Стокилометровая зона боевых действий Пограничных войск КГБ СССР на севере Афганистана в 1979–1989 гг.

18 января 1982 года. Начальник авиаотдела Главного управления погранвойск генерал-майор Рохлов сразу после нашего прилёта в Москву вызвал всех троих инспекторов к себе в кабинет. Наша инспекторская группа участвовала в перегоне четырёх новых боевых вертолётов Ми-24в с авиазавода города Арсеньева Приморского края в туркменский город Мары. Задача группы состояла не только в руководстве перелётом через весь Советский Союз, но и в сокращении времени на этот перелёт. Надо было успеть перегнать вертолёты с Дальнего Востока в пограничную авиачасть города Мары до начала нового, восемьдесят второго года. Вертолёты там были очень даже нужны. Экипажи для них уже давно ввели в штаты части, они прибывали к новому месту службы и оставались пока «безлошадными».

Но жизнь, как и улица, всегда полна неожиданностей. Из Москвы мы вылетели во Владивосток 16 декабря, сразу после телеграммы с завода о готовности к приёмке наших вертолётов. Получение авиатехники, приёмка её на авиазаводе «Прогресс» города Арсеньева заняли время. И наша группа вылетела из Арсеньева на новых вертолётах обратно только 22 декабря. Заночевали в Благовещенске и в Чите, а 25 декабря, к вечеру, добрались до Красноярска. Прилетели в туркменские Мары только 15 января. Из Мары в Москву прибыли гражданским рейсом 17 января нового, восемьдесят второго года.

Почти десять дней мы бездарно просидели в Красноярске-40 из-за резкого ухудшения погоды в Центральной Сибири. Подошедший с запада и с Урала мощный циклон принёс пургу и метели. Наползли низкие свинцовые облака с оледенением. Резко ограничилась видимость. Да ещё перестраховался отдел перелётов МГА. Они категорически не желали рисковать перед Новым годом. И запретили нам вылеты, несмотря на то что в нашей группе были первоклассные командиры вертолётов, с самыми высокими допусками по метеоминимуму погоды. Нашу авиагруппу посадили в Красноярске-40 и дальше по трассе на Новосибирск не выпустили. Начальник отдела перелётов, когда до него дозвонился старший нашей группы полковник Антипов, однозначно и твёрдо отрубил: «До четвёртого-пятого января даже никуда и не рыпайтесь. Всё равно добро на вылет не получите. И никакая Москва вам не поможет. Не тратьте попусту нервы мне, себе и людям. Устраивайтесь в гостиницу, пока есть места.

И готовьтесь к встрече Нового года», – и бросил при этом трубку, показывая, что его решение твёрдое и непоколебимое.

На совещании полковник Антипов коротко доложил генералу Рохлову о выполненном задании, возникших задержках и неувязках. Игорь Петрович подробно объяснил, почему мы застряли в Красноярске в новогодние дни, и даже неприятный разговор с начальником отдела перелётов продублировал.

– Я и сам пытался вам помочь, – посочувствовал генерал, – но не смог вытащить вас из Красноярска. По всей Сибири шли сплошные циклоны, снег и обледенение. Везде были очень плохие прогнозы и фактическая погода. Ну что тут поделаешь? Пришлось смириться перед стихией.

Полковник Антипов добавил:

– Когда мы окончательно поняли, что бесполезно дёргаться, что нечего ждать погоды и разрешения на вылет, – зачехлили вертолёты и сдали их под охрану аэропорта. Устроили экипажи в гостиницу и десять дней под Красноярском прокуковали. Хорошо, что мы питались по продаттестатам в лётной столовой местной авиачасти.

Генерал и сам служил на Камчатке, не раз перегонял вертолёты из Казани и Улан-Удэ на Дальний Восток. По этому же самому маршруту. И всё хорошо представлял. Да и мы звонили ему с аэродромов в каждую нашу ночёвку. А он следил за нашими передвижениями через весь Советский Союз из своего кабинета на Лубянке и помогал нам по своим каналам пробивать «добро» на вылет из сибирских военных аэродромов и гражданских аэропортов. Откуда нас долго не выпускали из-за плохой погоды и из-за нудного и долгого согласования с различными инстанциями.

Все три офицера были готовы к докладам и ответам на вопросы генерала по своим направлениям ответственности. Штурман-инспектор подполковник Сергей Лоскутов – по маршруту, навигации и всем другим штурманским делам. Старший инженер подполковник Александр Махов – по работе матчасти, отказам оборудования и проблемам с запуском двигателей новых вертолётов на тридцатиградусном сибирском морозе.

Однако пятиминутный доклад старшего группы перегона полковника Антипова оказался единственным. Как необходимая формальность. Звонки нескольких телефонов одновременно в кабинете начальника не дали нам поговорить. И генерал с сожалением или с неудовольствием махнул рукой, отпустил нас по своим кабинетам. Успел только напоследок сказать, что задачу мы выполнили успешно. Все мы, конечно, знали, что с восьми до десяти утра с ним выходят на связь начальники авиаотделов погранокругов и командиры авиачастей со всех концов нашей необъятной Родины и докладывают о делах за прошедшие сутки и планах на будущие, поэтому отнеслись к быстрому окончанию разговора с пониманием.

Через час по внутренней селекторной связи раздался резкий звонок телефона в кабинете штурманской службы. И генерал снова вызвал одного из этой троицы к себе в кабинет – инспектора-штурмана подполковника Лоскутова. Мысленно перебирая всевозможные причины внезапного вызова, Сергей на всякий случай взял с собой папку с картами, документами и отчётом за этот перелёт. Надел китель и бодро зашагал к кабинету начальника.

Он ещё не предполагал, насколько круто изменится в этот день и в этот час его военная судьба. И не знал, конечно, что из всех офицеров авиаотдела ГУПВ именно на него пал выбор начальства и именно ему придётся восемь лет непосредственно участвовать в важных пограничных и исторических событиях. В Афганской войне. В составе самого боевого подразделения Главного управления погранвойск КГБ СССР – оперативной группы ГУПВ.

– Разрешите, товарищ генерал?

– Войдите.

– Подполковник Лоскутов по вашему приказанию прибыл.

– Садись, Сергей Петрович.

Садясь за стол напротив начальника, Сергей сразу понял: разговор будет долгий. Всегда было так: вошёл, задачу получил и сразу вышел. Или доложил о выполнении задания и быстро вышел. Генерал посмотрел на прибывшего офицера пристальным взглядом чуть прищуренных голубовато-серых глаз. Посмотрел так, будто впервые или давно его не видел. Хотя знал своего боевого штурмана уже более пяти лет. Летал с ним на самолётах и вертолётах во всех авиачастях и по всей государственной границе СССР.

Сорокапятилетний генерал – опытный и авторитетный лётчик, прошедший огонь, воду, горы, Арктику и медные трубы. Сдержанный в словах и эмоциях. Умудрённый жизненным и служебным опытом руководитель. Его плотная спортивная фигура гармонирует с простым деревянным креслом и как бы немного возвышается над столом. Его седая, почти белая голова с причёской «ёжик» наклонена вперёд, и взгляд получается сверху и как бы исподлобья. Словно изучает сидящего напротив офицера.

Любому подчинённому под таким пристальным взглядом становится неуютно. Он пронизывает насквозь и ничего хорошего не предвещает. Генерал обладает каким-то гипнотическим влиянием на собеседника. Не чувствуя за собой какой-либо вины, Лоскутов тоже прямо посмотрел на начальника. Глаза в глаза. Сергей нутром понял, что речь пойдёт о чём-то новом и для него неизвестном. Едва генерал открыл рот, чтобы сказать первые слова, как опять громко зазвонил телефон ВЧ-связи. Это был начальник войск Камчатского погранокру-га. Разговор шёл около пяти минут. Уточняли порядок и опыт полётов самолётов Петрозаводской и Воркутинской авиачастей на охрану двухсотмильной экономической зоны Баренцева и Карского морей. Из Мурманска и из Воркуты. С удалением от береговой черты до четырёхсот километров. Хорошо известная тема для Лоскутова и Рохлова, оба они там уже летали. Обсуждали, как применить этот опыт для охраны такой же двухсотмильной экономической зоны СССР в Беринговом и Охотском морях Тихоокеанского бассейна.

За время их разговора Лоскутов отметил, что повседневный генеральский китель безупречно отглажен и сидит на начальнике авиации как влитой. Его скуластое волевое лицо со смуглой, загорелой кожей в разгар зимы показывает, что он недавно вернулся из командировки в Среднюю Азию. А поскольку генерал Рохлов был одет в китель, Сергей понял, что начальник только что пришёл с совещания «в верхах». Ки-тель-то он надевает только тогда, когда ходит на совещания к начальнику погранвойск или на военный совет.

Положив трубку телефона, генерал повернулся к вызванному им офицеру и торопливо, как бы опасаясь, что опять его перебьют звонки телефонов, неожиданно повёл речь совсем не о прошедшей командировке:

– Сергей Петрович, пока вы месяц себе в удовольствие летали по Советскому Союзу и даже отдохнули десять дней в Красноярске, я в поте лица трудился. По плану начальника войск при подготовке очень важной афганской боевой операции. И даже успел в новом году слетать по вопросам подготовки к ней наших авиачастей – в Среднюю Азию, Казахстан и Афганистан. Вернулся три дня назад. И опять кручусь-вер-чусь как белка в колесе с подготовкой этой же самой операции. Такой режим работы выбивает меня из колеи. Разорваться между двумя кабинетами, или, можно сказать, между двумя стульями, как ты сам понимаешь, я не могу. Поэтому приказываю вам, товарищ Лоскутов, недельку-другую поработать вместо меня по плану начальника недавно сформированной оперативной группы ГУПВ генерал-лейтенанта Карпова.

– Есть, товарищ генерал. Когда приступать и что там делать?

– Приступать надо прямо сейчас. А что делать, конкретнее тебе расскажет заместитель начальника опергруппы полковник Кириллов. Он сейчас исполняет обязанности начальника опергруппы. Потому что его начальник генерал Карпов вместе с начальником погранвойск генералом армии Матросовым находятся в командировке в Среднеазиатском округе и проверяют готовность частей и десантных подразделений к началу этой самой операции. С ними два дня назад улетел туда и наш Евдокимов. – Генерал помолчал, немного подумал. Затем, будто вспомнив что-то важное, продолжил: – Кое-что мы с Карповым и Кирилловым по авиации в интересах опергруппы уже сделали. И даже наметили, что делать дальше. Тебе предстоит продолжить мою работу и ежедневно держать меня в курсе всех афганских событий. Посмотришь и изучишь наработанные мной документы в авиационной рабочей папке опергруппы. И будешь продолжать вести её дальше. Каждый отработанный документ, справку, доклады из авиачастей, свои и наши общие предложения в обязательном порядке будешь сохранять в этой папке. Перед уходом со службы – докладываешь мне все изменения и ход подготовки. А потом – и динамику ведения этой операции.

– Есть, товарищ генерал.

Обычно начальник авиаотдела ГУПВ, он же начальник авиации или командующий авиацией погранвойск, был немногословен. Но на этот раз он словно превзошёл самого себя. Рассказал много нюансов по подготовке и замыслу предстоящей операции «Долина-82», о которой Лоскутов даже и не подозревал, находясь в главке, рядом с офицерами этой опергруппы. А может, он отстал от жизни почти за месяц командировки по перегону вертолётов.

Несмотря на внезапность и подробный инструктаж, приказ начальника сначала не вызвал у Лоскутова удивления. Потому что в авиаотделе на этот момент было всего-то шесть офицеров. Вместе с начальником. Остальные были в командировках и в отпусках за прошлый год. Ну а работа по взаимодействию с разными отделами и управлениями пограничного главка была для него не впервой.

Прихватив рабочую кожаную папку, Сергей уверенно направился в указанный командующим авиацией 516-й кабинет на пятом этаже того самого исторического здания ВЧК – ОГПУ – НКВД – МВД – КГБ на Большой Лубянке, в доме два. Да и полковника Кириллова он уже знал, не раз с ним встречался за последние полгода, присутствуя на совещаниях и выполняя разовые поручения и приказания начальника авиаотдела, связанные с Афганистаном и с авиачастями афганского направления.

Лоскутов постучался в кабинет на пятом этаже и вошёл. За двойным рабочим столом, на котором лежала развёрнутая карта Северного Афганистана, сидел сухощавый, стройный и подтянутый полковник. С ещё не сошедшим с лица сильным южным загаром. Сергей уже знал, что этот умный, грамотный, спокойный и доброжелательный человек недавно прибыл в Москву из Кабула. И что он с середины 1979-го два года был советником начальника погранвойск Афганистана. Точнее, был начальником пограничного отдела представительства КГБ СССР в Кабуле, в штат которого входили советники при Управлении погранвойск ДРА, преподаватели-консультанты при академии царандоя (афганская военная милиция) и переводчики. Отдел этот имел обычно двадцать пять – тридцать офицеров-пограничников.

И от офицеров опергруппы немного позднее Лоскутов узнает, что при взятии ключевых объектов в Кабуле, в том числе и при штурме дворца Амина 27 декабря 1979 года, пограничные представители Андрей Власов и Владимир Кириллов принимали самое активное участие в захвате здания афганского Генштаба вместе со спецназом «Альфа», «Гром» и «Вымпел». Где ими и их подчинёнными и был штурмом взят Генштаб ДРА. При этом погиб начальник Генштаба М. Якуб, оказавший активное сопротивление при аресте. Им же, Власову и Кириллову, подчинялась созданная для охраны будущего президента Афганистана Бабрака Кармаля группа «Гвоздика», немногим более двадцати человек, состоявшая из пограничников, лейтенантов и прапорщиков.

– Товарищ полковник, по приказанию генерала Рохлова подполковник Лоскутов прибыл в ваше распоряжение.

Несмотря на свой почтенный пятидесятилетний возраст, полковник Кириллов молодцевато вышел из-за своего широкого двойного стола, специально предназначенного для работы с картами крупного масштаба и размера, подошёл к Сергею. Сурово и серьёзно на него посмотрел, энергично пожал, слегка потряс руку. И только потом, улыбаясь, шутливо, растягивая слова, проговорил:

– Здравствуйте, товарищ Лоскутов. Наконец-то к нам явился давно обещанный помощник по авиационным вопросам. Я уже знаю, что вы только что прилетели из командировки и помахали крылышками моему родному Благовещенскому погранотряду. За что лично вам от меня большое спасибо. Знаю и то, что вы перегнали очередную партию боевых вертолётов в 17-й Марыйский полк. Что тоже очень похвально.

Лоскутов сразу догадался, что полковник Кириллов когда-то был начальником погранотряда в Благовещенске и знает об усилении Марыйской авиачасти ещё четырьмя боевыми вертолётами Ми-24в.

– Присаживайтесь, Сергей Петрович, и слушайте внимательно, что в ближайшие две-три недели вам вместе со мной и офицерами опергруппы придётся делать.

И его хрипловатый, простуженный голос из мягкого и доброжелательного снова превратился в жёсткий и требовательный, командирский. Полковник Кириллов продолжил:

– Во-первых, товарищ Лоскутов, заведите себе совершенно секретную рабочую тетрадь и записывайте ежедневно дословно всё, что приказывают по авиационной линии различные начальники. Начиная от начальника погранвойск и кончая моими распоряжениями и приказаниями. Всё, что вам необходимо будет делать и к какому сроку. Повторяю: дословно всё записывать. Чтобы у нас с вами в будущем не было вопросов и разбирательств: какая задача была поставлена авиации в операции на первый день, на первый этап или на всю операцию. А также записывайте все поручения, которые вы лично получили по разработке документов, справок, докладов, предложений, и сроки их исполнения. От меня, от генерал-лейтенанта Карпова и от генерала армии Матросова. Других начальников с этого момента для вас не существует.

А дальше Владимир Александрович в течение десяти минут кратко, но подробно посвятил Лоскутова в суть предстоявшей операции:

– Операция «Долина-82» тщательно готовилась нами несколько месяцев, в том числе и по линии авиации. Сам прекрасно знаешь о формировании 17-го авиаполка в Мары и 23-й отдельной авиаэскадрильи в Душанбе. Об увеличении количества вертолётов и экипажей в этих частях до 54 единиц, в том числе и за счёт командированных экипажей из других погранокругов. О перевозках на самолётах Ил-76 девяти сводных боевых отрядов (СБО) и мотоманевренных групп (ММГ) со всех погранокругов Дальнего Востока, Северо-Запада и Закавказья в Среднюю Азию. Знаешь ты и о том, что эти спецподразделения уже расположены в исходных районах десантирования.

