь, увидеть ее истинные стороны и хитросплетения. Я в нерешительности останавливаюсь перед дощатыми воротами. Калитка оказывается запертой. Но тут на дороге появилась женщина в ярком нейлоновом плаще, точно розовый лотос расцвел над белой, запорошенной снегом землей. Увидя нас, женщина прибавила шаг, подошла к воротам и, отперев калитку, широко улыбнулась:

— Прошу, прошу дорогих гостей в дом.

Хозяевами этого — одного из полутора тысяч здешних домов, оказались Ничетовы, муж и жена. Во дворе у дома — амбар, рядом — птичник для кур и уток. Едва мы входим во двор, толстые утки, обеспокоенные нашим появлением, вереницей направляются к забору. За домом небольшой огород и хлев (у Ничетовых есть корова и коза). Глава семьи, мастер-садовод, еще не вернулся с работы. В колхозных складах, как я уже говорил, готовят к отправке в город яблоки. Хозяйка работает счетоводом в правлении колхоза. Сын у них учится в военном училище в Алма-Ате. Ничетова, очень милая и гостеприимная женщина, ведет нас из комнаты в комнату по всему дому. Везде чистота и порядок, как на картинке. Пол устлан ярким цветастым ковром, в тон ему подобраны покрывало и подушки на кровати. В столовой я вижу приемник с радиолой. В гостиной, рядом с книжным шкафом, стоит телевизор. А за окном виднеется поблескивающий красным лаком мотоцикл, он стоит молча, словно задремавший сказочный конь. На этом «скакуне» хозяева по выходным дням выезжают на прогулку. Может быть, в доме царит такой идеальный порядок потому, что у Ничетовых дети уже выросли и некому нарушать каждый раз порядок и симметрию. Но потом я убеждаюсь, что и там, где есть малыши, хозяйки блюдут чистоту своих квартир с великой аккуратностью. Ничетова включает телевизор, а мне все это немного напоминает чудо: телепередача в дальних горах, в обычном крестьянском доме…

Хозяйка уговаривает нас остаться у нее пообедать, а потом, вечером, посмотреть по телевизору футбольный матч из Алма-Аты. Но мы должны сдержать слово, данное инженеру Турищеву, и я, извинившись перед Ничетовой, отправляюсь дальше — на винзавод.

Инженер Турищев, русский по национальности, обслуживает все оснащенные техникой колхозные предприятия в здешнем районе. Вот уж три года как здесь появился «свой» инженер и «Горный богатырь» обзавелся собственной «промышленностью» — выстроил винный завод. Все здесь — от электрогенератора до пресса, отжимающего сок из фруктов, приобретено колхозом. Конечно, рядом с теми предприятиями, которые в Советском Союзе принято называть «заводом», скажем, с Московским автозаводом имени Лихачева или с Одесским заводом сельскохозяйственных машин имени Октябрьской революции, где мне довелось побывать и где я видел огромные цехи и автоматические станочные линии, завод инженера Турищева кажется забавным и маленьким и каким-то бесхитростным, как понятный всем нам труд земледельца. Но если припомнить и самые крупные предприятия, работавшие в наших вьетнамских джунглях в годы войны Сопротивления[3], то они, пожалуй, были поменьше завода местного значения в «Горном богатыре».

В углу просторного заводского двора куры деловито раскапывают мусор. Неподалеку выстроились в ряд, дожидаясь очереди у пресса, бочонки с яблоками. Рядом стоит небольшая электростанция. В сортировочном цехе работницы разделяют яблоки по зрелости и качеству, потом их нарезают и отправляют под пресс. Привычным движением перебирая плоды, они весело смеются и поют песни, время от времени кто-нибудь из них нет-нет да и поднесет ко рту спелое, наливное яблоко. Если яблоко чуть примялось или слегка припорчено, говорит Турищев, и его нельзя пускать в продажу, подавайте такое яблоко мне, у нас на заводе оно пойдет в дело!

Винзавод и впрямь помог колхозу решить проблему некондиционных яблок, которые в прежние годы просто выбрасывали или продавали по очень низким ценам. Каждый год, начиная с июня месяца, на завод поступают яблоки, их сортируют, режут и отжимают под прессом сок, который потом выстаивается и бродит. А с октября начинается приготовление наливок. Сейчас завод выпускает три сорта наливок: яблочную, персиковую и тутовую.

Мы входим в помещение лаборатории и ОТК. Приятно пахнет сосновыми досками, из которых склепаны бочки для наливок. Сегодня в лаборатории не производится никаких анализов и ОТК не делает контрольных проверок и дегустаций, но лаборантка приносит нам бутылки с разными наклейками и яблоки. Турищев предлагает нам попробовать каждой наливки. Сознаюсь, меня не пришлось долго упрашивать!

За это время подошли и закончившие свои дела в правлении оба председателя — колхоза и сельсовета. Вместе с нами они громко смеются, глядя, как Турищев с торжественным и гордым видом дает научные характеристики каждому виду своей продукции. Красноватая яблочная наливка действительно оказывается крепкой, ароматной и очень вкусной.

— Пусть наш завод и мал, а наливка у нас повкуснее, чем на больших заводах! — заявляет Турищев. — Почему? Да потому, что мы здесь обрабатываем фрукты свежими, прямо на месте. А туда сырье доставляют издалека. Ну как, вкусно? Ведь все точь-в-точь как я вам говорю.

Лаборантка улыбается, слушая инженера. А солнце тем временем, потускнев, золотым диском повисает над самым краем поля.

Тогда мы отправляемся в одну из производственных бригад. Собственно, посещение это сначала, наверно, не было запланировано; но хозяева, видя мой непоседливый и дотошный нрав, решили уж до конца удовлетворить мое любопытство. Я, разумеется, не собирался выслушивать доклад о работе бригады, мне просто хотелось самому окунуться в атмосферу повседневного труда этих людей. Мы заглянули в кладовую, где хранился бригадный инвентарь и одежда колхозников. Но рабочий день еще не кончился, инвентарь был весь разобран и никто пока не возвращался из сада. Один лишь старик с пожелтевшими от табачного дыма усами встретил нас и отворил дверь. Это был сторож.

Надо сказать, что старики вообще живут здесь в достатке и покое. Когда человек достигает такого возраста, когда не может уже больше заниматься физическим трудом, он выходит на пенсию, которая выплачивается ему ежемесячно. Пенсионный возраст у мужчины шестьдесят лет, у женщин — пятьдесят пять. Тем, кто проработал двадцать лет или более, как, к примеру, этот старик, назначается самая высокая пенсия. Ну, а если здоровье позволяет им не сидеть без дела, то каждому предоставляют посильную для него работу. Я видел немало работающих стариков и на седьмом и на восьмом десятке. И им выплачивают трудодни дополнительно к пенсии. Старость везде одинакова: и здешние дедушки и бабушки тоже прикапливают деньги, чтобы сделать подарок тому из детей или внуков, который им больше по сердцу. В колхозе есть дом для престарелых, где их ждет заслуженный — после долгой трудовой жизни — отдых. Он предназначен, конечно, главным образом для тех, у кого не осталось детей или близких. Но бывает и так, что старики, свыкшись за долгие годы с кем-либо из соседей, отдают в их семью свою пенсию и живут вместе с ними. В общем, старикам предоставлено право поступать по своему выбору, местные власти и колхоз всячески окружают старых людей теплом и заботой.

Мы идем по холмам, густо поросшим яблонями, они стоят здесь тесными рядами, как в лесу. На каждом холме — группы колхозников. Трудно даже представить, сколько здесь яблок: десятки, нет — сотни тысяч плодов. Сорванные с деревьев, они аккуратно сложены вокруг столов. Сейчас готовят к отправке сорта «ранет», спелые плоды его блекло-зеленые и золотисто-желтые, и «апорт» — красновато-розовые и багряно-фиолетовые.

Яблоки… Яблоки — всюду яблоки! Они громоздятся вокруг зелеными, золотистыми и красными грудами. И в воздухе, пронизанном последними лучами солнца, неудержимо расплывается сладкий и пряный яблочный дух. И все — небо, деревья, трава, дома и люди — утопает в запахах влажной прелой земли и спелых яблок.

Если спуститься к подножию холмов, впереди видны травянистое плато и пустыня. Такие вечера, когда солнечный свет и снежные нити переплетаются друг с другом, почему-то тянутся дольше обычного. В красном зареве заката снежинки белеют и переливаются еще ярче. Из прозрачного вечернего марева, уплывающего к самому горизонту, показываются вдруг то лошадиные морды, то рукоятки кожаных кнутов или лица чабанов с густыми усами и бородами в клубах табачного дыма. И все это, словно в шумном водовороте, тонет в потоке овечьих отар и коровьих стад, бурлящем вокруг лошадей, на которых едут верхом старые и опытные чабаны-казахи, пасущие колхозный скот. Они помнят еще прежнее кочевое житье. Пришла зима, и старые казахи уводят колхозных овец подальше от холодов и бескормицы.

Когда я вернулся обратно в деревню, солнце совсем уже закатилось за далекий горизонт. Последние неясные лучи его растворились в прозрачных беловатых сумерках, опускавшихся на землю. В обступившем меня молчании снежного вечера я глядел в последний раз на колхоз «Горный богатырь»: на красные флаги над школьными воротами и крышею клуба, на разноцветные лампочки, вспыхивавшие над входом в ресторан — там проводилось сегодня молодежное гулянье. У клуба, где скоро начинался киносеанс, девчата и парни — парами — стояли, прижавшись друг к другу, и разглядывали афишу, щелкая семечки.

Придет когда-нибудь время, и я, поднявшись в Тэй-бак, край, где живут тхай и мео, увижу, скажем, в общине Тиенг Донг такие же, как здесь, картины, увижу и там жизнь, подкупающую накалом своего счастья и новизной.

Прошло несколько дней, и вот я уже еду по недавно распаханным степным землям.

Я еду к людям, победившим природу.

Наша машина бежит по бескрайней степи. Сегодня частенько проглядывает солнце. По синему небу плывут клочковатые облака, так бывает у нас в пору осенних дождей. Вокруг открывается вид, какого никогда не увидишь вблизи городов: необозримые поросшие травою пространства. Белогрудые сороки летят над плоской степью, похожей на застывшее море, и она кажется еще просторнее… Осенние травы, припорошенные у земли белым снегом, увяли, и листья — удивительное дело — где зеленые, где желтые или белые. Резкий, непривычный дух увядшей, схваченной морозом травы клубится над степью и проникает сквозь дверцы машины.

Массивы распаханной целины, лежащей под паром, черными полотнищами тянутся вдаль.

Где-то далеко на дороге возникают вереницей желтые точки: колонна машин, груженных соломой.

Ростки озимой пшеницы зеленеют на жирной черной земле в ожидании большого снега; под белым покровом продремлют они до весны, а когда сойдет снег, они сразу пойдут в рост.

Осенний большак, скользкий от желтой раскисшей глины.

Распаханные целинные земли тянутся на север до берегов озера Балхаш и на юг — до предгорий хребта Алатау, отсюда видны лишь его покрытые снегом вершины. Слева от нас до самого горизонта лежит нетронутая степь и клочья тумана расползаются над ней, цепляясь за стебли травы.

Друзья, сопровождающие нас в поездке, говорят, что в той стороне пролегал знаменитый Шелковый путь.

Это была дорога лишений и бед, но и дорога надежды. Когда-то, давным-давно, в такую же пору, в преддверие зимы, купцы из Китая пересекали пустыню Такламакан, доходили до берегов реки Тарим, потом проходили Джумхорской долиной, преодолевали бог знает сколько ущелий и перевалов виднеющихся вдалеке высоких гор Тянь-Шаня. Они приводили сюда караваны лошадей и верблюдов, навьюченных тюками с пшеницей, тканями, солью. Казахи знали тогда лишь скотоводство и охоту. Они не выращивали хлеб. И купцы выменивали здесь пшеницу и ткани на сушеное мясо. И каждый год, когда купцы появлялись здесь, перевалив через Тянь-Шань, над степью вились теплые дымы и она становилась чуть веселее.

Я гляжу туда, где лежала Шелковая дорога. Всюду безбрежная степь. А под ногами у меня все тот же утомительный скользкий большак. Но степь пестреет полотнищами пашен, а на полотне большака — узорные отпечатки шин и колеи тележных колес. Да и сами грузовики то и дело мелькают перед глазами — груженные соломой, кочанами капусты, тюками овечьей шерсти. Большак кажется таким же обжитым, как трасса в «Горном богатыре». А Шелковую дорогу — старую дорогу лишений и тщетных надежд — никто теперь почти и не вспоминает, она канула в прошлое.

Мы сворачиваем с большака на проселок и въезжаем в Чемолганский район. Мне говорили, что здесь семь совхозов и семь коллективных хозяйств. Но если «Горный богатырь» стоит на землях, обжитых уже не одним поколением, то здешние хозяйства все, как одно, — целинные.

Солнце клонится уже к закату и лучи его красноватыми отсветами бегут по степи, над которой стоит пряный запах полыни. Чем дальше, тем пронзительнее становится тишина вокруг проселка, где снег мешается с грязью. Блекло-зеленые пятна полыни на красно-буром покрывале степи — невеселые краски последних дней осени. Вялые травы полегли на склонах холмов, где костры или пожары оставили черные подпалины… Мы останавливаемся на минуту и слушаем тишину.

Вдруг на палево-желтом просторе степи, где-то на краю неба, взвиваются кони — табун за табуном. Они мчатся, как птицы, напоминая пословицу «Конь — крылья казаха». А еще дальше, совсем далеко, за спинами лошадей солнце высвечивает белые стены домов. Это и есть совхоз «Каскеленский», стоящий прямо посреди степи. Вот уже хорошо виден совхозный поселок. Еще три года назад он не имел названия и не был обозначен даже самой маленькой точкой на картах республики.

Мы подъезжаем совсем близко и замечаем неподалеку здание птицефермы, стоящее на берегу реки, где сейчас нет воды. Куры, как белые зернышки риса на бурой траве, рассыпались по соседним холмам.

Не знаю, что чувствует странник в пустыне, приближаясь к оазису, но мы, из пустоты степи выезжая к поселку, становимся радостней и оживленнее. Далекие белые стены домов — как пальцы, вытянувшиеся поперек горизонта. Поселок, конечно же, невелик, но кажется почему-то огромным. Рожденный волей и умом человека, он непременно вырастет и станет большим. Человеческий разум покоряет здешние пустыни и степи, скованные молчанием и сном от самого сотворения мира.

Нас встречает директор совхоза «Каскеленский» товарищ Кошельный, рослый широкоплечий человек, веселый, с громким раскатистым смехом. Увидев его, я сразу подумал, что родом он откуда-то с юга Украины. И оказался прав. Вот что он рассказал нам:

— Я — агроном, выходец с Украины. Там родился и вырос, там и начал работать на нашей доброй украинской земле.

Осенью пятьдесят четвертого года, когда началось освоение целины, у нас с товарищами пошли обсуждения и споры. Конечно, спорили не о принципах, не о том, надо или не надо. Кто-кто, а уж мы-то, работники сельского хозяйства, понимали: освоение целины — дело нужное и станет основой дальнейшего развития всего земледелия. Спорили о трудностях этого дела, о том, как из ничего сделать все. В этом ведь вся загвоздка. Каждый делился своими сомнениями и тревогами. Кто начнет наступление на эти трудности и как оно будет разворачиваться? Особенно — кто начнет? Скажу честно, многие сомневались. Ведь целина! Пустое место! У нас у каждого, где мы тогда работали, дела шли в привычном, налаженном ритме; а там, шутка ли, надо все начинать заново. Тысячи вопросов, сложностей, неурядиц. Как тут не призадуматься?! Вы меня верно поймите, ведь человеку, когда он сталкивается с чем-то новым, еще небывалым, свойственно сомневаться и все взвешивать. Но многое нам зато было ясно с самого начала. И когда прояснились сомнения, каждый готов был ехать на целину. Конечно, те, кому непонятны принципы, по которым мы живем и строим наше общество, не могут понять и того, как нам удалось преодолеть свои колебания и во имя чего бросили мы привычную работу и благоустроенную жизнь на доброй украинской земле и перебрались сюда, в эти безлюдные засушливые степи. Сам я убедился в этом, когда разговаривал с американскими журналистами. Согласитесь со мной, им мудрено было нас понять. Я решил ехать в Казахстан по призыву партии коммунистов Украины. Решил я это, само собой, по собственному выбору, добровольно. Парторганизация по моей просьбе дала мне направление на целину. Жена и мать не захотели разлучаться со мной. Оно и понятно. На свете нет ничего тяжелей и страшней войны, но мы перенесли и военную разлуку. И больше расставаться не хотим. Прощался я с семьей спокойно: знал, что расстаемся ненадолго. В прошлом году, когда жизнь у нас в совхозе наладилась, жена перебралась сюда, пошла на работу; мать приехала вместе с нею. Впрочем, все мы с самого первого дня знали, раз партия взяла это дело в свои руки, значит все будет именно так, как оно обстоит сегодня.

Ну, а тогда мы собрались сначала в Москве. Уже на первом этапе наступления на целину только с Украины в Казахстан выехало несколько тысяч агрономов и механизаторов. Конечно, ехали и на сибирскую целину, но большинство направлялось сюда. Здесь решено было поднять более двадцати миллионов гектаров целины. В Министерстве сельского хозяйства СССР я начал знакомиться с материалами, готовился к будущей моей работе со специалистом из Казахстана, казахом по национальности (он работал тогда в Москве), инженером-строителем из Ленинграда и двумя специалистами по организации сельского хозяйства, моими земляками. Мы решили еще в Москве, что это будет руководящее ядро нашего совхоза. В первый же день мы стали наносить свои задумки на большую карту целинных районов — тогда совсем еще новую и чистенькую.

О чем же мы думали, впервые взглянув на эту карту? Двумя словами и не ответишь сейчас. Каждый понимал, глядя на карту, что нет, наверно, дела более трудного, но и более вдохновляющего. Трудного — потому, что очень уж грустно выглядел бумажный квадрат, сплошь белый, с одной лишь сеткой координат. «Белое пятно» — у каждого с детства понятие это связано с абсолютной пустотой, с неизвестностью. Но мы перебороли невольную грусть. На полях карты появилось название нашего будущего совхоза, фамилия директора и других его руководителей. А на «белое пятно» легли разноцветные сплошные и пунктирные линии, прямоугольники и кружки. Все эти существовавшие тогда в нашем воображении жилые дома, производственные здания, поля и сады предстояло создать своими руками. Размах предстоящей работы не мог не воодушевить нас!

Двенадцатого января пятьдесят четвертого года, приехав в Алма-Ату, мы распределили обязанности, создали группы по изучению почв, травянистого покрова, водных источников и еще — по планированию и расчету необходимых нам материалов и сырья. А затем прибыли, как говорится, на место.

Как раз сюда, где мы сейчас находимся с вами. Вы сегодня приехали в совхоз «Каскеленский», посевные площади которого занимают много тысяч гектаров, где есть поселок с хорошими современными домами. Как вы, кстати, находите этот дом? Ну вот. А тогда нас встретила здесь слепая метель. Стужа заледенила и выморозила степь. Мы еле добрались сюда на санях. Остановили сани среди сугробов и сразу начали ставить первые палатки. Практически мы работали, ели и спали чуть ли не под открытым небом. И хоть было нас всего несколько человек, отныне по ночам над степью горели огни. А когда по весне начались первые полевые работы, пахота шла и ночью — при электрическом свете. Степь хотела спать, но мы не давали ей заснуть!

Люди, приехавшие сюда первыми, были все как один коммунисты, добровольно взявшие на себя ответственность за важнейшее общенародное дело. Ну а потом народ потянулся в наш совхоз. Все больше и больше прибывало молодежи. Теперь у нас коммунисты составляют десять процентов всего населения, а комсомольцы — восемнадцать. За четыре года мы здесь приняли в партию двадцать человек — лучших ударников, передовиков труда. Коммунисты и все наши рабочие — это единый, дружный коллектив, боевой отряд, ведущий наступление на целину.

Да, а поначалу мы обошли местных старожилов, расспросили у них, что и как. Потом вроде нашли подходящее место для поселка — рядом с водой. Пробурили скважину, определили: вода хорошая и ее хватит. Решили, тут и будем строиться. Теперь вон какой поселок вырос.

Ну, а когда, как говорится, нашлось куда ногу поставить, начали двигать вперед хозяйство. Земли, которые нам предстояло освоить, были разные: и участки пустыни с песчаными почвами и слабым травяным покровом, и степные массивы. Мы расширяем свои посевные площади в сторону Балхаша, рядом с древней Шелковой дорогой.

Люди ехали к нам отовсюду, и мы сразу распределяли их по производственным бригадам. Заполучили мы семьдесят человек механизаторов. Комсомол развернул по всей стране движение за освоение целины. На первых порах к нам по комсомольским путевкам прибыло двести человек. Постепенно их стало больше. Сейчас всего в совхозе, считая и рабочих и членов семей, — свыше десяти тысяч человек. Люди, как уже вам говорил я, приезжали отовсюду. Здесь у нас живут представители двенадцати национальностей. Дальше всех сюда ехали, наверно, дальневосточники и ленинградцы. Те, кому здесь понравилось, перетянули своих друзей. А вот с начала нынешнего года мы уже стали получать письма с просьбой принять на работу в совхоз «Каскеленский», и таких писем много.

Когда начали создаваться производственные бригады, мы перешли жить в сколоченные из досок вагончики-времянки на колесах. В палатках жить перестали. Начали обжигать кирпичи, завезли цемент и стали строить дома, размечать улицы — в общем, принялись за поселок. К этому времени в совхоз приехало на работу довольно много женщин. Они больше всех радовались, что покончено было с палатками, потому что в палатках, особенно стоявших с краю, не давали покоя змеи.

Наверно, самыми радостными были дни первого сева. Да-а, веселые выдались деньки! Когда улеглись в почву семена, стало ясно: будущее-то вот оно, перед глазами.

Само собой, на первых порах было немало трудностей. Мы их, конечно, преодолели; но, помню, и в те нелегкие дни находились у нас свои радости, пусть маленькие, но — находились. Поначалу, скажем, люди придут в столовую обедать — едят молча, не услышишь ни слова, а сейчас в столовой разговоры, шуточки, смех. А по праздникам, бывало, почти все уговаривались и уезжали куда-нибудь — повеселиться. Нынче же в праздники народ дома гуляет, да еще норовят сюда гостей зазвать. Мы даже в праздничные дни специальные машины выделяем — гостей привозить из города.

Помню день Первого мая в пятьдесят пятом году, когда построили мы первые наши дома. А к осени в поселке было уже пять тысяч квадратных метров жилья. Мы строили дома для рабочих и одновременно стимулировали индивидуальное строительство. На июль того же пятьдесят пятого года у нас построилось пять семей. Вот так и поднялся поселок. Воображаемые значки на карте сделались явью. В первую же весну мы вспахали и засеяли сразу шестьсот гектаров целины. После уж мы не теряли темпа и даже наращивали его. В пятьдесят восьмом году совхоз «Каскеленский» в соревновании всех целинных совхозов завоевал знамя ВЦСПС.

В начале пятьдесят шестого года у нас была уже своя пекарня, больница, школы, начальная и семилетка, столовая и универмаг.

Молодежь, как водится, стала влюбляться и играть свадьбы, а там пошли и дети. Представляете, в метрике у малыша в графе «место рождения» стоит: «поселок «Каскеленский», а ведь раньше и названия-то такого на свете не было. Оно, можно сказать, плод трудов человеческих; теперь же его и в брачные свидетельства и в метрики вписывают. Вот оно как обернулось! В прошлом году у нас, в Каскеленском, было двести новорожденных. Ну, а в текущем году женщины наши расстарались еще больше: никак итогов не подведем…

Сообщив мне об этом, директор громко рассмеялся.

Разговор наш шел в зале совхозной столовой. Насмеявшись вдоволь, Кошельный предложил тост. Он был весельчак по натуре. А когда украинец — весельчак, он еще и непременно добрый человек. Наш директор, в этом смысле, истинный украинец, веселый, добродушный, напористый. Глядя на него, я припомнил свое впечатление от первой встречи с советскими людьми, когда в начале 1954 года у нас в джунглях Вьет-бака меня познакомили с московскими операторами, снимавшими фильм о нашей войне[4]. Странное дело, мне было тогда уже за тридцать, но встреча эта оставила у меня ощущения по-детски наивные и яркие. Право же, я не преувеличиваю. Советские люди показались мне тогда какими-то необыкновенно добрыми, и светлое впечатление это сохранилось у меня до сих пор. Сколько бы я ни встречал потом друзей из России, — в том числе и сегодня, сидя напротив Кошельного, — я прежде всего подмечаю их доброту и сердечность.

Мы сделали круг по «проспектам» поселка и возвратились обратно в столовую. Я давно уже знал добрый обычай, бытующий в советских колхозах и совхозах: вас никто не отпустит, не угостив хоть чем-нибудь. И угощают здесь с каким-то особенным радушием, и я бы даже сказал — искусством!

Я оказался прав. В зале накрыт был прекрасный, хотя и простой стол. Директор придумал все очень здорово. Наш стол не был никак обособлен или отделен от других столиков, и мы сидели в общем зале, вокруг нас ужинали рабочие. Многие заходили в зал и, подойдя к стойке, покупали себе провизию на дом, — ведь только что закончился рабочий день. Мне прочитали вслух меню. Само собой, все было свое, совхозное. Я увидел воочию многое из того, о чем недавно говорил Кошельный. Хозяева, довольные, сообщили мне, что даже хлеб у них своей, местной выпечки. Правда, он, может, чуть-чуть похуже алмаатинского, но зато из собственной муки. Вот колбаса, утиный суп, бифштекс — все из совхозных свиней, уток и телят. Пожалуйста, свои свежие помидоры. Свежие арбузы, соленые арбузы — всего не перечислить! Только напитки закуплены в соседнем совхозе. Планируя выпуск продовольственных товаров, целинные совхозы уславливаются о разделении труда, чтобы не распылять производство.

Директор совхоза Кошельный, парторг Солодилов и другие их земляки наперебой излагали мне все эти детали с вполне понятной гордостью.

Мы подняли бокалы за процветание совхоза «Каскеленский». Люди, сидевшие за соседними столиками, заулыбались и, встав со своих мест, подошли, чтобы тоже чокнуться с нами. Вернувшиеся только что прямо с поля рабочие, в сапогах, заляпанных грязью, взяли со стойки свои кружки с пивом и символически протянули их в нашу сторону.

— В прошлом году, — сказал товарищ Кошельный, — к нам приезжали трое американских журналистов. Не знаем, что они написали про нас там, у себя в Америке. Но они все выспрашивали у меня, как это я решился оставить работу и дом на прекрасной Украине и уехал сюда, в пустыню?! Они считали, что у меня была на это какая-то ужасная причина. И смех и грех! А когда я рассказал им по-честному, отчего я приехал в Казахстан, поделился с ними своими мыслями, они решили, что я их агитирую. Ей-богу! Задали мне уйму вопросов, да только, боюсь, так ничего и не поняли. Они не понимают нас, советских людей, не понимают, что так было, есть и будет всегда — если Родина потребует, мы готовы ехать куда угодно и делать любое дело. Мысль эта, конечно, простая, но смысл у нее очень глубокий.

Парторг совхоза Солодилов, сидевший рядом со мной, кивнул в подтверждение слов своего директора: он ведь тоже виделся с американцами.

На груди у Солодилова множество разноцветных орденских ленточек. Он был офицером и прослужил в армии девятнадцать лет, воевал и на Дальнем Востоке, где участвовал в разгроме Квантунской армии — ударной силы японского милитаризма. Ну а теперь он работает здесь, в совхозе.

В это время в зал вошел пожилой уже человек. Голова у него облысела, а лицо было багровым, как спелое яблоко. Он поставил в угол охотничье ружье, подбежал к нам и, шумно здороваясь со всеми, принялся греметь тарелками, вилками и стаканами, подвигая к себе прибор и накладывая еду. Оказалось, это — заместитель директора Волков, завзятый охотник и отличный стрелок. Несмотря на преклонные годы, был он большой весельчак и балагур.

Волков по национальности — русский, родители его еще при царизме были сосланы в казахские степи, и здесь его родина. Он был среди первых борцов за Советскую власть в Казахстане.

Выпив рюмку, он тотчас завел разговор об охоте. За нашим столом забушевала коварная, переменчивая погода здешних степей, и мы ощутили трепет охотничьего азарта. Нам чудилось, будто мы сами выезжаем в поле с ученым беркутом на плече. Вот он взлетел в небо и стремительно гонится за лисой или волком, и в награду за каждого зверя мы даем ему кусок мяса. Беркут заглатывает мясо и снова несется над степью, а за ним следом скачет охотник с собакой. Это древний казахский способ охоты.

Я заметил, что поэту Гали Орманову, приехавшему вместе с нами из Алма-Аты, Волков понравился с первого взгляда. Вскоре они завели свой, отдельный разговор. Пожалуй, годами они оба были постарше любого из нас, оба успели пожить еще при старом режиме, и было у них немало общего.

Товарищ Гали Орманов, дорогой мой друг, я помню, как, придя в Алма-Ате в Союз писателей Казахстана, рассказал вам, что очень хочу съездить на целину, но, увы, красивым легковым машинам «Интуриста», которые так эффектно выглядят на городских улицах и залитых асфальтом шоссе, не по силам поединок с грязью, царящей в это время года на степных дорогах. И вы, будучи тогда дежурным секретарем Правления Союза, успокоили меня, обещав дать «писательский «газик» и даже поехать вместе со мной. Я приметил тогда в ваших глазах радостный огонек; вам, конечно, хотелось самому показать приехавшему с другого конца света гостю те счастливые перемены, которые произошли на вашей родной земле. И я, по некоторым оброненным вами фразам, вижу, как приятно вам здесь побывать.

