УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Ц56

Предисловие И. Булатовского; послесловие П. Барсковой

Александра Цибуля

Татуировка в виде косули: стихи 2021—2024 / Александра Цибуля. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Новая поэзия»).

В новой книге, в которую вошли тексты 2021–2024 годов, Александра Цибуля продолжает заявленную ранее линию уязвимой, хрупкой поэтики. Увлечение визуальностью сменяется бо́льшим вниманием к телесности; детали мира становятся микрособытиями, подрывающими спокойствие психической реальности. Ближе к февралю 2022‑го в текстах с заметной регулярностью появляются даты, но указывают они не на исторические события, а на странные «эманации мира». Постепенно лирический взгляд оказывается вытолкнут в область политики. Александра Цибуля – поэт, исследовательница современной литературы и искусства. Автор поэтических книг «Путешествие на край крови» (2014) и «Колесо обозрения» (2021). Публиковалась в журналах «Новое литературное обозрение», «Воздух», «Новый мир», «Новый Берег», «Носорог», «Волга», «Зеркало», «World Literature Today», антологиях «Поэзия последнего времени» (2022), «This Is Us Losing Count: Eight Russian Poets» (2022), «Verses on the Vanguard» (2022). Стихи переводились на английский, финский, корейский, итальянский языки. Участвовала в международных литературных фестивалях в России, Финляндии, Южной Корее, США. Участница индивидуальной резиденции в Переделкине (2021, 2024). Лауреатка Премии им. А. Т. Драгомощенко (2015). Живет в Санкт-Петербурге, работает в музее.

В оформлении обложки использована гравюра Александры Гарт, 2024.

Здесь много цветов, и вообще растений. Их названия нередко прокладывают дорогу собственно слову, проводят его в стихи. Подменяют его, пока оно медлит или вообще не в силах говорить. Помогают растерянному взгляду сфокусироваться и разглядеть то, что буквально лежит под ногами. Мелочи мира, печальный сор, таинственный мусор. Это взгляд лирический. Он принадлежит искателю поэтической речи. И чаще всего поиск сам по себе становится речью. Эта речь, склонная к широте и то и дело захватывающая в себя большие пространства, городские или пригородные, но по сути всегда маргинальные, тем не менее обрывочна, коротка и кратка внутри себя. Она складывается из тех самых «малых островков», о которых в тексте, давшем название книге («Долго идти вдоль шоссе по жаре, ничего не найти…»), авторка узнает из чьего-то сна, – там, во сне, эта формулировка принадлежит ей. В этом тексте-прогулке риторический поиск утешения в подножном соре начинается с безымянного желтого цветка на обочине. И ни к чему не приводит. Утешение невозможно. Возможно/необходимо блуждание, возможно/необходимо заблуждение. Возможно/необходимо заблудиться, потеряться – и так, парадоксально, «выйти из состояния потерянности». Все равно что узнать малую истину от самой себя в чужом сне.

Но вернемся к цветам. Что они вообще здесь делают? Кажется, воплощают нечто избитое – образ, сравнение, поэтизм. Только избитое буквально, физически, за неимением «за/ щитной кобуры метафоры». Они претерпевают: пробиваются, сохнут, мерзнут, подвергаются прополке, корчеванию, вытаптыванию. Описания их недолгой яркой жизни, смерти и посмертного существования пристально-сострадательны, уважительно-суховаты, бережно-психологичны. Это ботаника сопротивления. Так же хрупки и отчаянно непобедимы здесь молодые тела возлюбленных, их почти растительные локти, ключицы, пальцы и плечи, созерцаемые с нежностью, то есть одновременно чувственно и прощально. Нежность – главный аффект этой речи как открытой системы, способной включить в себя буквально всё в своей страстной беспристрастности. И она же, нежность, выталкивает лирический взгляд в область политики, придает ему силы смотреть в лицо госнасилию: «тюрьма на колесиках <…> забирает друзей, даже самых красивых / одногруппниц и одногруппников с нежными / лицами». Да, цветы (декоративные растения), безусловно, «поэтика», но они же, разумеется, и «политика»: война роз, черный тюльпан, белая роза, токийская роза, слезоточивая «черемуха», дети цветов, революции цветов, guns n’ roses, «цветы лучше пуль»… Они стоят на границе «природы» и «культуры», личности и государства, украшают социальный быт, участвуют в обрядах и праздниках, сопутствуют «официозу», маскируют выгребные ямы власти. Их можно вставить в дуло автомата, а можно цинично посадить над расстрельным рвом. «Ветер колбасит нарциссы и срывает / декорации к Дню победы». «Цветы: всё еще оживляют <…> / пробивают упругими бутонами норки- / тоннели в киферовской листве».