– Что-то знаю, а кое-что первый раз слышу.

– Но наверняка не знаешь, – уверенно продолжал полковник Кириллов, – что в Среднеазиатском округе, в шести отрядах афганского направления, уже два месяца находится заместитель Матросова генерал-лейтенант Вертелко с группой офицеров из всех управлений и отделов главка. Пятьдесят офицеров – только из Москвы. Они готовят мо-томангруппы и погранотряды до нужного уровня подготовки. Без передыха работают уже два месяца. Учёба организована очень жёстко. Стрельба из всех видов оружия, бросание гранат, марш-броски, рытьё окопов, многокилометровые кроссы в полной выкладке и марши на бронетехнике.

Кириллов хотел ещё что-то добавить, показать эти подразделения на лежащей перед ним на столе крупномасштабной карте. Но посмотрел на часы и передумал. Перешёл к главному:

– С 8 января эти семь мотомангрупп под руководством генерала Вертелко проводят доукомплектование и последние тренировки на макетах и местности. Всё это элементы подготовки предстоящей операции «Долина-82». Самый сложный и основной её этап начнётся через несколько дней. На её проведение уже улетели в Среднеазиатский погранокруг начальник войск генерал армии Матросов и начальник оперативной группы генерал-лейтенант Карпов с четырьмя офицерами нашей опергруппы. От авиации в этой группе – ты наверняка знаешь – улетел заместитель Рохлова полковник Евдокимов.

Кстати, поэтому свободных мест в наших шести кабинетах сейчас много. Выбирай любое и располагайся. Но лучше всего сразу устраивайся в комнате специалистов. Там есть стол и свободный сейф, получи у делопроизводителя-машинистки от него ключи и печать. Когда уходишь из кабинета и со службы, все твои секретные документы должны быть в этом опечатанном тобой сейфе. Да, кстати, и по открытому телефону слова «операция», «бандформирования», «Афганистан», наименования частей, фамилии и воинские звания генералов и офицеров называть категорически запрещено. Сразу попадёшь на ковёр к начальнику спецсвязи. А то, братец, и повыше. Наши офицеры по этому поводу с некоторым специфическим комитетским начальством уже познакомились.

Вот тебе авиационная папка, которую вёл до тебя генерал Рохлов. Читай, вникай, изучай, подправляй, наращивай. Она совершенно секретная. Распишись у нашего делопроизводителя-машинистки о получении этой папки. После чего ты за эту самую папку несёшь полную юридическую ответственность. И можешь хранить её в своём сейфе. Через два часа разведчики ознакомятся и принесут мне план проведения операции «Долина-82», и ты познакомишься с этим планом. В чём и распишешься на этом документе. И будешь ежедневно и ежечасно контролировать ход выполнения этого плана и все нюансы по авиационной линии.

– Есть, товарищ полковник, пошёл устраиваться и вникать в операцию.

…С полковником Владимиром Александровичем Кирилловым мы станем большими друзьями. Пять лет прослужим вместе в опергруппе ГУПВ. Вместе летали в самолётах и на вертолётах в десятках афганских боевых командировок и боевых операций ежегодно. Несмотря на разницу в возрасте более чем в пятнадцать лет и разные весовые категории, он – начальник, а я – подчиненный, мы всегда понимали друг друга и находили общий язык. В конце службы мы вместе служили и работали в Академии погранвойск, часто встречались и обсуждали прошедшие афганские дела и события. Многие боевые операции, случаи и факты, описанные мной в этой книге «Вертолёт», учитывают его мнение и искреннее поощрение моей работы в этом направлении. Последняя наша встреча произошла случайно, в храме Христа Спасителя в Москве, в 2008 году. Об этом будет написано в других книгах, в соответствии с хронологией событий.

Со слов немногословного полковника Владимира Александровича Кириллова в одной из двух десятков будущих совместных командировок в Среднюю Азию и на север Афганистана Сергей Лоскутов впервые и услышал эту новость, тайну за семью печатями, которую долгое время никто не мог подтвердить, как и опровергнуть. Что знаменитые спецоперации в Кабуле 27 декабря 1979 года – «Байкал-79» и «Шторм-333» – по захвату дворца Амина, предшествовавшие вводу автобро-неколонн ОКСВ из Термеза через весь Афганистан в Кабул, проходили по их планам и под личным и непосредственным руководством председателя КГБ СССР Юрия Андропова и начальника Первого главного управления КГБ Владимира Крючкова. Ну, помните, по Ленину, в ходе революционной ситуации в столице любого государства революционерам надо захватить штабы, дворцы, почту, связь – телеграф, мосты, вокзалы, склады, тюрьмы…

Так оно всё происходило и в Кабуле с 25 декабря 1979 года. Именно непосредственно Андропову и докладывали руководители спецподразделений ГРУ и КГБ «Альфа», «Зенит» и «Гром» о захвате военных объектов в Кабуле. В том числе и пограничные представители, генерал Власов и полковник Кириллов, 27 декабря 1979 года доложили о захвате здания афганского Генерального штаба, где погиб в собственном кабинете сопротивлявшийся пограничным десантникам начальник Генерального штаба Афганистана М. Якуб.

Так весь вопрос тогда для любознательного Сергея Лоскутова заключался в том, когда, на каком самолёте, кто был командиром экипажа и как попали тов. Андропов и Крючков в Кабул, а уже к Новому году они были снова в Москве? Молчат об этом знающие люди. И наши пограничные экипажи молчат. Понимаю, подписку о неразглашении тайны давали. А от полковника Кириллова я точно знаю, на чьём самолёте инкогнито слетал в Кабул председатель КГБ. Но со временем от участника этих событий, полковника Кириллова, Лоскутов узнал об особенностях и недостатках этой уникальной спец-операции. Классической спецоперации, расписанной в деталях, цветах и красках в учебниках всех спецслужб мира.

25 декабря, в 19 часов 15 минут, в центре Кабула прогремел мощный взрыв. Сигнал к началу операции. И сразу двенадцать спецподразделений и отрядов мусульманского батальона и спецподразделений КГБ и ГРУ в разных районах города начали штурм двенадцати военных объектов афганской столицы. Главными были узел связи, Генеральный штаб и дворец Амина Тадж-Бек. Самым сложным и усиленно охраняемым оказался дворец Амина. Он был расположен на высоком бугре.

Дворец председателя Реввоенсовета ДРА Хафизуллы Амина – Тадж-Бек в Кабуле, захваченный спецназом КГБ и ГРУ 27 декабря 1979 г.

Как эти подразделения сумели за пять минут двумя группами по двадцать пять спецназовцев захватить дворец Тадж-Бек с охраной более трёхсот человек? Сыграл роль фактор внезапности и заблаговременная подготовка спецназа. А подготовил личный состав, который в качестве отряда «Гром» сыграл одну из ключевых ролей в штурме дворца кровавого диктатора Амина в Афганистане в декабре 1979 года, будущий Герой Советского Союза и руководитель группы «Альфа» генерал-майор Геннадий Зайцев.

И со слов полковника Кириллова автор точно знает, как в этой спецоперации погиб начальник курсов усовершенствования офицерского состава КГБ «Балашиха» полковник Георгий Бояринов. Тоже будущий Герой Советского Союза.

Он возглавлял группу пограничного спецназа КГБ по ликвидации Амина и сделал главное в этой спецоперации – нашёл комнату и двумя гранатами взорвал телефонный узел и радиостанцию связи дворца Тадж-Бек с подчинёнными руководителю Афганистана частями и соединениями.

Оглушённый взрывом гранат в замкнутом пространстве Бояринов вышел в коридор, в сторону парадного подъезда, за подмогой и попал под автоматную очередь замаскированного в бетонном укрытии охранника Амина. Восемь пуль не оставили герою шансов на выживание, причем одна из них срикошетила от бронежилета, попав в шею…

Именно после тщательного изучения опыта этих тяжёлых, но в целом удачных спецопераций, «Байкал-79» и «Шторм-333», в августе 1981 года председатель КГБ СССР генерал армии Юрий Владимирович Андропов подписал приказ о создании легендарного спецподразделения «Вымпел», отличившегося в Афганской войне и других будущих конфликтах на границах СССР и внутри России.

22 февраля 1982 года. Работа подполковника Лоскутова, его стажировка в новой должности в опергруппе затянулась больше чем на месяц. До самого окончания операции «Долина-82» и подведения её итогов начальником погранвойск генералом армии Матросовым. Это важное совещание провели 22 февраля восемьдесят второго, в канун Дня Советской армии и Военно-морского флота. В зале Военного совета погранвойск, в том самом историческом здании на Большой Лубянке, в доме номер два. На совещании присутствовало всего двадцать генералов и столько же полковников. Только имевшие отношение и допущенные приказом по пограничному главку к этой, тогда совершенно секретной, информации. От авиации – генерал Рохлов и подполковник Лоскутов. Полковник Евдокимов был в это время ещё в командировке в Афганистане.

Обстановка накалена до предела. Перед началом совещания начальник штаба погранвойск генерал-лейтенант Нешумов предупредил, что даже записи в личных блокнотах делать не разрешается. Лоскутов впервые попал на столь высокое совещание. Одни генералы и полковники, лампасы и авторитеты. Заместители начальника войск, начальники управлений и некоторых, далеко не всех, самостоятельных отделов. Скромно уселся Лоскутов среди офицеров опергруппы, в предпоследнем ряду длинного зала Военного совета.

По подготовке, этапам проведения, успехам, результатам и недостаткам операции «Долина-82» докладывал начальник опергруппы генерал-лейтенант Карпов. По карте руководителя операции Матросова и по всем семи её этапам. По схемам и таблицам, привезённым из Среднеазиатского округа. Говорил минут двадцать. Вывод: операции по вводу семи пограничных мотомангрупп на севере Афганистана прошли внезапно и без потерь. Всех присутствующих в зале впечатлило, потому что многие об этом ничего не слышали и не знали.

Потом на трибуну вышел генерал армии Матросов. Он только что пришёл от председателя КГБ Андропова. Выступление его было кратким, уверенным и весьма оптимистичным.

Операция «Долина-82» получила самую высокую оценку руководства КГБ и Правительства СССР. Председатель КГБ СССР генерал армии Андропов сравнил этот внезапный и бескровный ввод спецподразделений погранвойск в северные районы Афганистана с такой же сложной и важной спец-операцией КГБ и ГРУ по захвату военных объектов и дворца Амина под Кабулом 27 декабря 1979 года. Назвал эти две спецоперации классическими, достойными быть в учебниках по тактике и истории военного искусства погранвойск и Комитета госбезопасности.

Дальше начался «разбор полётов». Анализ положительного и выявленных недостатков в этой операции. Докладывали начальники управлений и самостоятельных отделов главка. Авиацию в общем похвалили. В качестве недостатка вскользь были указаны сбитый и потерянный при вынужденной посадке вертолёт майора Краснова и ещё два сбитых бандитами вертолёта капитанов Платошина и Колганова, повреждённых, но сумевших произвести удачные вынужденные посадки на афганской территории благодаря мастерству лётчиков. А затем оба вертолёта отремонтировали и восстановили инженерно-ремонтные бригады авиачастей и перегнали на базовые аэродромы, на нашу территорию.

В ходе этой месячной стажировки Сергей ближе познакомился со всеми офицерами опергруппы ГУПВ, начальниками управлений и руководством погранвойск, впервые на себе прочувствовал всю «кухню» их общей ответственной и напряжённой работы, а заодно освоил обязанности лётчика в оперативной группе ГУПВ.

Суть этой оперативной, а в общем-то обыкновенной штабной работы – постоянная связь и точное знание оперативно-боевой обстановки в войсках: в соединениях, частях и подразделениях на границе и в воюющих гарнизонах на той стороне «речки», в двух погранокругах – Среднеазиатском и Восточном. За Пянджем, в Афганистане. Причём связь трёхуровневая. Первый уровень – руководства погранвойск и опергруппы ГУПВ с начальниками войск двух «воюющих» пограничных округов и их заместителями и одновременно с руководителями боевых операций. Второй уровень – офицеров-операторов и специалистов опергруппы ГУПВ с начальниками погранотрядов, их начальниками опергрупп и командирами спецподразделений на территории Афганистана. Третий уровень – офицеров-специалистов опергруппы по своим направлениям деятельности: разведке, авиации, связи, тылу, а позднее и автобронетанковым, артиллерийским и инженерно-сапёрным делам со специалистами и командирами подразделений на границе и гарнизонов за «речкой» в этих двух воюющих погранокругах.

Лётчик опергруппы должен находиться на постоянной связи с начальником авиаотдела ГУПВ, начальниками авиаотделов Среднеазиатского и Восточного погранокругов или их заместителями, с командирами четырёх «воюющих» авиачастей в этих округах или их заместителями, а также со старшим офицером по авиации опергруппы Среднеазиатского погранокруга. К тому времени уже полгода как был назначен на эту должность майор Владимир Фёдорович Краснов. Лётчик должен владеть всей полнотой информации по авиации в проводимых за четыре с половиной тысячи километров от Москвы боях, поисках, рейдах и операциях на границе с Афганистаном и во всей северной зоне ответственности двух «воюющих» погранокругов «за речкой».

Лоскутов быстро понял, что лётчик в опергруппе ГУПВ в период проведения боевых операций обязан точно знать количество и уровень подготовки экипажей и боеготовых вертолётов в авиачастях и авиагруппах на разных направлениях, резервы экипажей и боеготовых вертолётов в авиачастях, следить за грамотным и эффективным применением выделенных авиационных сил и средств в ходе операции, быстро доводить решения и приказы руководства ГУПВ до авиационных командиров и начальников для выполнения частями и подразделениями задач в операции, вести постоянный контроль за их исполнением.

Кроме этих основных требований надо было ежедневно отслеживать и точно знать большое количество деталей и нюансов проводимых пограничных боёв, рейдов и операций, маршруты полётов и цели для экипажей авиагрупп, посадочные площадки на афганской территории, аэродромы и площадки заправки на своей территории, загрузку и заправку вертолётов, боевую зарядку и наличие запасов топлива и авиационных средств поражения в авиачастях, погранотрядах, на оперативных площадках и всех других точках заправки и отвечать на множество иных, причём самых неожиданных, вводных вопросов, возникавших у руководства погранвойск в ходе планирования, подготовки и ведения этих операций по линии авиации.

Основной этап операции «Долина-82» действительно начался через три дня после откомандирования Сергея Лоскутова в опергруппу ГУПВ 21 января. И эта операция оказалась хоть и внезапной для противника, но очень напряжённой для погранвойск. Её суть – ввод семи пограничных мотомангрупп батальонного состава в провинциальные центры северных районов приграничных провинций Афганистана. Она была тщательно спланирована, хорошо подготовлена, а затем поэтапно и без потерь в личном составе проведена. Все семь этапов этой операции проходили по одному сценарию, по одной схеме.

Вначале вертолётами авиагруппы, обычно с восходом солнца, внезапно высаживали десант в составе усиленной десантно-штурмовой погранзаставы и миномётного подразделения. Это тот самый передовой отряд десанта для захвата посадочных площадок. Обычно шестьдесят опытных десантников и минвзвод, три-четыре тонны самого необходимого вооружения и грузов. Причём на тщательно выбранные руководством округа и опергруппы ГУПВ, а также утверждённые лично генералом Матросовым – в места будущей дислокации наземных пограничных подразделений – сводных боевых отрядов и мотомангрупп, часто называемых далее по тексту «пограничными гарнизонами» или просто гарнизонами за «речкой».

Затем в течение этих же суток следующими тремя-четырьмя рейсами с помощью этих же вертолётов авиагруппы происходило наращивание сил на этом направлении. Чаще всего на посадочные площадки, уже захваченные в первом рейсе. Иногда высадка проходила на площадки в нескольких километрах по периметру от основного подразделения, на усиленные засады, заслоны и блокпосты.

Сразу в этот же день или на следующее утро боевые вертолёты сопровождали и прикрывали одну крупную или несколько наземных транспортных колонн до места дислокации уже укрепившейся на местности передовой десантно-штурмовой заставы. Несмотря на огневое сопротивление со стороны бандформирований, высадка всех десантов прошла по плану и в строго запланированные места. Все марш-броски наземных транспортных и автобронетанковых колонн под усиленным прикрытием вертолётов на захваченные площадки тоже были выполнены успешно. Не зря их два месяца тренировал и муштровал на полигонах погранотрядов афганского направления заместитель Матросова боевой генерал Вертелко.