И, честное слово, я почувствовал заранее, что вы вот сейчас встанете и попросите тишины, потому что вам очень захочется сказать хоть несколько слов.

— Я казах с берегов реки Или, текущей отсюда к Балхашу, — начали вы, прерывая свою речь привычным уже для меня покашливанием. — В этом году мне стукнуло шестьдесят три. Родился несчастливым, с детства рос голодным оборвышем. И пришлось мне наняться к богатому баю, но за службу мне вместо харчей доставались удары кнута и палки. Только после Октябрьской революции я научился грамоте. Потом начал писать стихи и вот — стал поэтом. Что же еще добавить? Мы, казахи, жили раньше в своих степях и пустынях, годами не встречаясь ни с кем. А теперь мы стали инженерами и учеными, рабочими и писателями, и на всей земле у нас очень много друзей.

Когда говорил Орманов, люди смолкли и за соседними столиками. Он кончил свою речь, а молчание продолжалось, и было слышно, как на кухне, шипя, каплет в огонь сало.

А к стойке по-прежнему подходили люди с бидонами и сумками — купить провизии на дом. Слышно было, как на улице, звонко смеясь и шлепая по грязи, возвращались из школы дети.

Молчаливая пауза за столиками была исполнена глубокого смысла. На раскрасневшиеся веселые лица людей, казалось, улегся вдруг отпечаток прошлого. Пусть прошлое это жило лишь в воспоминаниях и былые страдания и беды никогда не вернутся, но забыть их невозможно.

Я неожиданно вспомнил поэта Бан Тай Доана, выходца из народности зао, а потом и прочих своих друзей: Бан Ван Тяна, Чиену Ван Хыонга, девушек Лиау и Пин — все они тоже были из народности зао и жили на вершине Кыу-куок, что в горной цепи Фиа-биок у нас во Вьет-баке. В годы войны я подолгу жил вместе с ними.

Дорогой мой друг, товарищ Орманов, глядя на вас, я вспомнил себя, каким я был тогда, и друзей, оставшихся Далеко на моей родине.

Мы обошли улицы Каскеленского.

Да, он по праву назывался поселком. А здесь, в бескрайней пустынной степи, где распаханной, а где и еще нетронутой плугом, где иногда и человека-то не встретишь, поселок этот казался чуть ли не городом! Улицы здесь заложены были широкие и просторные, и хотя проезжая часть их, еще не замощенная, была скользкой от снега и грязи и больших зданий стояло пока только два — дирекция и школа (трехэтажная), зато совхоз готовился высадить вдоль улиц деревья и, когда они примутся и пойдут в рост, здесь будет бульвар, похожий на городской. Если здешние люди подняли тысячи гектаров целины, то им по плечу достроить поселок и поставить со временем в степи настоящий город.

Мы заглянули в универмаг и продовольственный магазин. Всюду толпились покупатели. Зашли мы и в больницу и в школу. Школьное здание совсем новое, его только что приняла специальная комиссия, приезжавшая из райцентра.

Я постоял на углу Целинного проспекта. Глядя вдоль главной улицы поселка, я видел по обе стороны его свежеокрашенные стены и новые крыши жилых домов. Хозяева красили дома в свои любимые цвета — желтый, голубой, красный, и издали стены похожи были на полотнища цветного шелка, развернутые посреди красивых садов, окружавших каждую постройку. Мы решили зайти в ближайший дом, прямо у перекрестка.

Хозяина, техника-механизатора Варгаша, не было дома. Мы застали только его жену и мать. Старуха с невесткой вышли навстречу нам на крыльцо. Дом этот Варгаш с женой построили сами. Приехав сюда на работу, они два года прожили в совхозном общежитии. Но потом совхоз стал давать рабочим ссуды на постройку жилья, и они тоже решили строиться. Закончили дом и вызвали сюда из Киева мать. Хозяйка рассказывает нам, что строить дом было само собой нелегко, но и интересно. Они выучились делать многое такое, чего раньше вовсе не умели. Иногда у них было такое же чувство, какое бывает у птиц, когда они строят гнездо. По выходным дням товарищи по бригаде помогали им сперва отрыть котлован и заложить фундамент, потом класть стены. И так, день за днем, рос дом.

В доме у Варгашей четыре комнаты, кухня, паровое отопление, радио. В саду вокруг дома несколько десятков яблонь, ветки их тянутся к самым окнам. Две яблони в этом году уже дали плоды. Хозяйка, когда мы пришли, мыла полы да так и вышла навстречу нам с мокрой тряпкой в руке. А старуха выбежала из кухни прямо в фартуке. Обе они на радостях принялись уговаривать нас остаться у них обедать. Во дворе малыш играл с собакой; занятые свои делом, они не обратили на нас никакого внимания. Позади дома виднелась калитка, к которой примыкал хлев. Она была крепко заложена двумя деревянными засовами, из-под которых высовывали свои длинные шеи любопытствующие гуси. Все здесь — и дом, и сад — содержалось в отменном порядке.

Выйдя из дома Варгашей, мы направились к началу улицы — взглянуть на артезианский колодец. Здесь, в засушливых степях, такой колодец — бесценное сокровище. В поселке Каскеленский четыре колодца, построен водопровод с вводами во все дома, распределителями, кранами и прочим. Колодец — это скважина, пробуренная на сто двадцать пять метров в глубь земли, каждую секунду из нее поступает в водохранилище десять литров воды.

Поэт Орманов, наклонившись, зачерпнул ладонью студеную воду и сделал несколько глотков. Потом, распрямясь, он долго еще глядел на прозрачную струю, бьющую из сердца земли. В степи вода всегда была чудом.

Первые три года совхоз брал у государства ссуду. Поскольку в дело сразу пущено было много машин, освоение целины, в общем, обходилось недорого. К 1958 году все ссуды были государству возвращены. Теперь совхозных средств хватает не только на зарплату рабочим, но еще и остается прибыль. Нельзя, конечно, сказать, что с 1955 года и по сию пору показатели только росли и регистрировался один лишь сплошной прирост продукции. Было немало трудностей. В первый год совхоз собрал лишь по семь центнеров зерна с гектара, в 1956 году — уже по 14,6 центнера. Но в 1957 году в здешних степях была страшная засуха. (Теперь-то совхоз «Каскеленский» построил большое водохранилище, чтоб навсегда покончить с сушью.) И удалось собрать только по 2,5 центнера с гектара. Зато уже в следующем, 1958 году совхоз собрал высокий урожай и, благодаря своим трудовым успехам, занял первое место в соревновании целинных хозяйств Казахстана и всего Союза. В 1959 году совхоз продал государству 33 000 тонн зерна (это не считая семенного фонда).

В засушливый 1957 год пришлось взять ссуду у государства, чтоб расплатиться с рабочими. Некоторые люди уехали тогда из Каскеленского в другие места. Но уже на следующий год, услыхав, как пошли в совхозе дела, они вернулись и снова попросили принять их на работу. Совхоз извлек из всего этого опыт, и было налажено многоотраслевое хозяйство. Теперь, если даже плохо уродится хлеб, потери можно будет компенсировать урожаем других культур и продукцией животноводства.

С первого года совхоз начал откармливать 356 голов крупного рогатого скота, 2100 овец, разводить лошадей. После засухи решено было развивать животноводство ускоренными темпами. И вот сейчас в Каскеленском 2000 голов крупного рогатого скота (в том числе 550 дойных коров), 1100 свиней, 54 000 овец, 3500 уток и кур, 600 лошадей. Совхозные специалисты-животноводы в основном казахи, исконные жители этих мест. (На молочной и птицеводческой фермах, конечно, заняты женщины.) Во главе пастухов совхозных отар, табунов и стад стоят умудренные опытом старики казахи. А помогает им молодежь, которая здесь же и перенимает у старых чабанов их знания и опыт. Чабаны, можно сказать, и сейчас ведут кочевой образ жизни и живут в юртах. Ведь отары овец приходится отгонять иногда на сотни километров. Но, кроме совхозных чабанов, других «кочевников» уже не найти. Да и у них семьи живут в Каскеленском; дети ходят в детские сады и школы. Кочуют чабаны по изученным и обследованным пастбищам по специальным маршрутам и разработанным графикам. А если путь неблизкий, бывает, что и овец и людей перебрасывают на пастбища автомашины.

В совхозе два вида оплаты труда: ежемесячная и сдельная. Большинство работ оплачивается сдельно. Очень важное значение имеют премии за высокую производительность труда, за досрочное выполнение плана. Премиальные фонды играют большую роль в стимулировании производственного соревнования.

Местная школа из года в год принимает все больше учеников.

Но учатся не только дети; в совхозе открыты постоянные курсы, где готовят трактористов, комбайнеров и работников других специальностей. В Каскеленском работают прекрасная столовая, универмаг, книжный магазин, клуб и кинотеатр, в котором ежедневно демонстрируются фильмы.

И все это создано трудом, смекалкой и разумом человека здесь, на месте пустынной степи, где бушевали метели и суховеи.

— Совхоз «Каскеленский», — говорит мне поэт Орманов, — это — типичное целинное хозяйство. У нас в Казахстане много таких хозяйств.

Так сколько же нового, небывалого, замечательного появилось на этой древней земле!

Зимние закаты здесь в степи багрово-красны, а кругом стоит тишина. И редкие фигуры прохожих, идущих по степи, навевают какие-то особенные мысли. Я гляжу на моего друга Орманова, шагающего впереди меня по дороге, и глаз мой схватывает все разом. Он из тех старых казахов, что пересекали когда-то на верблюдах здешние пустыни и степи в поисках богатых травою пастбищ. И он в то же время известный поэт, мой собрат по перу, гуляющий вместе со мною по озаренной закатом, таинственно умолкнувшей степи.

— По этим степям, — доносится до меня голос Орманова, — где между реками Каскелен и Аксай лежит здешний совхоз, когда-то часто проходили кочевники. Проходили и терялись в пустыне. А обе реки по весне, когда таял снег, наполнялись водой; но сходил паводок, реки утихомиривались, мелели и тоже терялись в пустыне. Летом мы уходили в горы, а зимой спускались сюда и ставили юрты вон там, где сейчас совхозная птицеферма. Помню, земли, начиная от нынешней железнодорожной станции и как раз до птицефермы, были кочевьем рода Байтелеш, очень бедного и захудалого рода. Зимой они ставили здесь свои юрты, и видно было, как с каждым годом юрт этих становилось все меньше и меньше, а сами юрты выглядели все более ветхими и рваными и все реже над их очагами поднимался жирный чад от приготовляемой пищи. Когда пришла Октябрьская революция, оставалось лишь несколько юрт, несколько семейств. Байтелеш — это мой род, я — один из немногих уцелевших из него. В старину мы не умели выращивать ни пшеницы, ни хлопка, и не было у нас хлеба и тканей. Прежде земля наша была бедняку злой мачехой, а теперь стала щедрой матерью, и мы почувствовали себя ее сыновьями.

В тот день поэт Орманов написал в совхозной книге отзывов стихотворение:

Покидал я Казахстан до рассвета. В небе переливались огромные звезды. Я — высоко в небе — глядел, как приближалось утро.

Зрелище это оказалось необычным. По алмаатинскому времени было пять тридцать утра (значит — половина третьего по московскому). Самолет летел на северо-запад, а следом за ним двигался рассвет. Половина земного шара за моей спиной розовела и светилась все ярче, и ночь отступала прямо перед нами. Когда мы подлетали к Москве, небо над нею уже светлело.

И Казахстан остался в моей памяти похожим на эту зарю, которую я видел с неба.

Величие Советского Союза и героизм народа я увидел в Киеве — столице Украины. Вместе с другими гостями я впервые приехал на Украину. Во время Великой Отечественной войны Киев с августа 1941-го до ноября 1943 года был оккупирован немецкой армией. С тех пор прошло совсем немного времени, а мы увидели полностью обновленный город. Это нас необыкновенно поразило. Киев называют отцом городов русских, это прекрасный старинный город, расположенный на берегу чистого Днепра.

В Киеве мы встретились с Корнейчуком — автором пьесы «Платон Кречет», и его женой Вандой Василевской — автором «Радуги». Корнейчук пригласил всех нас к себе домой на обед, он и его жена встречали нас, как самых дорогих друзей.

Советские люди повсюду оказывали нам теплый прием. Первое чувство, которое я испытал еще три года назад, когда впервые посетил Советский Союз, были простота и дружелюбие советского народа. Советские люди всегда обращались со мной, как с самым близким другом. Поэтому хотя мы не могли свободно изъясняться друг с другом, я чувствовал себя так, будто нахожусь у себя дома среди друзей.

Не только я один, многие иностранные гости, вероятно, испытывали подобное чувство, но я был глубоко тронут особым дружеским участием советских людей к корейцам. Куда бы я ни приезжал, всюду встречали меня радостно. Каждая встреча с советскими людьми меня очень радовала, и во мне крепла уверенность, что вечная дружба народов двух стран — Кореи и Советского Союза и в дальнейшем будет крепнуть и развиваться.

Я поблагодарил Корнейчука и его жену за теплый прием и рассказал, что их книги переведены на корейский язык и пользуются любовью нашего народа. Это сообщение очень обрадовало их, и они просили меня прислать им их книги на корейском языке.

Вечером того же дня для нас был устроен прием в Союзе писателей Украины. Беседа с украинскими писателями в буквальном смысле слова явилась разговором истинных друзей, эта беседа способствовала обмену духовными ценностями наших народов. На встрече с украинскими писателями я коротко рассказал об истории корейской литературы. Выслушав меня, товарищ Корнейчук отметил, что положение корейского народа до освобождения страны напоминает ему положение украинцев при царизме. На Украине было много талантливых людей, например Шевченко. Его заслуги в укреплении уз дружбы между русским и украинским народами весьма велики.

Мы посетили музей Шевченко. Тарас Шевченко — гордость украинского народа, его именем названа одна из главных улиц Киева, а также ряд важных учреждений столицы. В музее были представлены экспонаты, подробно рассказывающие о нелегком жизненном пути Шевченко, о его влиянии на последующие поколения.

Из беседы с одним из ответственных работников культуры Украины я узнал, какой отсталой в культурном отношении была Украина в прошлом и какой стала сейчас. Мне подробно рассказали о массовом народном характере ее искусства, о тесной связи творческой интеллигенции с народом, о музыкальном воспитании детей и еще о многом другом.

Затем мы направились в парк, носящий имя генерала Ватутина, героически погибшего во время Великой Отечественной войны при освобождении Киева. Вместе с нами сюда пришла жена одного английского писателя по имени Анна. Увидев богатый розарий, она побежала к цветам, восторженно рассматривала их, трогала, нюхала и говорила, что в английских парках не выращивают подобных роз.

После посещения парка мы направились осматривать памятники старины.

В Москве я побывал в консерватории, театральном институте, в балетной студии и Центральном музыкальном училище. В училище, которое я посетил, поступают шестнадцатилетние юноши и девушки, окончившие средние музыкальные школы. В училище есть классы пианино, национальной музыки, скрипки, тромбона, дирижерский, хора, музыкальной теории, композиторский, вокальный и другие. Училище имеет свой хор и симфонический оркестр, в котором занято более семидесяти учащихся. Выпускники училища после четырех лет обучения могут продолжить образование в консерватории.

Учащиеся проводят большую работу по пропаганде музыкальной культуры, систематически организуют музыкальные вечера, выступают с концертами в парках, на заводах и предприятиях.

Я побывал в музыкальном институте имени Гнесиных. Это учебное заведение было создано в 1895 году двумя сестрами Гнесиными и их родственником, композитором Михаилом Фабиановичем Гнесиным[5]. В разное время в институте преподавали пять сестер Гнесиных. Еще до Октябрьской революции училище пользовалось широкой известностью…

До революции в подобных учебных заведениях могли учиться только дети богатых людей. Институт Гнесиных явился исключением из общего правила. Туда принимали учиться детей из бедных семей, если только у них обнаруживались музыкальные способности; учащихся даже поддерживали материально. После Октябрьской революции Советское правительство высоко оценило работу училища. В разгар Великой Отечественной войны, в 1944 году, училище было преобразовано в высшее государственное музыкальное учебное заведение и с тех пор оно именуется музыкальным институтом имени Гнесиных.

В настоящее время в институте вместо прежнего одного класса — фортепиано, работает четыре факультета, в том числе единственный в стране факультет, где готовят музыкальные кадры для радио.

В 1923 году была создана кафедра композиции, среди ее выпускников немало знаменитостей, например Арам Хачатурян и нынешний председатель Союза композиторов Тихон Хренников.

Выпускников института называют гнесинцами, они работают во всех республиках страны, среди них немало народных и заслуженных артистов, лауреатов международных конкурсов, известных музыкантов.

Потом я посетил балетную студию, здесь в течение девяти лет детей обучают балетному искусству. Сюда поступают девяти-десятилетние мальчики и девочки, обладающие определенными способностями, здесь их обучают общим дисциплинам и одновременно учат танцевать. В программу обучения входят основы классического балета, актерское мастерство, музыка, история балета. В первые два года учащиеся изучают историю музыки, театра, костюма и т. д. Учащиеся последнего курса обязательно должны выступать в выпускном спектакле. Исполнить ту или иную роль. Балетная студия была создана как учебная база актеров Большого театра СССР. Занятия в студии начинаются в девять часов утра и заканчиваются в пять часов вечера, а отдельные учащиеся участвуют в вечерних спектаклях.

Мне посчастливилось посмотреть балет «Золушка», приуроченный как одно из юбилейных мероприятий, посвященных 150-летию со дня рождения Пушкина. В этом спектакле были заняты сто семнадцать выпускников балетной студии. Нам сказали, что Ольга Лепешинская также является выпускницей студии Большого театра, в 1946 году ее окончила и балерина, танцевавшая партию Золушки. Выпускницей студии оказалась и артистка, игравшая роль мачехи.

Балетная труппа Большого театра на девяносто семь процентов состоит из выпускников этой студии. Следовательно, балетное искусство Большого театра во многом зависит от того, как поставлена учебно-воспитательная работа студии. Часто выпускники балетной студии успешно работают в других театрах страны.

Обо всем этом я узнал из рассказов директора и художественного руководителя студии.

Я побывал и в театральном училище имени Щепкина. Это училище, основанное еще восемьдесят пять лет назад, носит имя великого артиста, одного из первых поборников русского реалистического искусства театра. В этом театральном учебном заведении будущие артисты в течение четырех лет изучают актерское мастерство, музыку, грим, рисование, историю Русского и Советского государства, историю русского, советского и зарубежного театра, историю искусств, зарубежную литературу, иностранные языки, теорию марксистско-ленинской эстетики. Среди преподавателей училища немало заслуженных и народных артистов.

В училище принимают одаренных семнадцати-восемнадцатилетних юношей и девушек, окончивших среднюю школу, главным образом детей рабочих и колхозников. Они учатся на полном государственном обеспечении, живут в благоустроенном общежитии. Во время учебы студенты часто выступают со спектаклями на заводах и в колхозах. Так, в прошлое воскресенье учащиеся четвертого курса в одном из подмосковных колхозов показали пьесу Горького «Егор Булычов и другие».

Я осмотрел помещение училища. В нем есть все необходимое: гримерная, классы для индивидуальных занятий, репетиционный зал со сценой, библиотека, читальные залы.

Иностранные делегации, приезжающие в Советский Союз из различных стран мира, непременно посещают высотное здание Московского государственного университета имени Ломоносова — современный храм науки.

Утром 11 ноября делегация общества корейско-советской культурной связи вместе с монгольской делегацией отправилась осматривать здание университета. В вестибюле мы увидели бронзовые бюсты Мичурина и Павлова, а на стене высеченные на мраморе их пророческие высказывания:

«Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее — наша задача» (Мичурин), «Наука требует от человека всей его жизни» (Павлов).

Прежде чем начать осмотр оборудования университета, мы решили послушать объяснение автора проекта этого здания, старого ученого Руднева Л. В.

Рассказывая об университете, Руднев сообщил нам, что здание университета на Ленинских горах занимает территорию в 320 гектаров, полезная площадь их равняется 2 миллионам 700 тысячам квадратных метров. Основных зданий двадцать семь, подсобных — около тридцати. В этих помещениях располагаются естественные факультеты. Центральное здание имеет 32 этажа, его высота 239,5 метра, здесь располагаются географический, геологический, математический и другие факультеты, а также сельскохозяйственный музей. Кроме того, в главном здании находится около 6 тысяч комнат для студентов и аспирантов и около 200 квартир для преподавателей. При университете имеется ботанический сад общей площадью в сорок два гектара и мичуринский фруктовый сад, на территории которого находится здание биологического факультета.

Университет имеет стадион и несколько спортивных залов в самом здании. Кроме того, университету принадлежит своя обсерватория, оснащенная совершенным оборудованием для изучения Вселенной.

В этом учебном центре учатся несколько десятков тысяч советских и иностранных студентов, работает огромное количество преподавателей, лаборантов и других специалистов. Кроме преподавателей, в университете работает немало ученых, которые занимаются научно-исследовательской работой. Университет является крупнейшим научным центром страны.

В тот день, когда мы возвращались из Ленинграда в Москву, мы посетили прядильную фабрику, которая носит имя революционера Петра Алексеева.

На этой фабрике большинство рабочих составляют женщины. Фабрика работает на сырье — высокосортной овечьей шерсти, которая поступает из южных районов страны. За последние годы производительность труда здесь резко возросла, хотя число рабочих осталось прежнее. Коллектив фабрики достиг высоких показателей за счет механизации производственных процессов.

Мы осматривали производственные цеха. В просторном помещении ровными рядами выстроились станки. Очень интересно было наблюдать за ткацкими станками, со станин которых непрерывным потоком текли нити, наматывающиеся на большие катушки. В цехе работало всего несколько женщин. Каждая прядильщица обслуживала по нескольку станков.

Здесь были станки старой и новой конструкции. Старый станок выглядел громоздким, он занимал много места. Не зная названия этого станка, я записал в блокнот: «Шагающий прядильный станок». Его станина продвигалась далеко вперед, вслед за ним двигалась прядильщица, а когда станина возвращалась назад, нити сходились пучками и скручивались. Поэтому прядильщицам постоянно приходилось двигаться вокруг такого станка.

Станки новой конструкции выглядели совсем иначе. Во-первых, они были очень компактны, во-вторых, прядильщице не надо было двигаться вслед за станком, что экономило рабочее время.

Как я уже говорил, на этой фабрике большинство рабочих составляют женщины, поэтому при фабрике есть благоустроенные ясли и детские сады, своя поликлиника, медпункт.

При фабрике создан технический совет, который изучает и обобщает работу текстильных предприятий страны. В тот момент, когда мы вошли в помещение технического совета, мы застали там группу ткачей из Грузии, приехавших для обмена опытом. Затем мы посетили отдел техники безопасности, там я спросил: есть ли на фабрике, где большинство рабочих составляют женщины, какая-нибудь специальная мера техники безопасности? Мне ответили, что основной заботой администрации является поддержание в цехах чистого воздуха, а для предотвращения аварий на фабрике установлено специальное оборудование, рекомендованное ленинградским научно-исследовательским институтом по охране труда. За всем этим следит инженер по технике безопасности, а врач периодически проводит профилактический осмотр работниц. Фабком заботится о своевременном лечении заболевших ткачих, направляет их на лечение и отдых в дома отдыха, санатории и профилактории.

Закончив оформление санаторной карты, 15 декабря мы выехали из Москвы.

Курортный город Кисловодск находится на Северном Кавказе, в двух тысячах километров от Москвы. До самого отъезда я находился в гостинице, писал статью, заказанную мне корреспондентом «Правды». Поезд отправлялся в десять часов вечера, к восьми часам из ВОКСа пришли Сергей и переводчица Римма, они помогли мне собрать вещи, и в девять часов мы отправились на вокзал. Сергей только провожал нас, я передал ему рукопись, предназначенную для «Правды».

В Москве нам сказали, что на Северном Кавказе идут дожди и очень жарко. Я поехал на юг в зимней одежде, так как чувствовал себя не совсем здоровым, боялся холода, да и не было у меня другой одежды. Последнее обстоятельство меня немного беспокоило: как быть, если в самом деле будет жарко? Однако все вышло иначе. Если бы я послушался и поехал в летней одежде, я превратился бы в сосульку.

В Минеральные Воды мы прибыли 17 декабря, в половине десятого вечера, выходит, что я провел в скором поезде двое суток. В Минеральных Водах шел снег и дул ветер, мне казалось, что здесь даже холоднее, чем в Москве. Взяли вещи и вышли из вагона. Римма шла впереди, оглядывалась по сторонам, искала человека, который должен был нас встретить. К нам подошел пожилой человек и поздоровался. Это был директор санатория «Красные камни», он пришел встретить нас. Он вывел нас на вокзальную площадь, где стояла ожидавшая нас машина.

Мне сказали, что до Кисловодска надо ехать еще шестьдесят пять километров. В машине директор санатория подробно рассказывал о климатических условиях этого края. Первоклассная машина была оборудована электрическим обогревателем, и я не мерз.

Говорят, что за последние пятьдесят лет такой мороз ударил впервые. Уже в октябре термометр показывал двадцать градусов ниже нуля. В прошлом году, например, была бесснежная зима, даже на новый год не выпадал снег, а в этом году, наоборот, выпал очень рано.

Наша машина мчалась по широкой асфальтированной дороге, по обе стороны ее стояли деревья, одетые в белый наряд. Освещенные электрическим светом, они выглядели словно белые пушистые цветы. Это постарались влажные туманы, которыми отличается эта местность. Здесь много деревьев и много воды, поэтому по утрам часто бывают густые туманы, влага кристаллизуется на ветвях деревьев и создает своеобразный снежный цветок. Климат в этих краях вообще очень изменчивый: когда светит солнце, температура резко поднимается, становится очень жарко, стоит появиться туче, как погода сразу хмурится, выпадают дожди и становится холодно.

По дороге в санаторий мы проехали через Пятигорск, но была ночь, и я ничего не видел. А спустя около часа наконец прибыли на место.

Кисловодский санаторий «Красные камни» находится на высоте девятисот метров над уровнем моря. Это прекрасное четырехэтажное здание, обе стороны парадной лестницы украшены скульптурными группами, поддерживающими светильники, мягкий свет которых как бы приветствует входящего. Это создает приятное впечатление для тех, кто впервые приезжает в санаторий.

В вестибюле нас ласково встретила горничная и пригласила в номера. Мой номер находился на втором этаже, он состоял из прихожей, гостиной, спальни и ванной.

Мы поужинали в поезде, поэтому ограничились чаем и решили лечь спать. Римма жила в номере напротив моего. Усталость от двухдневного путешествия в поезде быстро прошла. Я проснулся, когда уже рассвело. Через широкое окно пробивались яркие утренние лучи солнца. Удивительно голубое небо напоминало чистое небо родины. У меня было прекрасное настроение, я поспешил поскорее выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом.

В окрестностях Кисловодска много городов-курортов: Ессентуки, Пятигорск, Железноводск, но в Кисловодске самый хороший климат. Зеленый город расположен в котловине, окруженной горами, здесь не бывает туманов — все это создает свой теплый микроклимат.

В Кисловодске очень много ведомственных санаториев. «Красные камни», где я живу, принадлежат Совету Министров СССР. Кисловодск славится своими нарзанными источниками, про них сложена легенда. Когда-то в старину один чабан нас стадо овец. Однажды он пригнал стадо в лес. И тут он вдруг увидел, что беркут, у которого оказалась сломана нога, приблизился к струящемуся между камнями ручью, он начал пить воду и опускал туда раненую ногу. Удивленный чабан не стал тревожить птицу. На следующий день он опять погнал стадо на то же место. Беркут снова был там и продолжал купаться. Пастух заметил, что птица хромает меньше, чем вчера. Лишь тогда он понял, что вода в ручье целебная. Чабан вернулся в село и рассказал увиденное. Со всех концов к ручью стали стекаться больные, пили воду, купались и излечивались. С тех пор это место прославилось. Поэтому на этикетках бутылок нарзана изображен беркут.

Подобная легенда о минеральных источниках существует и в Корее, с той лишь разницей, что у нас аналогичным образом излечился журавль.

Бескрайняя степь окутана прозрачной легкой дымкой. Далеко вдали маячит каемка синих гор. Посередине степи на расстоянии нескольких бэри[8] вьется в воздухе узкая полоска красноватой ныли. Шлейф этот волочится за темной точкой, которая стремительно движется по горам. По внезапному блеску догадываешься, что это — автомашина. Машины здесь всегда несутся на большой скорости, даже если они идут с тяжелым грузом.

В один летний день по направлению к синей горной гряде стремительно несся «газик». Позади шофера сидел узкобородый крепкий молодой человек в светлой рубашке и пестром галстуке. Рядом с ним — юноша с решительным подбородком, темно-каштановыми волосами и короткой стрижкой. Когда стрелка спидометра начинала стремительно уходить вверх, водитель оглядывался к пассажирам и подмигивал им с важным видом. У всех троих, несколько суток колесивших по степи, как говорится, стремя в стремя, биографии были коротенькие, а точнее — только начинались.

У светловолосого на лацкане старенького пиджачка сиял треугольный значок. А в кармане под ним был спрятан диплом в новеньких, пахнущих краской, корочках. Когда машину, случалось, сильно встряхивало, диплом ударял своего владельца в грудь, словно напоминая: «Я здесь, хозяин, не беспокойся». А тот невольно прижимал его к себе рукой, свидетельство о том, что обладатель его учился в Москве и окончил геолого-разведочный институт.