«За/ щитная кобура метафоры» отсутствует. Но перенос «психического» на «природное» и вообще обращение, прикасание, почти руссоистское припадание к «природе» в поисках утешительного (даже если оно безнадежно) сравнения, сопоставления, решения – главный механизм этой речи, ее защитный механизм. Но утешения ведь нет, есть только «ласковые эманации мира», его равнодушное блаженствование и такое же отрешенное страдание. Есть только внутреннее единение и как бы смиренное согласие жителей «природы» в том, чтобы не участвовать в «психическом», а следовательно, и в «политическом», – разве что давать зрителю возможность иногда убедиться: мир по-прежнему существует. Значит, существует и он, зритель: «пока вызревают бутоны пионов <…>, / роскошествуют шмели <…>, началось / второе лето войны»; «прошмыгнула парковая мышь / <…> смотрит прямо на меня / значит я существую».

«Началось второе лето войны» – «значит я существую». Потому что война смотрит прямо на меня, смотрит отовсюду, мелкими нелепыми приметами – белкой, которая грызет георгиевскую ленту, повязанную на ветку; мальчиком в шапке с российским флагом; словом «Zалупа», дописанным на пыльном стекле машины; школьником с маленькой буквой z на рюкзаке; хагги-вагги и бюстиком Сталина в сувенирном ларьке… Она смотрит на меня, а я смотрю на нее. Это смотрение, бесстрашное, потому что оно становится опасными словами, и одновременно приучающее себя к долгому страху, уже впитавшемуся в каждое казалось бы нейтральное слово («Тени достаточно для всех»; «девушка / в зеленом пальто, бегущая мимо психонев / рологического диспансера»; «Красная капля падает с клюва»), – это смотрение выходит к мощным описаниям, картинам, в которых действительно есть что-то от Кифера: наслоение пейзажных планов, большие форматы объективаций, «природные» материалы («Кивают сушеные головы гортензий, / колышется застрявшая в снежнице собачья / шерсть»; «перья / разодранной птицы и пробивающиеся сквозь них / бутоны»), одновременные, почти соприродные тяжесть и нежность.

Это выстраданная, взыскуемая «природа», с ее иллюзией целостности и полноты («целокупность садика»), с ее эскапистской радостью братства, с ее интеллектуальным гедонизмом, с ее «кипящим светом в мозгу» и срывающимся почти псалмодически голосом, который поет «Цветы» Малларме. Это уже не Кифер, это Кифе́ра, это паломничество на вагиновские «острова Вырождений», в переделкинский ретрит, в Мещерский парк, на залив, под «купол эроса», «anywhere out of the world». Туда, где – не «С нами Бог», а «бог – / это доверчивое животное с легкой лапкой, сделанное / из вещества блаженства», Некто, придающий «запах и скорость вещам»; где – не смертельное всенародное единство, а «мы», облокотившиеся друг на друга, «чтобы укрыться / от ветра». Туда, где «Простые вещи / еще вибрируют, „мир / мерцает“» (как мышь, разумеется, та самая, что смотрит прямо на тебя).