За один месяц, с 21 января по 18 февраля восемьдесят второго, семь пограничных мотомангрупп, в среднем по триста человек, были поочерёдно и внезапно введены на север Афганистана. И неожиданно для лидеров бандформирований они встали маленькими, но хорошо укреплёнными гарнизонами рядом с районными центрами провинций. В Калай-Нау (провинция Бадгис), Меймене (провинция Фарьяб), Шибарган (провинция Джаузджан), Мазари-Шариф (провинция Балх), Ташкурган (провинция Саманган), Имам-Сахиб (провинция Кундуз) и Талукан (провинция Тахар). Если смотреть по карте, все семь гарнизонов находились вблизи или вдоль северной шоссейной дороги, соединявшей все эти районные центры северных провинций Афганистана. Той самой асфальтированной дороги, построенной Советским Союзом ещё десятки лет назад.

Эти семь мотомангрупп сразу перехватили инициативу у лидеров бандформирований на севере Афганистана и не ослабили хватку до конца Афганской войны. Мобильные, укреплённые и хорошо подготовленные специальные подразделения батальонного состава, позднее получившие название «пограничные гарнизоны» или просто «гарнизоны», в то время и стали первой линией охраны, защиты и кое-где даже жёсткой обороны государственной границы СССР. Также вместе с афганскими военными частями и подразделениями они составляли костяк, основу поддержки местных органов народной или демократической власти во всех восьми северных провинциях Афганистана.

Не оценить значения этой блестящей, классической пограничной боевой операции уже в те дни было просто невозможно, даже на уровне рядового офицера опергруппы. Без лишнего шума, внезапно и быстро, планомерно и уверенно пограничники вошли в северные районы Афганистана, заняли ключевые позиции в каждой из семи основных северных провинций: как правило, на пересечении дорог, на возвышенностях, рядом с центрами районов всех северных провинций Афганистана, чаще всего в чистом поле, но в пределах видимости и досягаемости артиллерийского и миномётного огня, и стали зарываться в землю, в песок, в камни, строить вокруг укреплённые точки и опорные пункты, шлагбаумы, линии обороны, минные заграждения, блиндажи, палатки и землянки для личного состава, бурить скважины для воды, устанавливать генераторы для освещения, строить дзоты и доты, рыть траншеи и окопы, создавать минные поля по периметру и на угрожаемых направлениях.

Спохватившись и понимая, что прозевали серьёзный момент, главари местных бандформирований на всём севере Афганистана уже в ближайшие дни после высадки десантов совершали нападения на укреплявшиеся гарнизоны пограничников: конными атаками, бандитскими налётами отрядов моджахедов днём и набегами ночью, – но получали такой мощный отпор и на земле, и с воздуха, что надолго теряли охоту к повторным атакам.

Обычно такие операции на территории другого государства сопровождались большими боевыми потерями. Вспомним из истории всем известную финскую кампанию 1939–1940 годов, тяжёлые бои на «линии Маннергейма» на территории Финляндии. Несмотря на силу и мощь Красной армии, ничего путного из этого не получилось. Советские войска понесли большие потери. Очень большие. Хотя войну и выиграли. Как говорится, пиррова победа. Или, к примеру, высадка десанта союзников по антигитлеровской коалиции на Балканах в 1944 году. Были громадные потери союзников при высадке и захвате плацдармов. Или в том же Афганистане, в операциях 40-й армии в Панджшерском ущелье и под Джелалабадом в 1982–1985 годах. И здесь также – неоправданные затраты и большие боевые потери людей и техники.

А вот на севере Афганистана в январе – феврале восемьдесят второго года пограничники не потеряли ни одного человека. Ни одного. Правда, были раненые. И в весенней распутице, увязнув в непролазной афганской грязи и глине, были потеряны две автомашины и один сбитый вертолёт, севший вынужденно и увязший в мокрой глине. Как покажут будущие стремительные события в Афганистане, опоздай пограничники хотя бы на несколько месяцев, быстротечной и бескровной операции уже бы никак не получилось. А всё это вместе взятое называется предвидением и талантом командира-командующего, руководившего подготовкой и проведением этой внезапной боевой операции. То есть талантом начальника погранвойск генерала армии Матросова.

И не надо думать, что было всё просто. Спустя десятилетие после этих событий появились в печати материалы, занижавшие значимость и даже компрометировавшие эту сложную, ключевую операцию. Будто бы не было сопротивления бандитов и они были не организованы. Будто бы были плохо вооружены и у них не было разведки. Неправда. Всё это у душманов тогда уже было. И в достаточном количестве. От информаторов из республик Средней Азии лидеры оппозиции Северного Афганистана даже получили письма с предупреждением о предстоящей операции пограничников, информацию о местах дислокации будущих гарнизонов и точных сроках её начала.

Но генерал армии Матросов всех переиграл! Первый этап он внезапно провёл на правом фланге округа, второй этап – в центре, третий этап – на левом фланге, точно зная, что между бандгруппами в этих регионах пока не было связи и взаимодействия. Он знал, что эти вооружённые банды и отряды, партии и группировки оппозиции кабульскому правительству были различной политической ориентации, порой враждовали друг с другом и уже в то время даже воевали между собой за верховенство в своих районах.

А когда вокруг наших первых трёх уже высаженных гарнизонов сгруппировались почти все крупные банды, генерал Матросов так же внезапно ввёл ещё четыре пограничных подразделения в другие, заранее спланированные им районы, продолжая менять направления высадки десантов. И только на последнем этапе в районе Нанабада и в зелёной зоне города Имам-Сахиба, на пути транспортной колонны к городу Талука-ну, пограничники встретили по-настоящему организованное и упорное сопротивление, но было уже поздно. Наши гарнизоны уже на все оставшиеся семь лет прочно закрепились в указанных генералом Матросовым районах.

И успешно воевали и защищали бы границы нашей страны на севере Афганистана ещё хоть двадцать, хоть тридцать лет. «Если бы не было глупого решения Правительства СССР в 1989 году о выводе наших войск из Афгана» – это собственные слова генерала армии Матросова.

Но, увы, мы уже знаем, что история сослагательного наклонения не приемлет. Необходимо особо подчеркнуть, что на базе этих первоначально введённых сводных боевых отрядов (СБО), а потом и семи мотоманевренных групп (ММГ) в начале 1982 года и был создан надёжный «заслон между войной и миром». В пределах выделенной постановлением Правительства СССР погранвойскам зоны ответственности, на глубину от 70 до 100 километров вдоль афганской границы. Правда, значительно позже в пограничной печати этот заслон часто называли «буферной зоной» или первым передовым рубежом охраны и защиты государственной границы СССР. А еще позднее стали называть стокилометровой зоной безопасности южной границы СССР.

Генерал Матросов всё сделал по уму: планомерно, спокойно и поэтапно. На участке длиной 2350 километров, вдоль всей советско-афганской границы, путём формирования уже тридцати таких «гарнизонов» к концу 1982 года. Сорок три гарнизона будет в конце 1983 года. Шестьдесят гарнизонов – сводных боевых отрядов (СБО) и мотоманевренных групп (ММГ) – уже было к концу 1985 года. Перед плановым выводом войск из Афганистана в середине 1988 года таких пограничных гарнизонов (мотомангрупп, сводных боевых отрядов и усиленных погранзастав) на территории Северного Афганистана было около восьмидесяти.

Благодаря именно этой классической пограничной операции «Долина-82» центр тяжести всей вооружённой борьбы с незаконными вооружёнными формированиями сразу сместился от линии и близлежащих районов к государственной границе СССР – внутрь Афганистана, к этим маленьким, но достаточно хорошо укреплённым пограничным форпостам на афганской территории. Эта работа и сама операция, проведённая руководством погранвойск КГБ СССР, на многие годы, на оставшиеся семь лет Афганской войны, обезопасила нашу государственную границу и жителей афганского приграничья от боевых столкновений на границе, а также от проходов наркокурьеров, массовых нарушений границы, обстрелов, вторжений и других вооружённых конфликтов, которые стали происходить сразу же на границе после вывода советских войск из Афганистана.

Короче говоря, можно уверенно утверждать, что эта смелая и дерзкая пограничная операция достойна быть в учебниках по тактике и по истории военного искусства. И только с положительной стороны. А её автор и руководитель генерал армии Матросов должен быть признан талантливым организатором и исполнителем, тактиком и стратегом с большой буквы.

Планированием и многомесячной подготовкой к вводу подразделений погранвойск в Афганистан руководили заместитель начальника погранвойск генерал-лейтенант И. П. Вер-телко, начальник и офицеры оперативной группы ГУПВ из Москвы по своим направлениям, а на местах – руководство пограничных округов. Руководителем операции «Долина-82» с выездом во все пограничные отряды, из которых работали авиагруппы и выдвигались наземные боевые и транспортные колонны, был лично начальник погранвойск генерал армии Вадим Александрович Матросов. Под его руководством шла подготовка, контроль и проведение каждого этапа этой важной для погранвойск первой официальной боевой операции «Долина-82» в Афганистане.

Именно после этой скрытно подготовленной и внезапно для противника проведённой операции руководство КГБ СССР и лично генерал армии Андропов представили Матросова к званию Героя Советского Союза. Правда, сам генерал Матросов из-за природной скромности всегда и всем говорил, что это награждение было по совместительству или совокупности всех его заслуг. Кстати, так оно и есть на самом деле. В Указе Верховного Совета СССР от 26 февраля 1982 года записано, что звание Героя Советского Союза генералу армии Матросову присвоено «…за большие заслуги в деле укрепления Государственной границы СССР. с вручением ордена Ленина и медали “Золотая Звезда”».

27 февраля 1982 года. Награждение генерала армии Матросова Звездой Героя Советского Союза проходило в Георгиевском зале Кремля вместе с генералитетом Вооружённых сил СССР. Вручал награду Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Он был уже заметно больным человеком. Ему трудно было говорить и двигаться. Но всё же он энергично пожал руку вызванному из строя для награждения очередному генералу, начальнику погранвойск КГБ СССР. Обнял Матросова, дружески похлопал по плечу. Но уже не целовал, как обычно прежде всегда делал. Прикрепил Звезду на китель. Помощник Брежнева вручил Матросову коробочку из-под Звезды Героя и грамоту за подписью Генерального секретаря ЦК КПСС с поздравлением. Как старому другу и хорошо знакомому человеку Генсек важно и торжественно сказал: «Матросов Вадим Александрович, знаю, давно и хорошо знаю. Молодец. Больше десяти лет границу держишь на замке. Давно достоин быть Героем. Так и действуй дальше». – «Спасибо, Леонид Ильич. Служу Советскому Союзу».

Командиром авиагруппы в этой операции «Долина-82» приказом по Среднеазиатскому погранокругу назначили командира недавно созданной 23-й Душанбинской авиаэскадрильи майора Фарита Шагалеева, тоже будущего Героя Советского Союза, второго в ходе Афганской войны после генерала армии Матросова. Но получит он звание Героя Указом Верховного Совета СССР от 8 апреля 1982 года – «За мужество и героизм при выполнении заданий по оказанию интернациональной помощи Республике Афганистан». Представителем от авиаотдела главка вместе с генералом Карповым на операцию «Долина-82» по приказанию Матросова улетел заместитель начальника авиаотдела полковник Евдокимов. Генерал Рохлов по прямому приказанию генерала армии Матросова в это время из Москвы лично руководил воздушными перевозками самолётами Ил-76 и Ан-26 мотомангрупп и их автобронетехники со всех других погранокругов СССР на аэродромы Средней Азии.

Здесь надо отметить следующее. В состав авиагруппы в операции «Долина-82» входило 18 вертолётов, из них 12 – десантно-транспортных Ми-8т и 6 – боевых Ми-24 в. За 28 рабочих (лётных) дней авиагруппа произвела 1545 полётов, то есть посадок на сопредельной территории, из них 824 боевых вылета, то есть 824 пересечения линии государственной границы (полёт за «речку», там несколько посадок и обратно), с общим расходом моторесурса 1035 часов. При этом было израсходовано 46 авиабомб различного калибра, 1545 неуправляемых ракет С-5, 7830 патронов авиапулемётов калибра 12,7 мм и 5320 снарядов авиапушек калибра 23 мм. Было десантировано 4903 пограничника, перевезено 378 тонн различных воинских грузов. Вертолётами было уничтожено более трёхсот боевиков, 14 опорных пунктов, два склада оружия и боеприпасов, четыре автомобиля и бронетранспортёра, две позиции крупнокалиберных пулемётов ДШК[1].

Журнал «Пограничник», № 8 за 1983 г. с описанием подвига командира вертолёта 23-й оаэ погранвойск САПО капитана В. В. Платошина в районе кишлака Вазирхан в ущелье Шардара 3 февраля 1982 г.

В ходе операции «Долина-82» имели место три авиационных происшествия, около десятка бортов прилетело на базовые аэродромы с боевыми повреждениями, пулевыми и осколочными пробоинами. В том числе 3 февраля 1982 года в районе кишлака Вазирхан при заходе на цель в горном ущелье для нанесения ракетно-бомбового удара ответным огнём из засады противника был выведен из строя один из двигателей боевого вертолёта Ми-24 капитана Владимира Платошина. Пробит главный редуктор, давление и температура резко повысились, упали обороты правого двигателя. Вертолёт сильно затрясло. Произошла резкая разгерметизация кабины, что всегда сопровождается большим, резким перепадом давления и ударом по «мозгам и ушам» лётчиков. При этом получил ранение в плечо от прямого попадания пули калибра 7,62 мм старший лётчик-штурман старший лейтенант Владимир Руденко.

Командир экипажа капитан Платошин не растерялся. Несмотря на то что получил сильнейшую встряску при разгерметизации кабины и недавно переучился на боевой вертолёт, действовал быстро и грамотно, по инструкции. Он сразу выключил подбитый и дымящий двигатель, включил противопожарную систему, на одном работающем движке со снижением долетел до ближайшей подходящей посадочной площадки в районе нашего подразделения. И с ходу благополучно произвёл вынужденную посадку. Доложил по радио командиру авиагруппы. Сказались солидная горная подготовка и закваска этого смелого боевого лётчика, полученная ещё в 10-м Алма-Атинском полку от командира этого полка полковника Николая Рохлова.

Володя Платошин, среднего роста, плотный спортивный капитан, с добрым округлым, розовощёким лицом и с гусарскими густыми усиками, оставался спокойным, уверенным и даже более чем уравновешенным. Несмотря на бешеную встряску и предельный риск для жизни, который только что он пережил, быстро вылез из кабины, проверил, что члены его экипажа живы и здоровы, убедился, что ранение лётчика-штурмана не смертельное и ему не нужна срочная перевязка. Пошёл осматривать боевые повреждения вертолёта. Борттехник вскрыл капоты двигателей и начал осмотр повреждений редуктора и двигателя.

Ясно, что оставлять вертолёт на площадке, причём в зоне досягаемости миномётного огня противника, было никак нельзя. Его в ближайшую же ночь уничтожат, сожгут боевики, подтянув гранатомёты. Это однозначно понимал командир авиагруппы майор Шагалеев. Понимал, что каждая минута на счету. Скоро ночь. И Фарит Султанович решил сам осмотреть подбитый вертолёт и, если это возможно, вытащить его на свою территорию. Взяв на борт Ми-8 группу авиационных специалистов во главе с инженером части майором Владимиром Журавлёвым, Шагалеев приземлился рядом с местом вынужденной посадки вертолёта капитана Платошина.

После устранения причин боевого повреждения главного редуктора и двигателя, отключения автоматики запуска майоры Шагалеев и Журавлёв сумели вручную запустить двигатели вертолёта. Это было очень непросто в полевых условиях. И Шагалеев с Журавлёвым сами перегнали подбитую машину на базовый аэродром Пяндж. Так была спасена первая подбитая и почти безнадёжно потерянная машина Душанбинской части. За мужество и высокое лётное мастерство, правда значительно позже, капитан Владимир Платошин был награждён орденом Красной Звезды, а его экипаж – боевыми медалями.

В этом непростом боевом и одновременно рядовом ремонтном эпизоде в горах и под обстрелами боевиков проявилась ведущая роль инженера эскадрильи Владимира Журавлёва. Им была наскоро сформирована и использована впервые ремонтная бригада «скорой инженерной помощи», собранная из штатных специалистов-инженеров и техников из этой новой, только что сформированной 23-й Душанбинской отдельной эскадрильи. Опытный инженер части майор Журавлёв сыграл далеко не последнюю и очень существенную роль в исполнении этого важного ремонта вертолёта под огнём противника.