Имя молодого специалиста — Захан. Родители его живут в далеком Баян-Ульгийском аймаке[9], они скотоводы.

На родину Захан вернулся после окончания института совсем недавно, ехал в простом, не международном вагоне, что обошлось ему гораздо дешевле, сэкономленные средства помогли ему провести счастливый месяц под родительским кровом. Потом он приехал в Улан-Батор. Оказалось, однако, что его сокурсники, кончившие институт вместе с ним, уже получили назначения — всех их оставили в городе. Для Захана места там не осталось.

— Поезжай в Бугантай. Там — крупный центр золотодобычи. Не только для одного казахского парня, для тысячи молодцов, как ты, там место сыщется, — бодро заявил начальник отдела кадров.

Когда же Захан прибыл в Бугантай, то оказалось, что мест, может бы, и хватило для тысячи молодцов, как он, только вот ему самому делать там нечего.

— Что они в министерстве думают? — сердито сказали ему в управлении прииском. — У нас все штаты инженеров давно укомплектованы.

Таким образом, молодой человек, только-только начинающий свой путь, очутился перед трудным вопросом: что ему делать дальше? Его товарищи давно работали и регулярно получали зарплату. А у Захана — ни работы, ни зарплаты. Невольно призадумаешься! Стоило так спешить, чтобы слоняться без дела?

Пригорюнившись, он сидел на ступеньках конторы, размышляя, куда податься. Ему припомнилось, как совсем недавно, за день до его отъезда в Бугантай, славно провел время в обществе товарищей: они посидели в кафе «Улан-Батор».

У его приятелей был довольный вид. Еще бы! Они взахлеб рассказывали о своей работе и вытаскивали новенькие бумажники, доставали деньги, заработанные впервые. Шутили, как всегда.

— Ну, Захан, что ты будешь есть? Хотя дело известное — до свинины ты не охотник!

— В худон[10] едешь, Захан, тебе не позавидуешь, но поздравить тебя можно. Это надо отметить «конем и яком», — сказал кто-то, — и обратился к официантке: — Нам, пожалуйста, коньячку.

— Сколько граммов?

— Бутылочку.

— И пять бутылок пильзенского пива! — поддержали его остальные.

Захан принял участие в общем веселье, но в душе осталось, словно заноза: «Тебе не позавидуешь».

После кафе все направились ночевать к одному из приятелей. По двое-трое кое-как устроились на кроватях. Тогда кто-то, уже в темноте, громко сказал:

— А пожалуй, наш Захан в большом выигрыше. Ему одному выпала судьба стать настоящим геологом. Мы что! Будем сидеть в городе и со временем превратимся в обыкновенных служащих. Где она, романтика геологической службы? От нее останутся одни воспоминания.

Эти слова вспомнились Захану, и на душе несколько потеплело. Пусть его не взяли работать на прииск, но не может же быть, чтобы геологи были не нужны! Вместе с тем он не мог удержаться, чтобы не подумать с иронией: в выигрыше он, видите ли! Пока у него нет никакой работы, даже самой завалящей. Внезапная обида охватила его. Но тут он услышал мужской голос:

— Скажите, не вы ли будете вновь прибывший горный инженер?

Захан с удивлением поднял голову. Перед ним стоял симпатичный человек, явно русский, судя по складу лица и очень светлым волосам. Кожа его побагровела — очевидно, от долгого пребывания на открытом солнце.

— Да, это я! — неохотно ответил Захан.

— Говорят, что для вас здесь не нашлось работы?

— Увы, вы располагаете точной информацией, — слабо улыбнулся молодой казах. — Теперь вот сижу и не знаю, что делать.

— Давайте сперва познакомимся, а потом хорошенько потолкуем, — предложил русский. — Меня зовут Алмазов Геннадий Петрович. — Его крепкая ладонь с хорошо ощутимым бугорком мозолей сжала мягкую, еще не привыкшую к физическому труду руку юноши. — Ну, Захан, теперь расскажите о себе.

Захан коротко рассказал, в конце повествования голос его дрогнул.

— Вот такие у меня затруднения, Геннадий Петрович.

Алмазов недоверчиво усмехнулся, погладил небольшую кудрявую бородку.

— Ну, насчет трудностей вы зря, Захан. Словечко это советую приберечь и если употреблять, то с большим разбором. Если геолог в начале пути будет твердить: «трудно да трудно», эта привычка за ним так и укоренится. — Он положил руку на плечо Захана. — Так, значит, у вас специальность горного инженера?

— Да, горный инженер, геолог, — с гордостью ответил молодой человек. — Вот мой диплом.

Не раскрывая его, Геннадий Петрович поднес обложку к носу.

— Хорошо пахнет, свежей краской, а у диплома должен быть запах пота. Вот когда это будет — считайте, вы стали настоящим горным инженером. Послушай, братишка, инженер — довольно общее понятие. Назови мне, сколько элементов мы знаем?

Неожиданный вопрос ошеломил Захана — он замялся.

— Да что с тобой? Или таблицу Менделеева забыл?

— 100—103 элемента, — спохватился Захан.

— И какой идет под номером 73?

— Тантал!

— Назови четвертый!

— Цирконий.

— Верно! Так вот, геолог может всю жизнь посвятить изучению всего лишь одного элемента. Например, тантала или циркония. Зато основательно и всесторонне. В наше время наука сильно разветвляется, ученых-универсалов теперь меньше, чем специалистов узкого профиля. Однако узкая специализация должна лежать в основе универсализма! — сказал Алмазов и, словно спохватившись, оборвал себя на полуслове: — Я заговорился. Ты скажи прямо — хрусталь любишь?

— Люблю!

— А за что?

— Это чудесный минерал. Готовая солнечная батарея. И в ракетах находит применение.

— Ну коли так, считай, что работа у тебя уже есть. Поедешь в монгольский Алтай, в горы Батак. Там начинают разработки месторождений горного хрусталя. Начнешь свою жизнь геолога со специализации по этому минералу. Согласен?

Захан с готовностью кивнул.

— Вставай и идем!

Алмазов потянул его за руку и повел в здание неподалеку, где разместилось геологическое бюро. Там Захану выписали направление, и теперь он ехал в Байтак-богдо.

— Скоро на месте будем, — весело объявил водитель. — Вот объедем ту лощину, а там до Байтак-богдо рукой подать, километров пятьдесят, не больше. Всей езды-то минут тридцать.

— Смотрите! — закричал водитель, указывая рукой куда-то в степь. Захан последовал за его взглядом, увидел стайку белых юрт и с недоумением пожал плечами.

— Глядите хорошенько!

Захан последовал его совету и заметил, что возле юрты люди сновали в разные стороны, наклонялись, срывая полевые цветы, и, наконец, выстроились в шеренгу.

— Что это они? — удивился Захан.

— Разве не ясно? Поселок приготовился с большими почестями встречать нового инженера.

— Кого? — переспросил Захан.

— Экий непонятливый! Вас, конечно, кого же еще!

— Ну, это ты зря, — обиженно протянул Захан. — С какой стати им меня встречать.

— А ты подожди, здесь такой порядок — не только инженера с новеньким дипломом в кармане, даже меня, шоферюгу, в промасленной спецовке цветами встречают. Кстати, не воображай, что за особые заслуги — просто тоскуют люди по свежему человеку. И вот тебе мой совет — когда мы приедем и тебя окружит народ, ты ему все новости в один раз не выкладывай. Лучше по одной каждый день. Тогда им хватит месяца на два, все равно как свежий суп будут получать. А расскажешь все сразу, завтра тебя уже никто и замечать не станет. Им все здесь в новинку. Мой галстук видел — я у студента одного, что в Чехословакии учится, выпросил, видишь, как скручен? На змею похож! Вот и удивлю народ!

Пока шел разговор, машина достигла окраины поселка. В дверях юрт стояли люди.

— У кого думаешь остановиться, Захан? — спросил водитель.

— Мне все равно, знакомых у меня здесь пока нет.

— Тогда пошли ко мне. Не то сейчас все перессорятся из-за того, у кого тебе остановиться. Будут спрашивать, так и отвечай, мол, остановился у шофера Долдоя. Хорошо?

— Ладно, — согласился Захан, уловив в голосе водителя просительные нотки. Машину окружили геологи. Глядя на их почерневшие лица, на отросшие волосы и бороды, Захан думал, что попал совеем в другой мир. Опередивший его Долдой, пока Захан вылезал из кабины, уже успел громко оповестить:

— Здравствуйте, а я вам гостинцы привез. Поделите между собой. Только вот прошу нового инженера не трогать, — он схватил Захана за руку и поднял ее вверх, — прошу любить и уважать: зовут Захан, фамилия Толубай, казах по национальности, судимостей не имеет, наград — тоже. Образован, но не женат. Свободно говорит на трех языках — казахском, монгольском и русском.

Геологи засмеялись, обступили Захана. Тот, стесняясь, молча пожимал тянувшиеся к нему руки. Почувствовав, что кто-то сильный обхватил его сзади за плечи, оглянулся и с радостью узнал Алмазова. Геннадий Петрович прибыл сюда несколько раньше Захана.

— Ну, здравствуй, Захан. Однако ты, видать, в Кобдо задержался. Хорошо доехали?

— Нормально. В Кобдо я получал кое-что из оборудования, вот и задержка вышла. А вы, как быстро вы здесь очутились?

— Я — самолетом, — отмахнулся Алмазов. — Забирай вещи и пошли ко мне. Отдохнешь, а завтра на работу.

— Идите к нам! — посыпались со всех сторон приглашения. Захан направился к машине за своим багажом и столкнулся взглядом с Долдоем. Тот смотрел на него укоризненно. Тут Захан вспомнил, что обещал остановиться у него.

— Ничего не выйдет, товарищи, — сказал он Алмазову и геологам, — я обещал поселиться у Долдоя.

Шофер просиял.

В пустую и оттого совсем просторную юрту Долдоя битком набился народ. Людям явно не терпелось приступить к расспросам.

— Знаешь, братишка, — обратился к нему один человек, — мы здесь вроде как в доме отдыха — на отшибе. — Все засмеялись, а Захан удивился — ведь ничего смешного тот не сказал.

— Воды здесь нет на целый уртон[11] в округе. Кроме саксаула, никакой растительности. И, кроме нас, ни души. Вот и загораем мы здесь на солнышке, вдали от цивилизации, чем не отдых? — продолжал скуластый. — Давайте познакомимся. — Я — горный мастер, зовут меня Норсон.

— Наш двадцать шестой участок известный, — продолжал механик Бумба, — мы ищем горный хрусталь. Начальник участка — Ойдов. Сейчас его нет, в больнице он, печень больная. В его отсутствие нам приходится нелегко. Товарищ Алмазов, русский специалист, человек знающий и очень опытный, да жаль, мы по-русски плохо еще понимаем.

Геологи и рабочие засыпали Захана вопросами. Он едва успевал отвечать, начисто позабыв о наказе Долдоя выдавать новости порциями.

— Пойдем, Захан, я покажу, где мы работаем, — предложил Алмазов.

— Теперь Геннадию Петровичу будет веселее — есть с кем по душам потолковать, — говорили люди, сопровождая Захана и Алмазова.

Они вышли из юрты. Геологический отряд разместился как раз на стыке гор со степью.

— Идем на площадку, — сказал Алмазов, — где ведется разведка. Надо сказать, Захан, что тебе придется нелегко. Раньше ты не мог найти работу, а теперь не будешь знать, за что хвататься. Придется тебе быть за начальника отряда, за главного инженера, за старшего инженера… — Заметив, какое недоумение отразилось на лице Захана, засмеялся: — Теперь у нас дела пойдут лучше, ведь до тебя у нас фактически не было ни начальника отряда, ни главного инженера, ни старшего. Я недавно в столицу ездил. Стране вашей еще не хватает горных инженеров. Поэтому когда я встретил тебя, обрадовался, словно тантал открыл. Ты молод, и не то за троих-четверых, за сорок человек управишься.

— Геннадий Петрович, а вы здесь надолго? — с надеждой спросил Захан.

— К сожалению, нет! Меня ждут в другом отряде. Но до отъезда я помогу тебе, так что считай: целый месяц у тебя будет работать главный инженер.

— Я боюсь, не справлюсь с таким объемом работы, я еще новичок, только приступаю к работе, — возразил Захан.

— Страх пройдет. Я, когда отправился в свою первую геологическую партию, боялся не меньше твоего. Придет опыт — уйдет боязнь. Посмотри-ка! — он указал на ряд мелких сопок. — По-моему, здесь хрусталь второго и третьего сортов.

Захан присмотрелся.

— Да, обыкновенный хрусталь, редкостных сортов здесь быть не должно.

— У тебя глаз прирожденного разведчика! — одобрил Алмазов. Он показал Захану скважины. Они были сделаны кое-как.

— Рабочие еще не опытны. Тут тебе работа предстоит не малая. Твое преимущество — ты сможешь говорить с ними на их родном языке.

Небо на юге потемнело, а на севере оно оставалось светлым. В степи было прежнее безветрие.

— Огромные богатства таят недра вашей земли, Захан, — сказал Алмазов. — Взять их и поставить на службу народу — это ли не благодарнейшая задача геологов?

Наступило первое трудовое утро. Он встал рано. На восточной окраине степи, там, где она сходится с небом, прорезался первый луч солнца, заиграл, словно золотая струна. Величественные в утренней тишине, стояли горы. Доносился щебет рано пробуждавшихся птиц. Над одной из горных вершин распластался в воздухе вылетевший спозаранку на охоту орел.

В поселке геологов царило безмолвие. Ни в одной из юрт не было поднято урхо — дымовой клапан и не вился над крышами дымок. По своей старой привычке Захан сделал разминку — всего несколько минут, потом обтерся холодной водой. Когда он растирался полотенцем, его остановил чей-то сердитый крик. К нему обращался, кутаясь в расстегнутый спальный мешок, сонный человек — очевидно, он ночевал под открытым небом.

— Послушай, парень, что же ты делаешь? — продолжал он, сдвинув брови. — Я эту воду вез за целый уртон, а ты вместо того, чтобы экономно умыться, расплескиваешь ее почем зря. Смотри, чтобы больше этого не было.

Захан смутился.

— Я не нарочно, я обтирался, это хорошо для здоровья, — сделал он попытку оправдаться.

— Вот еще выдумал. Оно и видно, как тебе помогает это средство: посмотришь на тебя — одни кожа да кости. Говорят, хорошо влияет на здоровье работа, вот ты и попробуй!

Произнеся эту короткую назидательную речь, человек застегнул мешок, скрывшись в нем, как суслик в норе. Захану стало смешно, и, позабыв о первых неприятных минутах, он вернулся в юрту. Долдой сладко похрапывал во сне. Захан посмотрел на часы. Пять утра! Ну и спят же в этом поселке. Пропустят самое хорошее для работы время, а там наступит полдень, в жару и вовсе шевелиться не захочется. Надо бы изменить рабочее расписание, подумал он. И решил начать с Долдоя.

— Вставай, приятель, пора! — позвал он водителя и потянул с него одеяло. Долдой рассердился:

— Ты чего сам не спишь и другим не даешь? — закричал он спросонья, натягивая одеяло.

— Вставай, вставай, нечего разлеживаться. Солнце почти взошло. Сейчас мы с тобой остальных подымем, и на работу.

— Что, что? Ну ты и храбрый мужчина. Раньше малого полдня мы на работу здесь не выходим. Настаивать на своем — только зря слова тратить, — сонно откликнулся Долдой из-под одеяла. Утратив надежду разбудить Долдоя, Захан снова вышел из юрты. Геннадий Петрович уже был на ногах.

— Доброе утро!

— Здравствуй, Захан. Однако ты молодец, рано поднялся. У нас это редкость, вроде шестикристаллического самородка хрусталя.

— Надо, чтобы редкость эта стала нормой. Иначе мы будем пропускать лучшее время для работы.

— Правильно, Захан. Я пытался было сменить распорядок дня, да только трудно это. Ну-ка, попробуй ударить в этот гонг! — он указал на жестяной котелок, привязанный к шесту. Захан попробовал. Однако никто не появлялся. Водовоз, отругавший Захана, выполз из своего мешка и принялся одеваться.

— Им только крепче будет спаться под такую музыку, — буркнул он. — У нас в лагере, кроме меня да Алмазова, так рано никто не просыпается. Я поехал за водой, а ты, коли хочешь людей поднять, открывай в юртах урхо, двери и кричи. Оно вернее будет.

Захан последовал совету старшего. В первой же юрте его обругали.

— Чего ты, приятель, нам спать не даешь? — разъяренно закричал на вошедшего один из обитателей, высунув голову из-под одеяла.

— Одевайтесь, пора на работу, — спокойно сказал Захан.

— Ты только вчера явился, а уже порядки новые устанавливать?

— Вчера прибыл, правильно, а сегодня уже при деле.

— Ну и оставайся при нем, нам-то что?

— Я пока замещаю начальника отряда, потом буду у вас старшим инженером. Поэтому я и говорю вам — пора вставать да за работу браться!

— А тебе известно, во сколько должен рабочий день начинаться? Государство для кого порядки установило, а? Да где тебе знать, ты только сидел за столом да ручкой скрипел. Так вот, в летнее время рабочий день начинается в восемь, зимой — в девять.

— Но есть такое производство, которое требует, чтобы работы на нем не прекращались круглые сутки. Тогда рабочие выходят в третью смену — с двенадцати часов ночи до восьми утра. И в нашем деле есть свои особенности. Сегодняшний день обещает большую жару. А в сорок градусов работать и для организма, и для дела плохо. Поэтому я предлагаю поработать, пока свежо, а в знойные часы устроить перерыв.

— Уж лучше на солнце погреться, чем недосыпать, правильно я говорю, Дамдин?

Тот, к кому обращались, проснулся давно и только ждал момента вставить слово:

— Давайте прогоним Захана и двери закроем, чтобы не мешал спать рабочим людям.

Собеседник Захана не преминул воспользоваться этим советом — вскочил на ноги, сгреб его в охапку и выставил за двери. Щелкнула задвижка, в юрте раздался громовый хохот.

— Ну, погодите, вы еще увидите, кто был прав, — неуверенно сказал Захан в сторону запертой двери.

— А мы что делаем? — ответили ему из-за двери.

Пока Захан пытался разбудить народ, прошло не менее получаса. При мысли о пропавшем утре на душе у него стало невесело.

— И все-таки я поздравляю тебя, Захан, с первым трудовым утром, — сказал ему подошедший Алмазов. — Стой на своем, и ты добьешься толку. А теперь пошли, посмотришь шахты.

…Солнце начало припекать. С невысокой сопки, прорезанной белыми полосами, вскоре донесся звук бура. Завидев Алмазова с Заханом, один из рабочих, тот, что выставил молодого инженера из юрты, обратился к своему напарнику:

— Глянь-ка, Дамдин, кто идет? Наш новый начальник. Сейчас мы ему устроим небольшую проверочку.

— Это мысль! — поддержал Дамдин Данигая и закричал во все горло: — Эй, товарищ инженер, у нас что-то со сверлом случилось. Не поможете ли разобраться?

Вот тебе, Захан, и первое столкновение с реальностью! Буром работать ему приходилось, а вот чинить его — нет! Да еще эти двое с него глаз не сводят. Тем не менее он решительно подошел к установке, попытался запустить ее, но безуспешно. Рабочие спрятали улыбку.

— Ну, коли инженер с дипломом, да еще с заграничным, не может сладить с техникой, то уж куда нам! Остается только вернуться назад и лечь досыпать.

Захан не знал, куда глаза девать. Действительно, получилось неловко. Румянец стыда проступил у него на лице. Алмазов пришел на выручку:

— Дай-ка я попробую! Сдается мне, что тут просто подвох. — Он что-то подкрутил, и вот бур начал вращаться, как обычно.

— Вот Геннадий-гулай настоящий инженер, — с восхищением заявили Дамдин с Данигаем, одарив Захана взглядом, красноречиво говорившем, что он в их глазах — мальчишка.

— Ничего, не смущайся, Захан, — сказал Алмазов, ободряюще потрепав его по спине. — Научишься. Практика много значит…

У Захана начались горячие дни. Он был один за всех: и за начальника отряда, и за старшего инженера, и за главного. Проверял земляные работы, замерял, записывал, отсылал в центр разные бумаги. Целый день метался между карьером и скважинами. Вечером, когда остальные отдыхали, он корпел над составлением отчетов при свете фонаря «летучая мышь». «В городах инженеров, верно, даже излишек, а тут — нехватка. Взяли бы и направили к нам в отряд хотя бы кого-нибудь еще из нашего выпуска», — думал он и даже изредка писал в центр докладные записки на этот счет, но без толку.

А тут еще Геннадий Петрович в другой отряд отбыл. Тут и произошло несчастье, надолго лишившее Захана душевного покоя — погиб от солнечного удара Дамдин.

В тот день было нестерпимо жарко. Захан пытался остановить работы, но люди хотели выполнить дневную норму и отказались уйти на перерыв. Захан не решился настаивать — у него самого заболела голова; присев в тени палатки, он тут же погрузился в тяжелый сон. Очнулся Захан оттого, что над ним стоял один из рабочих — Ломбо, что-то громко кричал.

— Что, опять какая-нибудь поломка? — спросил Захан, вскакивая на ноги.

— Какая там поломка! — возразил Ломбо. — Там у нас с Дамдином плохо.

Дамдин еще дышал, когда они с Ломбо везли его в сомонный центр Булган — в отряде врача не было. Ехать пришлось более сотни километров; всю дорогу Захан старался не думать о худшем, и все-таки оно произошло. Доктор вышел к ним, и они сразу по его лицу поняли, что все кончено.

— Сильнейший солнечный удар с летальным исходом, — сказал доктор, — вы, кажется, начальник отряда? Позаботьтесь, чтобы люди в такую жару на солнце не находились. — В голосе врача, в его словах стоял суровый, но справедливый упрек. Выходит, мало боролся Захан, чтобы отстоять свою правоту, и вот результат, нет больше Дамдина, нет веселого, хоть иногда и резкого человека, и нет рабочего в отряде. А попробуй найти ему замену. Захан пробовал. Отправился в правление сельскохозяйственного объединения, но там ему отказали:

— Лишних людей у нас нет. Чтобы скот пасти, тоже рабочие руки требуются, товарищ. А молодежь учится, многие в армии служат. Девушки часто за городских замуж выходят, уезжают. Хоть закон издавай, чтобы в каждой семье не менее десятка детей рождалось, иначе нам самим беда — нет рабочей силы. Мы вам и так уже дали троих, напоминаем — временно, к зиме мы их отзовем.

Словом, беседа с председателем объединения результатов не дала. Опечаленный гибелью рабочего, да еще такой бессмысленной, Захан вернулся в отряд. Наутро он проснулся от сильных ударов в самодельный гонг. Захан выскочил из юрты — в старый котелок колотил Ломбо. И, послушные сигналу, из юрт дружно потянулись рабочие.

— Завтракать ступайте! — закричала повариха.

— Некогда сегодня, до жары надо успеть побольше сделать, — отвечали рабочие, — начнет припекать, вернемся и позавтракаем.

С тех пор Захану не пришлось больше беспокоиться о соблюдении нового распорядка дня. Несчастный случай с Дамдином подействовал сильнее всех его призывов, и это омрачало чувство удовлетворения.

Однажды рабочее утро Захана началось со спора с водовозом. Сэрэтэр-гуай подошел к инженеру и потребовал, чтобы ему была выписана премия.

— За экономию бензина! — заявил он.

— И сколько же вы сэкономили? — уточнил Захан.

— Шестьсот литров. Вот у меня и справки есть о пробеге машины.

— Как же вам удалось? — удивился Захан. — Дорога здесь идет напрямик, расход бензина на один километр должен быть стабильным.

— Может, вы еще скажете, что я бензин водой разбавляю ради экономии? На то я вам отвечу, товарищ инженер: бензин — не молоко, воды не терпит.

— Сколько же отсюда до источника? Кажется, километров тридцать?

— Как! Тридцать! Все сорок пять.

— По-моему, вы ошибаетесь, Сэрэтэр-гуай.

— Ничего подобного, сорок пять! — настаивал водовоз.

— В таком случае поехали. Проверим сами.

Как старался водитель набрать в пути лишние километры! Старательно объезжал малейшее возвышение, не пропустил нижайшего бугорка, и все-таки, когда машина, обогнув низкую сопку, выехала к ручью, откуда брали воду, оказалось, что прошла она всего тридцать два километра.

— Будем считать тридцать три, — великодушно предложил Захан и тут же рассердился: — И не стыдно вам, дядюшка Сэрэтэр? Вы хотели меня обмануть, государство обмануть.

— В первую поездку мне так показалось, — смущенно ответил водитель, — я так запомнил и больше внимания не обращал.

— Разве механик не проверяет?

— Он с моих слов записи делает.

— Действительно, каждый километр, может, и не учтешь, вы лишний раз за водой съездите, но только механику говорите правду, иначе закон окажется не на вашей стороне!

Сэрэтэр на это ничего не ответил, а на предложение набрать воды, раз уж они приехали, только хмуро кивнул. Пока они качали воду, к источнику подъехал грузовик. Шофер открыл капот, чтобы остудить радиатор.

— Еще до полудня далеко, а вода закипает, — посетовал он огорченно. В кузове грузовика сидели пассажиры. Захан не обратил бы на них внимания, если бы вдруг слуха его не коснулась знакомая казахская речь.

— Дамиля! Ты же напиться хотела. Слезь и напейся!

— Сейчас, — с готовностью отозвался высокий девичий голос, и Захан увидел, как девушка лет семнадцати-восемнадцати в шелковой пестрой жилетке поверх платья поставила ногу на колесо, не решаясь спрыгнуть на землю.

— Разрешите, я помогу вам! — предложил Захан, подавая ей руку.

— Спасибо, — прошептала девушка.

— Это я должен благодарить судьбу за эту встречу, — по-казахски ответил Захан.

— Так вы казах? А я приняла вас было за халхасца[12].

— Похож на монгола?

— Не отличить!

— А где вы живете?

— В Булгане, сомонном центре.

— Наш геологический лагерь вон в той стороне. Мы ведем разведку горного хрусталя.

Старая казашка с машины нетерпеливо окликнула девушку:

— Дамиля! Что ты там заболталась! Пей да возвращайся в машину, сейчас поедем.

Девушка поспешно наклонилась к источнику. Жилет натянулся, подчеркивая высокую красивую грудь. Легкий ветерок шевелил полы шелкового платья. Почувствовав на себе взгляд Захана, девушка обернулась, и глаза их встретились. И оба они сощурились, словно при взгляде на яркое солнце. Она пила из руки, капли воды падали на подол, прокладывая узкую дорожку. Захан следил за девушкой, стараясь не пропустить ни одного ее движения. Он вдруг почувствовал вокруг тишину. Сигнал машины показался ему чужим, враждебным звуком. Девушка вскочила при этом сигнале. И точно от сна, очнулся Захан.

Дамиля поднялась на цыпочки, чтобы забраться в кузов. Он бережно подсадил ее.

Водитель включил зажигание. Девушка неожиданно сказала:

— До свиданья, Захан!

Откуда она узнала, как его зовут? Он замахал руками, крикнул:

— До свиданья, Дамиля, до встречи!

Грузовик развернулся и двинулся в сторону лагеря геологов. Захан бросился в кабину своей машины.

— Сэрэтэр, давай возвращаться, да поскорее!

— Куда спешить? Еще цистерна не наполнилась до краев, — резонно возразил водитель.

— Все равно расплещем по дороге, поехали же!

И покуда Сэрэтэр заводил машину, губы Захана невольно прошептали знаменитые пушкинские строфы:

— Что вы там говорите? — спросил Сэрэтэр.

— Это я вслух задумался, — ответил Захан, — а теперь Сэрэтэр-гуай, гоните что есть мочи за грузовиком.

Какой же водитель откажется проехаться лихо, с ветерком! Сэрэтэр нажал на акселератор.

— Интересно, откуда ей стало известно мое имя? — вслух произнес Захан.

— Кому это «ей»?

— Девушке, что воду пила.

— Она живет в Булгане, я ее раз видел. Так в сомоне знают, что в лагере появился новый человек по имени Захан, видно, она слышала и запомнила.

Машина с цистерной мчалась вовсю, грузовик возле самого лагеря круто взял в сторону. У Захана сжалось сердце. Напрасны были и надежды увидеть еще раз Дамилю. Соскочив с машины, он пошел к скважинам. Молодые бурильщики пели:

Захану показалось, что это о нем.

Наступили особенно жаркие дни. Зной стоял одуряющий. Прошлой ночью водитель Долдой совсем не спал — Захан это определил безошибочно по изможденному лицу и вялой походке.

— Что с тобой, Долдой?

— Да ничего.

— Не выспался?

— Ну и что?

— Вероятно, вчера на солнце перегрелся, идем-ка в юрту.

В юрте Захан порылся в чемодане.

— Переоденься, а то твоя майка задубела. Да и помыться не мешает.

— У нашего Сэрэтэра разве выпросишь воды лишний раз вымыться, — сердито начал Долдой, но Захан его уже не слышал — в казенной юрте его ждали рабочие.

— Инженер, отпусти нас.

— Бур сломался, да и ребят пора в интернат отправлять.

— Запасы бензина подходят к концу.

Захан нахмурился. Рабочих надо уважать, иначе так весь отряд распадется.

— О всех наших недостатках я уже писал в Кобдо, и не один раз, — тихо сказал он. — Смотрите! — Он достал из шкафа папку с бумагами. — К нам уже приезжали проверять состояние дел, обещали помочь.

