Серия «Лучшая новая книжка»

Иллюстрации

Алисы Юфа

Издательство благодарит литературный конкурс «Короткий список, или Саламандра»

© Федорук В. А., текст, 2026

© Юфа А. А., иллюстрации, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2026

В среду вечером у Димки поднялась температура.

– Бедный мой мальчик! – сказала мама.

– Как же так, внучек! – заохала бабушка.

– Ну ты давай… лечись, что ли… – скупо пожалел папа.

В четверг утром на градуснике было 38,5. Димке казалось, что он в тропиках под палящим солнцем забрасывает уголь в котёл паровоза.

– Слушай, – тихо сказал папа, заглянув к нему в комнату, – ты не против, если я на тебе яичницу пожарю к завтраку? А то на кухне бабушка плиту заняла, кашу варит, а я эту кашу уже видеть не могу.

И, не дожидаясь ответа, бухнул Димке на лоб сковородку.

Через пару минут яичница у Димки на голове начала аппетитно шкварчать. Ещё через пять она была полностью готова. Глазунья. С помидорами.

Димка чувствовал себя исландским гейзером.

Потом в комнату заглянула мама.

– Солнышко, – спросила она, – ты не против, если я на тебе блинчики пожарю? А то на кухне бабушка собаке мясо варит, не подступиться.

И, не дожидаясь ответа, бухнула сковородку Димке на лоб.

Через две минуты у Димки на лбу пеклись замечательные блинчики. Дрожжевые. Мамины фирменные.

Димка чувствовал себя проснувшимся вулканом.

Часа в четыре к Димке заглянула сестра Катька.

– Слушай, – сказала она, – можно я на тебе печенье испеку? А то бабушка на кухне жаркое затеяла, это надолго.

И, не дожидаясь ответа, начала облепливать Димку печеньями. Шоколадными. На этот раз без сковородки.

Димка чувствовал себя раскалённым ядром земли.

Вечером с работы вернулся папа.

– Ну как ты тут? – справился он о здоровье сына, положил руку ему на лоб, чтобы убедиться, что температура всё ещё там, и спросил: – Слушай, а можно я на тебе пельмешки сварю? А то я бабушкино жаркое как-то не очень…

И бухнул сыну на лоб ковшик. Через десять минут вода в ковшике забурлила, и папа начал закидывать пельмени.

Димка чувствовал себя поверхностью Солнца.

В девять вечера в комнату ввалилась бабушка. Она с трудом удерживала в руках огромную пятилитровую кастрюлю.

– Внучек, – прохрипела бабуля, – можно я на тебе борщечок на завтра приготовлю? Чтобы газ лишний раз не тратить?

И, кряхтя, попыталась водрузить кастрюлю Димке на лоб.

Глянул Димка на эту кастрюлю, и… тут же выздоровел. Тридцать шесть и шесть, и ни градусом больше!

Вчера родители играли в предсказателей – предсказывали судьбу. Мою.

Одолжили у чьих-то других родителей хрустальный шар, больше похожий на круглую лампу, и вырядились по-цыгански. Папа нацепил мамину красную блузку, которая не застегнулась у него на груди, мамины золотые цепочки и схватил гитару, на которой не умеет играть. Мама нарисовала себе красные губы, обмотала синим шарфом голову, накинула шаль с большими розовыми розами на плечи и вставила в уши длинные серёжки из поддельного золота.

Устроились за кухонным столом после ужина, сбросив грязную посуду в раковину. Выключили свет, зажгли вонючие свечи, поставили на планшете стрёмную заунывную музыку.

– Ну что, – начала мама, простирая руки над шаром, – свет мой зеркальце, скажи, кем наш сыночка станет, когда вырастет? Читать он у нас не хочет…

– Дворником! – воскликнул папа, вглядываясь не в шар, а в планшет, и что-то бренькнул на гитаре.

– Да он и убирать-то не умеет, в жизни за собой и носка не убрал! – пропела мама. – Кто ж его дворником возьмёт? Погоди, я сейчас по кофейной гуще проверю.

Мама подошла к раковине, достала немытую чашку из-под кофе и принялась рассматривать кофеинки на дне.

– Кассиром в «Пятёрочке»! – раздался её торжествующий возглас. Она немного позвенела серьгами, которые обычно надевала на Новый год к платью с блёстками.

– Кассиром? Да он таблицу умножения учить отказывается! – возмутился папа.

– Так он ведь не завтра работать пойдёт! Уже сейчас всё считает касса, а к тому времени искусственный интеллект везде будет, сыночке останется только «Пакет? Карта магазина?» спрашивать. Может, в какую-нибудь замкадовскую «Пятёрочку» примут? – осторожно предположила мама и пожирнее подкрасила губы красной помадой.

– Погоди, я сейчас карты раскину, – засуетился папа.

Он принёс из комнаты старые автомобильные карты, которые мама давно просила выбросить, и стал водить по ним пальцами, бормоча себе под нос:

– Бронницы… Дедовск…

Время от времени пальцы утыкались в лежащие под картами хлебные крошки.

Наконец папа радостно вскричал:

– Вот оно! Шатура! И недалеко от нашей дачи, мы сможем к нему заезжать, помогать выдавать пакеты, если он будет плохо справляться и создавать очереди!

– А вдруг ему будет слишком сложно? – разволновалась мама и заправила под шарф не по-цыгански светлые пряди. – Дело такое, ответственное, а он постоянно всё забывает – то сменку дома, то выучить стишок к празднику… Давай-ка, красивый, по руке погадаю!

Мама схватила мою руку, развернула ладонью вверх и принялась водить по ней пальцами. Через минуту она торжественно провозгласила глубоким грудным голосом:

– Вахтёром! Или сторожем!

– Прирождённая гадалка! – восхитился папа. – Вот уж где ни в компьютерных кодах разбираться, ни иностранные языки учить, ни читать, ни считать не надо!!!

Я отвернулся. Свечи воняли ужасно.

– Ручку-то, ручку позолоти! – окончательно вошла в роль мама и стала дёргать меня за футболку.

– Много вы понимаете, – буркнул я обернувшись. Это не родители, а дети какие-то! – Я стану блогером! А потом, когда совсем вырасту, – режиссёром!

– Режиссёру читать уметь надо. Сценарий, – ехидно вставил папа и зазвенел игрушечным бубном моей трёхлетней сестры.

– Или гитаристом!

Я ушёл в свою комнату. Там сел на кровать, вытащил учебник химии старшего брата за девятый класс и стал водить пальцем по строчкам. Я ещё этим гадалкам покажу! Я им докажу! Они у меня ещё узнают!

С кухни донеслись голоса родителей – они нестройно затянули цыганский романс. Жуть как фальшивили.

Дима впервые в жизни поехал на море. С папой и мамой.

– Ну, – сказал папа, когда Дима в первый раз залез в воду и попробовал её на вкус, чего, конечно же, мама очень просила не делать, – как тебе солёная водичка?

– Как огуречный рассол, – ответил Дима и пустился плавать в рассоле. Как огурец. На спине.

Как это у огурца нет спины? У него как раз кругом одна сплошная спина. Это у него живота нет, а спины у огурца очень много.

И две попки.

Первого сентября Димка вернулся в школу и обнаружил в классе новенькую. «Кто такая?» – подумал он. И залез в журнал. Первой же в списке значилась незнакомая Акули́на Акули́на. «Она! – подумал Димка. – Какое странное имя! И почему два раза? Фамилия где?»

Но потом пришла учительница и представила новенькую – «Акули́на Аку́лина». Тоже странное сочетание, но менее странное, чем Акули́на Акули́на два раза, решил Димка.

А потом новенькая улыбнулась и обнажила острые акульи зубки. И Димка догадался, что на самом деле она Аку́лина Аку́лина. Большая акула в квадрате. Прямо у них в школе.

Димка с ней в один бассейн на физре не полезет. Не дождётесь!

Однажды одна девочка пошла с мамой в магазин «Дикси» за продуктами.

Мама у прилавка с овощами закопалась, выбирала сельдерей, чтобы не гнилой и не пожухлый был, а девочка около прилавка с фруктами остановилась. Дело в том, что она очень любила фрукты, особенно ананасы. И вдруг смотрит, между мандаринами и хурмой – коробка с ананасами. И объявление: «Акция! Ананасы 99 руб. килограмм». А обычно-то под триста! А ананасы хорошие, спелые, не гнилые, как бывает, хоть и по 99 рублей. И решила девочка, что надо ананас взять. Стала она копаться в коробке, чтобы выбрать получше, принялась щупать, рассматривать внимательно, чтобы без плесени. И вдруг из коробки рука хурмячного цвета с мандариновыми переливами и прилипшими мандариновыми листиками как появится, да как схватит девочку тоже за руку, да как начнёт её затягивать в коробку!

Девочка попыталась вырваться, то вправо дёрнется, то влево, но рука цепко держит, не пускает и затягивает в коробку. Девочка хотела позвать маму, которая у витрины с зеленью петрушку от кинзы пыталась отличить, открывает рот, а голоса в нём нет! А рука девочку всё глубже и глубже в коробку затягивает, и шкурки ананасов царапают девочкину куртку, и вот уже не коробка, а какая-то кромешная мгла вокруг!

Девочка испугалась до смерти, но, когда стала понимать, что коробка с ананасами остаётся позади, успела схватить один ананасик. Мало ли, думает, куда меня рука тащит, может, там еды не будет, хоть ананасом запасусь. Хотя что обманывать: ни о чём таком девочка не подумала, она от страха совсем думать не могла, это она машинально ананас схватила свободной рукой, тем более что, получалось, бесплатно.

А рука девочку тянет и тянет куда-то в темноте, и ничего кругом не видно, кроме руки, потому что она хурмячным цветом светится, флуоресцентная оказалась. И кроме руки не видно кругом ни зги, хотя девочка, конечно, никакую згу не пыталась разглядеть, она вообще не знала, что это такое. И никто не знает, но все говорят, странные люди. А рука девочку всё дальше и дальше тянет, и долго уже, у девочки уже руки устали, и та, за которую хурмячная рука тянет, и та, в которой ананас, девочка большой схватила. И тут девочке кажется, что они с рукой вроде меняют направление, но определить этого нельзя, потому что ни зги не видно, что бы это ни было. И снова они летят, и летят, и летят, и руки у девочки уже почти отваливаются, особенно та, что с ананасом, как ни странно.

Проходит ещё немного времени, и девочка уже думает: брошу-ка я этот ананас, правда, как бы во згу не попасть, вдруг она живая. Но тут хурмячная рука начинает замедляться, замедляться, замедляться, и ещё через несколько минут невидной зги девочка вдруг рааааааз! – и врезается во что-то прямо головой, правда, нетвёрдое, и потом рааааз – и видно згу! То есть не згу, а белый свет! Солнце! Солнце, песок, пальму и море ещё вдали.