Была обнаружена пробоина от ДШК в два пальца толщиной в главном редукторе. Её требовалось устранить в первую очередь. И Журавлёв решился. Он в этой безвыходной ситуации взял ответственность на себя и сразу сообразил, что надо сделать. Он вбил деревянный клин – «чопик», или пробку, – временно заткнув им роковую дырку в главном редукторе вертолёта. Долил из привезённой с собой канистры масла до нужного уровня и запустил двигатели. Это тоже было сделано впервые в практике срочного и вынужденного «ремонта» пробитого редуктора вертолёта в авиации погранвойск. Этот приём под названием «забивание деревянной пробки в пробоину редуктора» в будущей Афганской войне только в авиации погранвойск будет использован больше десятка раз. Весь фокус в том, что об этом экипажи и командиры частей умалчивали, так как по меркам и законам мирного времени кроме риска это ещё и жуть какое страшное нарушение всех мирных авиационных инструкций и наставлений. Лететь с пробитым пулями редуктором на вертолёте категорически запрещалось. Выручали русская смекалка и огромный риск экипажей в безвыходном положении. Риск ради спасения вертолёта.

5 февраля 1982 года произошёл второй серьёзный боевой эпизод в авиагруппе «Пяндж». В этот день в операции «Долина-82» был потерян вертолёт Ми-8т. Командир экипажа – инструктор – старший офицер по авиации опергруппы округа майор Владимир Краснов. Надо сказать, что это опытный лётчик и уже стреляный воробей. Как минимум уже в трёх переделках и происшествиях побывал. На левом сиденье вертолёта у него находился прибывший на стажировку слушатель Академии имени Ю. А. Гагарина капитан Александр Пьяных, тоже первоклассный лётчик с десятилетним опытом полётов по охране государственной границы СССР, но пока без опыта боевых полётов. Знакомы эти два лётчика давно, вместе служили ещё в 11-м Владивостокском пограничном авиаполку.

Сбитый вертолёт Ми-8 майора В. Ф. Краснова – капитана А. А. Пьяных после вынужденной посадки и попытки самостоятельно вылезти из весенней грязи в районе к. Нанабад, 5 февраля 1982 г.

По официальному докладу в опергруппу ГУПВ, произошло это так: «5 февраля 1982 года при вводе мотоманевренной группы в провинцию Кундуз в районе Нанабада пара вертолётов осуществляла сопровождение и авиационное прикрытие наземной транспортной автобронеколонны. На малой высоте из “зелёнки” ведущий вертолёт майора Краснова был из засады обстрелян и получил боевое повреждение от стрелкового оружия. Предположительно, из английской винтовки БУР, потому что экипаж слышал один-единственный глухой удар, хлопок или щелчок по вертолёту. После чего сразу и произошёл отказ одного двигателя и позади вертолёта появился сизый дым. Вертолёт пошёл со снижением.

При выполнении вынужденной посадки вблизи Нанабада на неровную посадочную площадку, подобранную экипажем с воздуха прямо перед собой, произошло грубое приземление. Лётчики называют такое приземление жёсткой посадкой. Были подломаны шасси, балка и хвостовой винт вертолёта. Лётчики получили ушибы и сотрясение головного мозга. Все члены экипажа в течение часа были эвакуированы в госпиталь подсевшим рядом командиром авиагруппы майором Шагалеевым. Вертолёт, по заключению созданной комиссии, восстановлению не подлежал и через несколько дней был уничтожен на месте по решению руководителя операции».

Это был официальный доклад в опергруппу ГУПВ за подписью начальника опергруппы Среднеазиатского округа полковника Борисова. В таком виде он и вошёл в «Особенности боевых действий авиации погранвойск в Афганистане за 1982 год». Но через четыре месяца прозвучал рассказ самого Владимира Краснова по просьбе Лоскутова об этих же событиях. И дело там обстояло несколько иначе.

«Пробивалась наша автобронетанковая колонна по хлипкой весенней распутице. Это было в районе Нанабада и Имам-Сахиба. Продвигались мы с большим трудом. Колонна была остановлена стрельбой из засады в “зелёнке”. Наша пара вертолётов прикрытия колонны снизилась на малую высоту в поисках огневой точки под кронами деревьев. Прямо по колонне, в лоб, из-за укрытий и из каменных окопчиков на господствующей высоте – на жаргоне десантников, из “склепов” – началась стрельба. И в двигатель нашего ведущего вертолёта попадает одна-единственная пуля. Все мы слышали щелчок. Пробитый двигатель сразу зачихал, задымил и отказал».

Вертолёт Краснова при вынужденной посадке на одном двигателе в весеннюю распутицу примостился на единственном ровном месте, свободном от камней и воды. На пологой горушке перед рисовыми чеками, в заболоченной пойме реки Фархар. И неожиданно вертолёт по уши вляпался в размокшую вязкую глину. Шасси, передние и задние, попали в глину до самого верха колёс. А когда лётчики попытались увеличить шаг винта, правое основное колесо вышло из глины, а левое – нет. Произошёл внезапный резкий наклон вертолёта. Удар лопастями несущего винта о землю, переворот набок – и несущего винта нет на месте. Весь поломанный, он лежит в пятидесяти метрах от вертолёта. Экипаж и десантники успели выскочить и отбежать от вертолёта до возникновения пожара и неминуемого взрыва боеприпасов. Лётчики отделались шишками и сотрясением мозга при жёсткой посадке. Были потом эвакуированы экипажем майора Шагалее-ва в госпиталь. Но самое интересное, что вертолёт не взорвался. Хотя в таких случаях, при пожаре, он обычно взрывается всегда. Но на этот раз машина до самого остекления кабины и ферм подвески вооружения плотно сидела в воде и в вязкой глине. Только поэтому и не было взрыва.

Генерал армии Матросов через несколько дней прилетел на место вынужденной посадки и лично убедился в плачевном состоянии вертолёта и невозможности его восстановления. Принял командирское решение – уничтожить на месте. Оставшийся за командира авиагруппы майор Мусаев по его команде взлетел и сжёг вертолёт залпом ракет с одного-един-ственного захода. Матросов, посмотрев на мастерскую работу экипажа, сказал: «Умеют, однако, лётчики свои следы заметать».

12 февраля произошёл третий случай поражения нашего вертолёта Ми-8т в ходе всё той же первой официальной боевой операции «Долина-82». Он вошёл в обзор боевых действий восемьдесят второго года как первый случай захода и посадки вертолёта на минном поле. Произошло это вблизи города Ташкургана, недалеко от шоссе, идущего от порта Хайратон к перевалу Саланг и далее на Кабул, возле старинной крепости с высокими и толстыми глинобитными стенами. Таких полуразрушенных крепостей, занятых местными богатенькими жителями и одновременно главарями банд и отрядами «духов», в районе Ташкургана было четыре.

За стенами именно той самой крепости, на западной окраине Ташкургана, среди рядами высаженных фруктовых деревьев и декоративных зелёных насаждений, уютно размещался дворцовый комплекс жилых и хозяйственных построек. Местные руководители службы безопасности Афганистана рассказывали, что когда-то, до афганской революции, этот дворец был одной из летних, часто посещаемых резиденций афганских монархов.

Сразу после ввода советских войск в декабре семьдесят девятого эту крепость приспособили под гарнизон мотострелки и десантники 40-й армии. Обживаясь на новом месте, «армейцы» обеспечили безопасность своего гарнизона и прилегающей территории. Убрали ненужные постройки, вырубили мешавшие обзору деревья, поставили минные поля вокруг крепости, шлагбаумы и другие инженерные заграждения. Сделали всё, чтобы боевики не смогли незаметно подобраться к стенам крепости.

Известно, что «духи» в районе Ташкургана были весьма агрессивны, изобретательны и многочисленны. По некоторым данным, каждый четвёртый житель этого десятитысячного северного города Афганистана был членом какого-нибудь вооружённого формирования. Этому способствовали те самые старинные крепости бывшего Шёлкового пути, многочисленные пещеры от выработки строительного камня и кяризы (оросительные каналы) подземных водоводов. Воины ислама тоже внесли свою лепту в создание своих минных полей и самодельных фугасов вокруг этой крепости, чтобы ограничить свободу действий «шурави»[2].

Так и сосуществовали противники до начала восемьдесят второго, периодически разминируя только те участки вокруг крепости, которые им были необходимы для прохода. В январе восемьдесят второго пришёл приказ армейцам поменять место дислокации и сдать или передать крепость пограничникам. Армейский батальон по тревоге собрался и срочно убыл к новому месту службы. То ли забыли первые хозяева крепости передать карты выставленных ими минных полей, то ли их не полностью передали новым жильцам-пограничникам, история об этом умалчивает. Но оказались пограничники без этой важной карты и первым делом тоже обезопасили себя. Поставили по периметру крепости свои минные поля и инженерные заграждения. Вот так по факту и оказалось: где, сколько и чьих мин находится, толком не знал никто.

Все пограничные гарнизоны на той стороне «речки» снабжались продовольствием, боеприпасами, ГСМ для боевой техники и прочими расходными материалами либо автотранспортными колоннами под прикрытием БТР, БМП и боевых вертолётов либо транспортными вертолётами. И второй способ снабжения гарнизонов уже на следующий год станет основным. Потому что «минная война» на дорогах Афганистана не позволит ни армейцам, ни пограничникам без серьёзного сопровождения колонн ездить по афганским дорогам.

Экипаж вертолёта 17 оап САПО капитан Н. М. Колганов, летчик-штурман В. В. Соловьёв, борттехник А. М. Бокатенко, перед боевым вылетом в Ташкурган, 12 февраля 1982 г.

Короче говоря, первым из авиагруппы «Термез» получил задачу доставить в крепость под Ташкурганом боеприпасы, ГСМ и продовольствие командир звена вертолётов Ми-8т из 17-го авиаполка погранвойск капитан Николай Колганов. Крепкий, хваткий, спортивный мытищинский паренёк, сильный и опытный лётчик. Как говорили марыйские лётчики в то время, горный орёл и уже стреляный воробей. Больше года воевал. В восьми операциях участвовал, 300 боевых вылетов совершил. Ничего не боялся. Ни «духов», ни ущелий, ни чёрта, ни дьявола. Ни ДШК вместе с ПЗРК. Был всегда готов, как тот советский пионер, ко всем неожиданностям и вводным и даже к самым нелепым приказам руководителей операций.

В его экипаже – лётчик-штурман старший лейтенант Владимир Соловьёв, борттехник старший лейтенант Александр Бокатенко, бортмеханик сержант Юрий Виноградов. Все ребята бывалые, всё у них спорится и горит в руках. Молодые, весёлые, задорные, энергия так и бьёт через край. Все с неисчерпаемым чувством юмора. Борттехник, подмигнув бортмеханику, подшучивает над бородатым Соловьёвым:

– Володя, говорят, что скоро опять прилетит в Мары генерал Рохлов. Придётся тебе бороду сбривать. Помнишь, как он тебя «по батарее носом водил» и за эту лопату-бороду критиковал в прошлый раз? И чуть тройку из-за этой шикарной бороды за контрольный полёт тебе в лётную книжку не поставил. Нет, не быть тебе командиром вертолёта, пока бороду не сбреешь.

– Да ладно тебе каркать-то. А может, я в очередной командировке в это самое время буду, когда московский генерал к нам в часть прилетит. И мы с ним не встретимся. Разойдёмся в пустыне, как в море корабли.

– Так генерал этот всегда по всем нашим точкам базирования летает. И по закону «мерзавностей» всё равно тебя отловит. У него собачий нюх на бородатых, усатых и курящих лётчиков. И в вертолётах, да и на стоянках тоже. И порет он их за курение в неустановленных местах нещадно. Сам свидетель. И за неопрятный внешний вид ещё строже спрашивает. Многие «старики» даже заранее бороду и усы сбривают. И даже курить за неделю до его прилёта бросают. Пора и тебе это сделать.

– Мужики, да вы же знаете, что я без бороды как без рук. Пробовал, сбривал, чувствую себя не в своей тарелке. Как карась на сковородке или будто нагишом хожу при всём честном народе.

Загрузили вертолёт под завязку всем, что просили командиры из крепости: три двухсотлитровые бочки с бензином и соляркой, двадцать стандартных ящиков с боеприпасами к стрелковому оружию, несколько ящиков с ручными гранатами РГД-5 и Ф-1, ящики с зарядами для гранатомётов, штук тридцать коробок с продуктами и мешки с продовольствием. Отдельно, ближе к створкам грузовой кабины, в больших бумажных мешках-кулях загружены четыре туши мороженого мяса.

Поскольку туда ещё никто не летал, то и топлива залили с запасом. Да ещё, хотя и рейс транспортный, все четыре блока УБ-16 полностью снарядили НУРСами[3]. И уж совсем неожиданно, перед самым вылетом на аэродром, приехали пять старших офицеров во главе с начальником Термезского по-гранотряда подполковником Файзиевым и начальником разведки округа полковником Халикназаровым. И всем тоже срочно надо в Ташкурган.

Взлетели ранним утром. Всем, уже даже простым десантникам, понятно: чем ниже температура наружного воздуха, тем больше грузоподъёмность турбовинтового вертолёта. После взлёта набрали четыреста метров, взяли курс на Ташкур-ган. Видимость отличная. На земле спокойно, затишье, боевых действий нет. Через сорок минут подошли к Ташкургану. Правый лётчик, Соловьёв, по рации запросил у начальника мотомангруппы уточнить место посадки вертолёта. Но точного места посадки с земли не указали, а предложили самим выбрать наиболее подходящее место внутри крепости. Командир сделал пару кругов вокруг крепости, выбирая площадку. Наиболее безопасным было асфальтовое шоссе, но по нему изредка в обоих направлениях двигались афганские машины – «барбухайки». Приземляться в чистом поле перед крепостью, не зная обстановки на земле, капитан Колганов счёл неразумным. Имелась явная угроза напороться на пулемётные очереди или выстрелы из гранатомётов из близлежащей «зелёнки».

Взвесив все за и против, экипаж решил произвести посадку внутри крепости, на небольшой пятачок среди сада. Согласовали это с командиром мотомангруппы. Тот не возражал. Выбрав безопасное направление захода против ветра, обойдя стороной высокие деревья и антенны, Николай Колганов уверенно пошёл со снижением прямо к крепостной стене. Второй, ведомый, вертолёт капитана Павленко в это самое время, находясь на высоте трёхсот метров, прикрывал посадку командира звена сверху.

Чем ближе крепостная стена, тем больше пыли с земли поднимал вертолёт своим несущим винтом. Начался режим тряски перед посадкой. И когда до стены оставалось меньше сотни метров, на двадцатиметровой высоте под днищем вертолёта с интервалом одна-две секунды раздались два сильных взрыва. Взрывная волна подбросила вертолёт на несколько десятков метров вверх, и машина с креном начала заваливаться на левый бок. Реакция командира экипажа оказалась мгновенной: автоматической, отработанной годами тренировок. «Шаг-газ» – плавно вверх, ручкой управления выровнял вертолёт по курсу, плавно и со скольжением отвернул от стены крепости влево. И вертушка с небольшим набором высоты сразу пошла от крепостной стены в сторону шоссе.

Что конкретно произошло в тот момент, никто из экипажа не мог понять. Из кабины вертолёта ничего не было видно из-за пыли, поднятой вертолётом и взрывной волной, а также дыма от взрывов. Резкий запах сгоревшего тротила, моторного масла и разлитого керосина заполнил всю кабину экипажа и грузовой салон. От взрывов заложило уши, гудела голова. И у пассажиров сильно болели ноги, ушибленные о пол во время его тряски и вибрации при взрывах. Но лётчики были в бронежилетах, пристёгнуты ремнями к креслам и практически не пострадали.

Хуже всех пришлось бортмеханику сержанту Виноградову. Он в момент взрыва был на приставном сиденье в грузовой кабине, перед пулемётом, и оказался не пристёгнут да и ближе всех к месту взрыва. Его резко бросило вверх, сильно ударило о переборку пилотской кабины и контузило. Он еле встал, добрался до своего сиденья, держась одной рукой за голову, другой – за пулемёт. В эти первые минуты он находился в состоянии шока. Борттехник старший лейтенант Бокатенко выглянул из пилотской кабины в грузовую, убедился, что всё в порядке, пассажиры целы, сержант на месте, и крикнул ему:

– Юра, крепче держись за ручки и станину пулемёта.