Передать эту вибрацию, это ничему уже не подвластное мерцание мира, биение «лапки» бога, передать этот вайб может только свидетельство, ничем не защищенное, формально голое, в своем долженствовании совпадающее с моральным императивом пишущего: «Il faut que je réagisse, il faut que je parle». Свидетельство, смиренно следующее всем изгибам мира, почти безыскусное, вернее, настолько искусное, что может показаться чем-то другим: голуби

Если поэзия и способна что-то изменить, то это порядок вещей, потому что, да, «В вещах есть поэзия», какими бы страшными ни были вещи, какой бы прямоты они ни требовали от слова. «Выкорчеванный светофор свален / на перекрёстке горой черепов». «Манекены-торсы / из пластика навалены верещагинской грудой». Возможно, с этой (осознанной?) способностью связана здесь фиксация дат, с которых начинаются некоторые тексты: «восьмого ноября…», «Седьмого марта…», «Десятого или одиннадцатого февраля…», «Восемнадцатого января…», «Двадцатого октября…», «Двадцать девятое августа…», «первое сентября двадцать второго…». Магическая фиксация. В ней нет пассивной дневниковости. Но целановское «у каждого стихотворения есть свое 20 января [или 24 февраля], вписанное в него и длящееся в нем», – возможно. И дерридианский активный «опыт даты», присущий современному стихотворению, кажется, тоже есть. «Дата», скрытая «дата», – момент сопротивления стихотворения, из которого парадоксально растет его необходимость говорить в своем движении к Другому. Это сопротивление и меняет порядок вещей, меняет знак нормальности. Здесь даты-шифры во многих случаях открыты, и мы знаем, что́ дешифруется. Это моменты предельной открытости, последней прямоты, голости голоса. Открытые даты сопровождаются точечными световыми эффектами: луч солнца, блестки, электрическая звезда, мигание первого снега, зеленая точка на бегущей строке, белеющий обломок кости в траве… Это знамения.

В одном таком тексте вскрывается следующий потайной ларчик, внутри внутреннего, внутри «даты»:

Чудо останавливает естественный ход вещей, меняет их порядок, их знак. Однако смысл чуда не в нем самом, но в том, что происходит после него. А после него ничего не происходит. Как будто чуда и не было. А его, разумеется, и не было. Просто мы теперь знаем, что

Спят серебристые и плакучие ивы, спит неоновый ресторан и покачивается на воде. Влюблённые рыбы выпрыгивают из пруда, чтобы поймать роящуюся у поверхности мошкару. Тут и там появляются расходящиеся круги, отчего кажется, что начинается нешуточный дождь. Вещи происходят впервые, если разрешить им случаться. В первый раз моего лица с нежностью касаются ступни и пальцы ног, я не испытываю брезгливости, несмотря на свойственную мне ипохондрию. Я замечаю, что желание действительно способно создавать эффект «влажного взора», и твои глаза в темноте напоминают две светящиеся капли (рот тоже лукавый и каплеобразный). На протяжении всего ночного свиданья в моей голове играет песня Меладзе «Салют, Вера», но это не снижает величия происходящего: «и воздух вкруг тебя вращается, влюблённый» (для носителя эйфорического зрения это вещи одного порядка). Теперь я могу говорить открыто. Меня подводит лишь факт того, что честность едва ли совместима с соблазном.