И тут они с рукой останавливаются, и рука говорит на чистом русском языке гундосым голосом, который непонятно откуда исходит:

– Девочка! Ты же хотела ананасов?

А девочка испугана страшно, ещё и рука вторая, в которой ананас, болит ужасно. А хурмячная рука смотрит на неё… Вернее, не смотрит, конечно, но чувство такое, будто у девочки с рукой есть зрительный контакт. И рука говорит:

– Чего ты в этот ананас вцепилась, хоспаде, это ж третий сорт! Ты же хотела ананасов? Так я тебя в Мексику привезла, чтобы ты ананасов поела, свеженьких!

И смотрит девочка, а кругом ананасы растут и лотки стоят, с которых продают нарезанные ананасы в стаканчиках, папайю, четыре сорта манго, дыню, какой-то фрукт в колючках и много чего ещё, чего девочка даже названий не знает. А продавцы все в сомбреро и с гитарами и, когда не подают стаканчики и не принимают деньги, горланят песни.

– Девочка, – торжественно говорит рука, – тут самые лучшие фрукты в Мексике! Бери, – говорит, – чё хошь и ешь чё хошь, я за всё заплачу! Я тебя сейчас отпущу, только не убегай, ради бога, а то домой не вернёшься к маме. И плоды опунции, кактуса, не бери, вот эту штуку с колючками, я как-то взяла, два дня потом из руки колючки выковыривала.

Ну, отпустила рука девочку, дала ей денег (оказывается, у руки деньги прям в руке зажаты были) и стала ждать. И девочка пошла покупать – и ананас, и манго, и дыню, и папайю, и, конечно, всё остальное незнакомое, особенно странной формы и чёрного цвета. Ананаса, естественно, много не съешь, от него рот очень щипать начинает, и девочка в основном стала налегать на манго, потому что после ананаса любила его больше всего. И вот прошло время, и рука говорит:

– Слушай, смотрю, ты так манго любишь! Ты хорошая девочка, давай я тебя в Австралию отвезу, там манго такие – закачаешься! У меня как раз немного времени есть. – И рука посмотрела на часы, и девочка вдруг увидела, что у руки на руке умные часы-смартфон, и удивилась. А рука ей говорит: – Ты чего, девочка, удивляешься? Мне же нужно за здоровьем следить, десять тысяч шагов в день делать, сердечный ритм отслеживать, вот я и купила!

Девочка решила, что вопросы задавать неприлично, и согласилась.

И вот рука её хватает и тянет за собой, только на этот раз не в подземелье, а в небо. Летят они и летят где-то выше облаков, тоже ни зги не видно. То есть видно-то хорошо, просто зог никаких нет. Иногда самолёты редкие попадаются, а так – ни зги. А девочке неудобно стало, что она беседу с рукой не поддерживает, неприлично так долго молчать, и не нашла ничего лучшего, чтобы спросить:

– Рука, слушай, а как ты рукой вообще стала?

Рука аж дёрнулась от такого вопроса, чуть умные часы с неё не свалились. Переживает, бедняжка. Потом вздохнула и говорит:

– Хорошо, девочка, расскажу я тебе свою историю. В назидание. – И рассказала.

Оказывается, когда-то рука тоже была девочкой, которая очень любила фрукты. Прямо обожала. От бананов её оттащить было нельзя, апельсины каждый день ела, от винограда тоже не отказывалась, но больше всего девочка любила хурму. И лето ей никакое было не нужно, и Новый год, лишь бы поскорее наступила осень и сезон хурмы. Родители, конечно, хватались за голову, однажды даже кредит на хурму пришлось взять.

И вот как-то на рынке купили родители девочки три ящика самой вкусной в мире хурмы со скидкой. Вот, говорят, доченька, на балконе лежать будет, а ты понемногу ешь. Потом родители ушли в театр, а девочка взяла и за вечер слопала пятнадцать килограммов хурмы. И ещё шестьсот граммов мандаринов.

Тут голос руки погрустнел совсем, видно, трудно ей давались эти воспоминания. А девочка подумала, что она до такой степени только майонез любит. Чуть помолчав, рука продолжила:

– Никогда, девочка, слышишь, никогда не съедай пятнадцать килограммов хурмы зараз. После этого со мной произошло что-то похожее на взрыв, и я упала в обморок. А когда очнулась, от меня осталась одна рука. Левая, та самая, которой я хурму из коробок брала. И теперь очень неудобно открытки к Новому году писать, я же правша!

– А зачем ты меня в магазине за руку схватила? – поинтересовалась девочка.

А хурмячная рука ей и говорит:

– Так благотворительный проект у меня теперь такой. Международный. Помогаю девочкам, которые любят фрукты. Но слежу, чтобы не переедали.

Тут девочка с хурмой долетели до Австралии, и разговор пришлось свернуть.

– Смотри, – говорит хурмячная рука, – это Австралия, город Таунсвилл. Тут есть две достопримечательности: жабьи бега и манго. Вот тебе местные деньги, вон продавец манго. Много не ешь, но я специально тебя далеко увезла, в Австралию, чтобы ты после мексиканских фруктов успела проголодаться, так что опасность тебе не грозит.

Девочка купила себе манго, но после рассказа руки много есть не стала, всего пять штук осилила. Облизала пальцы и пошла смотреть жабьи бега – рука ей ещё двадцать минут выделила. А потом всё. Рука посмотрела на умные часы и заявила – пора домой. У неё в этот день ещё клиентки из Норильска, Архангельска и Магадана, где фрукты дороже, чем в Москве.

– Так, – сказала рука, – мы сейчас с тобой тут не очень далеко от одного места в Тихом океане, долетим на мне. Место это прямо напротив «Дикси» находится, через Землю напротив. Там секретный лифт есть. Мы под землёй до Москвы прямым ходом доедем, правда, придётся прямо через центр Земли мчать, но ты не беспокойся, лифт жаронепроницаемый. Только билеты надо покупать, а их каждый день ограниченное число в продаже.

А девочка спрашивает:

– А на нас хватит?

А рука отвечает:

– Ананасов тебе, девочка, теперь надолго хватит. А про билеты не знаю.

И они снова полетели над океаном и прилетели на платформу прямо в океане, где ничего не было, кроме билетной кассы. И девочка сама подошла к кассиру и говорит:

– А на нас билетов хватит?

А кассир по-русски ей и отвечает:

– Вас тут сегодня как ос!

– Кокос? – удивилась девочка. – Мне кокос не нужен, я к ним равнодушна, скажите, а на нас…

– Ананасовая девочка, – вздохнул кассир,– да знал я, что вы сегодня приедете, отложил вам два билета на лифт. Тебе семь лет есть? Хотя ладно, ты в сопровождении взрослого.

Девочка отдала ему в благодарность манго, которое захватила с собой из Таунсвилла, и они с рукой вошли в лифт. Там и правда народу набилось – как ананасов в бочке, еле утрамбовались. Долго-долго они падали вниз – или, наверное, скорее вверх? А девочка устала от всего этого путешествия и перелётов и задремала.

А когда очнулась, смотрит – она снова в том же «Дикси», и никакой хурмячной руки рядом нет. А она так и стоит у ананасов. К ней мама подбегает и давай верещать:

– Ты где была?! Я весь магазин обегала!

Девочке что тут было ответить? Наврала с три короба ананасов. Сказала, что искала на полке с консервами компот из ананасов кольцами. Но его не было.

Мама пошла на кассу, а девочка незаметно облизала пальцы, которые у неё ещё были сладкие, и с тех самых пор любит манго больше ананасов. А ещё с тех пор у неё дома живёт жаба Аделаида.

Сели мы пить чай. А по комнате большая тёмная муха летает и так жужжит, что чай и пряники в горло не лезут. Папа стал по комнате носиться, пытаясь муху догнать и убить. А муха увёртливая, куда там папе за ней угнаться! Он же даже десять тысяч шагов в день не проходит.

Папа запыхался и устал. Уселся на диван, весь красный, то ли от усилий, то ли от злости, и стал вызывать по телефону полицию и пожарных. Под мушиное жужжание.

Мама посмотрела на это, расстелила в углу коврик для йоги, уселась на него в позу лотоса и принялась медитировать, чтобы только муху не слышать.

Бабушка взяла пульт и включила телевизор погромче, чтобы заглушить муху. По телевизору давали кулинарное шоу. Телевизор теперь шумел куда сильнее мухи. Мама на своём коврике поморщилась от криков ведущего, вдохнула и глубже ушла в медитацию. На тот уровень, откуда не только зуда мухи, но и криков ведущего не слышно.

Дедушка со стула не вставал. Он сидел, наблюдал за усилиями папы, мамы и бабушки и повнимательнее присматривался к мухе. Потом как вскрикнет:

– Ба! Да это же Петька Переверзев из шестого «Б»! Точно, он, и зубы торчат, как у него шестьдесят лет назад, и нос картошкой, и уши лопоухие! Не изменился совсем!

Тут Димка тайком потрогал свои уши. Они у него тоже были выдающиеся. Как у мухи-Переверзева, если верить дедушке, и как у папиной сестры тёти Иры. Папа даже стишок про его уши сочинил:

Значит, когда-нибудь, если он станет мухой, его тоже смогут узнать! По ушам.

А дедушка радостно продолжал:

– Садись, Петька, выпей с нами чаю!

И тут муха перестала жужжать. Она чинно уселась за стол, достала из кармана очки с толстыми линзами и, прихлёбывая, принялась пить чай. Бабушка ей пирожков предложила, и муха с радостью согласилась. Бабушка, раз жужжания больше нет, выключила телевизор. В комнате наконец-то стало тихо, только чашки позвякивали да слышалось, как жуются пирожки и пряники. Стало так тихо, что мама открыла глаза и возмутилась. Ей в тишине медитировать неинтересно.

Тут приехали вызванные папой полиция и пожарные. Увидели, что проблема уже решена, и не стали ругаться, так как их тоже посадили пить чай с мятой. Рядом с переставшей жужжать мухой.

Вот что значит быть гостеприимными.

Димка прекрасно спал себе в своей дачной комнатке июльской ночью. Но в три часа ночи, когда уже поднималась заря, его разбудили родители. Они тихонько приоткрыли дверь, на цыпочках пробрались внутрь и с двух сторон попытались забраться в Димкину односпальную кровать. При этом каждый тянул одеяло на себя. Тут-то Димка и проснулся.

Сначала он испугался – в три часа ночи во взъерошенных родителях трудно было признать родителей. То ли родители, то ли грабители, кто их разберёт. Но потом он их всё-таки узнал.