И опять всё внимание борттехника – на приборную доску и на землю. Первым обнаружил резкий скачок давления и температуры правого двигателя командир. И сразу – чёткая команда борттехнику:

– Выключить правый двигатель. Повторяю: правый выключить.

– Понял, командир, выключить правый двигатель.

Экипаж приступил к выключению двигателя. В этот момент командир ведомого вертолёта капитан Павленко по радио громко и настойчиво дважды повторил:

– 015, сзади вас шлейф белого дыма. Срочно садитесь. Никола, мать твою, срочно садись. Топливо у тебя хлещет из левого подвесного бака.

– Понял, 09, сажусь на дорогу. На одном движке. Прикрой.

– Принял, посадка на одном двигателе. Прикрываю.

Вертолёт Колганова пошёл на посадку прямо на шоссе, перед крепостью. Командир помнил о своём взрывоопасном грузе и пробитом подвесном баке. Решение его было единственно верное: без промедления садиться на шоссе.

Посадку с ходу, в аварийном режиме, на одном двигателе нельзя назвать мягкой. Тем не менее благодаря мастерству командира и других членов экипажа тяжело загруженный вертолёт умостился на узкую полоску асфальта. Как только вертолёт после небольшого пробега остановился, командир аварийно выключил двигатель и скомандовал экипажу:

– Всем срочно покинуть борт!

Винты ещё продолжали вращаться, когда все члены экипажа, помогая друг другу, прихватив автоматы, куртки и портфели, без суеты и паники выскочили из вертолёта. Лётчики быстро вышли, а пассажиры, пять старших офицеров из округа и отряда, задержались. Они долго приходили в себя от взрывов и ударов о пол и борта кабины. Отойдя метров на двадцать, лётчики стали осматривать машину со всех сторон, ждать полной остановки винтов.

Было видно, что вертолёту досталось по полной программе. В кабине две огромных дыры. Левый борт фюзеляжа густо забрызган маслом. Из капота двигательного отсека выбивается белый дым. В левом подвесном топливном баке зияет рваная пробоина величиной больше десяти сантиметров. Перебита и загнута трубка приёмника воздушного давления. Даже издалека видны круговые дыры и несколько сквозных пробоин разного размера в остеклении пилотской кабины и в левом сдвижном блистере командира вертолёта.

В это время из ворот крепости вышли два БТР и несколько грузовых машин с десантниками. Бэтээры сразу перекрыли дорогу с обеих сторон от вертолёта, встав посреди шоссе. Офицеры выставили оцепление из бойцов по периметру вокруг вертолёта. После остановки винтов борттехник открыл задние створки грузовой кабины, грузовики как можно ближе встали под загрузку. Пока солдаты мотомангруппы разгружали вертолёт, экипаж провёл его первичное обследование.

Повреждений было много. Особенно много пробоин оказалось в днище грузовой кабины. Там было сплошное решето: одиннадцать крупных, величиной с кулак, и сотни мелких рваных осколочных пробоин во всю площадь днища. Как потом выяснится, от двух взорвавшихся под вертолётом противопехотных мин ОЗН-32. Они были установлены на проволочных растяжках и сработали на малой высоте от мощного потока несущего винта. Всё, что произошло дальше, можно назвать только чудом. Ни одним осколком не задело ни экипаж, ни пассажиров. Почему не задело осколками топливную систему, бочки с бензином и ящики со снарядами внутри фюзеляжа? Уму непостижимо. Десятки осколков попали в несущий винт, поэтому он свистел и вибрировал выше всяких пределов. Хвостовая балка – как дуршлаг, а в рулевом, или хвостовом, винте, находящемся рядом, в одном-двух метрах, – ни одной дырки. Как такое может быть?

Увидев такое огромное количество пробоин в своей машине, командир вертолёта капитан Колганов выразился кратко, но очень эмоционально и всем понятно: «Мужики, да ведь мы в рубашке родились. – И после значительной паузы, шутя, добавил: – Это дело нужно сегодня же отметить. А если трезво оценить ситуацию, то немедленно хочется выпить».

Все члены экипажа и серьёзные пассажиры улыбнулись и промолчали. Было понятно, что если бы хоть один из осколков угодил в бочку с бензином или в боеприпасы, то вертолёт превратился бы в огненный факел. Или если бы перебило троса управления рулевым винтом – тоже бы не поздоровилось. Повезло. Вот так в жизни бывает. Слава Богу.

А дальше экипажу надо было принимать решение: что делать? Николай Колганов вспоминает:

«.Устранили мы силами экипажа те неисправности, которые можно было как-то устранить на месте, в том числе заделали две пробоины в подвесном баке. Я посоветовался с членами экипажа и принял решение: взлетать и добираться своим ходом до Термеза. Сообщил об этом ведомому. Капитан Павленко, который всё это время кружил над сидящим на шоссе вертолётом и прикрывал нас с воздуха, к тому времени тоже произвёл посадку на шоссе. Разгрузился и взлетел, готовый сопровождать нас до базы. Дальше до Термеза долетели без приключений. Только ветер гулял и свистел в кабине, да вибрация несущего винта была запредельная.»

Вместо награды за мужество и лётное мастерство при выполнении вынужденной посадки командир вертолёта капитан Колганов получил дисциплинарное взыскание – за некачественную подготовку к полёту. Почему такая формулировка – до сих пор не знает. Спорить и оправдываться не стал. Рад был, что живой остался. Взыскание давно снято и забыто, вертолёт тоже давно списан и сдан на металлолом. Но вот профессионализм, мужество и хладнокровие капитана Колганова и всех членов его боевого экипажа останутся в памяти навсегда. Они в сложной, критической ситуации спасли себя и вертолёт, а также пассажиров и груз, которого так ждали в окружённом боевиками гарнизоне. Это нештатное событие останется в сердцах и в памяти экипажа, их друзей и потомков до конца дней.

***

Объективности ради необходимо добавить, что успеху той первой крупной боевой пограничной операции «Долина-82» по вводу семи мотомангрупп способствовала чёткая и заблаговременная подготовка к ней для переброски в Среднеазиатский пограничный округ заранее созданных резервов из других семи пограничных округов. Именно в подготовительный период этой первой серьёзной боевой операции погранвойск в Афганистане была проведена первая, тоже самая крупная до сих пор в погранвойсках десантно-транспортная операция, иногда справедливо и метко называемая в авиационной литературе «воздушным мостом».

То есть эти заблаговременно подготовленные семь мото-маневренных и две десантно-штурмовые мангруппы из других пограничных округов были за три недели переброшены на афганскую границу, причём с личным составом, тяжёлой боевой техникой и вооружением. Они точно по утверждённому начальником погранвойск графику были по воздуху переброшены в Среднюю Азию, на границу с Афганистаном, несмотря на зимний период и сложные метеоусловия в Сибири и на Дальнем Востоке. И этот замысел, и исполнение переброски войск тоже шли под контролем генерала армии Матросова с ежедневным устным и письменным докладами ему генерала Рохлова. Все эти доклады скапливались в авиационной папке в опергруппе у Лоскутова как обобщённая оперативная информация, а по сути дела – для контроля и для истории.

Тремя самолётами Ил-76 из Шереметьевского отдельного авиаотряда спецназначения погранвойск меньше чем за месяц выполнили тридцать пять рейсов с целью перевозки почти двух с половиной тысяч человек личного состава и 800 тонн воинских грузов: из Хабаровска, Владивостока, Петропавловска-Камчатского, Читы, Ленинграда и Воркуты – на пять среднеазиатских аэродромов: Ашхабад, Душанбе, Какайды, Кушка и Мары. Отсюда они скрытно доставлялись в ближайшие пограничные отряды афганского направления и в исходные районы десантирования, ближе к местам будущей дислокации, уже самолётами Ан-26 и вертолётами Ми-8. Занимался этими сложными и скрытными перебросками лично начальник авиации погранвойск генерал-майор Рохлов. И кто бы и что ни говорил или скромно молчал, упорно не желая замечать этого факта, но в этом хлопотном и сложном деле была большая заслуга авиации и лично генерала Рохлова.

Досталась генералу Рохлову эта первая крупная десантно-транспортная операция дорогой ценой. Увеличением количества седых волос на его белой как лунь голове. Как минимум. Она была на контроле у председателя КГБ. Поэтому генерал был вынужден лично держать все процессы подготовки и перелёты этих самолётов под своим постоянным контролем. От загрузки до разгрузки, от взлёта до посадки каждого борта. Дело в том, что в то время в пограничной авиации ещё не было ни центрального командного пункта (ЦКП), ни одного штатного офицера в Москве для контроля за перелётами по территории нашей необъятной Родины. Ни одного штатного КП и должностного лица в округах и в частях. Такая массовая и срочная переброска войск и грузов для лётчиков границы была впервые.

И для трёх недавно сформированных экипажей самолётов Ил-76 тоже всё было впервые и в новинку. Начиная от загрузки и крепления боевой техники – танков, бронетранспортёров, миномётов и пушек в грузовой кабине, – кончая установкой второй палубы внутри самолётов для вмещения максимального количества личного состава в одном рейсе. Взлёты в сложных метеоусловиях с максимальным взлётным весом, заходы на посадку и посадки на новые для них аэродромы в сложных метеоусловиях. А спрос со стороны начальника погранвойск и председателя КГБ СССР с генерала Рохлова был по полной программе. Без скидок на «молодость и неопытность экипажей». Но и начальник авиации погранвойск, и экипажи самолётов Ил-76, Ан-26 и вертолётов Ми-8 с честью выдержали выпавшие на их долю первые боевые испытания Афганской войны.

И всё это было воспринято руководством погранвойск и КГБ СССР как нечто само собой разумеющееся. Как должное. Как будто бы так было всегда и должно быть так же и дальше. Как будто бы эти экипажи всю жизнь до этого только тем и занимались, что перевозили нестандартные большегрузы и крупные десанты. А они между тем сделали это первый раз в своей жизни. На недавно введённых в штаты и две-три недели назад полученных в авиацию погранвойск транспортных Ил-76 т. И недавно сформированными и переученными экипажами Бориса Орлова, Николая Галочкина, а затем и Анатолия Сошина.

И ни генералу Рохлову, ни офицерам авиаотдела и спец-авиаотряда в Шереметьево, посменно сидевшим днями и ночами на руководстве и контроле за этими перелётами, ни членам этих экипажей и обслуживающему персоналу – никому даже спасибо не сказали и ни одной медали не вручили. Дело, конечно, опять же не в медалях и не в благодарностях. Логика и объяснения начальства были тогда предельно простые: нельзя было об этом даже говорить, писать и афишировать свою деятельность. Значит, не положено и награждать. Ведь лётчики границы, как и наземные пограничники, официально не участвуют в войне в Афганистане. Их даже переодели в армейскую форму. Чтобы они не светились в своих зелёных фуражках и погонах на территории соседнего государства.

А вот руководителя операции «Долина-82» генерала армии Матросова и командира авиагруппы в этой операции майора Шагалеева, оказывается, хоть и позже, но можно было в это же самое время представить даже к званию Героя Советского Союза. И хорошо, что хоть это было сделано. А почему отличившихся лётчиков-то нельзя было наградить, пусть даже позднее? Ну хотя бы медалями. Они ведь их честно заслужили. А их было много, не менее двух десятков экипажей. И плюс десятка два офицеров авиаотдела ГУПВ и округов. Всего-то сто пятьдесят человек. И всего лишь для такой массовой и внезапной переброски войск из одного конца огромной страны в другой. Нет, конечно. Все авиачасти погранвойск на окраинах нашего государства тоже на ушах стояли, днём и ночью работали. А этого, опять же, никто из пограничного и комитетского начальства как будто и не заметил. И таких нагрузок, перекосов и парадоксов можно насчитать в ходе этой «необъявленной» Афганской войны большое количество.

Подполковник Лоскутов уже в то время, размышляя о начале и ходе афганских событий, понимал, что у каждой войны, в том числе и Афганской, есть своя предварительная история и логика её проведения. Введя ограниченный контингент войск Советской армии в Афганистан и втянувшись в затяжные боевые действия с афганской оппозицией, возврата назад нашей 40-й армии уже не было. Наоборот, надо было усиливать свои позиции, вводить туда новые части и подразделения. Поэтому в 1982 году руководители нашего государства были вынуждены ввести ещё и ограниченный контингент погранвойск КГБ СССР в северные провинции Афганистана с единственной целью – для надёжной охраны своей же государственной границы Союза ССР и защиты своего приграничного населения от обстрелов и нападений наглевшей и набиравшей силу непримиримой афганской оппозиции, оплаченной бумажками-долларами и подстрекаемой иностранными инструкторами.

Потому что, не сделав этого шага, мы бы ещё в восьмидесятых годах на всех южных границах СССР получили бы давно подготовленные тысячи тонн чистого героина и настоящую «наркотическую войну» в наших республиках Средней Азии, а также непрекращающиеся боевые столкновения с бандитскими формированиями различного политического толка, но уже на нашей государственной границе и на нашей советской территории. Ну и дополнительно те созданные и подготовленные террористические организации типа «Аль-Каида», а затем и «Талибан», рождённые в Афганистане с помощью США и их союзников и нацеленные только на борьбу с СССР. А как по-другому в то время можно было относительно малыми силами обеспечить неприкосновенность нашей государственной границы и безопасность населения нашего южного приграничья? Никто тогда не знал и не предложил другого, более эффективного способа. Никто, кроме генерала армии Матросова.

Другой вопрос был в том, что сделано это было на самом высшем политическом и ведомственном уровне в СССР под большим секретом. И в документах архивов погранвойск, и в личных делах офицеров и лётчиков, и даже в документах погибших солдат и офицеров в то время в Афганистане вой-на-то не значилась. Потому что действовали на территории Афганистана люди, чья миссия была строго засекречена. Зачем и почему, не будем здесь размышлять. Поговорим об этом подробнее чуть позже, в другом разделе книги.

Но уже на тот момент действовали чёткие указания руководства КГБ СССР: действия пограничных подразделений в Афганистане не должны афишироваться. Поэтому и находились пограничники там под видом наших армейских подразделений. Генерал армии Матросов тоже был активным сторонником такой закрытости. Он объяснял это особой ролью пограничников в системе безопасности страны и межгосударственных отношений с соседями. Считал, что их появление на территории чужого государства якобы означает игнорирование нами известных международно-правовых принципов территориальной целостности этого государства, нерушимости и неприкосновенности его границ. И в этом он по-своему тоже был прав…

Это была месячная стажировка подполковника Лоскутова в оперативной группе ГУПВ, в Москве, на пятом этаже дома номер два на Лубянке, в ходе операции «Долина-82». Всё, что он прочитал в донесениях из округов и понял из телефонных разговоров с начальниками погранотрядов и командирами авиачастей, услышал на ежедневных совещаниях, увидел собственными глазами, оказавшись свидетелем и участником работы основного боевого подразделения пограничного главка, – его немало удивило и поразило. Потому что оказанием мирной интернациональной помощи соседям это уж точно не назовёшь. Шла упорная, непримиримая и жестокая борьба, настоящая партизанская война: пограничников с коварным и хорошо подготовленным противником.

Полковники А. Н. Евдокимов и В. А. Кириллов на танке в операции «Долина-82», 18 февраля 1982 г.

В следующей главе мы и рассмотрим, как всё это происходило в войсках Среднеазиатского округа, по воспоминаниям заместителя начальника авиаотдела ГУПВ Александра Евдокимова. 8 января 1982 года начался этап непосредственной подготовки спецподразделений к операции «Долина-82». А 15 января полковник Евдокимов в составе опергруппы ГУПВ под руководством генерала армии Матросова прилетел в округ и приступил к формированию и подготовке авиационных групп из двух авиачастей для проведения этой боевой операции. И эта его очередная командировка на войну длилась сорок суток, с 15 января по 23 февраля.

Пара вертолётов Ми-8 Евдокимов – Шагалеев в боевой операции «Долина-82» при высадке группы захвата площадки под афганским городом г. Калай-Нау, 21 января 1982 г.

Заместитель начальника авиаотдела ГУПВ полковник А. Н. Евдокимов на совещании опергруппы округа, февраль 1982 г.