Насчет помощи слова его прозвучали неуверенно. Действительно, на днях прибыл в лагерь грузовик с основной геологической базы в Кобдо, привез рельсы. Рельсы нужны были позарез, для откатки породы в карьере, но едва начали разгрузку, оказалось, что рельсы — для ширококолейки! «Теперь можно железную дорогу протянуть хоть до Урумчи», — невесело шутили рабочие.

— Грузите обратно, — распорядился Захан, — да скажите на базе, что у нас карьер, а не железнодорожная стройка.

Сейчас, вспомнив об этом, Захан сказал:

— Придется самому ехать, иначе толку не добьешься.

— Нельзя вам лагерь оставлять, — возразил мастер Норсон. — Лучше я поеду, Бумба да еще Харц.

На том и порешили. Делегаты вернулись из Кобдо довольные. Раздобыли кое-что из оборудования, привезли копченого мяса, сгущенного молока. Да еще четырех пестрых коз — на еду. «Не могли уж барашком разжиться», — ворчали рабочие, но, в общем, они были рады.

— И на том скажите спасибо, — ответил мастер. — В это время года объединение не любит скот продавать, ему выгоднее от него продукцию получить.

— Тогда приготовим хорхок![13]

Работа закипела. Пока рабочие разводили огонь, Норсон подозвал Захана.

— А я вам письмо привез, сказано, в ответ на ваше. — Мастер подмигнул ему и вручил маленький треугольник.

Захан подержал его на ладони бережно, с чувством, близким к благоговению — словно не бумажный конверт, а кусок драгоценной танталовой руды. С Дамилей у него установилось знакомство. Во время поездки в Булган к приятелю, молодому зоотехнику, он разузнал о ней кое-что. Живет Дамиля в сомонном центре, кончила семилетку, работает в животноводстве. По словам приятеля, родители ее очень пожилые люди. Старшего брата Дамили звали Камилхан.

— Где живет Дамиля? — поинтересовался Захан, и ему указали на одну казахскую юрту среди множества других, монгольских.

Захан набрался храбрости и отправился туда. В юрте напротив входа сидел молодой парень. «Это и есть Камилхан», — догадался инженер. Справа от него сидел старик, слева — старая казашка.

— Вас привело к нам какое-нибудь дело? — спросил Камилхан после взаимных приветствий.

— Я из Цагантолгойтского отряда, — представился Захан, — инженер.

— А, слыхали. Вы из Советской России, специалист, приехали к нам на работу.

— Нет, вы ошибаетесь. Я — казах, но не из Советского Казахстана, а из нашего Баян-Ульгийского аймака.

— Что вы здесь делаете?

— То же, что и все в нашем отряде — веду разведку горного хрусталя. Вот и к вам меня завело предположение — вы, говорят, люди местные, не подскажете ли, где лучше искать горный хрусталь?

— Смешно! — фыркнул Камилхан. — Мы и понятия-то не имеем, какой он, ваш горный хрусталь!

Такой ответ сразу поставил Захана в тупик — разговаривать больше было не о чем. И тут с улицы в юрту вошла девушка, Дамиля. Глаза их встретились, и между молодыми людьми сразу возник молчаливый разговор. Дамиля и виду не подала, что узнала Захана. Захан вернул свою чашку из-под чая, которым его угостили, неперевернутой, и хозяйке ничего не оставалось делать, как снова наполнить ее. Теперь Захан пил чай медленно, мелкими глотками, делая вид, что наслаждается напитком.

— Дамиля, ты случайно не знаешь места, где водится, как его там, горный хрусталь? — спросил старик.

— Я его в глаза не видела, — усмехнулась девушка.

«Да что они, сговорились, что ли, хрусталя они не видели!» — удивился про себя инженер.

— И в школе вам про этот минерал ничего не рассказывали?

— Нам объясняли про мрамор, гранит.

— Тогда посмотрите-ка, — Захан достал из кармана небольшой шестигранник. — Это и есть хрусталь. Возьмите его себе, по крайней мере будете знать, что он из себя представляет.

Дамиля протянула руку, и Захан положил в раскрытую ладошку кусочек хрусталя.

— Это хрусталь? — мелодично прозвучал девичий голос — Интересно! В таком случае я знаю место, где его просто видимо-невидимо!

— Неужели? — радость Захана была неподдельной. — Где это место?

— Да как вам сказать? Неподалеку от сомонного центра, в одной балке лежит огромный камень. Я приметила его еще в прошлом году.

— А вы не покажете мне его?

Отец девушки удивился:

— Сынок, да зачем тебе хрусталь?

— Это замечательный камень! Он идет на ювелирные поделки, а главное — ему находят применение в электронике, в средствах связи, даже в ракетах. Он впитывает в себя лучи солнца, словно аккумулятор. Словом, хрусталь — настоящее сокровище.

— Удивительно! И сколько же может стоить один большой камень?

— Несколько сот тугриков.

— Дамиля, немедленно проводи товарища инженера в ту балку, где ты видела хрусталь, — сказал старик. — Пусть товарищ возьмет коня Камилхана.

Захан направился к двери, ног под собой не чуя.

— Сынок, ты уж не обойди меня, выдели пару килограммов этого хрусталя, я вскорости поеду в аймачный центр, может, продам кому, — сказал ему вдогонку старик. Захан только улыбнулся.

Степной ветер дул в лицо всадникам. Тихо шелестели высохшие, неотцветшие цветы. Лошади шли стремя в стремя, и молодые люди изредка поглядывали друг на друга.

— Вы настоящая колдунья, — выпалил вдруг Захан.

— Почему?

— После нашей встречи у источника я вижу вас во сне каждую ночь.

— Если я колдунья, как вы сказали, выходит, вы меня боитесь? — лукаво спросила Дамиля.

— Ничего подобного я не говорил! Я вижу во сне то, что люблю!

— А вы любите новорожденных жеребят?

— Еще бы!

— Это? — она вынула из-за пазухи его подарок-шестигранник.

— Очень люблю! — от всей души признался Захан.

— Ну вот, — торжествующе засмеялась она, — значит, вы видите во сне жеребят и камни!

Ловко она поставила его в тупик! А Дамиля тем временем, не давая ему опомниться, продолжала наступление.

— Может, по ночам вам жена ваша снится, а?

— Нет! — удрученно ответил он.

— Вы что, свою жену не любите?

— Да нет же у меня никакой жены!

И словно все между ними стало вдруг ясно, оба они замолчали надолго. Ехали долго, часа два, пока не достигли балки. Дамиля туго натянула поводья.

— Смотрите, вон он, ваш хрусталь!

Захан соскочил с коня. На дне балки, среди камней и гальки, нанесенных весенним половодьем, лежал большой камень. Инженер с первого взгляда узнал — это хрусталь! Дымчатый хрусталь. Захан с трудом взял его в руки, повернул его к солнцу. Ярко вспыхнули прозрачные сверкающие грани.

— Дамиля, погляди, это же дымчатый хрусталь, красота-то какая! — Он осмотрелся — конечно, хрусталь принесло вместе с водой с гор, о месторождении тут и говорить было нечего. Он огорчился, но ненадолго, вероятно, судьбе было угодно, чтобы хрусталь стал поводом для свидания с Дамилей.

— Возьми его себе на память! — предложил он.

Немного поколебавшись, девушка взяла камень.

— Ну и тяжеленный же!

— Я отвезу его тебе, — предложил Захан.

Обратный путь показался им еще короче. Дома их встретили приветливо. Предложили Захану поесть, но у него были еще дела в сомоне, и он отказался. Вечером, когда он уезжал, девушка повстречалась ему на краю поселка, вроде бы совсем случайно. Маленькая всадница помахала ему рукой, крикнула: «Счастливого пути!» — «До встречи!» — отозвался он.

Все это мгновенно припомнилось Захану, когда он бережно держал в руке треугольник письма. Еще немного помешкав, чтобы продлить удовольствие, он, наконец, распечатал его. «Здравствуй, Захан! Спасибо за письмо. А все-таки ты человек не да конца искренний. До свиданья. Дамиля».

Странное письмо! Он улыбнулся, представляя ее интонацию, но ему было не до смеха.

Захана разбудили крики. Он быстро вскочил и выбежал из юрты.

— Посмотрите, инженер: этот соня, которому поручено двух коз караулить, уснул, а козами волки закусили. Что мы будем теперь есть?

— Ничего не поделаешь, волки добычу не возвращают, — постарался успокоить рабочих Захан. — Придется мне съездить в Булган и добыть мяса.

— Я этих волков убью, — горячился незадачливый сторож, совсем молодой парень.

— Так они и станут дожидаться, — зашумели его товарищи, — если уж ты рядом с козами был, да не уберег, и волков-то, по твоим словам, не видел, так что уж теперь говорить…

Захан спать больше не хотел, умылся и пошел на работу. Около семидесяти процентов запланированных работ было выполнено, а рабочие еще только дошли до основного пласта. Надо бы съездить в город, поговорить о продлении работ.

Хрусталь… Его знали еще древние греки. Считали замерзшей водой. Один мудрец и дал ему имя «кристаллос», что означает «лед». В четырнадцатом веке хрусталь продолжали называть затвердевшим снегом. И лишь в семнадцатом, сравнивая удельный вес воды и хрусталя, определили природу последнего — камень! Его сверкающие грани переливались в женских украшениях, из хрусталя делали потолочные украшения во дворцах королей и царей, им украшали королевские жезлы. Все самое чистое, самое святое человек привык сравнивать с хрусталем.

В начале века хрусталь все еще служил для украшений, но по мере своего развития наука отняла хрусталь у ювелиров. Началась эпоха содружества хрусталя с техникой. Для чего Захан и его товарищи живут в степи, жарятся на нестерпимой жаре? Ищут хрусталь для украшения царских покоев? Отнюдь нет! Отряд геологов ведет разведку хрусталя по заданию народа, хрусталь нужен народному хозяйству Монгольской Народной Республики. Тот хрусталь, что уже разведан и добыча которого уже началась, будет использован для производства средств связи. В мире из-за недостатка горного хрусталя уже началось производство искусственного. А в Монголии, на родине Захана, его огромные запасы, надо только наладить добычу. «Моя страна сияет, как хрусталь!» — вспомнились Захану стихи одного монгольского поэта. И хрусталь бывает разный, как бывают разными люди. У одних душа чистая, как белый хрусталь, у других темная, как дымчатые кристаллы. Но если дымчатый хрусталь очистить от примесей невозможно, то душу человеческую высветлить можно. Вот в его отряде многие за это время окрепли, стали лучше, чище, и отношения между людьми улучшились. Ну, съели волки коз, все огорчились, но ведь крупной ссоры не вспыхнуло. Захан радовался своему выводу и напевал песню:

Однако на работе Захана ждало разочарование: несколько скважин бездействовало — рабочие разъехались по домам: пора, мол, детей развозить по интернатам.

— Кто разрешил? — с упавшим сердцем расспрашивал Захан.

— Рабочие у нас все вольнонаемные, вот и решили, что вольны уйти в любое время.

Захан немедленно разыскал Долдоя.

— Заправляй машину, в сомон поедем.

В Булгане Захан заказал разговор с управлением.

— Возьмите трубку, — сказала телефонистка буквально через несколько минут, — управление на проводе.

— Алло, алло! Это начальник управления? Говорит Захан. Какой Захан, спрашиваете? 26-й Цагантолгойтский отряд знаете? Я говорю от его имени. Приезжайте срочно к нам. Ойдов? Нет, он не вышел на работу, до сих пор болен. У нас здесь трудности.

— Понимаю, понимаю, — зарокотала трубка, — а вы сами не могли бы приехать?

— Нет, — отрезал Захан, — требуется ваше присутствие. Положение отряда сложное. До свидания.

— Ты не спятил, Захан? — поинтересовался Долдой, присутствовавший при разговоре. — Самого начальника управления вызвал приехать!

— Пусть приедет и на месте познакомится с отрядом. А то будем ждать, пока Кобдо о нас позаботится, так и зима наступит, — возразил инженер.

После их отъезда минут через тридцать в Булганском отделении связи раздался междугородный звонок. Говорили из Улан-Батора.

— Девушка, недавно я говорил с Заханом, подзовите-ка его к телефону!

— К сожалению, это невозможно, он уже уехал…

Через несколько суток над степью появился вертолет. В поисках удобного для посадки места он долго кружил над поселком и, наконец, приземлился. Дверца вертолета отворилась, и первый, кого увидел Захан, был Геннадий Петрович. Вслед за ним появилось еще двое.

— Знакомься, Захан, — сказал Алмазов, — это начальник управления.

— Ну, рассказывайте, что у вас тут происходит, — решительно потребовал начальник, сразу приступая к делу.

— Плохо с рабочими, их в отряде осталось совсем мало. Кобдо помощи не оказывает.

— Созовите совещание и пригласите главного инженера, старшего инженера, горных мастеров и механика.

— Извините, но у нас только один инженер — это я.

— Огромный отряд, с трехмиллионным бюджетом, а штатов не хватает? — начальник покосился на своего спутника. «Наверное, начальник отдела кадров», — подумал Захан. Так и есть, ведь он уже имел с ним дело, когда ходил за назначением.

— Штаты, конечно, есть. Да вот людей нет, — вздохнул начальник отдела кадров.

— Почему не назначили выпускников этого года?

— Они в городе остались. Во-первых, уезжать далеко охотников мало, а во-вторых, в Улан-Баторе на специалистов тоже спрос большой.

— В известность меня почему не поставили?

— Думал, достаточно, что ваш заместитель в курсе дела.

Очевидно, разговор этот был кадровику неприятен — лицо его пошло красными пятнами.

— Как же вы один справляетесь? — спросил Захана начальник управления.

— С самого начала, то есть со дня приезда я выполняю функции инженеров различных статей. Трудно было с самого начала, а теперь и вовсе.

— Ладно, пойдемте на объект.

— Почему молчите, что у вас нет рельсовой дороги? Без узкоколейки какие разработки могут вестись!

— Мы непосредственно подчиняемся Кобдо. Вот копии моих рапортов.

Начальник читал, и по мере чтения на лбу сбегались глубокие морщины.

— Ладно, — сказал он, — с безответственностью пора кончать. С Кобдо мы разберемся. Сейчас наш кадровик поедет в сомон и обеспечит набор рабочей силы. Соберете мне рабочих. Я ознакомлю их с мерами, которые мы примем для улучшения их труда и быта.

Когда пришли немногие из оставшихся в отряде рабочих, начальник управления долго с ними беседовал. Рассказал о важности работы, которую они делают, о роли добычи хрусталя в пятилетнем плане, обещал обеспечить карьер рабочей силой, непременно прислать врача. Захану он сказал:

— А вам, товарищ инженер, в этом году на помощь рассчитывать не придется — инженеров у нас в запасе нет, будете работать, как работали до сих пор. С вами останется Геннадий Петрович.

Захан просиял:

— Коли так, мне больше никого и не надо, сами справимся.

Едва скрылся из вида вертолет, Захан отправился на карьер. Бурильщиков не было, и их места пустовали. Но Захан был уже не прежний Захан, помимо прочего, он научился мастерству бурения. И он взялся за бур.

Геннадий Петрович, принимая его работу, только головой покачал от удивления — это была работа настоящего бурильщика.

А через три дня пришли из сомона грузовые машины. Привезли новых рабочих и врача. А еще большое количество продовольствия — мяса, молока, консервов. Настроение у всех было приподнятое.

У Захана и прежде дел было по горло, а теперь и вовсе. И все-таки Захан постоянно думал о Дамиле. Почему она считает его не искренним? После ее последнего письма он на часок вырвался в Булган. Она считала, что Захан обманул ее — скоро кончится срок его командировки, и он уедет обратно в Союз, а она останется здесь. Не поверила, значит, что он из Баянульгия. Тогда он спросил напрямик:

— Ты не переедешь ко мне?

— Как это — к тебе? — почти без удивления спросила она.

— Хозяйкой, женой будешь, — объяснил Захан.

— Хорошо, — быстро ответила она.

— Тогда собирайся, сейчас и поедем.

— Как сейчас? — растерялась она. — Меня дома не отпустят.

— Отпустят! Я поговорю с твоими родителями.

Девушка засмеялась, и смех у нее был звонкий, счастливый.

— Кстати, что это за человек, с виду русский, с которым ты на работу ходишь? — спросила она.

— Откуда ты знаешь?

— Собственными глазами видела. Забралась как-то в горы, и в бинокль — у брата взяла — видала.

— Неужто с такого расстояния узнала?

— Вот и узнала. — Она снова засмеялась, и нежное лицо ее порозовело.

— Моего русского друга зовут Геннадий Петрович Алмазов, он — советский геолог, я считаю его своим наставником.

— Если ты и впрямь решил сделать меня своей женой, то почему же до сих пор ни разу к себе домой не пригласил и с другом своим не познакомил? — Она смущенно потупилась. Захан даже растерялся.

— У меня, собственно, и дома-то нет.

— Нет, а зовешь!

— Я в миг поставлю отдельную юрту и все устрою.

— Вот когда устроишь, тогда и за мной приедешь.

Он обещал. А теперь так ушел в работу, что до сих пор не выполнил своего обещания. Что подумает о нем Дамиля? Вернувшись домой после жаркого рабочего дня, Захан отделился от Долдоя — поставил себе юрту. Долдой страшно обиделся.

— Решили пренебречь старым приятелем? — с горечью спросил он.

— Нет, — засмеялся Захан, — нет, Долдой! Я женюсь.

— Когда ты успел, — забыв про обиду, закричал Долдой, — где она, твоя жена?

— Ты привезешь ее и еще посватаешься от моего имени.

Новость о предстоящей женитьбе инженера моментально облетела весь поселок. Лагерь стал готовиться к свадьбе. Захан сперва сопротивлялся, но, видя, с каким воодушевлением его товарищи готовят закуски и питье, махнул рукой.

Уже поздно вечером, почти ночью, Захан с Долдоем «похитили» Дамилю. Наутро он вышел из юрты, когда только-только занимался рассвет, и вершины гор, покрытые снегом, переливались, словно хрустальные. Высоко в небе тянулись цепочки перелетных птиц. Геологи тоже как перелетные птицы, подумал Захан, вечно кочуют. Только птицы ищут жарких лесов, а геологи углубляются в жаркую глубину земли, земли своей родины. В самом начале пути Захана попался хрусталь. Хрусталь — это не лед, его не растопишь. Он всегда тверд и прозрачен, на то он и хрусталь…

Они ехали из Польши три недели. Сперва остановились там, где теперь находится шахтерский поселок Черемхово. Осмотрелись и решили: едем дальше. Приехали в Тихоновку. Там был густой березняк, росла клубника. Они вдоволь поели даровой клубники. Осмотрелись. Решили: едем дальше. Приехали в Вершину. Осмотрелись… Хотели ехать дальше, но дальше была сплошная тайга. Пришлось остаться в Вершине. Навсегда.

Автобус ходит ежедневно, кроме тех дней, когда идет дождь, когда намело сугробы, когда весенняя или осенняя распутица, когда на дороге ухабы после дождя, распутицы и сугробов.

В тот день не было ни дождя, ни сугробов, ни распутицы, и шофер сказал, что, пожалуй, доберемся.

Мы выехали из Иркутска в пять утра. В шесть пошел дождь. В семь дорога превратилась в овраг, наполненный вязкой, жирной глиной. Автобус встал. Шофер вылез из кабины и принялся внимательно изучать глиняную глыбу, на которой буксовали колеса. Мы поняли: он обдумывает тактику. Шофер кивнул головой (мы заулыбались: придумал!) и сел за руль. Спустя четверть часа автобус выполз из глины. Проехали метров двести. Встал…

— Ничего, — говорили женщины, успокаивая плачущих детей, — посидим, отдохнем…

Все понимали: идет дождь. А по тайге в дождь не проедешь, на то она и тайга. Спасибо, что дорогу сделали и что по ней — когда нет дождя — ходит автобус. Уже почти год, как ходит.

Пассажиры начали спокойно доставать припасы: пирожки, крутые яйца, хлеб. Кто-то пел: «Иркутск родной — середина земли…» Женщины укладывали детей поудобнее. А шофер составлял хитроумный план преодоления глиняной глыбы.

Через пару часов дождь прекратился. Проехав километров сто, мы внезапно услышали треск.

— Все, — буркнул шофер, — лопнул вал.

— Что случилось? — спрашивали сзади.

— Ничего, вал.

— А-а, вал.

Продолжая есть пирожки и напевать «Середина земли…», мы бродили по окрестным деревням в поисках мастерской, затем в поисках сварщика, затем ждали, пока отремонтируют вал. Никто не нервничал, не ругался, не удивлялся и не давал шоферу советов. Часа через два мы продолжили свой путь.

На землю опустилась холодная сибирская ночь. В одном углу беседовали вполголоса, в другом женщина тихонько пела… Автобус подъехал к остановке. Кто-то сел. И в тишине сибирской ночи, в вековой тайге, среди тихого русского говора прозвучало по-польски: «А ну, садитесь, нечего тут торчать!»

Тут я поняла, что Вершина действительно существует.

— Понюхай воздух, Ганна, чувствуешь, какой тут воздух?

— Свежий.

— Польский воздух, Ганна, польский. Понюхай еще раз. Ну? А ты что думала? Да, мы в России, в Сибири, но разве ж мы не поляки?

Мы вошли в дом.

— Не стесняйся, Ганна, проходи.

Жена Петраса уставилась на меня как на привидение.

— А мне сегодня белье снилось. Выстиранное. Слетело с веревки, а я собираю. Проснулась утром и говорю Бронеку: жди гостей. И нате — девка из Польши приехала. Но отчего ты такая зеленая?

— В автобусе укачало…

— Геля, неси капли.

— От хвори или от слабости?

— Все неси.

Кроме капель, мне дали выпить отвар из таежного корня. И подслаженный самогон («Пей, Ганна, пей, я сама гнала»). И «Московскую» с имбирем, по-бурятски. Я почувствовала, что прихожу в себя и могу отвечать на все вопросы Петрасов.

— Ты, Ганна, из какой губернии?

— В Иркутск как приехала? По железке, что ли?

— А почему ты одна?

— Да вот решила вас разыскать. Мы давно слышали, что вы живете где-то здесь, в Сибири, но никто даже приблизительно не знал, в каком месте.

— Какая у тебя чудна́я речь, Ганна. Сейчас все, что ли, в Польше так говорят?

В шесть утра нас разбудил мотоцикл. Приехал председатель колхоза, бурят, и стал упрекать Петраса, что тот не сообщил ему о приезде делегации.

— Он просто не успел, — вмешалась я в разговор.

— Но он хоть встретил вас так, как положено встречать иностранную делегацию?

— Разумеется. Даже лучше.

Председатель немного успокоился, и я попросила его рассказать о колхозе.

— Не сейчас, — ответил он решительно. — Сперва позвоню в райком, скажу, что приехали иностранные гости, потом соберу актив — бригадиров, лучших трактористов, лучших доярок, чтобы вы могли побеседовать с людьми. А потом устроим обед в вашу честь.

— Не надо обеда, я себя неважно чувствую…

— Все равно. Никто вас насильно кормить не будет. Но когда приезжают гости, мы устраиваем обед. Таков порядок…

Председатель сел на мотоцикл и помчался звонить в райком.

В ожидании встречи с активом я гуляла по Вершине. В деревне сто дворов. В каждом пятеро-шестеро детей и двое-трое взрослых, итого около восьмисот человек.

Фамилии: Петрас, Петжик, Масленг, Новак, Недбала, Янушек, Поспех, Войцик, Фигура, Викторовский, Каня, Корчак, Кустош, Лыда, Митренга.

Имена детей: Кароля, Хеля, Марыся, Франя, Янек, Фелек, Павел, Валек, Антек.

Имена у собак тоже польские. Чаще всего Бурек. Потому что в польском букваре был стишок: «Этот Бурек, пес лохматый, караулит наши хаты». Про кошек в букваре не говорилось, поэтому кошачьи имена русифицированы. Преобладает Васька.

Среди живущих ныне жителей деревни в Польше родились лишь пятеро. Из них один только помнит Польшу, остальные приехали в Вершину маленькими детьми.

Приехали они в 1910 году в период Столыпинской реформы, предоставлявшей льготы крестьянам, согласным переселиться в Сибирь.

Туда потянулись крестьяне из бедных, перенаселенных деревень России, Белоруссии, Украины и… Польши. Из Краковской и Келецкой губерний, из Силезского угольного бассейна поехали вначале несколько мужиков поглядеть — что за Сибирь такая. Вернулись, рассказали: лес так близко, что если свалить сосну, она летит прямо в печку. И дают ее даром. Люди соблазнились. Собрали свои пожитки и двинулись в путь. Приехали, получили землю, лес. Выменяли у бурятов портки на топоры. Этими топорами рубили лес, ставили дома. И остались в Вершине навсегда. Уже шестьдесят с лишним лет живут в Сибири. За это время к ним никто из Польши не приезжал. Польских газет они не выписывают, потому что их трудно читать. Учитель польского языка у них был до 1929 года. До 1941-го был ксендз. Рождество и пасху они справляют по католическому календарю.

Отношения с русскими у поляков в Вершине — прекрасные. Русские дети в колхозе бойко разговаривают по-польски, а Колька Даниленко играет на гармошке «Чие то полюсе не оране, моего Ясенька занедбане»[14] и «Девчино ты моя, улюбиона, дай бузи, дай бузи, бендешь збавиона»[15].

Говорят вершинцы на диалекте, усеянном руссицизмами, но не сознают этого. Только учительница, преподающая в русской школе, смутно догадывается, что ее речь далека от польского литературного языка. Она забрасывает меня вопросами: как правильно сказать то? А это? А это?..

Люди в Вершине читают о Польше в советских газетах и знают, конечно, что там многое изменилось. Но не могут себе этого представить. У них перед глазами та страна, о которой вспоминали и рассказывали родители. Польша 1910 года. Польша нищих, отсталых деревушек. Наверное, поэтому они говорят мне странные вещи. Например: оставайся, Ганна, до завтра, трактор посмотришь. Или: а у вас там люди ходят босиком? Ведь наши матери ходили босиком, говорили, что нельзя туфли трепать каждый день. Я объясняю: теперь в Польше у всех есть обувь. — Ну да, ясно…

Живут зажиточно. У каждой семьи участок 0,60 га, как предусмотрено уставом артели. Но на этом клочке земли помещается все, что нужно: дом, сарай, коровник, свиной хлев, курятник, сад, огород, теплица, ульи… Поскольку кругом тайга и за лес по-прежнему платить не надо, все строят из дерева. И отапливаются дровами. Все хозяйство разгорожено заборчиками — отдельно пасека, теплица, сад… Это создает ощущение уюта и порядка. Дома-пятистенки. Посреди одной из комнат стоит огромная русская печь. А летом готовят в саду, в летней кухне. Всюду — в избах и на участках — очень чисто. У Петраса две коровы, две телки, один бычок, две свиньи, утки, гуси, индейки, 25 кур. То же самое у соседей. Продукты никто не покупает. Даже хлеб пекут сами. Мясо солят, вялят, замораживают. Едят его каждый день и продают немного. Кроме того, продают картошку, овощи, фрукты. Одних помидоров снимают по 100 кг в каждой теплице. И выручают от продажи по 500—600 рублей в год. По трудодням каждый колхозник получает в месяц в среднем 120—140 рублей и, в сущности, на жизнь почти их не тратит.

Вершиняне говорят, что им никогда еще не жилось так хорошо, как в последние лет десять. Был бы только мир и силы трудиться…

Работу они любят. Руководство колхоза не может ими нахвалиться. В многонациональном колхозе «Дружба» — четыре бригады: русская, украинская, бурятская и польская. Польская занимает первое места по району. Полеводы бригады снимают по 36 центнеров пшеницы с гектара (средний урожай зерновых в колхозе — 14 центнеров).

В колхозе и на своих участках они работают не покладая рук, но им и воздается. Именно в польской деревне больше всего телевизоров, мотоциклов, стиральных машин.

К работе в хозяйстве они привлекают всех членов семьи. В том числе и детей.

В привезенных с родины представлениях их родителей котировалось два вида карьеры: ксендза и учителя. Ксендзом теперь стать трудно, остается вторая возможность, и, должно быть, поэтому те, кто все же идут учиться, в большинстве поступают в педагогические институты.

Буряты, которых много в здешних краях, едут в город на учебу значительно охотнее, чем поляки. В результате, как более образованные, они занимают почти все руководящие должности: буряты тут председатель колхоза, зоотехник, главврач, экономист, директор школы. В местной школе два учителя поляка, три русских и десять бурятов. Увы, поляки в Вершине в этом смысле лишены всякого тщеславия. По их мнению, на учебу стремятся те, кому просто неохота работать.

Учительница местной школы, Наталия Янашек, старается привить польским детям вкус к учебе, тем более, что они очень способны. Но пока это ей не слишком удается. Несколько дней назад на заседании сельсовета снова обсуждали несколько семейств из Вершины, которые не посылают детей в школу.

Учительница понимает, конечно, что в скором времени положение изменится. Телевизоры (их количество в деревне непрерывно растет), влияние города, развитие цивилизации сделают свое. И у детей, которые теперь подрастают в Вершине, жизненные идеалы другие, чем у их отцов… Но хотелось бы, чтобы этот процесс совершался быстрее.

Между тем наступил вечер. Председатель колхоза вернулся из райкома. Говорил, что уже предупредил лучших механизаторов — того, кто в восемь дней засеял 830 га пшеницы, того, кто посеял кукурузу на 200 га, и передовых доярок, и лучших работниц птицефермы. Теперь можно садиться за стол.

Столы накрыли в саду у Петжиков. Сад прекрасный, большой, отделенный забором от остального участка. Рядом летняя кухня — женщины готовят там угощение. Расставляют на столах яйца, сыр, цыплят, грибы, мясо, компот, маринованные фрукты — все собственного изготовления, только что вынесенное из погребов.