Картины мирной жизни разворачиваются между холмов. Дети катаются на позвякивающих тарантасах и, достигая вершины, слегка подпрыгивают. Бездетные путники тискают пушистых щенков. Вдали виднеются розовые сгущения: это цветущие яблони. К ним уже притащили кровать, хрустальную люстру и зеркало для сомнительных фотосессий. Каштаны, конечно, очень религиозны, в них много достоинства. А яблони легкомысленны, в них что-то от Ватто, от куртуазного восемнадцатого века. Этот элизиум обрамляют кирпичные дома с фасадами, увенчанными готическими щипцами. Слева железная дорога. Склон покрыт одуванчиками. Девушка совершает прыжковые упражнения, перекрещивая скакалку. Из-за чернеющего в воздухе вертолета эта практика напоминает одиночную зарницу. Карапуз в комбинезоне занят ползанием. Девочка делится с соседкой-ровесницей информацией о загадочных «красных воробьях». Когда я, ненадолго отделившись, стою на холме, мне бесконечно жаль, что здесь нет человека из моего сна: так далеко психическое отлетело от реальности. Разве эта спонтанная близость – галлюцинация, разве не мог ему в тот же час быть послан такой же сон? И это доверие, и открытость, и то приятное, что им сопутствует, и разочарование от краткости и какой-то механической тупости происходящего в общем-то не менее реальны, чем другие воспоминания об уехавших или просто навсегда исчезнувших людях. В этом свете неясно, как быть с этой психической близостью, с ложным воспоминанием, с розовыми сгущениями.

Самое странное, что эти стихи вызывают во мне радость:

Я знаю эти стихи так давно, оказывается. Сначала обращение к ним казалось мне чем-то вроде похода в магазин Swarovski, ну, в лучшем случае, в лавку елочных игрушек в декабре – все поблескивает, подмигивает, обещает, но не дает.

Но что-то случилось за эти годы: то ли со мной, то ли с этими стихами, то ли с самой материей радости. Она стала столь проблематична, ее стало так мало, каждый раз, когда испытываешь ее, вместе с ней, как бонус, выдаются стыд и жалость.

Вместо слегка сомнительных драгоценностей в руке юного поэта, которая так мне напоминала Орландо Вирджинии Вульф (при этом кажучись иногда также прелестным Каем, складывающим из льдинок слово «вечность»; льдинки эти были несколько абстрактны, при этом они блестели и переливались, наблюдать за этой игрой было приятно и увлекательно).

Так вот, все это превратилось и кончилось – остался драгоценный мусор. Нет, не тот плодотворный сор, из которого все, якобы, растет, но мусор – то, что остается после. Этот вид, этот материал знаком тем из нас, кто оглядывал комнату после того, как в ней закончилась любовь.

Поблескивающие безделушки обрели в этой поэзии трагическую постматериальность – скорлупки, скелетики догнивающих животных, то, что по-американски называется roadkill – отброшенное большой дорогой (истории) на обочину. Все эти бывшие белки, еноты, опоссумы – те, кому просто не повезло.

В этой книге говорится о свете и о городе, от которого я отделена теперь огромной могучей нелепой историей, той самой, которая отбрасывает – за ненадобностью, за беспомощностью – на обочину. Говорится о том, как отвратительны и непостижимы огромные вещи и как увлекательны маленькие, сиюминутные, почти неуловимые, рискующие провалиться в щели памяти – если бы не стихи.

Какие вопросы мне хочется задавать об этих стихах, или даже так – задавать этим стихам?

Например, как устроена эротика такой поэзии – один из главных приемов искусства Александры Цибули, то, чем она держит читателя, не дает отвлечься. Я бы назвала ее эротикой вычитания, утраты, исчезновения; именно таков наш взгляд на место или лицо, с которыми нам либо вот-вот сейчас предстоит разлука, либо только что уже разразилась:

В этой апофатике, доказательстве присутствия Бга (или возлюбленного, или…) от обратного, чувствуется особая новая напряженность, трезвость наблюдений.

За поэтом интереснее всего наблюдать, следить долго, понимать превращения, кризис, поиск. Войти в поэзию, как мне сегодня кажется, почти легко, и это не особенно зависит от пишущего – дал тебе Бг почему-то, зачем-то талант и особый голос, ты его и несешь, свистишь в свою дудочку.

На входе все полны к тебе снисходительности, слишком щедрого восторга; но все это изменится, так и знай, если тебе дано в поэзии задержаться, остаться – и ты на миру будешь превращаться, терять кожу, искать следующие ступени себя.