Все события начального периода Афганской войны развивались на глазах и с участием обоих моих друзей и героев – Бориса Захарова и Фарита Шагалеева. Трудностей и проблем тогда было много в единственной в то время Марыйской авиачасти Среднеазиатского погранокруга, а затем, с апреля восемьдесят первого, и в Душанбинской авиачасти тоже. Не хватало вертолётов и подготовленных лётчиков для полётов в горах. Не была подготовлена авиационная инфраструктура на участке Среднеазиатского округа для турбовинтовых вертолётов Ми-8. Не было жилья для лётчиков. И древние, ветхие здания штабов, казарм, стоянок авиатехники, ангаров в авиачастях. И отсутствие посадочных площадок с твёрдым покрытием, оборудованных радиосветотехническими средствами для полётов в сложных метеоусловиях.

И многое другое. Поначалу всё трудно складывалось. Однако все эти дела постепенно решались. И к середине афганских событий, а кое-что и ближе к их концу, уже были завершены. И во многом благодаря этим двум уникальным первопроходцам: Захарову и Шагалееву.

Лоскутов хорошо знает обоих наших героев, первых командиров Марыйской и Душанбинской отдельных эскадрилий. Мы были одногодками и друзьями ещё с Дальнего Востока. Все трое с самого начала участвовали в Афганской войне. Изучали её опыт, следили за героическими и трагическими случаями, эпизодами, фактами. С начала и до конца. И задал Лоскутов тогда, ещё в восемьдесят втором, этим обоим геройским лётчикам один и тот же вопрос. И не самый простой вопрос: «Всё-таки, друзья мои, какие сложные проблемы не удалось вам решить в этот ваш начальный период Афганской войны?»

И оба они мне ответили, но каждый по-своему. Разными словами. Но суть одна. Главной бедой начального периода Афганской войны была неготовность командования округа и начальников погранотрядов руководить лётчиками в боевых и специальных операциях. Что они, Захаров и Шагалеев, много раз старались доказать и объяснить это руководителям боевых операций. Показывали руководящие авиационные документы. И директивы начальника погранвойск, и указания начальника авиации из Москвы. Всё было бесполезно. Всё кончалось полным провалом. Никто из четырёх первых руководителей пограничных боевых операций наших героев в течение первых двух-трёх лет даже и слушать не желал. И делали всё по-своему. По-глупому и дурному.

Рассказывает Борис Захаров: «…Глупая упёртость, тупая настырность и вопиющая безграмотность большинства руководителей пограничных операций и командования войск погранокругов при руководстве приданными им авиагруппами в операциях начального периода Афганской войны меня поражали и обижали. Полное непонимание авиационных проблем, незнание и нарушение законов авиации, которые, как давно известно, написаны кровью лётчиков». Доказывает эту свою позицию полковник Борис Захаров как минимум пятью эмоциональными боевыми эпизодами.

Вспоминает полковник Борис Захаров:

«Лето восемьдесят первого, памирский Ишкашим, на самой границе с Афганом. Жара на солнце уже в десять часов утра неимоверная – под пятьдесят градусов. На приграничной стороне Афганистана, в районе ответственности Московского погранотряда, надо провести ряд местных (однодневных) операций и одну – недельную боевую. В это время майор Шагалеев был уже переведён в Душанбе командиром 23-й отдельной авиаэскадрильи. И помимо выполнения боевых вылетов в Афганистан на Хорогском направлении он обеспечивал работу пограничных гарнизонов в Сархадской щели, Гульхане и Бандар-посту. Одновременно занимался формированием, сколачиванием и тренировками вновь прибывших экипажей из других авиачастей, а также строительными, хозяйственными и бытовыми вопросами.

Накануне предстоящей операции с Ишкашима мы с офицерами штаба округа, входившими в опергруппу, в частности с подполковником Геннадием Нечаевым, выполнили ряд разведполётов с аэрофотосъёмкой для определения площадок десантирования. Я обсудил с Шагалеевым, и он со мной согласился, что нельзя неподготовленных командированных дальневосточных лётчиков бросать сразу в горы. Доложили руководителю операции полковнику Харичеву, что одновременная высадка десантно-штурмовой погранзаставы и мин-взвода на эти площадки невозможна. Оба мы знаем, что в это же время ещё в двух других погранотрядах идут операции и все горные экипажи округа там задействованы.

Накануне операции, в 23 часа, проходило совещание руководящего состава в штабе Московского погранотряда с приглашением командиров десантных застав и погрангрупп, командира авиагруппы, начальников служб. Заслушали их о готовности к предстоящей операции. Подошла моя очередь. Я доложил о численности и готовности авиагруппы, точнее, о её неготовности, состоянии авиатехники, запасах топлива и боеприпасов. А также по карте я доложил о своём решении по нанесению РБУ по данным разведки. Подробно доложил об указанных руководителем операции площадках десантирования, на которые нашими экипажами высадка десанта была невозможна.

После этого полковник Харичев объявил своё новое решение, которое и привело меня в шок. Он, Харичев, вместо мною забракованных и непригодных площадок определил дополнительно новые места десантирования для вертолётов. Площадки эти он выбрал опять же только по карте, рядом с предыдущими, обозначив новые точки карандашом. Да ещё на высотах от 3500 до 4000 метров. Ткнул пальцем в карту. И всё тут. Что хочешь, то и делай.

Но площадок-то там нет. Откуда они возьмутся в афганских горах и в ущельях с лунным горным ландшафтом? Искать их надо, да ещё днём с огнём! А полковник Харичев приказывает – лететь и высадить десант, да ещё по двадцать человек на каждом вертолёте, и всё тут. Такая вот глупость и дурь. По-другому тут и не скажешь. Полное непонимание авиационных проблем. Летом садиться там, в горах, невозможно и опасно. Даже опытным лётчикам. Высокогорье, жара под пятьдесят градусов. Пыльная взвесь и мелкий песок при зависании, когда видимость становится нулевой. И ещё эта дрянь – пыльная взвесь с сухой травой. Она забивает соты маслорадиаторов главного редуктора. И в дальнейшем на долгое время, на два-четыре часа, вертолёты выходят из строя. А посадка по-самолётному из-за неровности грунта полностью исключена.

Такие условия посадки даже для среднего лётчика – самоубийство. А опытных экипажей в группе было мало. Все – в основном впервые прикомандированные с Дальнего Востока. Наломать дров можно было много. И об этих авиационных технических сложностях полковник Харичев не желает даже слушать. Принципиально отворачивается, словно его это не касается. Всем своим видом показывает, что это не его проблема».

Командир авиагруппы попытался доложить, обосновать, объяснить. Полковник Харичев и здесь не стал его слушать. Повысил голос, сверкнул глазами и при всех капитанах и лейтенантах заявил: «Выполняйте задачи, товарищ подполковник, которые вам поставлены».

Захаров встал и сказал: «Товарищ полковник, эти задачи данным составом авиагруппы невыполнимы».

«Повторять приказания дважды я не привык. Считаю вопрос закрытым, товарищ подполковник».

«После окончания совещания (ночное местное время 01:00) я попытался выйти по связи ЗАС[7] или ОС[8] на оперативного дежурного ГУПВ, чтобы он доложил генералу Рохлову, в каком положении может оказаться наша авиагруппа. Но, к моему удивлению и возмущению, все средства связи: открытая с округом, ЗАС, ОС и телеграф СПС[9] – по приказу Харичева для меня были закрыты. Понял, что ругаться бесполезно. Надо искать выход.

У оперативного дежурного погранотряда взял машину, съездил на почту в посёлок Московский, позвонил в Ашхабад. Поднял с кровати подполковника Зиновьева, подробно обрисовал обстановку и попросил его немедленно доложить генералу Рохлову о создавшемся положении. Спасибо Вячеславу Дмитриевичу, он всё так и сделал. При этом можно сказать наверняка: в ту ночь он спас жизни многих людей.

Утром я, как обычно, находился в здании Московского погранотряда, в кабинете начальника штаба. А в кабинете начальника отряда, напротив, – полковник Харичев. Телефонный звонок по оперативной связи, Харичев поднимает трубку. Двери в обоих кабинетах открыты. Я всё слышу: “Здравия желаю, Николай Алексеевич. Всё нормально. Да ну, да вы что, да это выдумки, не может быть, это явное преувеличение”.

Затем Харичев вызвал меня и передал телефонную трубку. Я поздоровался с генералом Рохловым, подробно доложил обстановку и по его просьбе рассказал всё, как оно было на самом деле. И вывод – нельзя высаживать десант в этих экстремальных условиях.

Генерал Рохлов подчеркнул: “Руководитель операции с решением авиационного командира должен и обязан считаться. Идти на риск нужно оправданно и обоснованно. По всем сомнениям немедленно любыми путями связи докладывать мне”, – и предупредил меня, что необдуманные действия, неграмотно принятые решения командира авиагруппы, которые могут привести к потере личного состава и авиатехники, будут расцениваться как грубейшие нарушения, граничащие с воинским преступлением.

Я смотрел на выражение лица полковника Харичева, когда он слушал мой разговор с генералом Рохловым, – это надо было видеть. “Ревизор” Гоголя здесь мог бы отдохнуть. Радость, подобострастие и испуг сменяли друг друга через каждые полминуты.

По окончании разговора я передал трубку полковнику Харичеву. И генерал Рохлов тоже достаточно резко и долго выговаривал ему своё мнение. Суть – надо учитывать мнение командира авиагруппы. Если он считает, что нельзя там садиться, – значит, нельзя.

Полковник Харичев в этот день отменил проведение операции. Приказал мне и офицеру штаба округа подполковнику Геннадию Нечаеву провести доразведку района боевых действий и определить пригодные посадочные площадки. После повторного облёта района с офицером штаба доклад руководителю операции был аналогичный, как и в первый раз: садиться там неподготовленным в высокогорье экипажам и при полном отсутствии площадок невозможно.

А через два дня мы подтянули в Ишкашим марыйские высокогорные экипажи. И спокойно, без дерготни и без потерь провели эту злополучную отрядную операцию. Но этот случай окончательно определил наши взаимные отношения с полковником Харичевым. Я стал для него неугодным командиром, так как не мог идти на компромиссы в ущерб безопасности полётов. И в боевой обстановке – в первую очередь. Я не шёл на сделку со своей совестью, ведь речь шла о жизни людей. И это явно можно было предвидеть. Да, мы, военные люди, сами выбрали этот путь и работу. Поставленную боевую задачу надо выполнять. Но уж точно не с бездумными потерями людей и вертолётов».

Борис Захаров продолжил:

«Неугодным командиром эскадрильи я стал и для начальника тыла округа полковника Павленко, и для начальника тыла Московского погранотряда полковника Яковенко. Я неоднократно обращался к офицерам тыла по улучшению условий для отдыха лётного состава в казармах и палатках: установке кондиционеров в спальных помещениях, улучшению питания. Хотя бы разнообразить рацион фруктами и овощами из ближних колхозов и совхозов Московского и Пянджского районов Таджикистана. Видя, что реакции никакой нет, я обратился к начальнику тыла округа – последовал тот же отрицательный результат. Да ещё с угрозами и с картинками.

Седой, грузный и злой полковник Яковенко, увидев командира Марыйской эскадрильи в кабинете начальника штаба отряда, важно, по-барски, свысока глядя, отвёл его в сторонку и со всей откровенностью высказал ему общую мысль тыловиков округа, их консолидированное мнение:

– Захаров, ты чего добиваешься? Хочешь уволиться? Так мы тебе поможем. Уволят тебя, как бешеную собаку, без пенсии. Зачем ты наябедничал начальнику войск округа, что твоим лётчикам плохо живётся? Всё равно все твои жалобы ко мне спустились. Ишь, сметану и творог ему подавай. Яйца, соки и шоколад. Овощи и фрукты. Где ты видел на войне такие разносолы? Хорошо, что макароны с тушёнкой есть и вовремя их подают. А биотуалетов, кондиционеров и душевых кабин у нас и в штабе отряда нет.

– Вы неправы, Николай Илларионович. Лётчики – не роботы. Чтобы летать по восемь часов и сидеть в боевой готовности к вылету столько же, каждый день их три раза надо по-человечески накормить и создать условия для нормального отдыха. Уж овощи и фрукты из соседних совхозов и колхозов Таджикистана всегда можно привезти. Было бы ваше желание. Почему офицерам отряда вы вчера привезли виноград, свежие огурцы и помидоры, а про лётчиков забыли? Почему для командования отряда в субботней бане был шашлык из свежих барашков, а лётчикам – шиш со смаком? Они что, не офицеры, что ли?

– Ишь, салага, ещё учить меня будешь, кому и что привозить и готовить в первую очередь. Да ты послужи с моё… Да я тридцать пять лет на тыловой работе… Мать твою мать и ядрёна корень. Я давно знаю, что положено командованию отряда, а что – прилетевшим в командировку лётчикам с капитанскими погонами. И хватит меня учить, всё равно как есть, так и будет, только по-моему.

Вот такое наплевательское отношение было к лётчикам, которые воюют с утра до ночи, нормально не питаются, как положено, в лётной столовой, да и не высыпаются. Мучаются от невыносимой жары и отвратительно приготовленной консервированной пищи. Я повторно написал рапорт на имя начальника войск округа генерала Карпова. Реакция последовала незамедлительно. Сразу нашлись и кондиционеры, и душ, и овощи, и фрукты. И сметана, и мясо, и яйца, и даже соки – вместо консервов и макарон. И было это до тех пор, пока я после очередной боевой операции не улетел в Мары. Прилетевшие через неделю экипажи доложили, что в Московском погранотряде опять стало макаронно-консервное питание. Но с тех пор мои отношения с командованием войск округа были окончательно испорчены».

Борис Захаров первый увидел, как машиной вывозили продукты со склада Московского погранотряда в поселковый магазин в соседнем городе Куляб. Ещё осенью 1980 года. Не поленился и съездил в этот магазин, купил эти продукты. И обнародовал этот факт, показав купленные продукты, в том числе из лётного пайка, на совещании командования в этом погранотряде. Вот его эмоциональные слова и жёсткие обвинения:

«Вывели меня на этот крутой разговор обнаглевшие тыловики. Это сколько же эти тыловые прохиндеи нажили себе добра за счёт потерянного здоровья лётчиков? Держали впроголодь годами, на консервах и макаронах. И это при отличной норме лётного пайка. А схема, как бы сейчас сказали, коррупционная схема, – проще не бывает. Продукты-то в погранотрядах, где питались несколько сотен командированных лётчиков ежемесячно, поставлялись и списывались по полной программе, а выдавались для приготовления пищи лётчикам наполовину, а то и меньше, объясняя их отсутствием. Ну а если месяцами и годами кормить лётчиков одной тушёнкой и макаронами или гречкой, а потом накопленные излишки отвозить со складов в ближайшие магазины для реализации и обмена – подсчитайте их навар. Вот почему тыловики на новеньких машинах ездят и их животы и круглые морды всегда со спины видно. Вот уж точно “кому война, а кому и мать родна”. Не зря их ещё царь Пётр Первый рекомендовал через каждые два года менять».

Перевести неугодного и много требующего командира части на равнозначную должность в другой, невоюющий, погранокруг для командования и штаба войск Среднеазиатского округа не стоило большого труда. Тем более что и предлог был благовидный – полученные ранения при вынужденной посадке сбитого вертолёта.

То, что подполковник Захаров уезжал из Мары в Петрозаводск заместителем командира 14-го авиаполка погранвойск, само по себе было хорошо и для него самого, и для его семьи тем более. В плане потерянного здоровья при вынужденной посадке и врачи рекомендовали поменять климат, быть поближе к госпиталю и к опытным врачам. И он в конце концов согласился. Его слова при нашей встрече были такими: «Здоровье моё резко ухудшилось, я понял, что против ветра бесполезно плевать».

Борис Ильич тогда прямо и однозначно предупредил руководителей авиаотдела и авиачастей округа, в том числе и Фарита Шагалеева: «Самая главная наша беда на данном этапе – это неграмотное и неумелое руководство авиачастями и группами со стороны командования войск погранокруга и руководителей боевых операций. Не понимают они ограниченных боевых возможностей вертолётов, особенно в горах. Явно не хотят решать наши авиационные проблемы и заботиться о безопасности боевых полётов. И всё делают с точностью до наоборот. Недостатки в боевом и тыловом обеспечении подразделений на той стороне “речки” руководители операций стали исправлять исключительно за счёт вертолётов. Да ещё требуют загружать две, а то и три тонны на вертолёт при полётах на высокогорные площадки, да ещё в самое жаркое время суток. А виновными в таких авариях и катастрофах всегда оказываются командиры экипажей, авиагрупп и частей. Так удобно и безопасно для военных чиновников».