Рассаживаемся. Я, как гостья, на почетном месте, между председателем колхоза и председателем сельского Совета (поляком по фамилии Масленг), напротив бригадир Петжик. Председатель колхоза дает знак председателю сельсовета, Масленг встает и объявляет:

— Для приветствия делегации польских корреспондентов во главе с Ганной Кралль слово предоставляется товарищу Петжику…

Бригадир Петжик рассказывает о них, о сибирских поляках. Так они себя называют. Рассказывает об их родине — Советском Союзе. У них только одна эта родина — советская, сибирская. Свою речь Петжик заканчивает словами:

— Мы живем здесь уже 60 лет, и наши дети разговаривают по-польски. А если еще через 60 лет сюда приедет другой корреспондент, то дети, которых он здесь увидит, тоже будут разговаривать по-польски.

Я отвечаю на вопрос, что произвело на меня в Вершине наибольшее впечатление: то, что между приусадебными участками нет меж. И что дети ночью, сквозь сон, говорят по-польски.

Они знают, что такое межа, но не понимают, почему ее отсутствие производит такое впечатление. Мой вопрос о спорах из-за межи им и вовсе непонятен. И я не объясняю. Зачем?

— Нашего сибирского поляка здесь никто никогда не обидел. Ни русский, ни бурят, ни украинец, — снова заговорил бригадир. — А связывает нас все, что мы пережили вместе. И сорок первый год, когда мы в составе сибирской дивизии дрались за Москву. И сорок четвертый год, когда мы все голодали и питались корешками. А теперь нас связывает то, что все мы живем так хорошо, в мире и достатке.

К нашему столу подошла низенькая старая бурятка. Все немедленно потеснились, освободили ей место. Быстро принесли прибор.

— Если бы она пришла ко мне домой, — объясняет мне Петрас, — и сказала, что ей негде жить, я бы тут же предложил: оставайся с нами навсегда. И так бы сделал любой человек в Вершине.

— Любой, — подтвердили все хором.

— Когда я осталась без родителей, одна, с братьями и сестрами — мал мала меньше, она носила нам украдкой хлеб, — рассказывает шепотом Наталья Янашек.

Девяностосемилетняя бурятка догадывается, о чем идет речь, улыбается, и мы обе отлично понимаем, что самый почтенный гость за столом теперь уже не я.

В бутылках все меньше московской водки и апельсинового ликера. Сидящие за столом отбросили официальный тон, перестали обращаться друг к другу по имени и отчеству. Не удивительно. Ведь здесь все свояки. Бригадир Петжик, оказывается, — племянник Фигуры, начальника фермы. Фигура — шурин председателя сельсовета Масленга. Масленг — брат Новаковой, Фигуровой и Корчаковой[16]. А муж Новаковой — заведующий конюшней и брат…

— Очень сложно руководить такой бригадой, — говорит Петжик. — Сделаешь кому-нибудь замечание, а он тебе: «Ты как это с дядей разговариваешь?»

Наблюдения Петжика над своей бригадой очень интересны. Он говорит, например, что поляки — ужасные «индивидуалисты», таких больше нет во всем их многонациональном колхозе. У каждого своя точка зрения по любому вопросу. Каждого в отдельности приходится уговаривать, убеждать. Но зато, когда уж убедишь, то он работает отлично.

У них исключительное чувство юмора — мгновенно схватывают шутку и шуткой же парируют.

Самые остроумные анекдоты тоже рассказывают в польской бригаде. С некоторым удивлением они встречают мои слова о том, что все это традиционные национальные черты поляков. Поляки хорошо ездят верхом, отлично охотятся. На счету у Зенека Митренги 12 медведей. А их гостеприимство превосходит любое гостеприимство, какое я когда-либо видела.

У эстонцев голубые глаза. Из-за этого они кажутся мягкими и приветливыми. Эстонцы молчаливы. Мой коллега — журналист из АПН — рассказывал как-то один из многочисленных анекдотов на эту тему эстонскому крестьянину.

— Два эстонских дровосека, — рассказывал журналист, — по дороге в лес увидели зайца. «Глянь, заяц», — сказал один. Они дошли до места, долго рубили лес, пообедали, потом снова рубили. Стемнело. Когда на обратном пути подошли к месту, где видели зайца, второй ответил: «Угу». — Смешно, правда? — захохотал журналист.

Но его слушатель насупился:

— Да это дурак какой-то. Зачем было ждать до вечера? Мог ответить днем, когда сели обедать…

Эстонцы любят петь. То, что в других местах относится к числу второстепенных развлечений, здесь стало одним из самых солидных и почетных мероприятий.

Ильмар Мосс, начальник оперативного штаба Праздника песни, рассказывает о подготовке к последнему празднеству. Устройством всего мероприятия руководила Главная комиссия Праздника песни, состоявшая из тридцати человек, работников важнейших министерств и ведомств. Главой комиссии был назначен заместитель Председателя Совета Министров Эстонии доктор Арнольд Грин.

При комиссии работали художественный совет и исполнительное оргбюро. В подчинении у оргбюро Главной комиссии Праздника песни находился в свою очередь оперативный штаб. Его задачи, рассказывает Ильмар Мосс, чрезвычайно ответственны. В празднике принимало участие тридцать тысяч певцов, съехавшихся со всей республики, и двести тысяч зрителей. И все это происходило в Таллине — городе с 350-тысячным населением. Поэтому уже за девять месяцев до праздника штаб должен был разработать по минутам и секундам детали всей операции. И все состоялось точно по плану. Когда из Виру отправился поезд с певцами, вслед тотчас же полетела радиограмма, что поезд отправлен, и в 16.34 на таллинском вокзале стояли автобусы, в 16.40 в автобусы погрузились тысяча четыреста человек, а в 19.04 в штаб поступило сообщение, что первый эшелон поужинал, второй приехал, а третий как раз трогается в путь.

Поскольку такие торжества происходят каждые пять лет, в Эстонии имеются крупные специалисты по устройству Праздника песни. По подготовке тридцати тысяч пар специальной обуви и тридцати тысяч специальных чулок, по расстиланию специальной ваты для спанья на полу и по размещению пожарников, привезенных со всех краев республики, так как эта вата легко воспламеняется.

Гости из других республик, которые очень бы хотели организовать что-нибудь подобное у себя, говорили, что сложность состоит не в том, чтобы найти тридцать тысяч человек, которые сумеют слаженно петь в одном хоре (хотя это и нелегко). И не в том, чтобы собрать двести тысяч терпеливых слушателей (хотя с этим трудней). Самое трудное — весь этот тридцатитысячный хор расставить на сцене в пять минут, как это делают эстонцы. Или увести в семь минут (Ильмар Мосс проверял время с секундомером) один двадцатитысячный ансамбль и расставить на его место другой, десятитысячный. «У нас, — говорили украинцы и белорусы, — это заняло бы по меньшей мере час. Как вам это удается?» — «Очень просто, — отвечал Ильмар Мосс, — эстонец сразу становится на то место, которое ему указывают. А встав, стоит спокойно».

Эстонцы — маленький народ. У них очень тяжелое прошлое. Они честолюбивы. Они любят думать о своих добродетелях и подчеркивать, сколько им удается достичь, хотя их так мало и у них было такое тяжелое детство.

Они чрезвычайно трудолюбивы. У них очень высокая производительность труда, очень высокие результаты и очень большие вклады на сберкнижках. У большинства из них высокая профессиональная квалификация. В промышленности республики, по данным социологов, 84 процента квалифицированных рабочих и 84,6 процента инженерно-технического состава — эстонцы. Остальные 16 процентов в каждой из этих групп — лица других национальностей.

В последнее время очень возросло число браков между эстонками и русскими. В промышленном районе Кохтла Ярве, к примеру, это вызвано тем, что эстонские девушки хотят рано выходить замуж, а рассудительные эстонцы женятся лишь после того, как построят дом и посадят сад.

Дети от смешанных браков имеют в СССР право выбора национальности. Большинство детей от таких браков по всему Советскому Союзу записаны русскими, в Эстонии же 63 процента детей указывают национальность — эстонец.

Эстонцы очень культурны. В Советском Союзе именно они издают больше всего книг (обожают поэзию). И чаще всех ходят в театры. По посещаемости театров, как было установлено на международном симпозиуме, они вообще занимают первое место в мире.

Эстонцы чрезвычайно благонравны. Вечерами женщину без сопровождения мужчины не пускают в ресторан, одиноких же мужчин в ресторанах сколько угодно.

Эстонцы эстеты. Их женская мода самая элегантная, их мебель самая изящная, их клумбы подстрижены очень старательно, а их одноквартирные домики на улице Пиритта или Марияме по-настоящему красивы.

У эстонцев самое лучшее обслуживание в ресторанах и самый лучший официант во всем Советском Союзе. Это Дима из бара на улице Мунди. Он дважды оставался победителем на всесоюзных конкурсах. Дима рассказывает, как несмотря на серьезную конкуренцию (в конкурсах участвовало по десять официантов из каждой республики), ему удалось занять первое место: «Мы должны были сервировать ужин к празднику Советской Армии. Это было трудно, но я вышел из положения. Положил на стол еловые ветки, перевязанные красными ленточками, а на обороте меню написал текст военной песни, которую можно было исполнять хором во время десерта. В качестве горячего блюда я предложил котлету «Ракета».

У эстонцев самый красивый язык в мире. Так заявил мэр города Венеция в своем интервью для таллинской прессы. Все, с кем я говорю, ссылаются на его мнение. «Эстонский язык так же красив, как итальянский, — сказал мэр, — а итальянский, как известно, самый красивый». А один польский певец (это тоже было напечатано в газете) сказал, что, сколько бы французы ни старались, они никогда не будут петь так, как эстонцы. Потому что французский язык просто не годится для песни. Это в свою очередь подтвердил один немецкий композитор итальянского происхождения, что тоже с гордостью отметила местная пресса.

Слово «романтик» вышло из обихода. Во всяком случае — в его прежнем значении. Что, впрочем, вовсе не значит, что романтики перевелись. Их много. Но я видела только одного, который говорил о «романтике» без всякого стеснения. Это был Алексей Марчук. Прежде — легендарный инженер Братской ГЭС, сегодня — технический директор строительного комбината в Братске. Тридцатисемилетний, в отлично сшитом костюме, молчаливый, и, как пристало романтическому герою — загадочный и непостижимый.

Он сказал, что дело не в прибавке к зарплате за дальность, все намного сложнее, но мне этого не понять. После института ему была обеспечена работа в Москве, отец жены — известный гидростроитель, и ее уже распределили в «Гидропроект», а они все бросили и приехали сюда, в Сибирь, строить Братск. Но разве ж я это пойму?

Я спрашиваю, нельзя ли заменить слово «романтика» словами «радость творческого труда»? Оказывается, нет, нельзя. Нет, так нет. Видно, нам не найти общего языка с Алексеем Марчуком, о котором в Сибири слагают песни («Марчук играет на гитаре, а море Братское поет…») и который кажется именно таким, каким его изображают авторы многочисленных очерков в молодежной прессе.

Но вот инженер Марчук начинает рассказывать, как, строя мост через Ангару, возводили опоры через лед и не знали, что получится, поскольку подобные мосты всегда до сих пор строили летом, а потом, когда лед тронулся, опоры даже не дрогнули, и как начали — по его проекту — перекрывать реку в 8 утра и кончили в 19, а американские специалисты, захотевшие наблюдать операцию перекрытия, опоздали и приехали к шапочному разбору, так как по их расчетам все должно было длиться значительно больше — и у меня возникает ощущение, что я все же кое-что понимаю.

В фешенебельном братском ресторане, где нам забыли подать приборы, Алексей Марчук говорит с горечью: «Мы научились строить крупнейшие в мире электростанции, а вот подавать вовремя столовые приборы не научились. И людям, воспитанным в культуре столовых приборов, — тут Марчук с сожалением взглянул на меня, — недостающая вилка заслоняет панораму Братской ГЭС».

Не понятый чужеземцами, герой всегда был неотъемлемым атрибутом поэтики романтического подвига; поэтому, чтобы не разрушать иллюзии Марчука, я не говорю ему, что за вилкой все же разглядела Братск. И к тому же убедилась, что его поэтика сильно устарела.

Московское радио ежегодно получает более 20 тысяч писем из Польши. Многие из слушателей шлют письма уже более двадцати лет. Умирают родители — дети продолжают переписку. Умирает муж — письма пишет жена. Именно таким образом завязались контакты с Московским радио у пани Дунин-Марцинкевич из Варшавы, у пани Левендел из Ченстохова и у многих других. Их супруги вели эту переписку долгие годы.

Дело происходит, как правило, так: сперва кто-нибудь пишет письмо в редакцию, обычное письмо радиослушателя с просьбой исполнить песенку «Темная ночь» или повторить передачу о космосе. Редакция отвечает серьезно, исчерпывающе и, что весьма существенно, очень дружелюбно. Слушатель благодарит, а позже по какому-нибудь поводу пишет снова. Потом поздравляет с Новым годом или с годовщиной Октябрьской революции. И вскоре, незаметно для себя, начинает делиться с редакцией своими домашними, учебными или производственным проблемами.

Леон Янишевский, учитель музыки в Тифлисе, опубликовал в польском журнале «Варшавская библиотека» (1843) описание своего «Паломничества к могиле Александра Грибоедова на горе св. Давида в Тифлисе». Он поднимался на вершину «среди множества саклей, вырытых в земле, так что иной раз только торчавшая наружу труба указывала на спрятанное внизу жалкое жилище горца». Янишевского пленил вид города, открывавшийся с горы Давида.

В середине XIX столетия здесь побывал поляк Казимеж Лапчинский, военный инженер, ботаник и автор сокращенного прозаического перевода поэмы Шота Руставели. Лапчинский оставил яркое описание грузинской столицы, насчитывавшей тогда 40 тысяч жителей. Это был типичный восточный город с множеством турецких, персидских, армянских и еврейских харчевен, лавок и кустарных мастерских. На улицах можно было встретить такие популярные в ту эпоху фигуры, как водовоз, угольщик и муша, то есть носильщик. Воду из Куры наливали в бурдюки и везли в город на лошадях.

Крестьяне вели ишаков, навьюченных корзинами с древесным углем. Все блюда грузинской кухни готовили на древесном угле; немало его поглощали также самовары и кузницы. Мушей и вообще чернорабочих поставляли отсталые южные и западные провинции, главным образом Имеретия и Мингрелия. Лапчинский называет этих рабочих «муравьями тифлисских улиц». Тифлис был окружен рощами, виноградниками и огородами. В городе было много парков, фруктовых садов; перголы и гирлянды винограда на крутых берегах Куры образовали, по выражению Лапчинского, «изумрудные пещеры». Из города легко было бежать на лоно природы: «достаточно по любой круче вскарабкаться наверх, и перед тобой овраги, альпийская растительность; шумный город в одно мгновение сменяется дикой, великолепной пустыней».

Бутовд Анджейкович видел, как Ереванскую площадь грузинской столицы пересекали караваны верблюдов. Город был издавна крупным перевалочным пунктом на торговом пути с Востоком: «Дальше, вдоль берега Куры тянутся длинные, темные караван-сараи, полные восточных товаров, которыми торгуют армяне, персы и татары».

Ромуальд Кленовский в 1875 году описывал Тифлис уже как стотысячный город: «Несколько церковных куполов среди голых скал и масса домов, нагроможденных в ущельи — вот вид Тифлиса за несколько верст до города, унылое и грустное зрелище. Плодородные равнины лежат не тронутые плугом». Он вспоминает также прекрасный вид с горы Давида на окраины с виноградниками и садами и на загородный парк Муштаид. Особенно привлек польского путешественника армянский базар и его своеобразное дополнение — татарский майдан. Он упоминает также о «темных склепах», то есть крытых галереях, и о персидских банях с массажем. Вот картинка улицы: «Трудно представить себе зрелище более своеобразное, чем этот восточный город: извилистые, узкие, грязные улочки, дома с галереями и множеством лавок, базары, караван-сараи, шум, толчея, скрипение арб, караваны мулов, верблюдов, лошадей, ишаков с погонщиками, все это движется, толпится, кишит, словно муравьи в гигантском муравейнике».

У нас перед глазами проходит в рассказе Кленовского яркий хоровод типов: татарин в папахе и бурке, армянин в чалме, грузин в шапке набекрень, перс с ярко накрашенными ногтями, в высокой остроконечной шапке и широком халате. Самое большое впечатление на автора произвел базар: «Крики зазывал, раскладывающих зачастую свой товар прямо на тротуарах, колокольчики караванов, стук молотков, громкие разговоры, хохот, ссоры, все это в сочетании с разнообразием восточных и европейских одежд и языков создает невообразимую путаницу, совершенно одурманивает. Кто хоть раз побывал на этом базаре, не скоро его забудет».

Артур Лейст отлично владел пером. В своих опубликованных на польском и немецком языках «Грузинских очерках» (1886) он отметил некоторые очень любопытные штрихи из жизни столицы и ее жителей. Летней порой в парке Муштаид на берегу Куры народ веселился всю ночь: «Шум не прекращается до утра, с улицы непрерывно доносится стук колес, а из садов — музыка и песни. Грузины любят веселиться, веселятся долго и шумно, так что летом во многих домах и садах огонь горит всю ночь напролет. В такую ночь стоит подняться на одну из гор, окружающих город, и взглянуть вниз, на это море огней, тонущих в лабиринте улиц или сверкающих в тени деревьев бесчисленных, прекрасных садов». Описывая старый азиатский район города, Лейст отмечал восточный стиль строений с галереями, то есть крытыми балконами, с резными решетками и поручнями. «Стиль этой деревянной резьбы весьма напоминает персидский, как и он, состоит из украшений, арабесков, цветов и листьев». Одежды тифлисских ремесленников напоминали ему наряды польских дворян: «Наряд, почти в точности похожий на венгерку, или другой, немногим отличающийся от кунтуша, придает грузину удивительное сходство с типичным поляком, особенно если у него только усы, а все лицо выбрито». Лейст не задумывался о причинах такого сходства. А ответ был прост: польские дворяне увлекались восточной модой, восточными нарядами, коврами и украшениями, восточным оружием и восточными лошадьми.

Храня в воображении такой книжный образ старого Тифлиса, я вдруг увидел прекрасную, современную столицу Грузии — Тбилиси. Это было настоящим шоком.

Число жителей столицы Грузинской ССР перевалило за восемьсот тысяч. С ее улиц исчезли водовозы и угольщики. Построен водопровод, а газопровод из Донбасса снабжает город дешевым, чистым и удобным топливом. Благами электрификации республика пользовалась еще до второй мировой войны. Мушей заменили быстроходные автобусы, грузовики, краны и экскаваторы. На асфальте нет места для верблюжьих караванов. Вообще, если бы кому-нибудь из тбилисцев захотелось непременно увидеть верблюда на улице своего родного города, ему пришлось бы посмотреть в местной фильмотеке какой-нибудь исторический фильм. Сегодня ближайший верблюд на Кавказе живет в Баку, в тамошнем зоопарке!

Тбилиси застраивается очень красиво. Этому способствует его исключительное местоположение. Лишь современная техника и новые градостроительные идеи позволили полностью использовать преимущества горного ущелья, которое много веков назад выбрал под свою столицу грузинский монарх. Добавим к этому прекрасные традиции национального искусства, художественную одаренность народа и чудесный грузинский туф в качестве строительного материала. Недавно завершено сооружение первой линии метро. Мне довелось видеть за границей разные подземные железные дороги — старейшие и новейшие. Тбилисское метро отличается благородной простотой, изысканным вкусом и продуманной целесообразностью.

Разумное водное хозяйство, от которого на Востоке всегда зависело развитие культуры, превратило город в зеленый сад. Близ столицы создан большой искусственный водоем, Тбилисское море — с прозрачной, зеленоватой гладью. Стекающие сюда воды горных речушек и источников полностью преобразили голую, каменную долину, ставшую теперь оазисом великолепной, буйной растительности. Пляжи, водный спорт, туристские домики и неисчерпаемый запас прохлады и свежести среди раскаленных скал, карликовых сосен и степного бурьяна. Не удивительно, что ритм экскаваторов, работу лопат и кирок воспели в своих стихах поэты. Польским читателям знакомо произведение Александра Кутатели «Тбилисское море»:

В прошлом веке туристы часто сравнивали Грузию с Италией, Швейцарией, Рейнским бассейном. Можно без преувеличения сказать, что сегодняшний Тбилиси — одна из самых прекрасных столиц земного шара. Он соединяет в себе красоту таких городов, как Гейдельберг, Сьенна и Париж с неуловимой прелестью Востока. Расположенный между горным хребтом и Курой, он с одной стороны террасами спускается к реке, с другой — ступенчатыми улицами карабкается вверх. Идеальной осью является проспект Шота Руставели. Нейтральность его позиции видна даже в растительности: в ритмическом порядке чередуются пальмы, магнолии, платаны, акации и различные виды хвойных деревьев. От этого проспекта одни улицы идут вверх — в тишину, прохладу горного ветерка, в строгие, спокойные краски и смолистый аромат сосен. Другие улицы легко сбегают вниз, в суету большого города, в буйную и яркую зелень, в благоухание экзотической флоры. Скверы, площади, сады полны тени и плеска фонтанов.

Мы спускаемся к Куре. Пологий берег, к которому прислонился город со стороны горы Давида, напоминает своими старинными платанами и серебристо-голубым зеркалом воды чудесные бульвары над Сеной. А другой берег Куры, вырубленный в отвесной скале, приводит на память романтические пейзажи Рейна и Некара. Словно какой-то могучий дух из восточной сказки принес из Крыма воспетую Мицкевичем в его сонете громаду Чуфут-Кале и установил ее над Курой. У сказочных духов частенько бывают геологические фантазии. А трудолюбивые и влюбленные в красоту грузины застроили края этой огромной скалы крылечками, экзотическими балконами, идиллическими беседками, висячими зарослями плюща и дикого винограда.

В центре — монументальные здания государственных учреждений. Большие гостиницы, магазины, кафе, Театр оперы и балета, филармония. Драматические театры, консерватория, музеи с сокровищами древнего искусства. Высшие учебные заведения и институты Грузинской академии наук.

Старый город во многом сохранил еще свой прежний характер. Приятное впечатление производят старинные одноэтажные дома, восточные глухие стены, крытые деревянные галерейки и балконы, белье, развешенное во дворах. Здесь все легче согласуется с описаниями путешественников прошлого.

Прихожу в Союз писателей. Здание, где он помещается, — кусок грузинской истории. Его построил винопромышленник, наживший состояние на коньяке. Он был меценатом, покровительствовал художникам, посылал молодых учиться за границу. Революция бережно отнеслась к благородным традициям. Особняк попал в хорошие руки. Деревянные панели, бронза, витражи, ковры, камин в холле. Но садик, фонтан, стихотворение на фонтане — уже Восток. Витражи в этом особняке — типичный модуляционный элемент между искусством Востока и Запада. Крестоносцы привезли их из восточных сералей в готические замки и соборы. А несколько веков спустя европейский сецессион вернул их Востоку. Не знаю, что двигало меценатом-миллионером, когда он выписывал из Лондона великолепные чучела хищных зверей — ориентализм или сецессион? Раскрытая пасть тигра и гордый и задумчивый лев кажутся в доме Союза писателей представителями восточной сказочной аллегории. Тигр, прямой, дикий, необузданный, призван пугать литературных критиков; а лев, словно наперекор политической аллегории Макиавелли, тщательно обдумывает, кого из поэтов или прозаиков ему сожрать.

В Варшаве и Москве я встречал двух выдающихся поэтов Грузии — Георгия Леонидзе и Симона Чиковани. Теперь я познакомился с поэтом Ираклием Абашидзе. Писатель всегда ассоциируется в моем представлении с каким-нибудь своим произведением. Абашидзе для меня автор стихотворения «Отец» (1939), трогательной элегии об отце, который потерял зрение, более десяти лет прожил слепым и умер, погруженный в вечную тьму:

На улицах столицы множество интересных лиц. Красивые юноши. Прелестные детишки. Хорошо одетые женщины и девушки. Восток обнаруживает здесь лучшие черты древней культуры: изящество движений, необычайную выразительность глаз, сосредоточенность и глубоко лирическое восприятие жизни. Пожилые мужчины в парках и на улицах перебирают четки. Это, пожалуй, последние сибариты осязания. Живое свидетельство древних связей Кавказа с народами Востока.

На гору Давида можно подняться на фуникулере или на машине по чудесному серпантинному шоссе. Сегодня это уже не «паломничество» и не «экскурсия», а просто по современному решенная проблема транспорта. По кромке гор, огибающих полукругом долину Тбилиси, проложена автомобильная дорога. Таким образом возник фантастический балкон, нависающий над расположенным внизу амфитеатром грузинской столицы. Я затрудняюсь сказать, что меня больше потрясло: вид сверху днем или ночью. И то и другое прекрасно. Днем радуют глаз красные пятна крыш в густой зеленой оправе. Ты словно видишь старую, темно-вишневую скрипку, кинутую на мягкий плющ садов, парков, лугов и полей. По деке этого сказочного инструмента музыкальными зигзагами вьется Кура.

Как и все города юга и востока, Тбилиси начинает жить вечером. Синева экзотического неба и яркая россыпь звезд уступают место поэзии, созданной руками человека. Залитые электрическим светом деревья раскрывают незаметные днем очертания своих крон, нежный, причудливый рисунок листьев. В трубках неонов пульсируют яркие восточные арабески. Буквы грузинского алфавита — одновременно и семантический знак, и элемент орнамента. Они горят и плывут в темноте. Мерцают и сверкают. Когда стихает шум уличной толпы, начинают свой ночной концерт капеллы сверчков, рассевшиеся по всем акациям и кленам. Сверчки, играющие на центральных улицах миллионного города — явление, не отмеченное в известных мне путевых очерках о Кавказе.

Ужинаем в обществе милейшего человека и тонкого поэта Михаила Квливидзе. В Грузии застолье — не просто трапеза, а литературная беседа, которую потом вспоминаешь долгие годы. После ужина — едем на машине в горы, посмотреть ночную столицу. Зрелище поистине незабываемое. Еще одно искусственное море — тбилисское море огней. Петли прирученных молний. Возвышенная геометрия нескончаемого мерцания. Вытянутые в тончайшую нить линии лампочек. Дрожащая алмазная пыль.

Мы смотрели, молча наклонившись над сияющей пропастью тбилисской ночи. И мне вспомнилось стихотворение нашего друга — «Ушба»:

Георгий Леонидзе и Симон Чиковани покоятся на склоне горы св. Давида в Тбилиси. Святая гора, то есть Мтацминда — место захоронения заслуженных сынов Грузии.

Обе могилы напоминают чем-то могилу Льва Толстого в Ясной Поляне. Могила Леонидзе огорожена простыми камнями. Вся покрыта серебристо-серой растительностью. В одном углу — несколько голубых цветков, похожих на наши незабудки. В другом — каменная глыба, отполированная с одной стороны. На ней — факсимиле подписи поэта. И ничего больше. По этой хорошо мне знакомой подписи я, не зная грузинского языка, легко нашел бы могилу друга. Последний автограф Георгия начертан, увы, в надгробном базальте. Как эпитафия. В двух оставшихся углах цветут розы и шафран. Над головой поэта — деревце. По его стволу вьется плющ. Обвисает и дрожит над пропастью. Зыбкий мостик, перекинутый над городом к небесам поэзии.

Могила Чиковани заключена в широкую рамку из рыжеватых горных растений. Посередке — низенькая светлая трава. Это временно. Позже, дома, сын поэта показал мне проект будущего надгробия. Гранитная плита, пересеченная наискось полосой светлой травы, а на этой зеленой дорожке гранатовое дерево — старинный элемент кавказского орнамента. Чиковани очень любил гранаты, часто упоминал их в своих стихах.

Два лучших поэта современной Грузии умерли неожиданно, вскоре друг после друга, наполнив скорбью сердца друзей и почитателей их таланта. В их внезапной смерти было что-то роковое. Ужасающее насилие смерти над песней.

Георгий Леонидзе был замечательным поэтом, ученым-филологом, литературоведом и историком. Он занимал пост директора Института литературы Грузинской академии наук. Но я запомнил его прежде всего как тамаду.

Тамада в Грузии — староста стола. Великий мастер пира. Он устанавливает порядок блюд, напитков, тостов. Разбивает застолье на голоса: на холодные и горячие закуски, пение и звон посуды — руководит всем с большой изобретательностью. Грузинские пиры и их старосты — наследие древних обрядовых пиров, известных на Востоке с незапамятных времен.

В европейской литературе мы встречаем тамаду в «Кентерберийских рассказах» Джефри Чосера. В кругу путников, рассказывающих друг другу забавные истории, роль тамады играет хозяин постоялого двора. В «Рассказе священника из свиты настоятельницы» он говорит:

Еще лучше видно значение тамады в «Прологе к рассказу священника»:

Леонидзе был плотным, крепким мужчиной, властным, темпераментным. В былые времена ему бы очень шли рыцарские доспехи из вороненой стали и шлем с бармицей. Я познакомился с ним в Польше, на Мицкевичевском юбилее, когда во время ужина он весело и непринужденно председательствовал за столом. Но сполна оценил его лишь в декабре 1955 года в Москве, где он всю ночь напролет «тамадничал» в своем гостиничном апартаменте, в окружении польских, русских и кавказских друзей.