– Вы чего? – испуганно прошептал Димка, когда родители забились в кровать с двух сторон, зажав его посередине. – Вам своей комнаты мало?

– Да у нас там муха! – воскликнул папа.

– И так жужжит, что мы не смогли уснуть, – подхватила мама.

– Как перфоратор, – продолжил папа. И быстро, пока мама не перебила, добавил: – Нет, мы проверяли, это точно не дедушкин одноклассник Петька Переверзев. Обычная муха, нос не курносый. Мы её поймать пытались, три часа за ней с книжкой и газетой носились, да всё без толку.

– И тогда мы решили перехитрить муху, – вклинилась мама. – Раз методы физического воздействия не работают.

– Мы заперли её в комнате, а сами выскочили! – торжествующе воскликнул папа. – Муха там теперь одна-одинёшенька! Жужжи не жужжи – никто не услышит! Мухин план провален!

– Пусть теперь попереживает, подумает о своём поведении! – подхватила мама.

– Перевоспитается! Это я придумал! – гордо сказал папа.

– Нет, я! – ответила мама.

И родители, сладко причмокивая, улеглись спать. Каждый тянул одеяло на себя.

В комнату залетела муха – и давай жужжать. Дедушка носился-носился за ней – то с книгой, то с газетой, – но потом понял, что все его усилия бесполезны, и расстроенно плюхнулся на стул.

Муха не хотела читать.

Даже на кухне было слышно, как в гостиной истошно жужжали мухи. Шум стоял страшный. Целый хор мух!

Димка вошёл в гостиную. Там мух было – комару негде упасть.

В центре комнаты стояла бабушка и волнообразно поднимала и опускала руки.

– Ты что это, бабуль? – заорал Димка, чтобы перекричать мух.

Бабушка обернулась. Вид у неё был – торжественнее не придумаешь.

– Это мох рух! – торжественно сказала она. – Ой, то есть хор мух! Репетируют. Готовимся к отчётному концерту. Во Дворце молодёжи. Я дирижирую. Ты не слышишь, что они поют «То берёзка, то рябина»?

Димка прислушался. Действительно, «бззз…» – это явно «берёзка». Димка присмотрелся и узнал дедушкиного одноклассника Переверзева, который к ним на чай с пряниками залетал. По бородавке на носу. Уши лопухом, торчащие зубы, нос картошкой – это всё приметы неспецифичные. То ли дело бородавки.

Бабушка снова обернулась.

– Видишь дедушкиного одноклассника Переверзева? – радостно воскликнула она. – В третьем ряду? Второй альт? Какой голос!

Димка снова прислушался. И правда, Переверзеву «бзз…» удавались особенно хорошо. От прилагаемых усилий вибрировали бородавка и уши лопухами.

Залетел в комнату комар – и давай пищать. Оглушительно. Даже кусать не пытается, явно хочет Диму оглушением взять. Пищит истошно: «пи-пи-пи».

А Дима взял да и тоже – как запищит! Громкопрегромко, так, что даже соседи этажом выше и этажом ниже заткнули уши. А соседи напротив решили, что кто-то из детей опять стащил из холодильника мороженое и неплотно закрыл дверцу, и побежали на кухню проверять.

А комар послушал-послушал Димино пищание да как упадёт замертво.

Димин дедушка, врач-терапевт, подошёл к комару, обследовал его стетоскопом, посчитал пульс.

– Комар впал в кому, – заключил дедушка. – От стресса. Теперь, наверное, из комариной комы только к следующему лету выйдет. А пока будет жить как овощ. Скорее всего, как огурец.

Тогда Димин папа взял комара в комариной коме и положил его на книжную полку в Диминой комнате. Рядом с гипсовым бюстом Пушкина, доставшимся от прабабушки. С полки, скорее всего, всё равно до следующего лета никто пыль стирать не будет. Так что комар сможет преспокойно лежать себе в своей комариной коме как овощ, пока не очнётся.

А нечего так пищать, даже если ты комар.

Папа увлёкся дачей и принялся сажать овощи на огороде. Посадил морковку, а она у него не в ширину с длиной стала расти, а только в длину. Тонкая, но очень длинная. Когда пришло время собирать урожай, её никак вытянуть из земли не могли, она всё никак не кончалась. Мама пыталась смотать морковку в клубок, но он всё время раскручивался. Тогда папа придумал достать старую катушку от проводов и наматывать морковку на неё. Так её всю зиму и хранили – на катушке. Когда мама готовила суп, она просто отмеряла от клубка по линейке десять сантиметров, отрезала, мелко рубила морковку и бросала в суп.

И добавляла репчатый лук. Который вырос не с выпуклыми боками, а с вогнутыми и был похож на огрызок от яблока. Или на катушку. Папа сказал, что если в следующем году морковка тоже будет длинная, а лук – вогнутым, то он будет морковку на луковицу наматывать.

А свёкла получилась квадратной и полой внутри. То есть пустой. В ней можно хранить луковицу, на которую намотана морковка.

А стручки зелёного горошка выросли круглыми. Как большие зелёные шары с пришитыми внутри горошинками. Эти шары похожи на новогодние игрушки, мы даже думали ими на Новый год ёлку украшать, но они же тоже зелёные, сольются с ёлкой.

А помидоры получились треугольными, их удобно на полке штабелями складывать, идеально стыкуются! Огурцы же оказались квадратными и плоскими, как порционный сыр для бутербродов. В них можно заворачивать помидоры, получается нечто, напоминающее японские онигири.

А клубника выросла спиралевидной, и мы сказали папе, что больше его к огороду не подпустим. Хватит уже этой смородины звёздочками и щавеля сердечками. Есть страшно.

Одному мальчику подарили набор для выращивания шампиньонов. Он делал всё по инструкции, поливал, как полагается, и однажды утром увидел, наконец, что в контейнере появились грибы.

Тогда он позвонил в школу. Он слышал, что, когда у человека гриб, ему ни в коем случае нельзя на уроки. Позвонил туда и объявил:

– У меня гриб!

– Тогда не приходи! Лечись! – ответили ему из школы.

Он удивился, но вызвал врача из районной поликлиники.

– Ты вроде не болеешь? – строго спросила врач, когда увидела мальчика.

– Конечно же нет! У меня гриб! – радостно ответил мальчик, схватил врача за руку и потянул в комнату. Там в контейнере радостно белели грибочки.

– Ой, какие миленькие шампиньончики! – воскликнула врач, не удержалась и стала тыкать в них пальчиком, тык-тык.

Шампиньоны были слегка резиновые и забавно пружинили. Врач потыкала ещё пару раз и всё-таки выдала мальчику справку. И так диагноз и указала: «Гриб». Потом посмотрела ещё раз на мальчика и сказала:

– Знаешь, хоть у тебя и гриб, а не грипп, ты, мальчик, какой-то бледненький. Скажи родителям, пусть купят тебе витаминчиков. – И спросила, как набор для выращивания грибов называется, чтобы потом заказать его на «Озоне».

Поскольку врачи пишут как курица лапой, школьная медсестра увидела в справке «гри…», не стала разбирать курино-врачебный почерк дальше и положила справку в толстую папку со всеми остальными справками.

А добрая участковая врач мальчика даже от физры освободила. На две недели. И он в освободившееся время из наборов ещё микрозелени навыращивал. И стал присматриваться к помидорам и ананасам.

Мама купила в магазине маракуйю и предложила нам с папой попробовать.

– Ма-ра-куйя, – опасливо протянул папа, косясь на коричневый фрукт, лежащий на блюдечке. – Звучит как барракуда. Как бы она меня не съела.

– Что-то на яйцо похоже, – обратил внимание я. – Как его едят?

– Как яйцо и едят, – ответила мама. – Нужно разрезать ножом и есть содержимое ложечкой.

– Давай сюда эту марракуду! – распорядился папа. – Всё-таки я главный мужчина в доме!

Он взял маракуйю в руку и потихоньку постучал по ней пальцем, опасаясь, видимо, что сейчас из коричневого яйца вылупится змея или даже динозавр. Или гигантская многоножка, или малёк рыбы-удильщика, или минога-присоска, или… Да много кто может из него вылупиться, мы недавно энциклопедию самых страшных животных читали.

Но секунды шли, а из яйца никто не появлялся. Может, его высиживать надо сначала, чтобы из него что-то вылупилось, как знать? Папа подождал немного, но высиживать не стал, а схватил нож и довольно осторожно принялся резать фрукт. А вдруг эта барамайя внутри уже готова вылупиться и просто хочет застать нас врасплох?

Однако внутри не оказалось ни динозавра, ни змеи, ни марракуды, ни барамайи. Внутри была желтоватая кашица с семечками, на вид совершенно безобидная.

Папа взял чайную ложку, зачерпнул маракуйевой массы и очень медленно положил в рот, как будто всё равно опасался, что из семечек что-нибудь ещё может вылупиться. Только оно из вредности ждёт, когда папа положит его в рот.

Но всё было спокойно.

Папа закрыл рот и принялся аккуратно пережёвывать экзотическую кашу. Внезапно лицо его искривилось.

– Что такое? – засуетился я. – Марракуда колется?

– Эта ваша марракуда – ужасная кислятина! – невнятно заключил папа, сделал паузу и неохотно проглотил то, что было у него во рту.

Я тоже быстро схватил ложку и зачерпнул жёлтую массу из второй половинки маракуйевого яйца. И тоже скривился. Кислятина, и правда! И с косточками!

А мама обиделась.

– Вы не способны, – сказала она, – оценить что-то новое, что находится за пределами вашего эмпирического опыта (это она, наверное, к папе обращалась). Не видать вам ни питахайи теперь, ни карамболя, ни личи. Буду покупать в осенне-зимний период одни яблоки.

– И чипсики! – попросил я.

Мама купила всей семье билеты в театр. На детский спектакль.

Папа пытался отказаться – вышел он уже из этого возраста, неинтересно ему. Но мама сказала, что психологи рекомендуют ходить всей семьёй, чтобы были общие темы для обсуждения. А то нам нечего в семье обсуждать, ага. То нас соседи затопят, все семейные деньги уйдут на ремонт, и мы будем неделю есть макароны. То кот съест эластичную резинку, все семейные деньги уйдут на ремонт кота, и мы будем неделю есть макароны. То папа потратит все семейные деньги на набор инструментов, и мы будем неделю есть макароны. То мама потратит все семейные деньги на сумочку, и мы будем неделю есть макароны… Но вслух я этого не сказал, и мы втроём пошли в театр.