Борис Ильич Захаров как в зеркало тогда посмотрел. Предвидел и точно определил нашу главную беду. И Фарит Шагалеев тоже в полной мере ощутил это предупреждение. И на своём опыте убедился в неистребимости и живучести глупого барства и комчванства некоторых пограничных пехотных командиров и начальников. Причём, как бы он ни старался убедить этих начальников здраво и взвешенно относиться к отдаваемым приказам на боевые вылеты, самодурство руководителей боевых операций, от которого гибли люди, продолжалось до середины, а кое-где даже и во второй половине Афганской войны.

И даже в середине Афганской войны в одном из указаний начальника погранвойск генерала армии Матросова будут такие слова: «.волюнтаризм и обструкционизм по отношению к экипажам авиагрупп на оперативных точках до сих пор имеют место со стороны руководителей пограничных операций.»

Подполковник Захаров уже получил приказ убыть в Петрозаводск и рассчитался с частью. Он ещё не успел уехать из округа, как в октябре – ноябре восемьдесят первого прошли самые тяжёлые пограничные боевые операции начального периода Афганской войны. С большими потерями авиации и десантников.

«.17 октября 1981 года спланированная начальником опергруппы округа полковником Н. Т. Будько “внезапная” операция по высадке десанта в Куфабском ущелье привела к потере командира экипажа старшего лейтенанта Юрия Скрипкина и вертолёта Ми-8. Кроме того, ещё четыре вертолёта авиагруппы получили боевые повреждения. Погибли двадцать и были ранены тридцать солдат и офицеров…» Это строки из приказа начальника погранвойск генерала армии Матросова от 21 января 1982 года, в котором были указаны и просчёты командования округа в руководстве операциями.

Узнав об этом, на совещании с заместителями командира своей Марыйской части Борис Захаров вдохновенно сказал: «При мне этого бы не произошло. Не позволил бы. Костьми лёг бы, а не дал бы проводить рекогносцировку площадок в Куфабе перед операцией. Надо быть полным идиотом, чтобы это сделать. Абдуллу Вахоба за дурака посчитали. Да он уже десяток засад, ловушек и капканов на вертолёты по всему Куфабу и Джаваю расставил. И то ли ещё будет с нашими лихими руководителями операций».

Но и этот случай на Сайдане не остановил пыл, как сказал Борис Захаров, «лихих пограничных вояк». Вечером 5 ноября 1981 года тот же руководитель операции – начальник штаба войск округа генерал-майор Харичев опять поставил непосильную задачу авиагруппе: с рассветом 6 ноября снять десантные подразделения с высокогорных площадок в районе Чашмдары, расположенных на высоте 3200 метров. Снять в один короткий зимний день в горах ни много ни мало – 466 человек и 16 тонн груза. Кому и зачем нужна спешка при обыкновенной перевозке в исходные районы десантирования закончивших операцию подразделений?

Этот приказ генерала Харичева не соответствовал ни реальным возможностям экипажей, ни срокам его исполнения, так как из одиннадцати привлекаемых экипажей авиагруппы только семь были подготовлены к полётам в высокогорье. Привлечение малоопытных экипажей, ухудшение метеоусловий, плохое руководство и спешка привели к аварии вертолёта Ми-8 командира экипажа 19-й Благовещенской отдельной эскадрильи капитана Николая Чухлиба, с потерей вертолёта и ранениями членов экипажа и десантников.

Экипаж капитана Николая Чухлиба в первых числах ноября первый раз прибыл в командировку на афганскую границу из далёкого таёжного дальневосточного города Благовещенска, где высокими горами и не пахнет. И сразу, на третий день, с эскадрильей он полетел в горы, на высоту 3200 метров. Его рассказ и впечатления говорят о многом:

«…Говорю командиру авиагруппы:

– Я пока допусков не имею для полётов в горы. Ничего здесь не знаю и даже, честно говоря, боюсь без провозки и инструктора туда лететь.

Сказали мне так:

– Приказ начальника штаба войск округа вам придётся выполнять. Иначе он нас всех съест. Сожрёт и не подавится. Всё делай так, как другие. Пойдёшь в паре с самым опытным лётчиком – капитаном Павленко.

Погода сложная, преотвратная. Ветер, снег, видимость – три-пять километров. Ущелье длинное, узкое и противное. Как я при полёте по нему вверх до Чашмда-ры не задел за склоны, до сих пор удивляюсь. Иду ведомым в паре с капитаном Павленко. Он подсказывает, где разворот, где набор, снижение. Подошли к площадке, а там пара вертолётов уже сидит. Загружаются и ждут, когда им грузы и вооружение принесут и загрузят. Пришлось около часа ждать, выписывая круги в воздухе, пока они загружались. А за нами ещё пара подошла. Солнце уже за пики гор скрывается. Сели мы нормально. Загрузка шла минут тридцать. Сказал я борттехнику:

– Груза берём одну тонну, не больше.

Не спрашивая ни меня, ни борттехника, загрузили нам, как и всем, около двух тонн по прямому приказу генерала Харичева. При взлёте я перетянул «шаг-газ». Произошла просадка вертолёта, и он с тридцати метров посыпался вниз. Удар о землю, разворот влево, два раза крутануло вокруг вертикальной оси, опрокинуло на правый борт. От керосинового обогревателя начался пожар. Еле успели все десантники и экипаж выскочить. Оружие и имущество сгорело…»

А ведь и в первом, и во втором, и в третьем случае командиры авиачастей и групп были против этих вылетов. Предупреждали и Будько, и Харичева о последствиях этих неграмотных и неправильных решений. Но и после этого приказа генерала Матросова, несмотря на жёсткие меры со стороны начальника погранвойск и перевод этих руководителей операций в другие округа, с завидной регулярностью всё это повторялось. Ежегодно и неоднократно происходили разбирательства неправомерных приказов и безграмотных решений руководителей операций в отношении экипажей вертолётов авиагрупп, которыми они руководили. Но всё это становилось известно только после громких скандалов и боевых потерь.

Борис Захаров продолжает:

«Я много раз слышал жалобы от своих командиров авиагрупп и рядовых лётчиков на тогда ещё полковника Харичева. С такими же заявлениями и картинками. “Выполняйте приказание, дважды я повторять не буду. Иначе будете отстранены от командования авиагруппой, переведены, уволены. И даже (не раз бывало) будете отданы под трибунал”. Но с какой хитростью и коварством были отданы эти приказы! Устно или по телефону. А потом этим же самым полковником Харичевым внаглую будут и мне, и тем же лётчикам высказаны упрёки и обвинения. Потому что в случаях неудачного исхода таких полётов виновными всегда оказывались командиры экипажей, авиагрупп и авиачастей. Ни один руководитель операции, отдавший такой глупый приказ, не был за это наказан. До апреля 1984 года – ни один.

Мои марыйские лётчики уже привыкли к выкрутасам, финтам и фортелям руководителя операции полковника Харичева. И у них появился мало-мальский иммунитет. Они знали его грубость и заскоки и поэтому с ним не связывались. Сразу переводили стрелки на командира авиагруппы. Все лётчики тогда считали: просто нам не повезло с руководителями боевых операций в начальный период Афганской войны.

Ну или вот такой пример. Совсем недавно в первую командировку в Пяндж прибыл капитан Виктор Истратов из Прибалтики. Спокойный человек, надёжный товарищ и хороший полярный лётчик. И свела его судьба-индейка в первый же день прибытия в боевую командировку с полковником Харичевым. Мы все улетели на задание. Истратов в составе дежурной пары АПСС[10] остался на аэродроме, в вертолёте. А Харичев, решивший слетать в Калай-Куф, приехал на аэродром, подошёл к открытой двери ближнего вертолёта Истратова и в свойственной ему барской манере, не терпя возражений, твёрдым командирским голосом приказал:

– Капитан, запускаемся и вылетаем в Калай-Куф.

И по стремянке быстро поднимается в вертолёт. За ним – два молодых офицера. Все в бушлатах, с автоматами, вещмешками, без знаков отличий. Истратов и его экипаж не знают этого человека, и спросить-то не у кого. Спокойно и скромно лётчик говорит:

– Никуда я не полечу. По двум причинам. Во-первых, я вас не знаю. Имеете ли вы право мне приказывать. Мне может приказать только командир эскадрильи. А во-вторых, я туда не провезён. Ни разу ещё ни в Калай-Куф, ни в горы вообще не летал. Вчера только сюда из Прибалтики прибыл.

Вот вывезут меня в горы, допуски дадут, в лётную книжку запишут, подписи и печати поставят – тогда и полетим.

– Я начальник штаба войск округа, руководитель операции в Куфабе. В Калай-Куфе тяжёлая боевая ситуация, есть раненые и погибшие. Срочно вылетаем.

– Не могу я лететь, товарищ начальник штаба войск округа. Понимаете, я допусков для полётов в горы не имею. И я там ни разу не был.

– За невыполнение моего приказа я вас арестовываю. Сопроводите этого наглеца на гауптвахту, – в приказном тоне обращается он к своим спутникам.

– Арестовывайте на здоровье. Это лучше, чем я разобьюсь и вас всех ненароком угроблю. Кому это нужно?»

Вот мы плавно и подошли ко второй тяжёлой проблеме начала Афганской войны. По словам Бориса Захарова, она чисто авиационная. Слабый уровень подготовки лётчиков для полётов в высокогорье. Особенно командиров вертолётов, прикомандированных из других погранокругов. Кстати, это закономерно и естественно для авиации всех родов и видов. И всех стран мира тоже. В один год из молодого и не летающего в горах лётчика не сделаешь «горного орла». Бесполезно. Тут надо инструктору с ним полетать, показать особенности. Научить, попотеть. Душу вложить. Семь потов спустить с себя и с обучаемого. Целенаправленно поработать с каждым лётчиком несколько месяцев, а то, бывает, и лет. Два таких эпизода и вспоминает полковник запаса Борис Захаров:

«Аэродром погранотряда Московский, 10 октября восьмидесятого. К нам прибыли офицеры авиаотдела ГУПВ во главе с начальником генералом Рохловым. Идёт плановая пограничная операция. В этот день утром я выполнил два боевых вылета, затем находился на КП авиагруппы. Всё шло по плану: задачи, поставленные авиагруппе на день, были практически выполнены. День близился к концу, ждали возвращения

из-за “речки” четырёх экипажей. Два были на подлёте, а два должны вылететь с площадки Райдара. Выходит в это время на связь с руководителем полётов ведомый майора Федоренко, старшего лётчика-инспектора из Забайкальского погран-округа, и докладывает:

– Борт № 67 при посадке в Райдаре сломал правую стойку шасси. Двигатели выключены, вертолёт с большим правым креном стоит на площадке. Лётчики кругами ходят вокруг вертолёта.

По информации начальника Московского погранотряда полковника Давыдова:

– Площадка эта в ночное время нашим гарнизоном не контролируется. Душманы обстреливают её из стрелкового оружия и миномётов, минируют ночью. А днём, к прилёту наших бортов, площадку проверяют десантники и сапёры. И выставляют боевое охранение. Если не вытащить вертолёт сегодня, его ночью сожгут “ду хи”.

Наступали сумерки. Я хорошо знал эту площадку. Превышение 2700 метров, небольшой уклон, посадка практически без пробега, но открытая. На обдумывание ситуации времени нет. И оставить вертолёт на площадке Райдара нельзя. Потеряем машину, “ду хи” подтянут миномёты и подожгут её. Позвонил в штаб отряда, необходимо доложить генералу Рохлову. Мне ответили, что его нет, вылетел в другой погранотряд.

На аэродроме оказался полковник Игорь Петрович Антипов. Кратко доложил ему создавшуюся обстановку и своё решение: немедленно вылететь самому в Райдару и попробовать вытащить вертолёт. Попросил его до моего прибытия побыть на руководстве полётами. Дал команду экипажу капитана Мусаева на вылет. По прибытии в Райдару было ещё несколько минут светлого времени. Увидели следующую картину. Вертолёт стоит с большим креном, правого колеса нет, обломана его ось. Лопасти несущего винта чуть ли не касаются земли. Ну, думаю, “повезло” майору Николаю Федоренко, что не зацепил винтом землю.

Наступили сумерки, светлого времени остаётся только на то, чтобы выбраться из лабиринта горного массива, но только если удастся благополучно раскрутить несущий винт. Попросил Володю Мусаева перелететь подальше, на край площадки, чтобы исключить повреждение вертолёта в случае разлёта кусков лопастей. Если винт, не дай бог, заденет о землю.

Да, риск был большой, но он оправдан. Начали запуск двигателя, с лётчиком-штурманом отклонили ручку управления до упора в обратную сторону крена вертолёта. С напряжением всех сил удерживаем. Благополучно раскрутили несущий винт. Дождались, пока конус винта отошёл от поверхности земли. А дальше обычным порядком: взлетели и пошли в набор. Ночью прилетели в Московский, в лучах прожектора посадили вертолёт со сломанным шасси на автомобильные покрышки».

Борис Захаров комментирует эту ситуацию так:

«Это типичный и наглядный пример слабой подготовки прикомандированных экипажей. Причём даже не рядовых лётчиков, а руководящего, управленческого звена округа. Да, площадка строгая, с большим уклоном, высота над уровнем моря 2700 метров, вертолёт загружен. Но допускать ошибку при посадке на высокогорной площадке после нормального зависания на загруженном вертолёте и “давать правую ногу” или “щупать ветер” старшему лётчику-инспектору авиаотдела округа непростительно».

И второй момент из этой ситуации. Действия экипажа в создавшейся обстановке в мирное время совершенно правильные – ждать помощи. Но в боевой обстановке – растерянность командира после произошедшего и непринятие мер по выходу из создавшегося положения. И как это прикажете расценивать? Особенно с точки зрения руководителя нашей пограничной операции полковника Харичева? Который только и искал причины обвинить лётчиков во всех смертных грехах: от трусости до саботажа, от нежелания летать до неподготовленности.

Захаров прокомментировал так:

«Я лично усматриваю в этом вину не одного майора Федоренко, хотя вина его налицо. Он морально и психологически не был готов для выполнения боевого задания. Обстановка порой складывалась таким образом, что на ввод в строй, слётанность, проверку экипажей действовать в реальной боевой обстановке в горных условиях не хватало времени. А на изучение морального и психологического состояния прибывших из других авиачастей и прикомандированных экипажей, в первую очередь командиров экипажей, – тем более. Результат известен. Большое количество потерь лётного состава и большой парк потерянной авиатехники за весь девятилетний период Афганской войны. Разумные и обдуманные предложения исходили от авиаотдела и опергруппы ГУПВ о создании третьего авиаполка в Среднеазиатском погранокруге. О введении в штаты учебного звена и авиаполигона. Но у нас получилось, как всегда, – “жадный или скупой платит дважды”».

Борис Захаров продолжает:

«Я приведу только один пример правильности этого предложения. В очередной смене прикомандированных экипажей прибыл лётный состав из Ракверской отдельной эскадрильи. Из Прибалтики. Среди них – мой однокашник и близкий друг по Сызранскому училищу Виктор Истратов. Хороший лётчик, дисциплинированный офицер. Уже послужил и облетал весь северо-западный регион, Арктику и Дальний Восток. Работали мы с аэродрома Московский. Выдался более-менее спокойный период – обычная работа по обеспечению жизнедеятельности наших пограничных гарнизонов в Афганистане.

За каждым прикомандированным экипажем я тогда закрепил опытного марыйского инструктора. Сам взял экипаж Виктора Истратова. Потребовалось определённое время, чтобы лётчик не шарахался и привык летать в горных узких ущельях. Познал особенность полётов вдоль освещённых и теневых склонов гор. Приобрёл навыки по особенностям посадок, в том числе с подбором на высокогорные площадки. Освоил бомбометание, пуски ракет, стрельбу из пулемёта. Скажу откровенно, что за сорок суток первой боевой командировки допуски на серьёзные задания, посадки на высокогорные площадки выше 1500–2000 метров, на бомбометание и стрельбы НУРСами прибывшие из других округов экипажи не получили.

Только по прибытии второй, а затем и третий раз в командировку капитан Виктор Истратов полностью стал соответствовать требованиям боевого лётчика, “горного орла”. Так мы называли своих уже подготовленных для полётов в горах лётчиков. Иногда даже приходилось придерживать таких орлов за их чрезмерный риск. Будь третий полк в нашем округе, потребовалось бы всего полгода, чтобы лётчики полностью профессионально и психологически вросли в боевые условия и получили необходимые допуски».