Таким же я запомнил его и в августе 1964 года в Тбилиси. Он ворвался в музей, словно всадник во время военного набега, схватил меня, созерцавшего знаменитую Хахульскую мадонну, перекинул через седло и дал шпоры коню… Нет! Все произошло куда стремительнее и современнее. У входа в музей ждала «Волга» с включенным мотором. Мы сели и умчались в его родную Кахетию. Весь мой распорядок дня полетел вверх тормашками. Я взглянул на часы и попытался выговорить себе хотя бы полчасика. Забежать в гостиницу. Кое-кому позвонить. Что-то отменить, а что-то передвинуть. Леонидзе терпеливо выслушал меня и со снисходительной улыбкой ответил:

— Милый Вацлав! Коль скоро ты попал на Восток, то забудь про часы! Здесь не считают время, здесь живут!

Дорогой Леонидзе чувствовал себя хозяином всей трассы. Он протянул руку в одну сторону:

— Вот моя река.

Это была Иори. Потом в другую:

— Вот село моей матери.

Затем опять:

— Вот могилы моих предков.

И чуть дальше:

— А вот мой дом.

После землетрясения от церкви Нино-Цминда не осталось почти ничего, кроме главной апсиды. Три узких окошка. Голубое небо, белые облака и выросшее посредине деревце — вот краски и мотивы витражей в пустых оконных проемах. Трава и цветы среди развалин. У стены голубые созвездия какого-то грузинского чертополоха. От старой фрески уцелело изображение богоматери. В прошлые века персидские и турецкие солдаты выковыряли ей глаза. Она смотрит на нас с глубоким укором своими пустыми глазницами. На наружной стороне апсиды одна из до сих пор не расшифрованных надписей, над которой бьются ученые ряда стран.

Леонидзе заговорил о том, какую роль в его жизни и творчестве сыграл пейзаж родного края — эти заброшенные развалины, остатки стершихся фресок, непрочтенная надпись на незнакомом языке… Он говорил взволнованно и просто, приникнув в воспоминаниях к чистому, вечно живому, неиссякаемому роднику своей поэзии.

Нашу беседу прервали друзья Леонидзе, узнавшие о его приезде. Люди подходили один за другим, сердечно приветствуя поэта. Толпа росла, с каждой минутой становясь все живописнее. Какой-то чабан пришел с отарой овец. По древним развалинам запрыгали мальчишки. В стороне робко теснились красивые девушки с архаическими профилями и черными косами, закинутыми за спину — точно такие девичьи фигуры изображены на Критской керамике.

Люди здесь гордятся своей социалистической новью. В этнографическом музее мне показали примитивные сохи и плуги, употреблявшиеся еще в период первой мировой войны. Эти причудливо изогнутые бревна и колоды наглядно показывают, от какого каторжного труда освободила несчастных тягловых животных современная техника! На стенах — фотографии первых тракторов и колхозных домиков в восточном стиле. Здесь же я нашел и кое-что польское. Под агитационным плакатом «Первые дни русской революции» напечатан перевод «Варшавянки».

Патардзеули — родное село Леонидзе — живо напомнило мне мою польскую Нешаву. Холмы и овраги, песчаные дороги, тополя и акации. Тишина. Балки с зеленым, заросшим дном и высохшими склонами. Можжевельник и коровяк. Опрятные домики в тени грецких орехов. Георгины в палисадниках. Деревянные заборчики и не менее характерное отсутствие заборчиков. Плоская или волнистая черепица, серо-красная или почерневшая от времени. Да это же невесть как затесавшийся в Кахетию типично польский пейзаж.

И петухи поют, совсем как на берегах Вислы. И летнее небо над головой — точь-в-точь как у нас. Мне знаком даже терновник, окаймляющий поля. Только здесь он охраняет доступ к виноградникам. Я почувствовал себя настолько дома в этом пейзаже, что некоторые его непольские детали, как, например, кипарисы, начали мне казаться инородными телами, нарушающими стиль. Заскрипели колеса на песке. Родной, хорошо знакомый звук! Но вот появляется ишак, запряженный в арбу. Значит, здесь все же Кавказ! И это я являюсь инородным телом в родном селе Леонидзе.

Мы приехали сюда на одной машине. Но обедать едем уже на нескольких. Целый кортеж в честь Леонидзе! Проселочные дороги, затем выгон и широкое, каменистое русло реки с тоненькой струйкой воды. «Волга» легко соскальзывает на высохшее дно реки. Колеса стучат по камням. Скрипит крупная галька. Через минуту машина, словно танк, взбирается на противоположный берег. Располагаемся в роще. Наши спутники расстелили одеяла. Извлекли из багажников цыплят «табака», хлеб, помидоры, огурцы, красный перец, персики и бутыли с кахетинским вином. Запылали костры. На ореховых прутьях жарился шашлык.

За едой, бесчисленными тостами, песнями и бесконечными воспоминаниями мы не заметили, как тучами заволокло все небо. Пошел дождь. Сорочки намокли и прилипли к телу, но вся компания продолжала сидеть, петь песни, вспоминать былые — хорошие и плохие — времена, превозносить присутствующих и отсутствующих друзей. Когда дождь усилился, Леонидзе велел шоферу принести из машины брезент и закутал меня с головой, как непривыкшего к грузинскому климату и грузинским обычаям.

Я сижу, словно в палатке, и, смущенный своим привилегированным положением, наблюдаю, как героически мокнут остальные. Без разрешения тамады — полновластного хозяина — никто не смеет подняться. А тамада — сам Георгий Леонидзе. Кругом потемнело, сверкнула молния, прогремел гром. Дождь перешел в ливень. И вот нашелся смельчак, прервавший застолье — один из шоферов прибежал, крича, что вода в реке стремительно прибывает. Все повскакали на ноги, в один миг погрузили вещи в багажники, уселись в машины, громко хлопая дверцами. «Волги» брели по оси в мутном, бурлящем потоке, буксовали на глинистом, размякшем склоне. Наконец, с трудом взобрались наверх. Еще пять-десять минут — и мы были бы отрезаны. Проселки бесследно исчезли. Машины ехали, не разбирая дороги, по жидкому, болотному месиву.

Когда мы выбрались на шоссе, гроза уже вовсю бушевала. Молнии в клочья разрывали тьму. Машины мчались среди громовых раскатов и ослепительных вспышек. Стеклоочистители с усилием разгребали розовые и фиолетовые отсветы молний. Наконец, примчались в город. На улицах Тбилиси бурлила вода. Ущелья превратились в стремительные горные потоки. С мостов низвергались в реку подлинные водопады. Фонтаны лились с балконов и крыш. На площадях образовались озера. Вода текла, булькала, пенилась, шумела, плескалась. У гостиницы «Интурист» мы торопливо попрощались. Мог ли я думать тогда, что в последний раз пожимаю крепкую и горячую руку Леонидзе?

Осенним вечером 1955 года в Варшаве, в дружеском кругу польских и советских писателей, которым верховодил веселый балагур Георгий Леонидзе, сидел молчаливый человек с умным, чуть нервным лицом. Я был удивлен, узнав, что это Симон Чиковани. Грузин, к тому же мингрел, а во внешности нет ничего из того, что мы привыкли ассоциировать с югом и востоком. Худощавый, с продолговатым лицом, сосредоточенный, тонкий, с речью, исполненной изящной простоты. Необыкновенно чуткий и глубокий лирик, он до конца высказывался только в поэзии. А в кругу друзей был скромен, молчалив.

Автобиографическими мне кажутся начальные строфы его стихотворения «Работа»:

В этом сдержанном, скрытном человеке жила беспредельная нежность ко всему живому. Очень характерно в этом смысле его стихотворение «Гнездо ласточки». Под карнизом, на балконе поэта ласточка свила гнездо. Между птицей, снующей вокруг балкона, и поэтом, пишущим у себя в комнате, завязывается нить внутреннего взаимопонимания.

И он умоляет ласточку не улетать на зиму в теплые края:

Поэзия Симона Чиковани передает прелесть его родной Мингрелии, края яркого солнца и пугливых теней, буйной растительности, живых красок и ярких цветов. Борис Пастернак отметил эту черту, назвав поэта мастером «яркого, живописного образа» («Вопросы литературы», 1966, № 1). Особенно дороги сердцу Чиковани образы светотени. Вот строки из стихотворения «Тополь».

Или «В тени платанов»:

В стихотворении «Послание с Татр», навеянном поездкой в Польшу:

А во «Втором послании с Татр» луч польского солнца засверкал восточной метафорой:

Свет, тень, блеск и краски в поэзии Симона Чиковани — не внешние атрибуты, придающие стихотворению колорит или тональность. Это сама ткань стиха, ядро и основа его восхитительной поэзии. Возьмем для примера стихотворение «Моя мать».

«Тбилисский рыбак» — рассказ о человеке, несущем перед рассветом на рынок еще трепещущие рыбы ночного улова, — это фантастическое преломление лучей зари, красок рассвета, сверкающей рыбьей чешуи и блеска воды, сияния погожего утра в образе просыпающейся столицы:

Своему циклу стихов об Армении поэт дал характерное название «Краски Севана».

Репортер, приехавший в нефтяные районы Татарии, может полностью удовлетворить свою «охоту к перемене мест». В отличие от прочих промышленных объектов, нефтепромыслы разбросаны на больших пространствах. Это тем более верно, когда идет речь о таком гигантском нефтеносном районе, как Ромашкино.

Именно эта бескрайность подземного «черного моря» и поражает прежде всего воображение приезжего. Едешь и едешь по ровным автострадам среди крутобоких холмов и березовых рощ и, проделав несколько десятков километров, узнаешь от сопровождающего, что под тобой все то же Ромашкинское море.

А вот и красноречивая деталь. Количество воды, нагнетаемой в пласт взамен добываемого сырья, равно дебиту нескольких рек. Только запасы на случай непредвиденной засухи образуют многокилометровое водохранилище, по берегам которого бродят любители путешествий да неунывающие рыболовы.

К сожалению, снежный покров скрыл неровности ландшафта и о подлинной красоте этого края сейчас трудно судить. Конечно, нельзя не почувствовать очарования последних зимних дней, но все же эти холмы, эти березовые леса, вдоль которых я без устали лечу, надо видеть летом или осенью, когда воздух благоухает, а картины поражают красками. Мои хозяева это прекрасно понимают, оттого так настойчиво приглашают побывать тут летом. А пока суд да дело, прекрасным гидом служит мне известный художник Шишкин, уроженец здешних мест. На его полотнах дубовые и березовые леса, украшение Татарии, то золотятся листвой в лучах летнего солнца, то затягиваются густой целительной тенью, то окрашиваются в коричневые тона спокойного заката.

К этим картинам природы сегодня прибавляются новые индустриальные пейзажи: в лучах солнца сверкают серебристые металлические установки, мачты линий электропередач, вдали на фоне холмов вырисовываются силуэты одиноких вышек. Густых лесов из вышек, столь характерных для богатых нефтяных районов, тут не увидишь.

Все дороги, ведущие от промыслов, соединяются в Альметьевске, молодом городе, ровеснике татарской нефти. Город, выросший за несколько лет на совершенно пустом поле, построен по всем правилам геометрии: прямые длинные улицы, массивные блоки, центральная площадь, на которой возвышается внушительный Дворец техники. Здесь сконцентрированы многочисленные предприятия, поэтому город считается чем-то вроде неофициальной столицы нефтяной Татарии.

Но Альметьевск — только один центр Ромашкинского месторождения. Где-то за этими холмами, за чертой горизонта, есть и другие центры: Лениногорск, Бавлы, Азнакаево и другие, расположенные также в пределах этого нефтяного района.

Моя программа пребывания в Альметьевске была чрезвычайно насыщена. За несколько дней я успел посетить бензинный завод и три нефтяных треста: «Альметьевбурнефть», «Альметьевнефть» и «Алексеевнефть», что, конечно, потребовало и немало поездок на промыслы. Я посетил несколько семей инженеров, беседовал с молодыми татарскими писателями, живущими в городе, и с активистами горисполкома.

И если мне удалось справиться с этой поистине необъятной задачей, то только благодаря удивительному вниманию хозяев. В их отношении было и естественное желание похвалиться перед иностранным гостем своими достижениями, которыми они были вправе гордиться, но было и другое: выражение теплого, искреннего чувства дружбы.

Татары — очень гостеприимные, внимательные, зоркие люди и отличаются, я бы сказал, южной живостью ума. В дружной семье здешних нефтяников, состоящей из представителей десятков национальностей, населяющих Советский Союз, — русских, украинцев, азербайджанцев, башкир и других, они, естественно, составляют основной костяк.

Для пущей убедительности позволю себе рассказать об одном конкретном человеке. Это инженер Саттаров, работающий на бензинном заводе, подвижный человек, покоривший меня своим красноречием.

Прежде всего он полюбопытствовал, как меня зовут, как величают по отчеству.

— Константинович? Отлично. Стало быть, Василий Константинович. А меня звать — Узбек Газизович. «Товарищ Саттаров» — звучит слишком официально.

Так вот, новый мой друг Узбек Газизович поведал мне по-русски, скороговоркой, которая так очаровательно шла к нему, много интересных вещей о татарских обычаях, искусстве, о поэте Джалиле. И еще о том, как пялили на него глаза жители венской столицы, узнав, что он татарин.

— Жители Вены, — шутливо говорил Узбек Газизович, — представляли себе татар такими, какими они изображены в учебниках древней истории. Вот и делали большие глаза, узнав, кто я.

И еще рассказал он мне, как недавно ездил в Киев и посетил места прежних боев. Как вошел в дом, где квартировался в те дни, и никто не узнал его. И только дочь хозяев вскрикнула: «Это Женя!»

— Много наших людей побывало на войне, — доверительно, спокойно продолжал Саттаров. — Они выполнили до конца свой долг перед Советской отчизной. И Джалиль выполнил свой долг.

Погибшего в Моабите поэта горячо чтут по всей Татарии…

В таком молодом, открытом недавно нефтеносном районе, как Татария, техника, естественно, самая современная, «одного поколения» с техникой спутников и межзвездных кораблей. Этим и обусловлена особенность, характерная для этих мест, — отсутствие скоплений вышек. Само давление пласта «выдает» нефть на поверхность, а помогает поддерживать это давление на нужном уровне вода, нагнетаемая с поверхности в огромных количествах. Это непрерывное, разумно направляемое извержение. Жидкость сама поднимается на поверхность. Исчезли насосы, доставлявшие столько хлопот промысловикам. Скважины теперь редки, и вышки им не нужны. Из земли торчит труба, рядом — измерительные приборы — и все. Едешь километр за километром и не видишь обычного для таких районов стального леса из вышек.

Новейшие достижения техники — автоматика, управление на расстоянии по проводам либо по радио — стали здесь привычным будничным явлением. Регулирование колоссального дебита воды — от вывода ее из рек, очистки, передачи по трубопроводам и до включения в нефтяной пласт — полностью автоматизировано. Один диспетчер руководит со своего пульта управления — по проводам или при помощи телекоманд — пятнадцатью скважинами. В случае аварии он тут же направляет к месту бригаду механиков, находящуюся в его ведении.

В дни, когда я объезжал промыслы Татарии, шла доводка системы автоматизации более сложной операции — добычи нефти. Система на удивление проста. Казалось бы, нужна огромная площадка, на которой были бы обозначены все скважины. Но вместо этого я увидел панно величиной с обыкновенный стол, на нем — несколько кнопок да измерительных приборов. С этого пульта один диспетчер (к слову сказать, профессия эта становится теперь одной из наиболее важных в нефтяной промышленности, как и в других отраслях народного хозяйства) контролирует работу ста двадцати скважин. Как? Очень просто. Нажимая определенные кнопки, он «вызывает» любую скважину и с помощью измерительных приборов получает нужные ему данные. Об авариях его немедленно оповещает автоматизированная система.

Нефтяники Татарии овладели сложной техникой в исключительно короткие сроки. Мне рассказали об одном из них — Махмуде Мулукове, простом рабочем, который предложил собственную схему автоматизации промыслов, охватывающую семьдесят скважин. Предложенная им установка действует, а схема так и названа: «схема Мулукова».

Узнав об этом процессе стремительной модернизации техники нефтедобычи, приезжий невольно задается вопросом: как строят свою жизнь нефтепромысловики, труд которых в значительной мере облегчен?

Вот то, что я наблюдал своими глазами. Рабочий день нефтяника сокращен до семи часов. Причем такое сокращение ничуть не сказалось на зарплате. Напротив, она выросла, ибо автоматизация обусловила увеличение производительности труда, выпуск продукции на душу рабочего.

Применение автоматики по добыче нефти позволило, с одной стороны, повысить производительность труда, увеличить количество продукции, а с другой, — сократить рабочее время нефтяников. А это со своей стороны дало возможность рабочим больше внимания уделить их учебе. Большинство молодых нефтяников учится. Одни учатся на курсах по повышению квалификации, другие в вечерних средних школах, третьи — в техникумах и вузах.

Стремление к учебе появляется у рабочих как следствие этого сложного диалектического единства «человек — автоматизация». Рабочий, благодаря тому, что у него больше стало свободного времени, получил возможность больше уделять внимания повышению своего культурного уровня.

Подлинно сенсационной показалась мне инициатива бригады нефтяников, руководимой молодым инженером Юрием Корчагиным. Бригада носит имя Германа Титова. Девиз бригады: «Личный вклад каждого в строительство коммунизма». Этот вклад, согласно программе, утвержденной советом бригады, тесно обусловлен трудом, учебой, поведением в быту каждого члена. («Каждому рабочему — инженерные знания», «Каждый член бригады должен заниматься общественной работой» и т. д.)

Юрий Корчагин, с которым мы познакомились на промысле, пригласил меня домой. Он рассказал мне о жизни своей бригады, о ее трудовых буднях. Из того, что он поведал мне, меня особенно заинтересовало то, как нефтяники заботятся о подрастающем поколении, о своих детях, о будущих рабочих, которые придут им на смену. Школьников они приглашают на промыслы, а сами в свою очередь приезжают в школы, устраивают совместные прогулки в лес, по грибы, проводят вместе всевозможные мероприятия. Помогают старшие товарищи и отстающим ученикам: навещают их, беседуют с родителями.

Не отступают они и перед более сложными случаями. Много пришлось, например, повозиться с юношей, который жил со своей бабушкой. Других родственников у него не было, и парень от рук отбился. Ребята устроили его на работу. Он не явился в назначенный час. Тогда они выслали за ним машину. Со временем ему помогли вернуться в школу, подтянули по русскому языку и математике. Когда он получил первую зарплату, они поинтересовались, на что он истратил деньги. Оказалось — на костюм себе да на подарок бабушке. Что ж, неплохо!..

— В 1947 году возрожденный завод «Запорожсталь» дал первую плавку. В 1949 году была введена в действие последняя мартеновская печь. Реконструкция завода была завершена. Но какой это был исторический гандикап! Двадцать лет спустя после завершения строительства завод давал тот же объем продукции — сказались годы военной разрухи…

Я слушаю рассказ молодого человека, одетого в черный, элегантный костюм, словно он собрался на прием. Это секретарь парткома «Запорожстали». Беседа наша длится уже целый час. За это время я узнал множество интересных подробностей из истории завода и города.

— Оставалось одно — сократить как можно быстрее разрыв, — продолжает он. — Так начался период нового состязания со временем, с техническими пределами агрегатов, в целях увеличения продукции. И наши сталевары оказались в этой битве на высоте. Завод «Запорожсталь» не только преодолел отставание, но сегодня занимает почетное место среди лучших сталелитейных предприятий Советского Союза. Этот стремительный штурм потребовал от рабочих Запорожья упорства, дисциплины, решимости, героизма не меньше, чем в годы первых пятилеток или военное время.

Я записываю эти слова и то и дело поглядываю на секретаря парткома. Неужто он и впрямь так молод, как кажется? Или у него просто вид моложавый?

Едва закончив учебу, он еще успел участвовать в реконструкции последних «Сименсов» в 1949 году. Значит, ему уже было никак не меньше 30 лет.

— В результате рационализации и модернизации производства мы теперь выпускаем стали в три раза больше, чем в 1950 году, слябинга — в четыре раза. Введение автоматизации, новых современных технологических методов неузнаваемо преобразили всю нашу технику. Что и говорить о таких новшествах, как передвижка домны-гиганта, ввод кислорода в расплавленный металл! Они требуют смелости, расчета, совершенного владения законами химии. Ответом на эти возросшие требования жизни было широкое распространение знаний среди всех — буквально всех до последнего человека — сталеваров на основе плана повышения квалификации, разработанного по предложению парткома…

Я слушаю и думаю об этом необыкновенном кипении творческого труда, столь поразившего меня в городе сталеваров. Хотя что тут удивительного? Сталь, как и нефть, одна из основ прогресса современного общества. Развитие общества неразрывно связано с развитием промышленности. Производство стали — решающий фактор в самом захватывающем экономическом соревновании, которое знала когда-либо история. Но в том-то и дело, что в этом соревновании социалистическое общество располагает не только более совершенной системой организации производства, но и явными преимуществами морального порядка. Человек здесь трудится не только ради обеспечения более высокого уровня жизни, но и во имя благородной и великодушной цели — созидания лучшего мира на земле.

Достижения сталеваров и доменщиков постоянно сверяются по эталонам коммунистического строительства. О них пишут «высоким стилем». Трезвый анализ недостатков и достижений коллектива на страницах газеты «Днепровский металлург» сопровождается материалами под возвышенными заголовками, напоминающими названия поэм. Как тут не вспомнить, что мы находимся в самом сердце Украины, родины песен, родины такого художника, как Довженко. Жителям этих мест, как и героям знаменитого кинорежиссера, по душе высокие призывы и огненное слово…

…В «Моральном кодексе металлурга» запечатлены нормы поведения людей на работе и в быту. К сожалению, я могу здесь воспроизвести лишь немногие, быть может, наиболее знаменательные правила.

— Будь в первых рядах борцов за новое, передовое, прекрасное.

— Не довольствуйся личными достижениями, сделай все, чтобы твои товарищи, коллективы других бригад стали передовыми.

— Взял обязательство — с честью выполняй его. Дал слово — сдержи его.

— Во всем, всюду и всегда держись принципа: «Один за всех, все за одного!»

— Будь активным рационализатором.

— Будь человечным, искренним.

— Выполняй завет великого Ленина: «Учиться, учиться, учиться».

— Борись за красивый, чистый язык. Твои слова — зеркало души и разума…

Социалистическое соревнование — это можно с полным основанием сказать — и представляет претворение в жизнь этого «морального кодекса». Но обратимся к фактам…

Много бесед провел я с металлургами в цехах у мартенов, возле вальцовочного стана. Особенно запомнилась мне встреча с оператором Н. Кущи. Секретарь парткома сказала мне о нем:

— А вы знаете, на нашем заводе простой рабочий издает филологическую газету, которая называется «Правильно ли мы говорим?».

Кущи и впрямь оказался очень интересным человеком. И филология — не единственное его увлечение.

— Я еще в детстве заинтересовался филателией, — рассказывает он. — А теперь собираю марки по определенным темам — растения, животные, космос. Люблю музыку — дома у меня пианино и дискотека. Мои любимые композиторы — Шопен и Бетховен. Ну и конечно, книг в нашем доме много — около двух тысяч томов…

Он с удовольствием уведомил меня, что в его коллекции есть и роман Садовяну «Митря Кокор» в русском переводе, и марки с изображением Эминеску, и пластинки с записями румынской легкой музыки.

Среди этих обширных интересов — важное место занимает филология. Рабочий Кущи знает немецкий и французский языки.

— Выпускаю нечто вроде листка по вопросам правильности речи, — продолжает он. — Вы, наверное, заметили, что в нашем «моральном кодексе» есть и правило относительно языка. На заседаниях, в личных беседах порой услышишь неверные выражения. Вот на этой основе я и печатаю свои заметки. А в нашей бригаде мне вообще поручено отвечать за распространение книг, билетов в кино. Товарищи меня считают чем-то вроде специалиста по вопросам культуры…

Здесь, в Запорожье, я наблюдал, какой размах получают формы работы, осуществляемой добровольно, или, как здесь говорят, «на общественных началах». Примеров множество. Обычно в каждом из различных отделов горсовета работает человек («штатный сотрудник»), координирующий деятельность широкого круга добровольных активистов. Отдел культуры, например, проводит столь любимые в этих местах большие народные празднества — молодежные фестивали, праздники музыкальной весны и т. д. Он направляет также работу клубов, библиотек. Актив торгового отдела озабочен эстетической стороной новых торговых центров, их обеспеченностью продуктами и другими проблемами. Все это — ростки будущего.

Двое пенсионеров, чета Шарковских, открыли у себя на дому на общественных началах библиотеку имени Олега Кошевого. Они отдали для этого свои тысяча пятьсот книг, собранных на протяжении жизни. Их примеру последовали и другие книголюбы, которые передали свои книги в библиотеку. В результате ее фонд вырос за один год до пяти тысяч томов.

А вот еще любопытный пример. Знаете ли вы, например, о том, как отмечают достижения передовиков труда в Запорожье?

В рабочих районах имеются агитплощадки, нечто вроде импровизированных сцен. Сюда прибывает бригада молодых людей. Она состоит, тоже «на общественных началах», из художественно одаренных парней и девушек, — фотографа, художника, литератора (умеющего импровизировать стихи) и нескольких певцов и танцоров. Посещая цеха, они узнают из уст рабочих о тех или иных интересных — положительных либо отрицательных — явлениях в жизни коллектива. Художник выпускает сатирический листок, литератор сочиняет куплеты, и в конце рабочего дня люди могут просмотреть программу, затрагивающую самые злободневные проблемы жизни цеха.

Такая бригада является и к передовику производства. Художник посвящает ему «молнию», литератор составляет программу. И в определенный час, обычно к вечеру, когда люди выходят подышать свежим воздухом, бригада поднимается на сцену — и представление начинается. Окна домов раскрываются. На балконе показываются жена и дети «именинника». А сам он скрывается где-то за занавеской, стыдливо, как девушка, которой поют первую серенаду…

Мне здорово повезло. На Кубань я приехал в самом начале весны. Ощущение, которое я испытал, выйдя из самолета, было поистине необыкновенным. Я находился в большом городе — Краснодаре, но все здесь дышало весной, властной, головокружительной — воздух, здания, даже камни мостовой…

Не сразу постиг я тайну этой непреоборимой силы кубанской весны. Я видел деревья в цвету, кусты ярко расцветшей сирени вдоль бульваров. Казалось, весна проникала повсюду. Кубань — это плодородный край. Такая тут во всем жизненная сила, что трудно себе представить высохшее дерево. Об этом свидетельствует и местная поговорка: «Посадишь вечером оглоблю, к утру телега вырастает».

…Но скорее в путь. Впереди — кубанская степь.

Наша «Волга» стремительно мчится со скоростью 90 километров в час по асфальтированному шоссе. Мы едем в станицу Платнировскую, в колхоз имени Кирова.

Вокруг нас бескрайние пространства: сверху — голубые, внизу — зеленые. Машина несется с такой скоростью, что, кажется, пространства пронизывают меня. Дыхание весеннего ветра, пьянящего, полного сил, не доходит до меня. Но я ощущаю его, вижу по бесконечной ряби зеленых пшеничных полей, уходящих вдаль к линии горизонта.

Кубань можно постичь, если вдоволь поездить по степям. Чтобы понять величие горной вершины, достаточно ее увидеть. Степь надо исколесить вдоль и поперек, изъездить сотни и тысячи километров, дабы, накопив множество разнообразных впечатлений, понять ее неповторимую красоту.

Очевидно, по этой причине председатель колхоза имени Кирова Трофим Кириллович Третьяков, чтобы наглядно показать нам богатства своей «сельскохозяйственной фабрики», не ограничился цифрами об обрабатываемых площадях, их продуктивности на гектар, а повел нас «смотреть степь». Мы прошли проселками и очутились на краю пшеничного раздолья, волнуемого ветром.

— Смотрите, — сказал он. — Все, что вы видите, принадлежит нашему колхозу.

— Все, все до самого горизонта? — спросил я.

— Абсолютно все, — подтвердил он.

И лишь тогда цифры, которые я занес в записную книжку, обрели реальную суть. Я снова взглянул на эти цифры: 12 бригад, 14 ферм, 48 специалистов со средним и высшим образованием. Ежегодно государство получает от колхоза 14 000 тонн зерна (это 1400 вагонов, около 30 товарных составов). Большие площади отведены для разведения помидоров, огурцов и других овощей.

Итак, вот что означает «сельскохозяйственная фабрика». Это сложный, обширный экономический организм. Только здесь, на Кубани, где пшеницу, кукурузу, мясо и молоко производят в колоссальных количествах, в тысячах тонн, как сталь в Запорожье или нефть на альметьевских промыслах, начинаешь постигать масштабы советского сельского хозяйства. И Кубань здесь шагает в первых рядах.

По совершенно случайному совпадению председатель колхоза — однофамилец знаменитого русского коллекционера картин Павла Михайловича Третьякова. Вряд ли стоило об этом напоминать, если бы в станице Платнировской не было бы колхозного музея изобразительного искусства. Здесь экспонируются несколько десятков картин маслом кисти краснодарских художников. Часто устраиваются выставки. В дни моего пребывания в музее выставлялись работы ленинградских и московских графиков. Я подчеркиваю этот факт потому, что он представляется мне весьма показательным для понимания культурных запросов советской деревни.

Где-то вдали посреди черных вспаханных полей виден столб пыли. Там стан механизаторов. Мы направляемся туда. Нас встречают механизаторы. Загорелые их лица покрыты пылью. Защитные очки сверкают в лучах солнца.

— Добрый день, — говорю. — Как идут дела?

Один из них — его зовут Григорий Лаврентьевич Михуля — отвечает:

— Идут понемногу. Мы работаем по методу Светличного. На площади в 75 га мы втроем обрабатываем плантации сахарной свеклы. Максимально используем механизацию.