Спектакль был про какого-то кролика, который в первом акте пропал, а во втором нашёлся, как всегда в детских историях бывает. Я сидел довольно терпеливо, потому что в антракте обещали буфет. Или в буфете обещали антракт, что-то вроде этого, я ещё плохо знаю театральные слова. Но, когда мы в буфет заглянули, мама сказала, что с такими ценами лучше мы перекусим яблоками, которые она принесла из дома. И все пошли в туалет мыть руки – мы с папой в мужской, мама одна в женский.

В туалете висели флаконы с мылом, чтобы мыть руки, и кремом, чтобы смазывать руки после мытья. Около них – таблички. Таблички объявляли, что театр спонсирует косметическая компания, поэтому мыло пахнет какими-то не-ро́-ли, а крем – па-чу́-ли. Пахли они очень интенсивно, можно даже сказать – воняли.

Я спросил у папы, что такое эти нероли и пачули. Папа ответил, что пачули – это восточное парфюмерное снадобье. Его часто в духи добавляют. А что такое нероли, не знал даже он, хотя вечно хвалится своим словарным запасом. Мы с папой, конечно же, никаким кремом руки мазать не стали, ещё чего, вонизм такой. Просто посушили под сушилкой.

На выходе из туалета нас ждала мама. Она растирала руки – естественно, разве могла она упустить возможность намазюкаться какой-то пахучей гадостью! Я потянулся к папе и сказал:

– Смотри, втирает в себя этот крем, чтобы мерзкий нероли поглубже впитался!

Папа скривился.

– Что это вы там обсуждаете? – спросила она.

– Нероли, – буркнул я.

И тут мама взорвалась. Она так мечтает сделать из меня образованного человека, прикладывает к этому столько усилий! Как я думаю, во что ей обошлись эти билеты? (Тут мама даже немного поразмахивала руками, и вокруг сильней завоняло пачули.) Их, билеты, ещё и отлавливать пришлось, потому что спектакль очень востребованный! А я ей вот так в лицо кидаю, что ЭТО НЕ РОЛИ! И ещё с такой недовольной физиономией! Между прочим, некоторые актёры играли очень даже хорошо, вот, например, кролик! А мне, видимо, кроме компьютерных игрушек, ничего не надо, так и проживу всю жизнь, уткнувшись в монитор! Мог бы хотя бы из уважения к маме, потратившей время и силы на организацию этого похода в театр, промолчать и не говорить «НЕ РОЛИ!».

Тут папа прервал мамин монолог, достойный сцены и даже, может быть, главной роли. И объяснил, что мы обсуждали не «не роли», а нероли, ту самую вонючку, которой пахнет мыло в туалете.

Мама немного подуспокоилась, хотя не до конца. И растолковала нам, что нероли – это эфирное масло, которое получают из цветков дикого апельсина, очень ценное. Больше нужно книжек читать и в театры ходить, тогда у нас словарный запас расширится. В театре вон его даже в туалетах расширяют.

Пока мы спорили, прозвенел второй звонок. Мы по-быстрому сгрызли яблоки и, пованивая кто нероли, кто пачули, пошли в зал – смотреть, как спасут кролика. Мама приказала следить за действием внимательно, потому что после спектакля у нас будет обсуждение. На этот раз будем обсуждать роли.

Дедушку хлебом не корми – дай позаниматься Димкиным образованием. Вот и сейчас дедушка показывает на висящую на стене репродукцию картины и строго вопрошает: «Как звали художника?»

На тёмном фоне картины толпятся какие-то люди в старинных одеждах, причём так тесно и кучно, что почти никого нормально разглядеть нельзя. На мужчине спереди – совершенно немужественный гигантский белый воротник, бриджи, чулки и, если Димке не изменяет стопроцентное, по мнению окулиста, зрение, туфли на каблуках. Димка силится вспомнить имя художника, которое дедушка неоднократно повторял. Великого, естественно, – на дачной кухне же вешают репродукции сплошных шедевров. Видимо, чтобы удовлетворять стремление мух к высокому – к варенью и искусству. Иногда и не знаешь, это картина такая старая или мухи так её залюбили.

– Мбр… ндт… Там было что-то похожее на ревматизм с мембраной… – робко бормочет Димка.

Дедушка возмущён до глубины души.

– Ревматизм! С мембраной! Сам ты ревматизм с мембраной! Да это Рембрандт ван Рейн, великий голландский художник, чтоб ты знал! А картина – это его шедевр, «Ночной дозор»! Позор!

Мама, папа и бабушка смеются над рифмой «дозор-позор».

– Кстати, – добавляет папа, который всегда всё про всё знает, – позор на самом деле не ночной, а очень даже дневной. Это у вас репродукция старая. Лет десять назад картину реставрировали, сняли старый слой лака, и оказалось, что это лак тёмный был, а действие картины на самом деле происходит днём.

– Вот и я говорю, – подхватывает мама, – что об уборке забывать нельзя. Много всего интересного можно узнать… И обнаружить. Это и музеев, и дворцов, и дачных кухонь, и обычных квартир касается.

Мама все разговоры сводит к уборке. А бабушка, кстати, – к ревматизму.

Димка в августе поехал к маминым родителям на дачу. Глядит, а у дедушкиного и бабушкиного соседа на участке растёт раскидистое грушевое дерево. И груши на нём большие, золотистые, наливные, так и манят. Меньше, конечно, чем гамбургеры и кока-кола, но подманивают.

А дедушка заметил, какие взгляды Димка бросает на груши, и говорит:

– Знаешь, внучек, загадку: висит груша, нельзя скушать? Что это такое?

– А чего тут не знать, конечно знаю! – гордо отвечает Димка. В кои-то веки он знает, о чём спрашивает дедушка! – Электрическая лампочка!

А дедушка в ответ:

– Как бы не так! Висит груша, нельзя скушать – это груша, которая висит на дереве соседа! Вижу, как у тебя глазки-то бегают! Смотри у меня! Знаешь, что в Библии сказано? «Запретный плод сладок!» Человеку всегда хочется того, что нам не принадлежит, но запомни: это чужие груши! Чтоб я тебя близко к ним не видел, усёк?

Однако через недельку дедушка уехал в город на пару дней по делам, сосед тоже куда-то отлучился, и Димка с мальчишками проникли в соседский сад. Сорвал он наконец-то грушу, вонзил в неё зубы, и… и тут лицо у него скривилось. Жуткая кислятина!

У нас на даче растёт яблоня. Старая-престарая. Её посадил ещё мамин дедушка. Дедушка Боря, мой прадедушка, которого я ни разу не видела.

Яблок на этой яблоне почти не бывает. Так, штук пять, или три, или даже одно.

Папа много раз предлагал яблоню выкорчевать и посадить новую. Но мама не соглашается. Потому что она прадедушкина. Как и старый, грубо сколоченный стул, который смастерил прадедушка. Мама ставит на него чашку, когда чаёвничает на качелях. Папа и стул хочет выбросить, чтобы купить вместо него современный столик, но мама не разрешает.

А в конце лета мы снимаем с яблони все те несколько яблок, которые она наплодоно́сила.

Если яблоко одно, то мама делит его на всех.

И мы с восторгом его едим.

Потому что оно одно.

Потому что это не просто яблоко.

Потому что оно дошло к нам от прадедушки.

Потому что мы ждали его всё лето.

Потому что это яблоко-восторг.

У нас теперь есть новая дача, которую купил папа. А бабушка с дедушкой остались жить на старой.

Папа с мамой ударились в сельское хозяйство: у нас и клубника, и ранние огурцы с помидорами в парниках. Клубники много-премного. А у бабушки мало, потому что кустики старые, да и бабушка теперь не может так же хорошо за ними ухаживать, как раньше. Огурцы не созрели ещё, а помидоров и вовсе нет.

Папа собрался отправить меня и маму на несколько дней к бабушке и спросил бабушку, что передать.

«Пусть Лера (это моя мама) привозит Арину (это я) с корзинкой клубники, – написала бабушка. — Экологически чистой. Пирожков не надо. Мы, современные бабушки, не едим глютен. Да, и панамку свою красную пусть Арина не забывает».

Но бабушка перепутала. Я не люблю панамки, у меня красная бейсболка. Я не Красная Панамочка, я Красная Бейсболочка. Внучка бабушки, которая ест только безглютеновые пирожки, а ещё лучше – клубнику. Экологически чистую.

Папа взял на неделю отпуск и приехал к нам с мамой на дачу. Сказал, что будет спать до десяти утра, и запретил себя будить. И горе, предупредил, тем, кто будет шуметь до десяти утра включительно.

И надо же такому случиться, чтобы в половине пятого утра к нам прилетел дятел. Он как-то давно весной уже прилетал и стучал. Но тогда было холодно, лил дождь, и мы не стали выходить на улицу, чтобы проверить – это труба от ветра колотится о стенку или птица долбит деревяшку.

А сегодня папа, который мечтал спать всю неделю всласть, проснулся в 04:30 от ужасающе громкого стука. Стук, потом рассказывал он, был такой, словно его транслировали через колонки на рокфестивале. Кстати, неужели папа бывал на рок-фестивалях?

Сначала папа пытался просто накрыть ухо подушкой. Но стук был таким сильным, что от него вибрировал весь дом. Папа недоумевал: что же это такое может быть? Он же строго запретил всем шуметь.

Но потом папа понял, что звук доносится с улицы. Он надел тапочки и вышел в пижаме во двор. На длинной-предлинной палке, к которой крепилась антенна, сидел дятел и самозабвенно её долбил. Тук-тук. В формате Dolby Surround, как в кинотеатре. И не останавливался.

И папа не стал прогонять дятла, потому что спугнуть его можно было только шумом. А папа не хотел нас с мамой будить в 04:30 утра, раз мы дятла не слышим.

Мама потом сказала, что надо было тапком кидать. Это тихо и действенно. Мамы в этом разбираются лучше пап, те бесшумно не умеют. А ещё мама сказала, что дятел наверняка хотел починить антенну. Она уже месяц как не работает, а у папы всё руки не доходят.

А папа сказал, что такого громкого будильника, как дятел, у него в жизни не было. Ни на айфоне, ни на айпаде, ни на умных часах, ни даже в детстве, когда будильник был механический, большой и подпрыгивал, если звенел.

Мама встречала Соню у школы после уроков. Как только Соня вышла из школы, на небе вдруг появилась чёрная-пречёрная туча. Такая чёрная, что почти даже синяя. Мама полезла за зонтиком.

– Бесполезно! – махнула рукой на зонтик Соня. – Ты что, не видишь, что это туча заданных уроков?

Мама присмотрелась. И действительно, из тучи там и сям торчали цифры из задач по математике, слова-синонимы, стихи про осень, картинки с подписями на английском, птицы Арктики, пустые альбомные листы, лягушки-оригами и ещё много всякой всячины. Мама взяла Соню за руку и сделала с ней шаг вперёд – туча тронулась за ними.