За эти годы Музе—Судьбе—Герде что-то удалось сдвинуть и сфокусировать иначе в поэтическом аппарате Цибули. Взгляд стал внимательнее, человечнее, но одновременно – жестче и печальнее:

Мир, наблюдаемый теперь Цибулей, одновременно гиперреалистичен и сказочен (мне хочется его сравнить и с миром моего любимого мультипликатора Хаяо Миядзаки) – если сердце здесь разбивается, то обломки падают к лапам какой-нибудь драгоценной ядовитой жабы. Легендарное Переделкино – волшебный лес, гора Олимп советской литературы с ее вязкими легендами, наполнен призраками и оборотнями писателей, но живее всех мертвых и живых здесь та самая жаба или улитка, которую то ли хочется посадить на сосок, то ли сама она подобна возбужденному соску в нестерпимо медленном акте любви – всегда на грани конца. Что-то есть трогательное и непристойное в этом соседстве кладбища и желания, и что-то, вызывающее особую улыбку.

В том, что здесь таинственным волшебным лесом, как местность, подобную этой, именовал Владимир Пропп, стало именно Переделкино, много смыслов: это тоже особый, драгоценный, даже сакральный, радиоактивный мусор. В этом зачарованном пространстве обитали небожители – совписы, порождатели великой советской мечты, когда они предавали эту мечту, их могли оттуда и изгнать, как из рая (мысль о лишении дачи крайне перед гибелью терзала Пастернака, например). Диснейленд советской возвышенности, этот дачный поселок сегодня наблюдается Цибулей со сложной смесью ужаса, нежности и брезгливости. Вот, пожалуй, наиболее важные аффекты для Цибули-историка – а именно ее поворот к истории кажется мне одним из самых важных ее превращений.

Один из самых редких даров, которые я способна извлечь из этих стихов, это то, как они вынуждают, соблазняют читающего к улыбке: это не хохот, не циничная насмешка, но именно улыбка, пробегающая, как зыбь. Все кажется ей трогательным, любопытным, жалким, нелепым, желанным. При этом стихи эти всячески избегают мелодраматизма, повышенного голоса, открытого жара – здесь прежде всего ценится работа сдержанного внимания.

Любопытным образом, отметим, интонационный строй этой поэзии занимает вполне драгоценную, особую нишу в современной американской поэзии – скажем, от Элизабет Бишоп до Луизы Глюк, с их предпочтением сдержанности, самодисциплины и иронии, тяготением к цветам и текстурам ноября:

Без обвинений и жалоб. Каков жанр этих стихов? Что-то среднее между Дневником натуралиста и запиской самоубийцы, но, может быть, даже не д/оставленной, не отправленной, да и не дописанной. Принципиально острое ощущение фрагментарности.

Важно, что взгляд натуралиста здесь постоянно оказывается с изумлением и нежностью направлен на катастрофу:

Но все же здесь происходит и сопротивление полной пустоте, абсолютному небытию – и в этом важнейшая последовательная работа: даже особое мужество этих стихов.

При исчезновении живых существ, скажем, червей и людей, остаются их призраки и следы – Цибуля и есть следопыт, изучатель, cобиратель следов исчезающего, подверженного опасности, не справившегося мира.

Я пишу эти заметки в год, который, помимо всего прочего, можно считать годом реактуализации петербургского поэта Константина Вагинова – его переводят, преподают, празднуют (представляю, как бы он удивился, узнав об этом). Я думаю, его интонация тихого нежного ироничного отчаяния слышна и значима в заплачках Цибули:

Читать ее стихи интересно и несколько неловко и тревожно – как будто тебя зовет с собой войти в страшный лес чуда кто-то наблюдательный, остроумный, чуткий, всегда несколько отдаленный – возможно, тот самый Чеширский кот, гуляющий сам по себе.

Теперь, как никогда, нам нужны такие спутники.