Спрашиваю снова Михулю:

— Какая у вас специальность?

— Механизатор широкого профиля. Я был трактористом, шофером, комбайнером. Технику с детства люблю.

— А новый метод где освоили?

— Зимой, на районных курсах механизации. Занятия проводил Умаров, ученик Светличного.

Делая короткие заметки в свою записную книжку о таких встречах с тружениками Кубани, я хотел составить нечто вроде «фронтового дневника», записей этого мирного фронта. В нем я мечтал зафиксировать самые различные факты из жизни тех, с кем мне приходилось встречаться. Михуля сражался на «передовой». Человек этот высокого нравственного горения.

Мы прощаемся.

— Передайте румынским механизаторам сердечный привет от кубанских казаков, — говорит мой собеседник.

Механизаторы после нашей беседы поднялись на свой трактор, и вскоре, вздымая облака пыли, трактор их тронулся в путь. А я достал записную книжку и набросал следующую мысль: «Механизатор становится центральной фигурой на советской Кубани. Это еще один аспект сближения сельскохозяйственного и промышленного труда».

И еще одно наблюдение, о котором я не могу не упомянуть. Подсказало мне его короткое посещение колхоза в станице Новокубанской на обратном пути в Краснодар.

Нельзя не поразиться темпам строительства — и не только жилищ, но и общественных зданий. В станице есть кинотеатр, стадион, радиоцентр; строятся здания магазина, ресторана, больницы, бани, школы.

Но речь не только об этом. Строительство этих объектов — часть более обширного плана благоустройства станицы. Предусматривается асфальтирование центральной улицы, тротуаров, разбивка цветников, парка, центральной площади. Разве это не показательный факт, не свидетельство того огромного исторического процесса сближения между городом и деревней, о котором я пишу здесь?

По приглашению одного из партийных активистов я посетил Дом передового опыта Новокубанского района. Со стен смотрели на меня портреты лучших мастеров высоких урожаев, знатных животноводов. Под каждым портретом — папка с напечатанными на машинке биографическими данными, описанием достижений передовика и методов, при помощи которых он добивается увеличения продукции.

— Обычная выставка — дело мимолетное, — говорит мне партийный активист. — А вот этот Дом передового опыта останется на долгие годы, он — своего рода летопись жизни и труда тех, кто закладывал у нас на Кубани основы будущего общества.

Конечно, дело еще и в другом. Назначение этой сокровищницы опыта лучших людей района — не только сохранить для истории память о них, но прежде всего содействовать скорейшему созданию этой истории в результате широкого распространения передового опыта. Для этого используются самые различные средства. Рассказы передовиков записываются на магнитофонную ленту, о них местные любители снимают кинофильмы. Все эти материалы поступают в Дом культуры, где с ними знакомятся колхозники. Так передовой опыт становится достоянием всех тружеников села.

…Вечером я занес в записную книжку следующие строки: «Опыт этого Дома передового опыта здесь, в самом сердце Краснодарского края имеет далеко не локальное значение. Земля Кубани — не только обильная житница, она, благодаря упорному труду, вдохновенным поискам ее тружеников, стала подлинной лабораторией, в которой выявляются и испытываются новые методы, чтобы затем распространить их по всем просторам Советской земли».

Этот вывод может служить и своеобразным итогом моего репортажа о Кубани и ее людях.

…И снова вспыхнуло во мне с прежней силой воспоминание о Кубани год спустя, когда я опять оказался в Советском Союзе. Я находился в Москве. Утром, развернув номер «Правды», я прочел обращение, напечатанное красными крупными буквами через всю полосу: «Труженики села, выше знамя соревнования!» Это было обращение колхозников и рабочих совхозов Усть-Лабинска ко всем работникам сельского хозяйства.

И вспомнилось мне бескрайнее степное раздолье, пряные запахи ветра, цветущие сады Усть-Лабинска. И я с радостью отметил про себя: Кубань себе верна. Она по-прежнему шагает в первых рядах строителей новой советской деревни.

Положение женщины в обществе всегда было и сейчас остается своего рода пробным камнем общественной зрелости каждой страны. Советская политика по отношению к общественному освобождению и равноправию женщин всегда исходила из лучших традиций мирового рабочего прогрессивного движения. В Советском Союзе половина занятых в народном хозяйстве, управлении и культуре в качестве рабочих, служащих, инженеров, врачей, учителей — женщины. То, что было до революции, никак нельзя сравнить с нынешним состоянием: большинство женщин были тогда заняты наемным трудом, работали прислугами у капиталистов и чиновников, либо поденщицами у помещиков и кулаков.

Советские женщины в некоторых областях общественно необходимого труда явно преобладают. Сюда относится здравоохранение, где занято 85 процентов женщин, торговля и общественное питание — 75, образование и культура — 72 процента. Американская журналистка Сюзанна Джекоби в журнале «Нью-репаблик» писала: «По всей видимости, большинство русских убеждено, что место женщин не только дома, но и на предприятии либо в канцелярии. Из каждых пяти русских женщин в возрасте от 20 до 55 лет четыре работают. Они имеют большую возможность для роста, приобретают профессии в тех отраслях, которые во всем мире считаются преимущественно мужскими. Они имеют возможность получать такую же заработную плату, как и мужчины… Русские воспитываются таким образом, — продолжает далее журналистка, — что у них не возникает убеждения, будто бы профессиональный труд нарушает счастливую жизнь женщин. Если бы замужняя американка решила остаться на работе, то это означало бы, что она в известной мере взбунтовала против общества, пошла против течения. О русских женщинах можно говорить как раз наоборот».

Новое, действительно равноправное положение женщин особенно бросается в глаза при знакомстве с восточными областями Советского Союза, Средней Азией и Азербайджаном, где женщина еще недавно была неравноправной, продавалась и покупалась, как домашняя принадлежность, была молчаливой рабыней мужа, носила на лице чадру или паранджу и не имела доступа даже в молельные места. На одной из главных улиц Баку на высоком постаменте возвышается бронзовая фигура женщины, гордо сбрасывающей ненавистную чадру. Именуется эта скульптура «Освобождение» и символизирует одну из наиболее выдающихся заслуг Советской власти: равноправие, эмансипацию порабощенных женщин-невольниц.

Чадру сейчас днем с огнем невозможно разыскать даже в самом отдаленном горском селении. Внучки и дочери прежних обитательниц гаремов ничем не отличаются от молодых женщин Москвы, Ленинграда, Киева, Праги, Вены, Парижа. Такие же модные прически, румяна на лицах, подкрашенные губы, мини-юбки. О чадре эти модерные девушки знают только понаслышке. Мы сами их видели только один раз, когда на демонстрации в честь 50-летия Советского Азербайджана женщины символически срывали покрывала с лиц, чтобы напомнить счастливым сегодня темные страницы прошлого.

Само это прошлое не столь и далеко, живы еще женщины, которые носили чадру. С некоторыми из них мы сами говорили. На сессии Верховного Совета СССР[17] в президиуме заседает симпатичная женщина со спокойным экзотически красивым лицом. Это заместитель Председателя Совета Союза Верховного Совета СССР Шемама Хасанова. Родилась она в семье сельского бедняка в глухой деревне Азербайджана. Недавно еще была простой колхозницей, окончила высшее сельскохозяйственное учебное заведение, стала агрономом и в деревне Араялты была избрана председателем колхоза. Дважды Герой Социалистического Труда. В колхозе воздвигнута ее бронзовая фигура, как это делается по закону в Советском Союзе.

В правительственном здании в Баку мы познакомились с министром иностранных дел Азербайджана Таирой Акпер-Кизы Таировой и министром социального обеспечения Зулейхой Габировной Сейдмамедовой. Обе они рассказали нам о деятельности своих ведомств. Не менее интересны и их биографии, поскольку кратко отражают историю их страны. Товарищ Таирова уже дважды представляла Советский Союз на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке. Участвует там также и в комитете по социальным вопросам. Считает свою судьбу счастливой тем, что ей в молодости не пришлось носить чадру, так как ее родители были образованными людьми для своего времени. Отец был учителем, а мать окончила гимназию. В тридцатых годах нынешний министр Таирова училась в институте нефти, а затем работала инженером по нефтедобыче. В 1940 году была назначена директором научно-исследовательского института, работала в партийном аппарате и на руководящих должностях. В 1957 году была назначена председателем правительственной комиссии по науке и технике, а с 1960 года — министр иностранных дел. Она — кандидат технических наук, доцент кафедры эксплуатации месторождений нефти. Ее муж — геолог, сын — научный работник в институте кибернетики, а дочь работает в Москве в области ориенталистики.

В известном смысле еще более интересна биография министра социального обеспечения Азербайджанской Советской Социалистической Республики Зулейхи Сейдмамедовой. Ее отец был чиновником, а мать, будучи до революции безграмотной, одной из первых азербайджанских женщин сбросила чадру. Выучилась затем на врача. Зулейха также училась в институте. Во время учебы поступила в аэроклуб и стала одной из первых летчиц и первой парашютисткой, в 1938 году для поступления в Военно-воздушную академию получила разрешение тогдашнего министра обороны К. Е. Ворошилова. Когда началась война, она была пилотом гражданского воздушного флота. Две прославленные тогда летчицы, Герои Советского Союза М. Раскова и В. Гризодубова высказали предложение создать три женских летных полка и воевать против нацистских захватчиков. В городе Энгельсе на Волге находилась база для их обучения. Среди первых инструкторов была и юная Зулейха Сейдмамедова; затем всю войну она летала в звании майора. И после победы девушкам не хотелось уходить с военной службы. Сам Михаил Иванович Калинин выразил им в Кремле благодарность, посоветовал, однако, выйти замуж, иметь детей и пожить ради себя и семьи.

После демобилизации Сейдмамедова избрала местожительством Баку и работала там в Центральном Комитете комсомола, а позже — в Центральном Комитете Азербайджанской коммунистической партии. Сейчас уже 18 лет работает министром социального обеспечения. Свою работу, как об этом нам сказала, она любит, хотя не обходится без трудностей. Работа эта — с людьми, нередко нервозными, беспокойными, а порой и капризными, какими бывают везде на свете старые, инвалиды и больные люди.

В Академии наук на пресс-конференции мы сидели недалеко от красивой пожилой женщины. Это была Изел Оруджева. В 1929 году она сыграла роль Севили в одноименном фильме о простой азербайджанской девушке, которая восстала против бесправного положения. Во время демонстрации этого фильма многие женщины по примеру героини экрана прямо в кинотеатрах сбрасывали с себя чадру. Дальнейшая судьба этой артистки является как бы продолжением ее роли в фильме. В настоящее время она член-корреспондент Академии наук, работает директором Института физической химии.

Мы уже слышали, как скептики по призванию кричат: что же в этом особенного, чрезвычайного? За последнее время весь мир ушел далеко вперед. Не только, мол, Советский Союз. Да, мир движется без остановки, но есть области, в которых старый капиталистический мир никогда не сможет сравниться с Советским Союзом и социалистическими странами. Одной из этих областей как раз и является эмансипация женщин. Если бы весь мир равномерно двигался вперед, то не возникал бы вопрос: почему в Советском Союзе, и в Азербайджане в частности, женщины среди врачей составляют 70 процентов, а в Соединенных Штатах Америки — 6 процентов?!

Почему в Советском Союзе (в том числе и Азербайджане) женщины представляют одну третью часть инженеров, в то время как в США по этой специальности женщин работает только полпроцента? Почему в Верховном Совете Советского Союза заседает одна третья часть женщин, а в Конгрессе США едва два процента? Почему по числу ученых, техников и студентов на 10000 населения Азербайджан стоит выше большинства стран Европы, Америки, Азии? Почему почти 170 миллионов жителей Пакистана, Турции и Ирана производят, вместе взятые, в половину меньше электроэнергии, чем пятимиллионный Азербайджан?

Ответ на это только один: социализм является общественным строем будущего, капитализм сам себя уже пережил.

Познакомимся с одной из самых малых советских республик, Литовской Советской Социалистической Республикой, население которой составляет 3 миллиона 219 тысяч человек. Это небольшая страна, но в советском народном хозяйстве она играет заметную роль.

В Академии наук Литовской ССР мы встретились с некоторыми из литовских ученых.

Товарищи рассказали нам, прежде всего, о истории литовской науки. Первая высшая школа в Литве — университет в Вильно — была основана в 1579 году. Вскоре университет стал знаменит во всей Европе своим свободомыслием. Наряду с гуманитарными науками преподавались также здесь и другие научные дисциплины: астрономия, математика, физика, химия, медицина, геометрия и механика. Уже в XVII веке здесь работал математик Симонари Гус, который интересовался идеей многоступенчатых ракет. В тот же период здесь была написана книга о логике, в которой был изложен метод логического мышления задолго до Декарта. В конце XVIII столетия здесь действовали биологи-эволюционисты, предварившие идеи Дарвина. За участие профессоров и студентов в восстании в 1831 году царское правительство закрыло университет в Вильно.

В 1919 году университет возобновил свою деятельность решением Временного революционного правительства Литвы. Декрет об этом был подписан председателем этого правительства Мицкявичусом-Капсукасом, имя которого университет носит и сейчас. Нацистские оккупанты закрыли высшие учебные заведения в 1943 году. В настоящее время в Вильнюсе студенты обучаются еще в И высших учебных заведениях.

После возвращения Литвы в Союз Советских Социалистических Республик в 1940 году была основана Академия наук.

В настоящее время в систему Литовской академии наук входят 10 институтов: химии и химической технологии; биохимии; ботаники; зоологии и паразитологии; физики и математики; физико-технических проблем; физики полупроводников, экономики; истории литовского языка, литературы.

Директор экономического института академик Мешкаускас рассказал нам об институте, который исследует проблемы развития народного хозяйства республики; институт занимается перспективами комплексного развития и рационального размещения производительных сил, повышением эффективности промышленного и сельскохозяйственного производства. Рекомендации и предложения, подготовленные экономистами, используются на практике.

«После 1945 года в Литве сложилась весьма серьезная ситуация, — сообщил нам академик Мешкаускас, — города были разрушены, экономика находилась в упадке. Перед экономическим институтом Академии наук была поставлена задача разработать концепции и планы, как преодолеть все эти трудности».

В настоящее время мы богаты, говорили нам литовцы, мы, вырабатываем более 7 миллиардов киловатт-часов электроэнергии ежегодно, а в конце 9-й пятилетки, в 1975 году, мы будем иметь более 11 миллиардов. Будет закончено строительство некоторых электростанций, из них одна будет атомной. Электроэнергия, выработанная в Литве, будет передаваться в Белоруссию, Латвию и другие республики, края и области Советского Союза. По перспективным расчетам Литва будет производить 25 миллиардов киловатт-часов электроэнергии, что значительно выше, чем производила Франция перед войной. Будущее, само собой, принадлежит атомной электроэнергии. Литовские экономисты нам говорили, что она будет скоро значительно дешевле, чем производство электроэнергии в тепловых электростанциях на угле.

Товарищи из экономического института сказали нам, что труженикам села также пришлось приложить много усилий для достижения тех успехов, которые имеются сейчас в сельском хозяйстве республики.

Немалый вклад в развитие хозяйства внесла Литовская академия наук. Решающее значение имеет, наряду с самоотверженным трудом литовских рабочих, колхозников, ученых, техников, экономическая помощь всех союзных республик и особенно Российской Федерации.

Речь зашла о литовско-чехословацких экономических связях. Стало традицией (и перед войной и после) сооружение с нашей помощью сахарных и винокуренных заводов, пивоварен. Наши собеседники с похвалой отзывались о нашем пильзенском пиве и скромно говорили о своем собственном пиве. Много и успешно работают чехословацкие и литовские химики над проблемами борьбы с коррозией металлов. Разработанная ими техника уже внедряется в промышленность, например на автозаводах Тольятти и Запорожья.

Затем слово взял товарищ Мацявичус, ответственный в президиуме Академии наук за общественные науки. Институт истории Академии наук, рассказал он нам, много сделал для марксистского изложения истории литовского народа. Изданы крупные обобщающие труды, такие, как «История Литовской ССР» в трех томах, научные труды об археологии и этнографии Литвы, ряд монографий, например, об освободительной борьбе литовцев в конце XIX и начале XX столетия. Много внимания уделено истории Коммунистической партии Литвы, разоблачению злодеяний немецких оккупантов и литовских буржуазных националистов. В этой связи было сказано и о тех исторических ситуациях, когда судьбы Литвы касались или взаимно переплетались с судьбами наших народов.

Заслуживающую всяческих похвал работу проделал также и Институт литовского языка и литературы. Сравнительно быстро был подготовлен полный академический «Словарь литовского языка». В буржуазной Литве был издан только один том этого словаря, в то время как к сегодняшнему дню издано уже семь томов. Этот словарь имеет значение не только для литовского языкознания, но также для сравнительного языкознания вообще и истории индоевропейских языков. Филология прибалтийских стран имеет много исследовательских центров и на Западе; Вильнюс занимает в этом отношении одно из первых мест.

Литовская литература имеет давние славные традиции. Литературоведы сделали много для марксистской оценки литературного наследства. Изданы четыре тома «Истории литовской литературы» и много монографий, посвященных творчеству известных литовских писателей. Краткое издание «Истории литовской литературы» было подготовлено в одном томе на русском языке. Литературоведы подготовили оригинальное издание о литовском фольклоре, в котором только песенному творчеству посвящено десять томов, картотека же института содержит один миллион наименований песен.

Академия наук подготавливает восьмитомную энциклопедию. Издана трехтомная энциклопедия, посвященная Литве. Предполагается ее издание также на русском и английском языках.

Новым участком развития литовской науки является социология, занимающаяся исследованием производственной среды, культуры, жизни людей в условиях научно-технической революции.

Многочасовая беседа в Академии наук Литовской ССР не могла, разумеется, охватить все отрасли литовской науки. Лишь вскользь мы коснулись проблем математики. А между тем в Литве сложился новый раздел математической науки — вероятностная теория чисел.

В области теоретической спектрографии атомов и молекул литовские физики разработали новые, более точные методы отсчета атомов на основе квантовой механики, которая создает возможность подойти к исследованию спектра сложных атомов. Больших успехов достигли в Литовской академии наук также и в области физики полупроводников, которая имеет огромное значение в микроэлектронике. Успешно проходит исследование электронов и их использование в радиотехнике. Это открыло новый этап в области исследования физики твердых тел. Большое теоретическое значение имеют труды в области физики высоких температур. В Литве основана и развивается также и другая область науки — ядерная метеорология, которая уже исследовала ряд важных проблем атмосферной физики.

Медицинская наука достигла значительных результатов в борьбе против ревматизма и лечения язвы желудка, сердечных заболеваний и т. д. Мы посетили новейшую городскую клинику в Вильнюсе, где с нами встретился главврач Казимерас Каваляускас. Больница служит прочным пунктом медицинского факультета. В ней около тысячи коек.

В этой больнице проводятся сложные операции в области сердца. В этой связи вспомнил доктор Каваляускас также и чехословацких медиков, в частности факультетские больницы в Брно и Градце, опыт которых используют вильнюсские медики. Изобретены специальные сердечные зонды, помогающие в амбулаторных условиях исследовать дефекты сердца. Именно благодаря этим прогрессивным методам факультетская больница в Вильнюсе стала одним из центров сердечной хирургии не только в Литве, но и в СССР.

На высоком уровне используются в больнице радиология, как в лечебных, так и в диагностических целях. Оперируются здесь и почки, осуществляется их трансплантация. Больница служит базой для повышения квалификации врачей.

Проходим вместе с доктором Каваляускасом по этажам больницы. Повсюду чистота, светло, порядок. Вокруг больницы — зеленые насаждения. Во всех отделениях самая современная медицинская техника, среди многочисленных аппаратов — немало и наших, чехословацких; советские врачи их высоко ценят.

Затем разговор заходит о медицине в старой Литве и сегодняшней. Если перед революцией в Литве всего было 400 врачей, перед войной 2000, то в настоящее время их — более 8000. В перерасчете на 10 тысяч населения перед войной в Литве было 6,7 врача, в настоящее время — 25,2. Литва обогнала в относительном перерасчете врачей на 10 тысяч населения такие страны, как Швеция, Норвегия, Дания.

Земля, над которой мы летим, была ареной и революционных событий и наиболее кровавых боев во время гражданской войны, видимо, потому, что там было очень много политических ссыльных, заразивших революционными идеями все остальное население, или же потому, что народ и многочисленные народности не в силах уже были переносить двойной гнет — социальный и национальный. Не удивительно, что волна революции за несколько месяцев прокатилась по всей Сибири. Так уже в 1917 году в Иркутске был образован Центросибирь, Центральный исполнительный комитет Советов Сибири. Помимо Советов, во многих областях Сибири появлялись различные буржуазные и «национальные правительства», во Владивостоке в 1918 году высадились японские войска, а затем и войска других интервентов — английских, французских и американских. Хорошо вооруженный чехословацкий корпус занял всю Транссибирскую железную дорогу и поддерживал контрреволюцию всех видов. В Омске в 1918 году было образовано белогвардейское правительство. Царский адмирал Колчак при поддержке интервентов провозгласил себя верховным правителем России. В Сибири началось наиболее кровавое время в ее истории, хотя она и без того вся пропитана кровью, которой ее обильно поливал царский режим. С помощью интервентов белогвардейские армии вскоре заняли почти всю Сибирь. В 1919 году отряды Колчака стояли у Волги. В апреле этого же года передовые части Красной Армии под командованием М. В. Фрунзе перешли в наступление и отогнали Колчака вновь в Сибирь. А в тылу его войск уже действовали сибирские партизаны. Летом 1919 года началось генеральное наступление Красной Армии. В ноябре этого года был освобожден Омск, а в январе следующего под Красноярском были ликвидированы остатки колчаковской разбитой и деморализованной армии. Сам Колчак через месяц был расстрелян в Иркутске. Вскоре и вся Сибирь была очищена от белогвардейских элементов. Убрались восвояси американские и европейские интервенты, а также чехословацкий корпус. Остались лишь японские оккупанты и мелкие группы белогвардейцев.

В этой одной из самых суровых гражданских войн, какие знала история, так или иначе принимали участие и югославы: хорваты, сербы, босняки, словенцы, бывшие австрийские подданные и бывшие военнопленные, которые по Транссибирской железной дороге пробирались к Тихому океану, чтобы морским путем вернуться на родину. Многие вступили в ряды Красной Армии и сражались за великие идеи Октябрьской революции. Были и такие, кто пошел с белогвардейцами, их судьбы, как правило, трагичны и бесславны. Но большинство все же не принимало активного участия в этой гигантской битве в сибирских степях и тайге и стремилось как можно быстрее добраться до Владивостока, попасть на родину, где в то время уже образовалось новое государство — Королевство сербов, хорватов и словенцев…

Рано утром мы пошли осматривать Новосибирск. Красный проспект был почти пуст, магазины еще только открывались, машин было мало, часто ходили только трамваи и автобусы. А солнце уже поднялось высоко и жарило вовсю. Мы шли то по правой, то по левой стороне и разглядывали здания. Четырех-, пяти-, семиэтажные. Большинство из них, видимо, построены после войны, встречаются очень красивые здания. Поистине величественно здание Театра оперы и балета. Портал выполнен в псевдоклассическом стиле, с могучими колоннами, огромным железобетонным куполом, имеющим шестьдесят метров в диаметре. Зрительный зал вмещает две тысячи зрителей, балконы украшены имитацией античных скульптур. Театр этот, один из самых больших в Советском Союзе, начали строить в 1932 году, строили его и во время войны. Открытие состоялось в самый День Победы, 9 мая 1945 года, балетным спектаклем. Помимо этого театра, прославившегося своей труппой не только в Советском Союзе, но и за границей, в Новосибирске есть еще пять театров, два из которых молодежные.

Мы дошли до конца бульвара. Большие здания кончились, пошли двух- и одноэтажные деревянные дома и домишки. Тесные дворы забиты штабелями дров. Таким, наверное, когда-то был Новониколаевск.

Улица привела нас на берег могучей Оби. Бурлящая, пенящаяся вода расстилалась до самого горизонта. Лишь вдали, на другом берегу виднелись верхушки деревьев. Мост длиной в километр связывал оба берега. К пристани то и дело подходили лодки и катера. Ждали своей удачи рыбаки.

Мы стали потихоньку возвращаться. Теперь уже улицы стали оживленные, люди спешили на работу, в магазины.

По пути мы завернули в книжный магазин. Здесь несмотря на ранний час полно покупателей, особенно молодежи. Полки буквально ломятся от книг. На одной из полок я увидел «Неделю» Жупанчича в русском переводе. Рядом стояла «Антология югославской прозы», вышедшая в двух томах тиражом в 30 000 экземпляров в издательстве «Художественная литература». Открываю: Левстик, Юрчич, Тавчар, Трдина, Керсник, Цанкар, Финжгар, Бевк, Козак, Кранец, Космач, Потрч, Инголич. Как приятно так далеко от дома встретиться с соотечественниками, со знакомыми и друзьями и даже с самим собой.

Мы пошли по главной улице Новосибирска, живущей своей обычной бурной жизнью, и вернулись в отель.

На следующее утро мы еще немного побродили по городу. Потом поехали осматривать турбогенераторный завод на другом берегу Оби. У входа в дирекцию табличка со следующей надписью:

«Здесь хранится письмо пионеров средней школы № 109 пионерам 1980 года.

Май 1962 года».

Было много других дел, поэтому я забыл спросить, что же пионеры 1962 года поручали пионерам года 1980-го. В парткоме заместитель секретаря, высокий, стройный, энергичный, средних лет мужчина, рассказал нам, что раньше на территории, где сейчас стоят корпуса завода, на котором трудится более семи с половиной тысяч рабочих, из коих половина инженеров и высококвалифицированных специалистов, росла картошка. В 1953 году встали первые корпуса завода. Кадры для него готовили в Свердловске и Ленинграде. Теперь это предприятие одно из крупнейших такого рода в Сибири, выпускает более двухсот наименований различных изделий, прежде всего турбогенераторы больших мощностей для сибирских гидро- и теплоэлектростанций. Его изделия расходятся по всему Советскому Союзу и экспортируются в тридцать шесть стран мира, в том числе и в Югославию…

Узнав все это, мы отправились в цеха завода.

Помещения просторные, высокие и светлые. Кругом идеальная чистота. В первом цехе собирают большие турбогенераторы, один из них настоящий великан…

Степы украшены огромными транспарантами, призывающими рабочих повысить производительность труда, и маленькими листками бумаги. Я сначала думал, что это объявления о собраниях, оказалось, — это вывешены приказы. Почти в каждом цехе висят большие доски с фотографиями лучших рабочих и плакаты. Конечно, вывешены также показатели, которых каждый добился в выполнении плана. Повсюду стоят аппараты с холодной «газировкой» и висят изречения классиков марксизма-ленинизма и руководителей партии и правительства. Очень много изречений Ленина.

Как и в большинстве районов Сибири, все здесь начиналось с тяжелого труда в тяжелых условиях: пришли люди, поставили палатки, засучили рукава и вонзили лопаты в целину, тысячелетиями ждавшую приложения человеческих рук. Пленум ЦК КПСС принял постановление об освоении целинных и залежных земель, которых в Советском Союзе было очень много. Их было триста пятьдесят, молодых, энергичных, преданных идеям коммунизма комсомольцев. Они пришли сюда, где во все стороны простиралась ровная степь с высокими травами и редкими березовыми перелесками. Дорог не было, механизации почти никакой. И все же их это не испугало. Сообща они строили дома, потом тракторами вспахали целину. Так в первое лето 1954 года, того же года, когда проходил этот Пленум ЦК КПСС, они уже вспахали три тысячи восемьсот гектаров плодородного чернозема. Это было хорошим началом. Постепенно из палаток они перебрались в добротные дома. И продолжали работать дальше. Пахали, строили жилищные блоки, а также все остальное, что необходимо для жизни в степи: механические мастерские, больницы, столовые, школы, детские сады и ясли, дома культуры, ветеринарные лечебницы. Осваивали все новые и новые гектары целины, покупали скот, трактора и другие сельскохозяйственные орудия, построили современную молочную ферму, посадили деревья, полученные из Барнаульского ботанического сада, рассадили плодовый кустарник.

Съехались сюда люди почти всех национальностей. Они были едины: они хотели построить счастливую жизнь для себя и для потомков.

А что сейчас?

Совхоз «Комсомольский» имеет 26 000 гектаров земли, из которой 21 000 гектаров отведена под пахоту, а остальное — под пастбище. Пшеницей засеяно 13 000 гектаров, 250 гектаров картофелем, 300 — сахарной свеклой, 30 гектаров занимают плодовые сады. В совхозе насчитывается 6000 голов скота, из коих 2000 коров.

«Завтра мы пойдем, и вы увидите все сами», — сказал мне смуглый и очень энергичный молодой человек в белой рубашке, Иван Игнатьевич Польников, секретарь партийной организации.

«Да, это будет лучше всего», — поддержал его председатель профкома Александр Григорьевич Петренко, сибиряк, в числе первых вспахавший на тракторе эти земли.

На следующий день мы сели в «Волгу» и отправились осматривать совхоз.

Мы ехали по широкой пыльной дороге среди пшеничных полей. Куда ни кинешь взгляд — всюду желтые поля пшеницы, над ними синее безоблачное небо и немилосердно палящее солнце.

— Какой ожидается урожай?

— Из-за засухи слабый. Хорошо, если с гектара соберем тысячу килограммов зерна.

— А в прошлом году?

— В прошлом году тысячу, а в особо благоприятные годы тысячу семьсот и даже две с половиной тысячи. А у вас?