– От неё не убежать, – шепнула Соня, пнув красной туфелькой горку жёлтых осенних листьев, которая красиво разлетелась, как фейерверк. Она явно уже пробовала сбегать от тучи заданных уроков.

Мама прикинула. Заданий в туче было часа на три, не меньше. Это если Соня сразу сообразит, что́ именно художник нарисовал в учебнике по английскому, и вспомнит эти слова. Мама вздохнула, убрала зонтик, и они с Соней пошли по направлению к дому. В сопровождении тучи.

Туча ненавязчиво подождала их у магазина, пока они покупали хлеб, апельсины и колбасу. Потом проникла за мамой и Соней в подъезд, но в лифт не уместилась и сама поплыла на седьмой этаж, где жили мама, Соня и папа. Затем она втиснулась в дверь и повисла в Сониной комнате, прямо над письменным столом. На кухню туча не выбралась, дала Соне спокойно съесть суп и котлеты. А потом началось: Соня делала уроки, и в туче постепенно таяли цифры, испарялись буквы, сгорали синонимы, пропадали птицы Арктики… Пока туча не рассосалась почти совсем, оставив только лёгкое облачко английских слов. А потом исчезло и оно. И Соне даже было тучу уроков немного жаль. Впрочем, Соня знала, что завтра будет ещё одна такая же туча. А иногда этих туч будет так много, что они заслонят от неё солнце.

Но эти тучи обязательно превратятся в маленькие воздушные облачка, а потом и совсем растают.

Жила-была одна девочка, которой однажды на Новый год подарили огромный конструктор лего. И эта девочка была от конструктора в таком восторге, что достала из коробки абсолютно все детальки, разложила их по комнате и принялась собирать из них всё, что приходило ей в голову. Когда мама зашла в комнату, она схватилась за голову и вскрикнула:

– Боже, какой бардак!

Конечно, для мам подушечка на кресле чуть криво лежит – уже бардак. Но тут девочка и правда постаралась: детальками конструктора были усыпаны весь пол и остальные горизонтальные поверхности. Конструирование поглотило все мысли девочки, и она перестала обращать внимание на что-либо, кроме лего. Шкаф был открыт, из него свисали легинсы, а между стопками худи тоже виднелись детальки. Футболки были раскиданы по всей комнате, одна даже висела на кактусе, который стоял на подоконнике. Цветными детальками были пересыпаны книги на полках. Вазы тоже были до краёв засыпаны лего. Мама отправила фотографии бардака бабушке, бабушка – тёте и дяде девочки, тётя и дядя – своим детям, двоюродным братьям и сёстрам девочки… И все увидели: бардак был настолько ужасным, что… не мог не восхищать. Он был удивительным!

Вскоре слава бардака распространилась так далеко, что репортаж о нём показали по центральному телевидению. И конечно, к девочке один за другим стали приезжать блогеры, брать у неё интервью и снимать ролики. А в одном популярном журнале вышла статья с фотографией под заголовком «Лучший в мире бардак». Одна фирма даже наняла трёх инженеров, чтобы они изучили бардак по фотографии, и выпустила книгу «Секреты идеального бардака». С подробной инструкцией. И многие дети пытались бардак повторить – но всё безуспешно. Такой образцовый бардак был совершенно неповторим.

А потом эта девочка взяла и собрала из конструктора вертолёт. Для него понадобились все-все до единой детали. И бардак исчез. Но о нём все помнили. А девочка стала инженером, и, когда у неё родились внуки, они приходили к ней и спрашивали: «Бабушка, а это правда, что тебе удалось создать идеальный бардак?» И бабушка отвечала «Правда!» и показывала внукам фотографии из соцсетей. И внуки восхищались. Но, как они ни пытались, ни один, ни один из них так и не сумел бабушкин бардак повторить.

В школе третьекласснику Васе задали написать сочинение на тему «Моя семья».

«Мой папа – художник, – написал Вася, – он рисует картины и работает в мастерской у нас дома. Я очень люблю проводить время с папой. По вечерам я часто помогаю ему делать подделки».

Учительница Мария Васильевна прочитала сочинение и задумалась. Дело в том, что муж Марии Васильевны – дядя Петя – был следователем, работал в отделе преступлений в сфере искусства. В последние недели он занимался делом о подделке картин художников Васнецова и Репина. Вчера вечером дядя Петя пришёл домой в десять вечера, съел картошку с мясом и свалился спать от усталости. Но перед этим успел рассказать жене, что следы преступников ведут как раз в их район. Тот самый, где находится школа и где живёт третьеклассник Вася. «Хм!» – сказала Мария Васильевна.

Вечером следующего дня, когда папа с Васей были в мастерской, в дверь постучали. На пороге стояли трое мужчин в форме, среди которых был и дядя Петя.

– Сергей Александрович, – строгим голосом обратился к папе дядя Петя, – на вас поступил СИГНАЛ.

– Какой сигнал? – удивился папа.

– Сигнал, что вы делаете подделки, – сказал дядя Петя и протянул Васину тетрадку, открытую на странице с сочинением (вся страница была в красных пометках). Папа прочитал. Посмотрел на Васю, на дядю Петю, потом опять на Васю.

– И в кого ж ты у меня такой безграмотный? – наконец вздохнул папа и обратился к следователям: – Пройдёмте в мастерскую.

На столе в мастерской лежали поделки, которые Вася с папой сделали за последнюю неделю: вертушка из фольги для бабушкиной дачи – она так красиво крутится, когда дует ветер! Шкатулка в технике декупаж для маминых серёжек. Расписанное розами блюдо в подарок однокласснице Ане.

– Запомни, – обратился папа к Васе, – все эти вещи называются поделками. С одной буквой «д». А «подделки» – с двумя «д» – это картины, которые кто-то написал, чтобы выдать за произведение знаменитого художника. Понятно?

– Понятно, – ответил Вася. – Пап, мне очень нравится натюрморт с яблоками, который ты нарисовал, можно я его подделаю?

Одна мама сказала дочке на детской площадке:

– Ты моя конфетка! Ты мой кексик! Ты не замёрзла?

А другая мама возмутилась:

– Ну разве можно детям столько белого сахара?

И позвала свою дочку:

– Тыковка моя! Ягодка дорогая! Собирайся, нам пора!

Эта мама – за полезную еду.

Каждое четвёртое воскресенье месяца наша мама обязательно совершает шестой подвиг Геракла.

На самом деле мама всего лишь устраивает дома генеральную уборку, но называет она её разгребанием авгиевых конюшен – в честь конюшен древнегреческого царя Авгия. Эти конюшни не знали ни совка, ни лопаты, пока не пришёл Геракл и не очистил их, совершив свой шестой подвиг. Кстати, мама утверждает, что параллель с Гераклом тут полная, потому что она, как и Геракл, тоже не получает никакой награды за свой героический труд. Мы же с сестрой уборке только мешаем, поэтому мама вызывает дедушку и просит отвести нас погулять часа на четыре, пока они с папой проводят в квартире археологические раскопки при помощи пылесоса, тряпки и «Пемолюкса».

Мы с Ташей всегда сопротивляемся, особенно с октября по апрель. Кому в дождь, снег и слякоть охота тащиться в парк Горького или на Красную площадь? И тогда дедушка предлагает навестить мумию в Пушкинском музее. Потому что знает, что на мумию мы пойдём смотреть в любую погоду.

Мумия безмятежно лежит в саркофаге четвёртую тысячу лет, из которых сто – в нашем музее. А мы каждый раз стоим над ней затаив дыхание и ждём, что она вот-вот проснётся. И что мумия кошки, выставленная перед ней, выгнет спинку и скажет «мяу». Между прочим, не все ребята из нашей школы видели мумию вживую. А Таша уже так привыкла приходить к мумии, что рассказывает ей обо всех своих школьных делах, как подружке. Хотя я устал повторять, что наша мумия болтовни не любит, потому что она – древнеегипетский жрец. И что жрец – это не тот, кто обжирается, а посредник между миром людей и миром богов. Впрочем, Таше простительно не знать, кто такой жрец, ей же всего восемь, а вот мне одиннадцать, и я уже проходил по истории Древний мир.

Так ничего и не дождавшись от мумии, мы каждый раз на цыпочках уходим и идём в Итальянский дворик музея, где едим принесённое из дома печенье под пятиметровой копией статуи Давида (который из Библии) работы Микеланджело. С ним, кстати, Таша тоже разговаривает. С Давидом, я имею в виду, не с Микеланджело. Странно было бы говорить с тем, кого нет рядом, а этот Микеланджело умер давным-давно, от него даже мумии не осталось.

Однажды, когда мы с Ташей уже вернулись из школы, а родители ещё не пришли с работы, в нашу дверь позвонили.

За дверью стояла… наша знакомая мумия. В одной руке она держала кошку, в другой – синий зонтик в зелёный горошек. С зонтика стекали капли дождя. Древние бинты, которыми была спелёнута мумия, намокли, местами раскрутились и, грязные, волочились за ней по полу.

– Зд-д…равствуйте! – как можно вежливее постарался сказать я. Хотя и не был уверен, что мумию можно поприветствовать таким образом. Ведь «здравствуйте» – это пожелание здоровья, а мумии оно вроде как уже и ни к чему. К тому же я не был убеждён, что мумия понимает по-русски, а древнеегипетским я совсем не владею. Куда мне, у меня даже по английскому три с минусом. На всякий случай я добавил «хэллоу».

Мумия кивнула и протянула мне кота, потом сложила зонтик, стряхнув с него воду.

– Простите, ради Осириса, что мы без приглашения, – глухо проговорила она на чистейшем русском языке, по-московски растягивая «а». Нахваталась, видно, за сто лет в нашем музее. – Но вы всегда приходите к нам в гости, когда у вас дома генеральная уборка. А сегодня в нашем музее санитарный день – проветривают и моют помещение. Мы подумали: почему бы не зайти к вам? А то давно уже лежим, надо бы и кости размять.

– Проходите, – радостно сказала Таша, притаившаяся у меня за спиной. – Чай будете? Вам чёрный? С сахаром? Лимон класть?

Мы просушили мумию обычную и мумию кота феном и посадили их в кресло-качалку. Таша подумала-подумала и принесла из родительской спальни комнатную пальму юкку. К чаю мы предложили мумии финики – на упаковке как раз было написано «Made in Egypt». Коту налили молока и дали сосисок.

– Чем бы вы хотели заняться? – поинтересовался я. – Можно поиграть в шахматы.

– В Древнем Египте не было шахмат, – толкнула меня в бок Таша. – Не путай с Древним Китаем!

Таша ходит в шахматную секцию и думает, что очень умная.

– Есть у меня одно желание, – мечтательно протянула мумия, подоткнув между делом размотавшиеся бинты и отправив финик туда, где предположительно должен быть рот. – Дома, в Египте, мы играли в мяч. Я знаю, что у вас есть похожая игра. Однажды ты, стоя надо мной, рассказывал Таше, как забил гол.

Вот оно что! Мумия любит футбол!

Я включил телевизор, где как раз «Барселона» играла с «Реалом». Пока Таша, которая футбол не любит, но любит кошек, тискала мумию кота, Ямаль успел забить целых три гола – два с игры и один с пенальти. Мы с мумией от души кричали «Гоооол!» и «Уррра!», и я даже дал ей поносить фирменную майку «Барселоны» с номером Ямаля.

Через полтора часа, выпив ещё две чашки чая с чабрецом и уяснив, что такое пенальти и офсайд, мумия засобиралась домой.

– Тяжело, знаете, – объясняла она, – долго находиться в сидячем положении, мы с котиком уже давненько никуда не выбирались. Почти четыре тысячи лет лежмя лежим.

Мы собрали гостям с собой фиников и сосисок и, провожая у двери, подали высохший зонтик, синий в зелёный горошек.

– Простите, – застенчиво проговорила мумия, – а можно попросить у вас билет на метро? По дороге к вам мне долго пришлось доказывать сотруднице метрополитена, что я уже на пенсии.

Мы дали мумии денег на билет в один конец и посадили новых друзей в лифт, убедившись, что он пустой. Не хватало нам ещё проблем с соседями. Они у нас не такие стойкие, как контролёры в метро.

– Кстати, – сказала на прощание мумия, – Давид просил вам передать, чтобы в следующий раз вы угостили его печеньем. Он давно обижен – вы ни разу ему и крошки не предложили.

Таша пообещала, что в следующий раз обязательно захватит для Давида «Юбилейное» в шоколаде.

– А мне ещё фиников тогда принесите, – смущённо попросила мумия. – Будем считать, что в жертву богам.

Закрыв за ней дверь, сестра в раздумьях облокотилась о стену.

– А если в следующий раз вместо мумии к нам нагрянет Давид? Мы не сможем пригласить его в дом, он же в дверь не пройдёт! Надо будет его предупредить – пусть лучше приезжает летом на дачу. Устрою для него чаепитие в саду!

Дело было в начале декабря. Пушкинский музей засыпáл снежок. Сильный ветер раздувал рекламную растяжку с надписью «Древний Египет: выставка из собрания Каирского музея. С 15 декабря по 15 марта…» (А год проведения выставки залепило снегом.)

– Рех-хету!

– Рех-хету!– раздавалось в тишине пустого зала.

Стояла ночь. Пушкинский музей был закрыт. В нём не было ни единой живой души, кроме охранников, конечно, которые следили по мониторам, чтобы в музей не проникли грабители, и два раза за ночь совершали обход. Но древнеегипетский зал охранники старались обходить стороной.

Потому что там лежала мумия.

Неужели охранники боятся мумии? – спросите вы. Ну конечно нет! Охранники мумии не боятся, они же взрослые и вооружены. Так, побаиваются немного! Побаиваются и на всякий случай лишний раз к ней в зал не заходят. А теперь, когда в центральном зале музея готовили выставку древностей из собрания Каирского музея, приехавшую из самого Египта, охранники старались и его обходить стороной.

– Рех-хету! – снова раздавалось в тишине пустого зала.

Это та самая мумия, которой побаивались взрослые дяди-охранники, разговаривала во сне.

Как мы помним, до недавнего времени мумия вообще молчала. За целых 4000 лет и словечка вслух не произнесла! Из собеседников у неё был лишь котик, но зачем мумии говорить с котиком, если хозяева и коты понимают друг друга телепатически? Мумия с котиком прекрасно обменивались мыслями без всяких слов. Но не так давно у мумии появились друзья из посетителей музея – брат и сестра, Игорь и Ташка, и мумия наконец-то смогла поговорить. С ними мумия разговаривала на русском, которого за сто лет лежания нахваталась от посетителей. А вот по-древнеегипетски и вслух мумии было поговорить совершенно не с кем. Иногда ей снились сны на родном языке дельты реки Нил, и тогда она вертелась в своём саркофаге и бормотала полузабытые древнеегипетские слова. И даже целые стихотворения, которые в детстве рассказывала в древнеегипетской школе у древнеегипетской доски. Особенно про осень. Представляете, за 4000 лет в школьном образовании почти ничего не изменилось, древнеегипетские дети тоже читали наизусть стихи про осень! Ведь осенью в Египте заканчивался разлив Нила, и каждый древнеегипетский поэт считал своим долгом написать про это стихотворение, прямо как русские поэты про золотую осень или первый снег.

Эти стихи и учили древнеегипетские дети, параллельно мастеря поделки из природных материалов. В основном из папируса.

– Рех-хету!

Мумии в эту ночь снился какой-то кошмар, потому что она опять крутилась и ворочалась в своём саркофаге. Подушка давно сбилась в сторону. «Какая подушка?» – удивитесь вы. А такая. Конечно, 4000 лет мумия спала – сначала в пирамиде, потом в музее – в своём саркофаге без всяких подушек. Казалось бы, странно: древние египтяне отправляли с мумиями в загробный мир столько нужных вещей, возводили такие сложные в строительстве пирамиды – а про такую мелочь, как подушечка под голову, не подумали. Мумия за столько лет прямо извелась, бедняжечка. «Я же не индийский йог, – телепатически передавала она котику, – чтобы спать практически на гвоздях!» И так она маялась и маялась до тех пор, пока внимательная девочка Ташка не подумала, что мумии, наверное, без подушки лежать в саркофаге неудобно. Представляете? Столько столетий учёные умы древнеегипетские древности изучают, сколько музеев понаоткрывали, сколько книг седые академики понаписали, а о простом человеческом комфорте для мумии не подумали!

– Рех-хету! – снова раздалось в тишине пустого зала. Кошмар мумии был, скорее всего, про то, как она рассказывает у доски стихотворение про осень. Выше тройки она обычно не получала, и это побудило её заняться ораторским искусством и – впоследствии – стать жрецом.

Вдруг мумия перестала бормотать, открыла глаза (вернее, то место, где раньше у неё были глаза) и резко села в саркофаге. Со стороны соседнего зала, вавилонского, раздавались какие-то звуки. «Неужели охрана? – удивилась мумия. – После той шуточки?»

Мумия стала, надо сказать, от нечего делать большая шутница. И она была совершенно уверена, что после того, как она как-то ночью развлечения ради позавывала как привидение, охранники к ней и носу не покажут… Но мумия явственно различила шаги. Кто-то приближался к её залу. Мумия снова улеглась в саркофаг, спрятала подушку и притворилась спящей.

– Месу! – донеслось до её слуха.

Мумия не могла поверить своим ушам, вернее, тем отверстиям, где раньше у неё были уши. Кто-то в музее говорил по-древнеегипетски!

Мумия слышала от хранителей и посетителей, что скоро откроется выставка экспонатов, приехавших из Египта. Но выставку только недавно начали собирать, и мумия пока не знала, что и – возможно – кого на неё привезли.

– Месу! – снова донеслось до бывших ушных раковин мумии.

Теперь этот голос нельзя было не узнать. Мумия снова резко села в саркофаге, отодвинула бинты с того места, где у неё 4000 лет назад были глаза, и удивлённо произнесла по-древнеегипетски: «Мама?»

И действительно: в центре древнеегипетского зала стояла другая древняя мумия. Собственно, все древнеегипетские мумии – древние. Но, поскольку наша мумия и сама была мумией учёного человека, она могла довольно точно сделать атрибуцию – то есть определить возраст мумии. А уж если речь идёт о собственной матери… Тут мумия могла с точностью сказать, что эта мумия была на двадцать лет её старше! И действительно, бинты на ней болтались старомодные. У ног примостилась мумия поменьше – котик.

– Месу!!! (то есть, в переводе с древнегреческого, «Сынуля!!!») – завизжала новая (то есть вновь появившаяся в музее) мумия и бросилась к саркофагу. Передвигаться у неё получалось не очень хорошо, она мельтешила, как японские гейши, потому что ноги были спелёнуты, как у младенцев. И тем не менее она демонстрировала чудеса шустрости. Котик мельтешил за ней. – Родименький!!!

Мумия мамы добралась до саркофага и теперь, выпростав руки из-под пелёнок (какая мумия не умеет этого делать), вовсю обнимала своего мальчика. Да, вы удивитесь, но наша мумия была мальчиком! Впрочем, не совсем мальчиком – когда мальчик превратился в мумию, ему было хорошо за пятьдесят. Но для мам мы всегда дети.

– Похудел-то как! – запричитала мама.

Рука её нырнула куда-то вглубь бинтов в районе подмышки и достала оттуда упаковку фиников, три апельсина и два спелых манго. Всё это она сунула сыну.

– Вот, гостинцев тебе привезла! – И давай обнимать, тискать, целовать…

Все бинты на сыночке в разные стороны от объятий разъехались. Затем мумия мамы отстранилась и запричитала:

– А что же ты без шапки и шерстяных носочков-то? Я твоему отцу и бабушке говорила всё время: как же там наш мальчик, в этой холодной стране, наверняка ходит без шапки, отморозит себе уши! Ну ладно, ушей нет (тут мумия мамы нежно погладила то место, где раньше у сына были уши), но внутриушная инфекция ведь может быть? Может! Отит, например!

Мумия мамы снова запустила руку куда-то вглубь своих бинтов и извлекла из них вязаную шапочку и носки, украшенные, конечно, узором, в котором повторялись по кругу три мотива: скарабей – лотос – символ «анкх», скарабей – лотос – символ «анкх».

– Это тебе от бабушки Анхефентут Аменхотеповны!

«Анубис знает что! – раздражённо подумала мумия сына. – Древняя, как Нил, история! Вот так растёшь, учишься, совершенствуешь каллиграфию, становишься жрецом, нарабатываешь авторитет… Получаешь хорошую зарплату, на которую можно покупать литрами благовония… А потом умираешь, тебя бальзамируют – и вот ты снова ребёнок для мамы и бабушки, и они снова с тобой сюсюкают…»

Тут мумию жреца немного передёрнуло. Но в этот момент мумия мамы кое-что вспомнила.

– Пирожки!!! – торжественно воскликнула она. – Бабушка же передала тебе пирожков!