Начался полупрофессиональный разговор о сельском хозяйстве.

— Искусственных удобрений не применяем, — рассказывает Петренко, — только пашем, сеем и убираем урожай. Урожай мог бы быть большим, если бы не разразившаяся этим летом засуха. Скоро будет построена плотина гидростанции на Оби, образуются искусственные моря и озера, тогда можно будет оросить и наши безводные земли. Строятся также химические комбинаты, крупнейший в Кемерове уже построен. С применением искусственных удобрений повысится урожайность. Мы станем житницей Советского Союза.

Кое-где вдоль дороги стояли щиты с прикрепленными на них фотографиями.

— Это наши ударники и новаторы.

Еще несколько минут езды среди полей пшеницы — и мы вдруг выскочили к огромной плантации малины.

— Прошу попробовать! — гостеприимным жестом пригласил нас секретарь парторганизации.

Дважды мы не заставили себя просить. Малина уже созрела: ягоды красные, крупные, сочные. Чуть дальше в малиннике школьники с корзинами собирают урожай.

Набрав малины, мы отправились на пасеку. Нас встретила миловидная пасечница с полной миской меду и караваем черного хлеба. Расположившись в тени небольшого березового перелеска, мы продолжили разговор.

— Рабочий день у нас, как правило, длится семь часов. Но не всегда. Например, в уборочную страду приходится работать намного больше.

— А зимой какие работы?

— Работы хоть отбавляй, безработицы мы не знаем. Во время уборки мы вынуждены даже нанимать сезонных рабочих, приезжают также помогать студенты.

Сидим и наслаждаемся. Мед с черным хлебом и малина. Поистине — пища богов. Не хватает малого — глотка холодной воды. Вода там, на пасеке. Но туда страшно идти: пчелы злые, как черти. И вот, о чудо, пасечница принесла нам кувшин холодной воды. Лучше, чем эта вода, я никакой другой в Сибири не пил!

Но надо двигаться дальше. Мы поднялись, помыли руки, сердечно поблагодарили пасечницу и поехали.

Нам показали детский сад и ясли. Ребятишки, полуголые, загорелые крепыши, возились в песочницах, играли в тени низких развесистых сибирских яблонь. В спальнях и в столовой сверкающая на солнце чистота.

— А что теперь? — спросил я наших «гидов».

— Купанье, а потом обед, — предложил секретарь парткома.

Блестящая идея!

Каких-нибудь десять километров среди полей — и мы у большого пруда. Выкупались, но показалось слишком мало: вода была очень теплой. А потом обратно в центр, где нас уже ждал обильный обед с прохладительными напитками. Потом — осмотр современно оборудованных механических мастерских.

— Много у вас сельскохозяйственных машин?

— Хватает. У нас 80 комбайнов, 127 тракторов, 100 грузовиков и много другой техники.

— А зимой что вы с ними делаете? — удивленно спросил я, когда возле механических мастерских увидел множество стоявших на открытом воздухе машин.

— Здесь и стоят. Они работают уже десять лет, сейчас ремонтируются.

Мне показалось это бесхозяйственным, поэтому я ничего не сказал, и мы пошли дальше. Такого обращения с техникой у нас нет, и мне было обидно видеть, как механизмы, в которые вложено столько человеческого труда, ржавеют и портятся под солнцем и дождем.

— У нас, как вы уже знаете, мало осадков. А мороз и солнце механизмам не вредят, — пояснил секретарь парткома, словно угадав мои мысли.

Осмотрели мы и Дом культуры, который отовсюду виден так же хорошо, как хорошо видна в наших селах церковь. Портал украшают могучие белые колонны. Зрительный зал с большой сценой очень просторный. Три раза в неделю здесь демонстрируются кинокартины, часто приезжают артисты из Барнаула и Новосибирска, даже из Москвы и Ленинграда, хотя их разделяет огромное расстояние в тысячи километров. В библиотеке много специальной литературы и беллетристики, в читальном зале в распоряжении читателей специальные, а также литературно-художественные, иллюстративные журналы. Некоторые помещения предназначены для репетиций художественной самодеятельности, есть и фотолаборатория. Сейчас здесь пусто, все в поле. А осенью здесь жизнь будет бить ключом…

— А теперь — в пионерский лагерь! — решительно сказал секретарь парткома. — Пионеры уже давно ждут.

Лагерь был неподалеку, в километре от центра. Уже издали мы заметили березовый лес и множество белеющих в нем палаток. У входа нас встретил дежурный пионер в пилотке и с красным галстуком. Он доложил, что пионеры для торжественной встречи построены. В сопровождении начальника лагеря я прошел вдоль шеренги, как полководец, и душа моя пела, поскольку меня еще нигде так не встречали. Я приветствовал шеренгу пионерским салютом, улыбающаяся смуглая девчушка повязала мне на шею пионерский галстук и вручила букет полевых цветов. Это был знак признания Югославии и югославской детской литературе, так во всяком случае воспринял это я. А детскую литературу здесь представлял не только я, но еще и советский детский писатель Игорь Пантюхов. Потом мы все сели на простые деревянные скамейки. Я поблагодарил за теплый прием и рассказал о том, как живут и чем занимаются наши пионеры. После этого Игорь рассказал о своей службе на крейсере «Яков Свердлов». С особым вниманием слушали, когда он рассказывал о медвежонке, которого команда крейсера получила в дар от сибирских пионеров. Чтобы поставить медвежонка на довольствие, его нужно было зачислить членом команды. А как член команды он должен был исполнять какие-то обязанности. И медвежонок «нес вахту» и проходил морскую «школу дрессировки». Когда он подрос, его пришлось «списать» в ленинградский зоопарк.

Потом пионеры показали нам свою художественную самодеятельность: читали стихи, пели в сопровождении собственного оркестра русских народных инструментов. Целый час выступали пионеры. Вот уже и солнце клонится к закату. Стало не так жарко. Тихий ветерок шелестел ветвями берез. Окруженный пионерами, которые все спрашивали, что я еще хочу увидеть, я вернулся в лагерь.

Потом нас пригласили на «полдник» и угостили чаем с печеньем и малиной, которую «заработали» пионеры на той самой малиновой плантации. Сами сборщики, вернувшиеся с работы, сидели за соседним столом и, как видно, не жаловались на отсутствие аппетита. Когда «полдник» кончился, все встали и дружно проскандировали: «Спа-си-бо!»

Я уже собирался садиться в машину, как вдруг меня окружила целая толпа пионеров с листками бумаги в руках.

«Дядя, дядя, дайте нам адреса ваших пионеров! Мы хотим с ними переписываться!»

Я дал им адрес нашей гимназии.

Многие стали просить автограф. Все просили нас остаться на ночь, посидеть у пионерского костра, попеть пионерские песни, послушать рассказы о жизни пионеров. К сожалению, пришлось отказаться — нас ждала встреча с барнаульскими писателями. Долго еще мы слышали восторженные приветствия провожавших нас пионеров.

Вечером мы говорили о нашей и советской литературах, о литературной тематике и стилях, о методах, прежде всего о социалистическом реализме и абстрактном искусстве, о возможности напечататься и гонорарах, о наших и советских журналах, о нашем и советском уровне жизни и о многом другом. Барнаульских писателей интересует не только наша литература, но и наша система экономики, о которой у них нет ясного представления. Чем дальше, тем беседа становится все более оживленной, все более конкретной.

— Как вы попали в Сибирь? — спросил я молодого писателя родом из европейской части России.

— Как? Так же, как тысячи и тысячи других людей. После войны на той стороне Урала было очень трудно. Вот мой отец и отправился в Сибирь. Немного поездил туда-сюда, а потом нашел работу здесь, в Барнауле. Пообжился и написал, чтобы и мы приезжали. Мы приехали и остались.

— И быстро привыкли?

— Мы, дети, быстрее, чем старшие. Те все время вспоминают речушку, которая течет возле нашего села, родственников и друзей, которые там остались. А малыши, вроде меня, и не помнят ни дома, где жили, ни улицы, где играли со своими сверстниками.

Мы едем по Голодной степи, как ее здесь называют, и моя спутница Надя рассказывает мне, что вскоре эта степь превратится в хлопковые поля, в обширные пастбища, где будут пастись сотни тысяч необыкновенных узбекских овец с завитой колечками, длинной, шелковистой шерстью, так называемых «каракулевых», известных в Европе своим каракулевым мехом, и еще больше обычных овец. Строго говоря, каракуль это не шерсть овец, а шкурки еще не родившихся ягнят, операционным путем извлекаемых из овец, чтобы шкурка была мягкой, как бархат. В Самарканде существует специальный Институт каракулеводства, единственный такого рода институт в мире, занимающийся научными исследованиями по улучшению каракулевого меха, по изучению его цвета — от черного, темного, серого до серебристого. Несмотря на красоту каракулевого меха, мне становится не по себе при мысли о неродившихся ягнятах.

Долог путь сквозь Голодную степь. Вокруг нас кустарник, редкая трава и влажная от утреннего тумана земля. Судя по этой земле, неплодородной и голодной, как ее называл народ, в Узбекистане ничего не растет. Но не надо делать поспешных заключений, поскольку здесь, в окрестностях Ташкента, Самарканда и других городов, есть настоящие богатые оазисы, обильно напоенные водой, где растет не только знаменитый узбекский хлопок и тутовые деревья, служащие пищей тутовому шелкопряду, но и великолепные фрукты, поражающие огромными размерами: орехи величиной с куриное яйцо, ароматные яблоки, виноград, груши, огромные арбузы и дыни, ягоды, которые мы видели на рынке в Ташкенте, хотя уже стоял конец октября. Арбузы по вкусу больше напоминают японские яблоки, сладкие, почти приторные, у них, так же как у дынь, другой вкус, чем у наших арбузов. Не нужно никакого сахара.

Виноград необыкновенно вкусный, очень сладкий и кисловатый одновременно. Сначала мы не хотели его даже пробовать, помня наш терпкий и кислый виноград. Еще более вкусны гранаты, хорошо утоляющие жажду.

Только теперь я убедилась, насколько права была жена писателя Сергея Бородина, которая во время обильного ужина у нее дома посоветовала нам: «Возьмите с собой в путь через пустыню гранаты и жареный арахис. Арахис будет вам пищей, а гранаты лучшая консервированная вода для путников пустыни». Она объяснила мне, что зрелый гранат надо хорошенько помять пальцами, а потом проткнуть дырку, что я и сделала шпилькой, а потом пила сок, как из консервной банки. Попейте, сколько хотите, и положите про запас. Сок не прольется, дырка сама закроется. Захотите пить еще — проткните дырку вновь. Гранаты эти освежают лучше всякого лимонада.

Мы едем по Голодной степи. Время проходит за беседой и размышлениями, а земля постепенно начинает меняться. Та дикая, поросшая кустарником черная земля начинает белеть и приобретать какой-то необычный цвет. Чем дальше мы едем, тем она становится белей, приобретает белоснежный оттенок.

Нам объяснили, что этот снег на самом деле соль и что Голодная степь, как только сойдет утренняя влага, становится белой от соли, выступающей на поверхность. Такого я еще никогда не видела. Товарищ, сопровождавший меня, — Мирзо напомнил мне о зеленых окрестностях Ташкента, а ведь все там выращено на точно такой же земле. Ее обводнили, и теперь город и окрестности утопают в зелени парков и садов. В узбекской пословице говорится: «Прежде чем срубить дерево, посади три или четыре новых!» И люди, верные доброй традиции, подобной нашей с маслинами на побережье Адриатики, каждый год сажают сотни тысяч деревьев, кустов, зеленых живых оград и цветников. Здесь вам в каждом селении скажут точное число посаженных за год деревьев, кустов и цветов, и этим гордятся. Не только в городах, но и в селах каждая улица — это аллея парка с рядами деревьев, и у каждого дома непременно сад. В путеводителе, изданном в царское время, говорится, что эти земли пустынны, что город Ташкент насчитывает 21 000 домов, 250 мечетей, 12 религиозных школ — медресе, 8 бань, 5000 мастерских и… 1 больницу.

Может быть, именно эти условия способствовали тому, что первая социал-демократическая группа рабочих образовалась в Ташкенте уже спустя несколько дней после кровавого воскресенья 9 января 1905 года и вскоре здесь прошла всеобщая забастовка рабочих текстильной и металлургической промышленности и массовые демонстрации протеста. Это были кровавые столкновения с казаками, стрелявшими в демонстрантов. На улицах Ташкента было много убитых и раненых.

Позже разгорелось восстание солдат ташкентской крепости, потом наступили годы реакции, затем восстания 1912 года. И, наконец, революция 1917 года, установление Советской власти, гражданская война вплоть до 1919 года и позже, поддерживаемая интервентами, белогвардейцами и басмачами. Оторванные блокадой от Москвы и от остальной части страны, коммунисты Узбекистана сумели с августа 1919 года по февраль 1920 года во главе с Михаилом Васильевичем Фрунзе выдержать ожесточенные битвы с контрреволюцией. Лишь в сентябре 1920 года сдался бухарский эмират, окончательно была установлена Советская власть, провозглашен Советский Туркестан. В 1925 году была образована Узбекская Советская Социалистическая Республика.

С волнением товарищ Мирзо рассказывает о 14 комиссарах, которых зверски замучили контрреволюционеры. Это было в январе, листья в том году еще не опали, и лишь холодный ветер гулял над городом. Все произошло за несколько дней, началось 19 января, 21-го рабочие задушили контрреволюцию, а 26-го торжественно хоронили павших в боях. Мы видели памятник погибшим.

Мы остановились возле одного из хлопкоуборочных комбайнов. Поздоровались с комбайнером, с шоферами, и Мирзо объяснил им, откуда и кто мы. Знакомимся. Двое помоложе просто протягивают руки, а третий, постарше, слегка кланяется и прикладывает правую руку к сердцу. Они искренне обрадовались нам. Тотчас принялись объяснять, как работают их машины.

Чем дальше мы едем, тем все больше скота, все меньше хлопковых полей. Фермы тонкорунных овец. И наконец — только пашни, которые постепенно переходят в степь. Здесь пасут тонкорунных овец. Поездка затягивается. Чтобы преодолеть какие-то 300 километров, мы затрачиваем целый день: то и дело останавливаемся или сворачиваем на проселок посмотреть уборку, идем пешком в ближайшее селение на базар, заходим в чайхану выпить зеленого узбекского чая, а то просто выходим из машины и стоим, рассматривая окружающий пейзаж.

Вот мы свернули в село.

Здесь нет канализации и водопровода, но в прихожей чайханы стоит большой бак с водой, чтобы можно было умыться и помыть руки. Чайхана — это колхозный ресторан.

Народу много, в основном мужчины. Большинство пьют чай. Сидят и не спеша прихлебывают. Мы тоже пьем чай, несладкий, но очень ароматный и хорошо утоляющий жажду. Близится полдень. Многие приходят обедать. Столы застелены белыми полиэтиленовыми скатертями, очень чистыми, а деревянные полы такие же грязные, как и в наших деревенских корчмах. Люди приходят прямо с полей, с работы, естественно, в грязных ботинках.

Продолжаем путь. Дороги, белые от хлопка. Поначалу кажется, что на дорогах лежит снег. Хлопок нас обманул так же, как та соль, которая устилает земли Голодной степи. И вот сейчас мы второй раз видим «снег», издалека, во всяком случае, так кажется. Крестьяне тонким слоем расстилают хлопок на ровных чистых асфальтовых дорогах, чтобы солнце равномерно просушивало его. Так, говорят они, получается хлопок более высокого качества, чем при сушке на больших фабричных сушилках. Поэтому мы то и дело вынуждены сворачивать с основной дороги на проселочную. А чаще всего приходится сворачивать прямо на хлопковые поля.

Вдруг прямо перед нами неширокий арык. Я невольно вздрогнула. Но машина с таким искусством перескочила через арык, что мы даже не успели опомниться и поскакали по кочкам дальше.

Все здесь напоминает Боснию и Герцеговину, Санджак, Космет: люди, которые в каждом селе спокойно сидят в чайхане или на низенькой завалинке перед чайханой, скрестив ноги, пьют зеленый или крепкий черный чай, реже кофе, и ведут спокойный, неторопливый разговор. И площадь в центре села, где мы остановились, и сельский базар, и крестьяне, спускающиеся с гор на ослах со своими товарами, — все похоже на Боснию и Герцеговину.

Все жители здесь носят своеобразные квадратные шапочки с вышитым своеобразным узбекским орнаментом. Их называют «тюбетейки». Я долго недоумевала, как эти маленькие шапочки держатся на голове, когда дует сильный ветер пустыни.

Я купила две тюбетейки у одной крестьянки, а потом вдруг увидела у другой крестьянки тюбетейку, орнамент которой показался мне более интересным. Крестьянка заметила, что я остановилась и разглядываю тюбетейку. Тогда сопровождавшая меня Надя вернулась к первой крестьянке и спросила ее, можно ли вернуть ей купленные тюбетейки, поскольку мы хотим купить другую. Она не сказала, что мы иностранцы, мы говорили между собой по-русски, крестьянки подумали, что мы из Москвы, и тут же согласились на замену, причем осуществили ее очень просто: дали понравившуюся мне тюбетейку, а вопрос о цене уже решали между собой. «Так будет лучше, — улыбаясь, сказала одна из них, — пусть в Москве будут разные тюбетейки». Слово «Москва» здесь звучит чарующе, и все мечтают когда-нибудь побывать на Красной площади. Я говорила по-русски с небольшим акцентом, и когда они узнали, что я из Югославии, радость их стала еще больше. Между собой женщины говорили по-узбекски, с нами — по-русски. Узбекский относится к семейству тюркских языков, поэтому некоторые слова, например, «бахор» (весна), «арык» (канал), «китаб» («читаб» — книга) звучали знакомо.

С проселка мы вновь вернулись на главную дорогу, но ненадолго. Перед нами опять расстилаются «снежные дороги» хлопка. Машина резко сворачивает в поле и прыгает по кочкам. Тряска страшная, бросает из одной стороны в другую. То мы на дороге, то на пашне, то дорога круто поднимается вверх, то падает вниз, то мы едем прямиком по хлопковому полю, то опять возвращаемся на дорогу, чтобы не забыть, как вести машину по широкому, гладкому асфальту, и вновь объезжаем белые реки хлопка.

Повсюду на дорогах кипит работа. Люди спешат захватить последние лучи предзимнего солнца.

Город живет своей жизнью, зелень и вода, проблема которой решена, его самая большая гордость. Самарканд сегодня утопает в зелени. Помолодел древний город, выросли десятки заводов и фабрик, открыт единственный в мире Институт каракулеводства, здесь и предприятия тяжелой индустрии, химической, пищевой, вырабатывается шелк отличного качества и всевозможных расцветок, во все концы страны идет узбекский виноград и вино, фрукты и фруктовые соки. Среди пустыни возведены две гидроэлектростанции, одна тепловая и целый ряд более мелких электростанций, объединенных в единую энергетическую систему, что позволяет в пять раз снизить стоимость электроэнергии. Город все больше отапливается природным газом, которого здесь очень много и потому он дешев.

Самарканд славится и своим хлебом, изделиями из теста самой разной выпечки. Я вошла в одну из булочных. Дом, как в Македонии, с открытой террасой. Хлебных изделий, пожалуй, побольше, чем в Италии. Бублики самых разных размеров, замысловато переплетенные, с орнаментом лепешки. Такие лепешки часто вешают в качестве украшения на стенах домов, вероятно, это какое-то старое поверье. Две такие лепешки я видела еще в Ташкенте в доме писателя Бородина, который собирает коллекцию произведений восточного искусства. Женщины в булочной одеты в традиционные пестрые платья.

До революции в городе было 21 000 квадратных метров жилой площади, а сейчас за год сдается 15 000 квадратных метров жилья. За последние годы особенно много посажено деревьев и кустарника. Вот несколько данных, интересных для наших жителей гор: 110 000 декоративных кустов, свыше 1 750 000 саженцев цветов, не считая посеянных семян, высажено только за один год в основном руками пионеров и молодежи. Несколько удивительно, что известно точное число, но в то же время это и хорошо. Отмечен труд каждой молодежной и пионерской группы.

Повсюду живые ограды из кустарников, аккуратно подстриженных. Вокруг цветут оранжевые ноготки, разноцветные георгины и красные канны. Когда человек видит знакомый цветок, он как бы видит знакомых людей, и окружающие люди становятся ему еще ближе.

Вечером я одна вышла прогуляться по городу. На главной улице оживленно. Иду по парку. Деревья еще зеленые. На небе звезды. Звезды над Самаркандом. Небо ясное и чистое, по краям темно-фиолетовое, и звезды выглядят больше и ярче. Нет, не обманула меня восточная сказка.

Существует еще и старый Самарканд, есть еще и кривые улочки из глинобитных домов с побеленными стенами, очень похожие на дома в нашем Новом Саде. Такие же дома я видела и в Ташкенте. Но и в эти дома властно врывается новое: в каждом доме электричество, радио, телевизоры и главное — вода. Вода — драгоценность древнего Самарканда.

В эффективности службы здравоохранения в Самарканде мы убедились, что называется, воочию. Ни я, ни мои товарищи никогда не забудем добросовестную сестру, которая в полночь пришла, чтобы моему товарищу, повредившему руку, сделать укол против столбняка.

Выходя из автомобиля, мой спутник Мариан Маткович глубоко оцарапал руку, и мы, приехав в Самарканд, зашли в первый попавшийся медпункт, где дежурит медсестра, всегда готовая оказать первую помощь, сделать укол, направить к врачу. Помещение медпункта сверкало чистотой, а сестра показалась нам настолько строгой, что мы уже были готовы повернуть назад. Но она взяла шприц и, несмотря на все наши уверения, что мы приедем сюда через полчаса, как только устроимся в гостинице, сделала укол.

Можете себе представить удивление Мариана Матковича, когда в самый разгар торжественного банкета, где-то около полуночи, та же сестра, с тем же самым заботливо-строгим выражением лица появилась в дверях банкетного зала, вызвала его из-за стола, увела в номер и сделала ему укол против столбняка. Он вынужден был клятвенно обещать, что утром придет в медпункт делать третий укол и не покинет Самарканд, пока не пройдет весь курс лечения.

Я узнала, что она точно так же добросовестно и строго относится к любому гражданину Самарканда. Любой больной должен своевременно являться на уколы, если же он этого не сделал, она обязательно разыщет его, где бы он ни был, и тут уж прочтет ему «лекцию» о необходимости соблюдения законов здравоохранения.

Кто знает, какой здесь климат, какое невыносимо жаркое долгое лето, тот может понять эффективность здравоохранения, изгнавшего болезни, которые раньше здесь буквально косили людей.

В этом медпункте, как и в аптеке на аэродроме в Москве, я ощутила, насколько велик авторитет работника здравоохранения. Равен ему разве что авторитет работников просвещения, воспитателей детских садов, педагогов, профессоров.

Огромен авторитет учителей. Это я замечала и в Москве, и в Ленинграде, и в Киеве, и в Ташкенте, и в Самарканде. Их уважают ученики и родители. Когда выступает какой-нибудь видный общественный деятель, ученый и т. п., он непременно сначала выразит благодарную признательность своим учителям. Их помнят, о них вспоминают добрым словом. Отсюда, мне кажется, и высокая дисциплина в школах, а потом — и на заводах, в институтах, учреждениях. Привитая с детства дисциплина проявляется позже и в высокой дисциплине труда.

Из школы дети выносят и привычку к чтению. В Самарканде очень много школьных библиотек, а в центральной библиотеке насчитывается свыше 600 000 томов. И здесь, как и в России, очень любят театр. В одном из театров дают «Отелло» Шекспира, а в другом идет пьеса местного автора. В центральном кинотеатре долго демонстрировалась наша «Козара». Для меня это было своего рода сентиментальной неожиданностью: на улицах Самарканда я встретилась с нашей Козарой.

Есть здесь и необычная мастерская — это художественная мастерская по керамике, она помещается в маленьком домике рядом с комплексом старинных храмов. Она не значится в туристических проспектах. Домик этот скромный, но в нем руками умельцев творятся настоящие чудеса. Художник из народа с несколькими своими помощниками делает не только копии старой самаркандской керамики тем же древним способом, но и воспроизводит старые детские игрушки из глины: коняшки, змеи, буйволы, сказочные кони, зебры, ослики, стилизованные много веков тому назад.

Старый мастер долго показывал мне только что вылепленные из глины фигурки, пока мои друзья ворчали в машине, что я опять их задерживаю. А потом, когда я принесла целую груду игрушек, они дружно высмеяли меня, говоря, что эту «глину» я с успехом могла купить и в Москве.

Зато в Москве смеялась над ними уже я. В Москве меня буквально умоляли уступить крылатого коня — детскую свистульку, птицу с кружевным веером над головой, зебру, буйвола с животом до земли, ослика с кривой головой, дикого барана с витыми рогами — было весело и смешно раздаривать в гостинице детские игрушки из обожженной глины, которые буквально рвали из рук. Так у всех нас в руках оказался кусочек старого Самарканда.

А водила нас по старому Самарканду вполне современная девушка Майя, восточная красавица, студентка Института иностранных языков. Это была ее преддипломная практика. Майя изучает французский, английский и урду. По-французски она говорит так, будто никогда не выезжала из Парижа. Но она родилась и выросла в Самарканде и не хочет из него уезжать. После окончания института она хочет преподавать иностранный язык в школе.

Мы бродим с Майей среди старинных храмов и вдруг натыкаемся на киносъемочную группу. Майю здесь приветствуют как старую знакомую, и она в свою очередь знакомит меня со сценаристом, режиссером и лично с Улугбеком и его витязями. (Группа как раз снимала фильм «Звезда Улугбека».) Улугбек поверил мне тайну: Майе предлагали главную роль в фильме, но она отказалась — красавица Майя не хочет быть актрисой, она хочет быть преподавателем иностранного языка в школе.

Майя принадлежит новому Самарканду. И когда она с теплотой и дружеской приветливостью к нам, гостям издалека, рассказывает нам легенды своего народа, я чувствую, насколько близка нам эта далекая земля, где так часты улыбки друзей.

Сейчас, когда я вспоминаю Майю, я не могу не упомянуть председателя Союза писателей в Самарканде (Союз писателей Узбекистана имеет два отделения — Ташкентское и Самаркандское) товарища Душана (имя Душан здесь народное имя, есть даже город Душанбе), его гостеприимство, вспоминаю гостеприимство писателей из Ташкента товарищей Хамида и Мирзо. Я вспоминаю также гостеприимство русского писателя Бородина, который женился на узбечке, полюбил этот край и остался в нем навсегда.

Не могу не отметить повсеместного стремления показать узбекскую национальную кухню, как это в общем-то делают и в наших селах, когда хозяева хотят удивить дорогого гостя всеми своими кулинарными яствами. Вот и здесь нас угощали пирогом из ржаной муки с мясом, изготовленным по домашнему рецепту, напоминающем наш слоеный пирог с мясом, но с каким-то иным вкусом, а затем салатом из маринованного лука с какими-то неведомыми травами и узбекскими лепешками.

Если бы вы только увидели этот стол, уставленный всевозможными блюдами! Жареных цыплят было гораздо больше, чем гостей, стояли какие-то огромные тарелки с дымящимся ароматным мясом, по большей части бараниной, груды различных овощей и фруктов. И обязательно плов — любимое узбекское блюдо. Необычны и салаты. Нарезаны овощи самых разных видов и вкусов, все это перемешано с мелко нарубленным мясом. Похоже на русский салат, но с другими овощами и заправлен майонезом.

На столе навалены мандарины и гранаты — крупные гранаты, которые я здесь научилась есть, точнее пить их сок. После ужина подаются сухие сливы, сухой виноград, несколько сортов семечек, абрикосовые косточки, орехи. Особенно необычны абрикосовые косточки «по-самаркандски». Мне рассказали, что эти косточки долго вымачивают прямо в скорлупе в соленой воде. После этого скорлупа легко открывается просто ногтями на две половинки, а ядрышко, пропитавшись солью, по вкусу напоминает соленый миндаль.

Может быть, кому-нибудь покажется, что я слишком много распространяюсь об узбекской кухне. Но каждого, кто так думает, я смею уверить, что это лишь небольшая часть того, что было хозяевами выставлено на стол и что я перепробовала.

Я увезла из Самарканда еще один драгоценный подарок после встречи с молодыми археологами: девушка, которая работала над реставрацией керамических фресок, подарила мне на память несколько старых мало поврежденных кусочков. Эти кусочки они заменяют новыми, которые делают сами. Но вот получаются они не такими блестящими и крепкими, пожаловалась мне она. Секрет старых строителей до сих пор не разгадан. Но есть и такое, что наверняка старые строители не смогут сделать. Одна из двух симметричных башен минарета в Регистане угрожающе накренилась. Ее поднимут, не разрушая, из земли и чуть-чуть передвинут. Точно так же, как это было сделано с целой улицей в Москве, которая «переселилась».

После всего того что я здесь видела, что уже начинает осуществляться, что еще в мечтах (а я как поэт верю в мечты), мне не остается ничего другого, как сказать: «Салам бахор, Узбекистан!» Я хотела бы сказать до свидания народу поэта Алишера Навои, который пел о тщете власти и о величии науки, народу Улугбека, наследника престола, уступившего престол, чтобы заниматься наукой и астрономией.

Я прощаюсь с землей, где лучшее время года весна, которую я не видела, но где и осень похожа на весну. С землей, где оазисы были самым большим богатством и где сейчас еще большее богатство — ее люди, с тех пор как красное знамя развевается над Регистаном. С землей, где считают деревья и на память знают число посаженных цветов, ярких цветов, которые будут радовать глаз человеку.