И мумия мамы в очередной раз запустила ру-ку в бинты и выудила оттуда кулёк с пирожками. На каждом из пирожков красовался узор «глаз» – символ Осириса. В пирамиду с любой бабушкой, конечно же, укладывали муку, яйца, сахар и всё необходимое для выпечки.

Кто же не любит пирожков от бабушки? Мумия жреца, конечно же, схватила пирожки и жадно стала их есть, роняя крошки на пол. «Ничего, уборщицы уберут», – думала мумия жреца. Даже через 4000 лет после жизни он не оставлял своих аристократических жреческих замашек.

В этот момент мумию жреца отвлёк новый шум в зале. Шум был удивительно похож на кошачье мяуканье. Мумия жреца с мумией мамы посмотрели туда, откуда доносились звуки. И увидели, что это мумия-кошка передавала мумии-сыну кошки шапку, носки и пирожки.

«Все мамы одинаковы», – подумала мумия жреца и вздохнула тем местом, где у неё когда-то был рот.

А мумия-мама тем временем рассказывала ей последние египетские новости. Ну как последние – за XX и XXI века, то есть с тех пор, как русская научная экспедиция увезла мумию жреца в холодную северную страну. Что нового? Нил по-прежнему разливается, богини Анукет и Хапи своё дело знают. В Египте появилось много туристов, в том числе русских. Кстати, русские построили в Египте плотину, и поэтому Нил теперь разливается не совсем как раньше – стало меньше наводнений. Туристы отдыхают в отелях «всё включено», плавают с масками, опускаются с аквалангом на глубину, занимаются виндсёрфингом и покупают сувенирные папирусы, сделанные в Китае из банановой шкурки.

– Люди совсем с ума посходили! – схватилась за голову мумия жреца. – А как же акулы? Мурены? Все эти страшные морские чудовища?

Тут, словно подтверждая мысль мумии жреца о морских чудовищах, со стороны вавилонского зала послышался шум. «Кто ещё? Гигантский осьминог? – подумал мумия. – Электрический скат?» Но шум приближался, и стало понятно, что это торопливые шаги охранников, сопровождаемые русской речью.

Мама-мумия заметалась по помещению, не зная, куда деваться. Благо рядом стоял совершенно пустой саркофаг Маху, держателя участка земли храма Амона, про который экскурсоводы говорили, что это самый лучший саркофаг в коллекции музея. Мумия жреца, конечно, завидовала.

Но сейчас этот саркофаг пригодился. Мама-мумия нырнула в него, за ней нырнула мама мумии котика. Мама-мумия надвинула крышку и затихла. Мумия жреца быстро вытянулась в своём саркофаге, правда, выронив при этом одно манго.

В зал, запыхавшись, вошли два охранника.

– Я точно слышал какой-то шум! Даже голоса! – тяжело дыша, сказал один из них.

– Ты уверен, что тебе не померещилось? – спросил второй.

– С тех пор как начали монтировать эту новую выставку, я уже ни в чём не уверен! – воскликнул первый. – И одна мумия – это много, когда тебе приходится оставаться в музее на ночь. А две – это совсем перебор!

Мумия жреца сквозь щели в бинтах краешком глаза (то есть краешком тех отверстий, где когда-то были глаза) увидела, как охранники с пистолетами наготове встали спиной к спине, как в американских фильмах, и поворачиваются, озираясь вокруг. Мумия старалась не дышать. Впрочем, она и так не дышала уже 4000 лет, так что сделать это было несложно.

Неожиданно в зале послышался скрежещущий звук. Охранники от испуга отпрыгнули в сторону. Звук прекратился. Охранники поводили-поводили пистолетами по залу, затем навели их на то место, где стояли раньше, и стали рассматривать пол.

– Чёрствые хлебные крошки! – прошипел наконец один из них.

«Бабушкины пирожки!» – беззвучно прошептала мумия жреца несуществующими губами.

– А это что такое? – спросил второй охранник.

Мумия напряженно ждала.

– Манго? – удивлённо произнёс первый. – Откуда тут манго? И куда вообще смотрят уборщицы?

Мумия жреца крепко сжала второе, уцелевшее манго, которое успела унести с собой в саркофаг.

Охранники ещё какое-то время поскрипели форменными ботинками на крошках от пирожков древнеегипетской бабушки, водя пистолетами туда-сюда, но, никого не обнаружив, удалились, прихватив с собой манго в качестве улики. Однако чуть позже они не удержались и съели улику – слишком уж сладко она пахла, – и поэтому, при отсутствии улик, были вынуждены никому не рассказывать о странном ночном происшествии. Не предъявлять же чёрствые хлебные крошки? И не рассказывать же о том, как они облизывали сладкие пальцы?

А мама-мумия и мумия мамы котика до утра провели время со своими детьми и только под утро вернулись на собственную экспозицию, стараясь как можно тише волочить бинты по полу и не шаркать ногами.

Настя с мамой ехали в лифте. С ними ехал дедушка с третьего этажа и его собачка.

– Это у вас пекинес? – с интересом спросила мама.

– Сама вы пекинес! – неожиданно огрызнулся дедушка. – У вас вот теперь и Яндекс есть, и телеграм, там не могли посмотреть, что ли? Это мопс!

Мама что-то стыдливо пробормотала про то, что пытается ограничивать экранное время. Вообще-то она его в первую очередь мне ограничивает, сама-то сидит. Могла бы и посмотреть ролики про собачек.

– Басню про моську читали? – чуть более миролюбиво спросил дед.

– А то! – ответила я вместо мамы. – Мы вообще-то не только читали. Нас её ко вторнику вообще-то наизусть учить заставляют.

– Так вот, моська – это и есть мопс! Это басня про мопса!

Так я и выучила басню ко вторнику: «Ах, мопська, знать, она сильна, коль лает на слона!»

Весной у Пушкина появлялись веснушки.

«Пушкин-конопушкин!» – дразнили его одноклассники по Лицею, в особенности Дельвиг и будущий декабрист Пущин.

Не только Пушкин умел рифмовать.

Как-то на первое ноября третьеклассникам задали учить наизусть очередные стихи про осень.

– Куда этим учителям столько стихов про осень, – ныли мальчики и девочки, возвращаясь домой. – Ненасытные какие-то!

Наступило первое ноября и урок чтения. Первой к доске вызвали девочку Соню, хоть она и Фролова, на «Ф».

Но как только Соня вышла к доске, за окном началась буря. В классе погас свет, и всё вокруг стало чёрным, словно глаза креветки или чернила каракатицы. А голова учительницы Анастасии Станиславовны, имени-отчества которой не могли выговорить ни дети, ни родители, вдруг превратилась в тыкву с горящими глазницами. И эти глазницы уставились прямо на Соню.

– Мамочка! – промямлила Соня и изо всех сил прижалась к доске.

Но мамочка была далеко, на работе в трамвайном депо имени Баумана, где трудилась диспетчером.

Весь класс застыл. Анастасия Станиславовна привстала со стула.

– Что копаешься? – крикнул Соне с третьей парты Сушкин. – Ты что, не знаешь, что сегодня первое ноября? А первого ноября все училки на уроках литературы превращаются в монстров, которые питаются стихами про осень!

– Я не знала! – чуть не плача, отвечала Соня. – Раньше у нас чтение на первое ноября не выпадало!

– А ты думала, зачем нас заставляют столько учить про осень? Быстрее рассказывай, а то этот монстр нас всех сожрёт вместо стихов!

– «Есть в осени первоначальной, – затараторила Соня заданного Тютчева, – короткая, но дивная пора – весь день стоит как бы хрустальный, и лучезарны вечера…»

К концу стихотворения Соня немного замешкалась – забыла слова.

– И льётся тихая… тихая и чистая… – повторяла она.

Учительница нетерпеливо крутила тыквенной головой с огненными глазами.

– Глазурь! – подсказал троечник Морозов, который, как обычно, тайком ел на уроках. В этот момент он слизывал с булочки сахарную глазурь.

– «И льётся чистая и тёплая глазурь на отдыхающее поле!» – триумфально закончила Соня с видом фигуристки, совершившей четверной тулуп.

Учительница осталась довольна Тютчевым, огонь в глазницах немного погас. Но ненадолго. Стоило Соне сделать шаг в сторону своей парты, как глаза учительницы загорелись с новой силой.

– Давай ещё! – крикнул Соне Сушкин. – Надо подбрасывать ей дров! То есть наоборот, заливать её огонь стихами! Нужно продержаться целый урок!

– Я учила только это! – со слезами в голосе воскликнула Соня.

– Про бруснику давай! В прошлом году было! – зашептала отличница Елизарова с первой парты. И начала подсказывать: – «Поспевает брусника…»

– «Стали дни холоднее, – вспомнила Соня стихотворение Константина Бальмонта, которое они учили во втором классе. – И от птичьего крика в сердце только грустнее!»

На самом деле, конечно, всё грустнее и грустнее становилось ученикам от нечеловеческого взгляда учительницы, в которую вселился стихопроо́сенный монстр.

– «Стаи птиц улетают, – продолжала Соня, – прочь, за синее море…»

Со стороны учительницы раздался то ли треск, то ли взрыв. Из глазниц на пол выплеснулись потоки жидкого огня и прожгли в линолеуме чёрные дыры. Соня отпрыгнула в сторону.

– Ой, только не надо про море! – заверещала Красильникова, самая практичная девочка в классе. – Анастасии Станиславовне в этом году не удалось на нём побывать! Помните, она говорила, что на её зарплату по морям не наездишься? И что она за лето совсем не восстановила нервную систему?

– Точно, не надо про море! – скомандовал Сушкин. – Кто ещё помнит стихи про осень?

– «Осень наступила, высохли цветы», – едва слышно прошептала Пиявкина, самая застенчивая ученица в классе.

– Тс-с-с-с, – зашикала на неё отличница Елизарова. – Анастасия Станиславовна не любит это стихотворение. Говорит, оно не поднимается до высот настоящей поэзии!

– Что же делать? – В голосе Сони слышалось отчаяние. Через глазницы Анастасии Станиславовны снова начал переливаться огонь.

– Пушкина ей давай, Пушкина! – зашептал Сушкин. – Чем ещё кормить чудовище, которое любит высокую поэзию?

От испуга Соня не могла вспомнить ничегошеньки из Пушкина. Ни одного стихотвореньица, даже из сказок! Тогда к доске выбежала Елизарова, которая на две головы выше Сони и ходит в актёрский кружок, и, воздевая руки, громко принялась декламировать в свете глаз учительницы:

– «Унылая пора! (Руки воздеваются вверх.) Очей очарованье!» (Руки разводятся в стороны.)

– Кому очарованье, а кому разочарованье! – прошипел Сутягин, который до сих пор переживал, что лето кончилось и снова эта школа, да ещё и холодно.

– «Приятна мне твоя прощальная краса! – продолжила Елизарова, не обращая на него внимания (руки изображают вихреобразные движения вовнутрь). – Люблю я пышное природы увяданье… (Руки разводятся в стороны, на лице появляется торжествующе-умилённое выражение.) В багрец и золото одетые леса…»

По мере того как Елизарова с выражением читала Пушкина, в глазницах Анастасии Станиславовны становилось всё меньше красного и оранжевого. Они начинали светиться каким-то благостным лимонно-жёлтым светом, который становился всё бледнее и бледнее. Наконец, когда Елизарова продекламировала последнюю строчку – «И отдалённые седой зимы угрозы», – глаза Анастасии Станиславовны ярко блеснули и потухли. Сама учительница словно обесточилась и беззвучно откинулась на спинку стула. Буря за окном кончилась, и снова стало светло.

– Всё! Отмучились! – прошептал Сушкин. – Она теперь накормлена поэзией про осень до следующего года! Скорее погнали отсюда!

И все стали быстро выбираться из класса вместе с рюкзаками.

Оставшимися уроками были физкультура и английский. Встреча с учительницей, пожирающей первого ноября либо стихи про осень, либо детей, до следующего года им больше не грозила. А уж к следующему году они выучат всё, что у Пушкина есть про осень. Пушкин в этом смысле неплохо себя зарекомендовал.

Когда поэты заканчивают земную жизнь, они попадают в рай. А что такое рай для поэта? Это место, где можно постоянно воспевать красоты природы и читать сокровища мировой литературы, не страдая от недостатка денег, несчастной любви, тяжёлой болезни, угнетения обездоленных, не отвлекаясь на разные земные дела, даже на зайцев во время наводнения.

Для того чтобы поэты могли воспевать в стихах красоты природы, в раю устроено много замечательных мест: цветущие поля и луга, ручейки и реки, густые леса, холмы и горы. Для любителей зимы имеются снежные просторы. Для тех же, кому нравится осень, предназначен отдельный участок, где с деревьев опадают багряные листья и по расписанию идут дожди. Ходи себе под зонтиком в ритме четырёхстопного ямба, собирай кленовые букеты, наслаждайся порывами ветра и вдохновляйся. Для любителей ранней весны есть участок с чёрными прогалинами, на которых проклёвываются подснежники. Воспевай не хочу!

В раю есть места для любителей гор, равнин, фьордов, вулканов, островов… Даже про любителей пустынь не забыли. Для них устроили специальную пустыню с барханами, которую наискосок пересекают караваны с верблюдами. Можно гулять по пескам целый день и потеть, но слегка, так, чтобы не расплескать вдохновения. Потом дойти до оазиса и там, наконец испив воды из источника, написать целый сборник философской лирики.

В поэтическом раю любят проводить друг с другом время английский поэт Шекспир, итальянский поэт Данте и русский поэт Пушкин. На Земле, к сожалению, они жили в разных веках и никогда не встречались. Но Шекспир мог читать Данте, Пушкин – Данте и Шекспира, а Данте… Данте как-то обходился без них обоих, потому что он жил раньше их всех. В раю Шекспиру и Пушкину пришлось даже представляться Данте (он ведь их знать не знал) и читать ему свои стихи. Без перевода. В раю языковых барьеров не существует, как и любых других.

Эта троица любит проводить райские вечера в уютном доме перед камином. Зачем, спросите вы, камин, в раю что, холодно? Конечно нет, в раю постоянно поддерживается комфортная температура воздуха в районе 25 градусов по Цельсию. Чтобы было не слишком холодно и не слишком жарко. Поэтому камин нужен только для уюта и вдохновения. Сиди себе, смотри на огонь, гладь кошку и сочиняй. Кошки в раю тоже имеются, как минимум по одной на каждого. Но исключительно для того, чтобы их гладили. Никогда стены не обдерут и не опрокинут на пол изящной вазы династии Минь.

Но всё же некоторые неприятности в поэтическом раю имеются.

– Представляете, – возмущённо делится Пушкин с Данте и Шекспиром, – что мои соотечественники удумали! Когда что-то случается и не могут найти, кто это сделал, они говорят: кто виноват? Пушкин? Валят на меня все свои проблемы и неудачи!

– Это невероятно! – покачивает головой Данте. В венке, которым украшена его голова, шелестят лавровые листья. – Вот она, благодарность потомков! Премного grazie! А мои итальянцы знаете, как поступают? Собак в мою честь называют! Расхаживает по Риму красивая брюнетка в ярком платье – оперная певица. Выгуливает на поводке мальтийскую болонку и твердит ей на чистейшем итальянском: «Данте, не ешь это! Фу! Гадость! Данте, бяка! Отойди!»

– Возмутительно! – говорит Шекспир, и белый кружевной воротник вокруг его шеи с негодованием колышется.

– И всем рассказывает, что назвала так свою болонку, потому что очень любит мою поэзию! – добавляет Данте.

– А мои англичане, вы думаете, лучше? – подхватывает Шекспир. – Цитируют меня к месту и не к месту! Недавно запихнули мою фразу в статью про мировую экономику. Я даже кричал им отсюда: «Я вовсе не это имел в виду! I didn’t! В моё время вообще никакой мировой экономики не было!» Но, конечно, отсюда до Земли не докричаться.

– И мои туда же, – поддакивает Пушкин, поглаживая бакенбарды. – Ну написал я «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Но это же не значит, что можно эту фразу в рекламу маникюрного салона ставить!

– Что за люди! – в сердцах хором произносят все трое. Да, никакой благодарности от потомков! А они-то старались, открывали глаза этим людям на красоты природы и человеческого духа!

Потом, чтобы успокоиться, друзья по очереди немного читают вслух шотландского поэта Роберта Бёрнса и отправляются спать. Завтра всем троим рано вставать, нужно гулять по косогорам для вдохновения и искать ниву.

Но Пушкин ещё немного Лермонтова на ночь почитал, про бури. Потому что в раю он скучает по бурям. Ему мало дождей по расписанию.

Але повезло: у неё была тётя. Тётя Таня. Тётя Таня была высокая, молодая и красивая. И очень весёлая. Она часто приезжала в гости, всегда заразительно смеялась и была рада поиграть в прятки или настольные игры. А в то самое лето, когда из-за коронавируса нельзя было общаться с другими детьми, тётя Таня гоняла с Алей по дачной лужайке мяч.

А ещё тётя Таня писала стихи – и учила этому Алю. И читала ей стихи, свои и чужие. Читая, она всегда останавливалась перед последним словом, тем самым, которое в рифму, и ждала, пока его подскажет Аля. И Аля подсказывала – но иногда совсем не то слово, которое написал автор. Например, когда тётя читала шотландскую балладу в переводе Ирины Токмаковой, то после строчки

вместо

Аля говорила «шалунью и ветровку». Она ещё не знала слова «плутовка», хотя сама была ух какая плутовка! А ветровки уже носила.

Когда Але было три года, она сочинила своё первое стихотворение. На прогулке у озера они с тётей Таней рассматривали уточек, и Аля громко произнесла:

Тётя Таня восхитилась, попросила повторить и записала в заметки на телефоне. После этого Аля с тётей пошли обедать. В отличие от уточек, они устали.

А однажды, когда Але было шесть лет, они с тётей Таней остались на даче одни. Стояла жара, но по радио сказали, что через пару часов ожидается дождь. И тогда Аля с тётей решили побыстрее съездить на речку, чтобы успеть искупаться до грозы. Они ехали на пляж по просёлочной дороге, а за машиной летели бабочки и стрекозы.

Одна стрекоза оставалась с ними долго-долго, и Аля сочинила:

И тогда тётя Таня сказала: «Знаешь, Аля, мы с тобой прямо как Пушкин и его дядя!» Аля удивилась – она не знала, что у поэта Пушкина был дядя. И тогда тётя Таня рассказала ей про дядю Пушкина. Прямо в машине.

Оказывается, дядя Александра Сергеевича, Василий Пушкин, тоже был довольно именитым поэтом. Не таким знаменитым, каким станет его племянник, но всё же известным. Он часто бывал в московских салонах – только не в маникюрных. Салонами в то время назывались гостиные, в которых образованные дворяне устраивали литературно-музыкальные вечера. Он читал там свои стихи.

– Наизусть? – спросила Аля.

– Скорее всего, да, – ответила тётя Таня. – Но если стихотворение длинное, поэтам разрешалось подглядывать. – И продолжила: – В московском доме пушкинского дяди тоже частенько бывали поэты и писатели. Василий Пушкин отличался хорошим чувством юмора, и его остроумные стихи передавались из уст в уста. Дядя говорил племяннику Саше, что у того талант, и советовал этот талант развивать. Юный Пушкин писал в одном из своих стихотворений:

Совет был – писать и не останавливаться. И Саша писал.

– Они прямо как мы с тобой! Ты тоже мне говоришь – сочинять и не останавливаться! – с восторгом воскликнула Аля. – И занимаешься со мной английским!

– Да! Но это ещё не всё, – продолжила тётя. – Когда Саша подрос, именно дядя отнёс его стихотворение в журнал. И стихотворение напечатали! Постепенно Саша становился всё более известным поэтом. А когда он сделался таким же известным, как дядя, он начал разделять некоторые его взгляды на литературу. Например, они оба считали, что поэзия должна быть современной.

– Как мы? Мы же тоже так считаем? – спросила Аля.

– Конечно! – ответила тётя. – Мы же с тобой добавляем в наши стихи современные слова и пишем про то, что видим. «Пушкин и его дядя стояли на одних позициях в вопросах словесности» – так о них говорят учёные. А мы с тобой не просто стоим на одних позициях в вопросах словесности, но и плавать будем на одном матрасе!

Они доехали до пляжа, переоделись, прихватили с собой матрас в виде ярко-зелёного крокодила и отправились плавать. Над ними вертолётиком летала стрекоза – может быть, та же самая, а может быть, и другая. Аля с тётей плавали и играли в рифмы. И Аля немного переделала стихотворение юного Саши Пушкина. Она брызгалась водой и напевала:

А гроза, видимо, решила обойти их стороной, дождь так и не пролился.

Смеркалось. Аля с тётей сидели на пляже и смотрели, как рыбак сидит в лодке и удит рыбу.

– Рыбак уселся в лодочку, – начала тётя Таня.

– И на волнах качается, – подхватила Аля.

– Пока, пока, пока, пока, – продолжила тётя Таня.

– Пока Луна включается! – громко закончила Аля.

И Луна включилась в небе над ними.

Наш сайт: https://samokatbook.ru/

ИЩИТЕ НАС В СОЦСЕТЯХ:

#samokatbook

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.