А герои нашей книги, уже ветераны, полковник Захаров и генерал Шагалеев, теперь живут в разных городах, но как настоящие «побратимы» они постоянно встречаются и перезваниваются. Сделали мы с Борисом Ильичом видеофильмы по истории авиации погранвойск, в том числе «В небе Афганистана». Он в первую очередь посылает их на просмотр и критику Фариту Шагалееву. Слетал Фарит Султанович в Мары и в Душанбе, повстречался с лётчиками-афганцами – обязательно позвонит Борису Ильичу и расскажет своё впечатление. А уж при встречах им точно есть о чём поговорить и за что поднять рюмку.

Вы заметили, уважаемые читатели, как буднично рассказывают лётчики о боевых и даже драматических ситуациях в воздухе? Коротко и только о деле. Не говорят о мастерстве, риске, опасностях, о мужестве и героизме. О воле, собранной в кулак, о предельном напряжении физических и моральных сил. А ведь критические и драматические ситуации случались у обоих не по одному десятку раз. И много раз они оказывались на волоске от гибели. Служба на границе и Афганская война преподносили им испытания одно сложней другого. Но Фарит Шагалеев и Борис Захаров всегда выходили из передряг победителями. Лоскутов без излишнего пафоса, настроившись на их волну, только передаёт их боевое афганское и сегодняшнее ветеранское настроение.

Но Борис Захаров, конечно, тогда обиделся на решение командования войск округа и погранвойск о его переводе в другой, невоюющий, округ и неназначении командиром полка. Особенно когда узнал, кто его заменит. Жалко ему стало своих лётчиков. «Жалко пацанов», – как он говорил. Обидно было и потому, что он уже врос в оперативную обстановку, хорошо знал условия района полётов. В совершенстве освоил вертолёт и его вооружение. Знал руководителей операций и возможности своих лётчиков. Но отцы-командиры решили по-своему. Это их право.

Борис Ильич при отъезде из Мары в Петрозаводск говорил: «От меня было бы больше пользы в этих условиях. Но вам нужен ручной, послушный командир. Строитель нужен. Дело ваше. Посмотрим, что из этого получится. Но лучше – точно не будет. Я делал всё искренне. Не за награды и не за должности, а для пользы дела. Для безопасности полётов и сохранения жизни лётчиков и десантников».

И, как покажут дальнейшие события, полковник Захаров оказался совершенно прав. Вот так распорядилась судьба-индейка с двумя моими дальневосточными боевыми друзьями. Фариту Шагалееву – звезду Героя, славу и карьерный рост до генерала. Борису Захарову, не менее геройскому боевому лётчику, – перевод в невоюющую часть на равнозначную должность, как обида и оскорбление, недоверие и забвение. Но даже обидевшись, Борис Захаров всем рассказал и доказал, что главная наша беда на этом этапе – в неумелом руководстве авиацией пограничных командиров и начальников.

Эту же мысль в Москве подполковник Захаров прямо высказал и генералу Рохлову. Поэтому говорить, что главный авиационный генерал погранвойск не знал об этом уже в начале афганских событий, было бы неправильно. Умная мысль первого авиационного командира в Среднеазиатском округе подполковника Бориса Захарова, пострадавшего от неграмотных общевойсковых руководителей операций, заключалась в следующем. Если бы на опыте первых боевых операций эти руководители были поставлены на свои места (хотя бы требованиями Инструкции экипажу вертолёта и других руководящих авиационных документов, написанных, по сути, кровью лётчиков), то многих боевых потерь в последующие годы можно было бы избежать. И не в ущерб проводимым пограничным боевым операциям. Однако история сослагательного наклонения не приемлет.

Поймёт и осознает эту непростую, противоречивую и трудно познаваемую истину генерал Рохлов только к середине афганских событий. Когда «набьёт много шишек на своей седой голове». Это слова его самого. И поймёт, что невозможно научить всех руководителей пограничных боевых операций указаниями из Москвы. И что невозможно заставить их из-под палки выполнять требования руководящих авиационных документов. И даже заставить выполнять прямые и конкретные приказы и требования директив начальника погранвойск… Но будет это уже только в середине Афганской войны.

Однако всем афганским лётчикам было понятно тогда, понятно и сейчас, что далеко не всё зависело от генерала Рох-лова. Конечно, Рохлов обо всём этом знал. Но знал и другую истину. Другую сторону медали. В тот начальный период афганских событий ни в Среднеазиатском погранокруге, ни в Главном управлении погранвойск не было никаких резервов, материально-технических запасов и возможностей. Потому что воевали пограничники «нелегально», поэтому дополнительные средства государство не выделяло. Пришлось им, что называется, выкручиваться имеющимися в наличии силами и средствами, «тем, что есть на местах». И лучше всего в погранвойсках это получалось за счёт авиации, в частности вертолётов как самого мобильного и эффективного средства борьбы с афганскими партизанами. И никто не оспаривал этот вывод как в начальный период, так и на протяжении всей Афганской войны: пограничники «вынесут на винтах вертолётов».

После полученных травм при вынужденной посадке сбитого вертолёта Борис Захаров попал в госпиталь и на полгода был списан с лётной работы. Но благодаря неистребимому желанию летать и ежедневной физической тренировке восстановился на лётной работе. С декабря 1982 по 1986 год служил в Петрозаводске и Ленинграде. В 1987 году был назначен старшим офицером в авиаотдел Камчатского погран-округа. Но на очередной ежегодной врачебно-лётной комиссии в 1989 году был окончательно списан с лётной работы и уволен в запас.

После увольнения в запас жил в городе Ленинграде, сейчас Санкт-Петербурге. Активно участвовал в работе ветеранской организации. Оставил свои уникальные воспоминания. В 2008 году мы вместе летали в Йошкар-Олу на открытие мемориала «Авиаторам органов безопасности» и памятника боевому вертолёту Ми-24. Были на многих встречах ветеранов авиации погранвойск в Москве. На базе моей книги «Крылья границы», его и моих фотоснимков Борис Захаров создал три серии видеофильма по истории авиации погранвойск, в том числе знаменитый фильм «В небе Афганистана».

Ушёл из жизни полковник Борис Захаров внезапно, летом 2010 года. Но письменные воспоминания и память о себе в фотографиях и видеофильмах оставил навсегда. Как назидание последователям и потомкам. И оказался опять прав, что «…любая вынужденная посадка, любое падение, а это вам скажет каждый лётчик, оказавшийся в такой ситуации, накладывает определённый отпечаток на его дальнейшую судьбу. Полученные травмы во время падения, гибель и ранение личного состава десанта сказались как на эмоциональном, так и на физическом состоянии моего здоровья».

Значит, не прошло то трагическое происшествие в горном Куфабском ущелье 23 февраля восьмидесятого бесследно для здоровья Бориса Ильича Захарова, сократив ему жизнь на несколько десятков лет. Мир его праху, и пусть земля ему будет пухом. Хороший он был человек. Открытый, прямой, добрый, честный, заботящийся о своих «пацанах, молодых лётчиках», как он сам говорил. Его вспоминают только добром и с огромным уважением все афганские боевые лётчики, прошедшие через Мары и Душанбе и летавшие с ним в Афган в начале Афганской войны и до ноября 1981 года.

Командир эскадрильи подполковник Б. И. Захаров во главе своих лётчиков на боевой операции «Куфаб-весна-81», погранкомендатура Иол, 9 мая 1981 г.

Но Сергея Лоскутова связывает с Борисом Захаровым ещё один психологически трудный эпизод. Только он знал истину и мог ответить на вопрос Лоскутова. Забегаем опять вперёд. Было это летом 1989 года в Ленинграде, где в то время и жил полковник Захаров. А Лоскутов прилетел в Ленинград в командировку на завод-изготовитель прицельно-навигационного комплекса «Черника» для освоения самолёта Ан-72п. К тому времени Лоскутов напишет семь годовых обзоров по боевым действиям авиации в афганских боевых операциях и множество других аналитических справок и материалов. Закончит адъюнктуру и будет работать над кандидатской диссертацией. Вот там мы и встретились. И за рюмкой чая подошли к неизбежному диалогу:

– Пять-шесть руководителей пограничных операций на уровне заместителей начальника войск Среднеазиатского округа в начальном периоде Афганской войны показали себя неграмотно и нечестно по отношению к лётчикам. А какова была позиция начальника войск округа генерал-лейтенанта Згерского в этом противоречивом вопросе?

Ответ Захарова был уже сдержанным и не столь категоричным, как в начале Афганской войны. И начал Борис Ильич с рассказа о последней по времени его встрече с генерал-лейтенантом Згерским в кабинете генерала в Ашхабаде в октябре 1981 года. Борис Захаров рассказывает:

«Геннадий Анатольевич уже тогда был дипломатом. Умело руководил авиацией и обходил, нивелировал, сглаживал все острые углы. Мог разговаривать и с большими московскими начальниками, и с рядовыми офицерами и солдатами. Чтобы смягчить ситуацию и подсластить пилюлю при переводе меня с понижением в Петрозаводск, он вначале важно и искренне поблагодарил за службу и извинился за то, что так глупо всё вышло. Мол, не он был инициатором моего перевода. Без него в Москве решили этот вопрос.

“А ты, Захаров, не расстраивайся, – добавил генерал, – я сегодня же дам команду, чтобы написали на тебя представление на орден Красного Знамени. Ты его честно заслужил”. Крепко пожал руку, пожелал здоровья и хорошей службы на новом месте».

На том друзьями они и расстались. Кстати, ордена этого Захаров не получил. И сказал, что не очень-то и надеялся на это, зная отношение к себе со стороны всех заместителей Згерского. Да это Лоскутов и сам точно знает, что ни в 1981-м, ни в 1982 году представление из Среднеазиатского округа на орден Красного Знамени на Бориса Захарова в Москву не приходило.

Сергей размышлял так. Называется это «сделать хорошую мину при плохой игре» или уход от ответа на прямой вопрос. Никто не мог без решения или согласия начальника войск Среднеазиатского округа перевести командира части, да ещё, как воспринял это сам Борис Захаров, с понижением.

А потом, начальник войск округа тоже был между двух огней. В так называемой вилке: дай результат, но без боевых потерь. С одной стороны, в армии приказы командира должны выполняться без рассуждений. А утверждённый начальником погранвойск генералом армии Матросовым план проведения любой боевой операции являлся приказом для начальника войск округа. С другой стороны, выполнять приказы надо так, чтобы не было боевых потерь. Или свести их к минимуму. И генерал Згерский тоже приказывал лётчикам наносить авиаудары, высаживать десанты в горах и летать под пулями бандитов. На то она и война. Хоть вначале и закамуфлированная под мирное оказание интернациональной помощи дружественному афганскому народу. Это военное противоборство двух противоположных группировок, лагерей, политических систем. И без боевых потерь война не бывает. Другое дело – как выполнять эти приказы.

А через два-три года после начала афганских событий вдруг совершенно официально говорится, что это и не война вовсе, а всего лишь оказание интернациональной помощи соседям и усиление охраны государственной границы СССР. Вот где оно – главное противоречие начала восьмидесятых годов. Вот где собака зарыта. В терминологии. Все прекрасно знали, что в Афганистане с первых дней ввода ограниченного контингента советских войск идёт война, жестокая и непримиримая. От генерального секретаря ЦК КПСС тов. Брежнева, министра обороны тов. Устинова, председателя КГБ СССР тов. Андропова и начальника погранвойск тов. Матросова до начальников войск двух воюющих погранокругов тов. Згерского и Донского, а также их заместителей – руководителей боевых операций. Ну и, естественно, до участвовавших в ней лётчиков, офицеров, прапорщиков и солдат. Сотни погибших и тысячи раненых солдат и офицеров в первый же год говорят о том, что в Афганистане идёт война. Объявленная или необъявленная – для 620 тысяч воевавших в ней советских солдат и офицеров было всё равно. И тем более – для пятнадцати тысяч погибших и более шестидесяти тысяч раненых и искалеченных.

И как прикажете изворачиваться из этой противоречивой ситуации начальникам войск округов и руководителям боевых операций, с которых московские руководители и начальники спрашивают за выполнение поставленных боевых задач? Да ещё как спрашивают. Вплоть до взысканий, снятия с должностей и увольнения из войск. А вот так и выворачивались: кто как смог или у кого как получилось – либо не получилось. У одних – хорошо, у других – и так и сяк, у третьих – плохо. Исходя из своего жизненного и служебного опыта, характера, интеллекта и уровня подготовки. В том числе и по новым для них авиационным вопросам.

16 ноября 1981 года в соответствии с приказом председателя КГБ СССР на базе 4-й отдельной авиаэскадрильи в г. Мары Туркменской ССР был сформирован 17-й отдельный авиационный полк в составе двух эскадрилий, имевших на вооружении 18 вертолётов Ми-8т и 8 – Ми-24 в. И, конечно, Борису Захарову было до глубины души обидно, что командиром полка вместо него назначили другого человека. Как Борис Ильич говорил: «…не летавшего в горах и не имевшего боевого опыта. Его самого надо будет учить, и как к нему будут относиться опытные горные лётчики? Я ему не завидую.»

24 февраля 1982 года. Внезапная и срочная пятнадцатидневная командировка подполковника Лоскутова в Среднеазиатский округ, удачно названная полковником Кирилловым стажировкой. Группа офицеров опергруппы пограничного главка: старший – заместитель начальника опергруппы ГУПВ полковник Кириллов, с ним Щербаков – разведчик, Нечаев – оператор, Лапунов – представитель тыла погранвойск (для упрощения – тыловик) и Лоскутов – лётчик. Вылетели с оказией, попутно, вместе с группой спецназа КГБ на ведомственном самолёте Ту-134. До Ашхабада и обратно. На подготовку и проведение первых плановых боевых операций зимнего периода восемьдесят второго года на участке Среднеазиатского округа.

Пограничные мотомангруппы и сводные боевые отряды в северных провинциях Афгана в это время только-только введены в семь северных провинций, продолжали обустройство мест дислокации и одновременно вели локальные оперативно-боевые действия в зонах своей оперативной ответственности. Лоскутов попал на чистку зелёной зоны города Меймене, прочёсывание города Мазари-Шарифа и поиск бандгруппы в кишлаке Калай-Зале под Кундузом.

По подготовке и проведению эти первые частные отрядные операции оказались для авиации и наших десантников на удивление несложными, без потерь и особых происшествий. Готовились мы к ним в округе неделю, с 24 по 29 февраля, и проходили они ровно неделю, с 1 по 6 марта. Авиагруппа из 10 вертолётов внезапно, планово и спокойно высадила пограничные десанты вокруг зелёной зоны города Меймене. Всего сто шестьдесят человек. К моменту высадки десантов туда выдвинулись на бронетранспортёрах два пограничных СБО и батальон афганского царан-доя, тоже на бронетехнике. Почистили бандитские районы, схроны и пещеры.

Примерно так же спокойно и подозрительно тихо прошла чистка Калай-Заля и города Мазари-Шарифа. Две мангруп-пы совместно с батальоном 40-й армии и двумя афганскими батальонами участвовали в операции по прочёсыванию Мазари-Шарифа и его окрестностей. Планировались эти операции в Кабуле. И, вероятно, из-за доносчиков и информаторов не дали ожидаемых результатов. К тому же операции проводились по упрощённому замыслу, без изоляции (блокирования) районов поиска. И, естественно, оказались малорезультативными.

Полковник Кириллов и подполковник Щербаков слетали ещё на чистку острова Даркад в зоне ответственности Пянджского погранотряда. Там было так же: за два дня до начала операции бандгруппы покинули насиженные места базирования и ушли с острова и плодородной равнины в горы и предгорья, вглубь Афгана. Все эти четыре операции полковник Кириллов обобщит справкой и резко раскритикует командование Среднеазиатского округа за такую схему проведения операций. Доложит всё это по прилёте генералу Карпову и генералу армии Матросову на совещании офицеров опергруппы. Впредь письменным указанием начальника погранвойск генерала армии Матросова в два воюющих пограничных округа все крупные и частные отрядные боевые пограничные операции будут планировать с обязательным блокированием районов операций. И без сообщений о точном месте и времени их начала в Кабул. И сразу все боевые операции погранвойск станут остросюжетными и напряжёнными, но и более результативными.

Запомнилась Лоскутову эта первая командировка с офицерами опергруппы главка двумя тяжёлыми эпизодами. Первое происшествие случилось на земле. Подрыв на мине нашего пограничного бронетранспортёра. Час назад эти два БТР успешно прошли за водой к речке. Набрали по шесть бидонов воды, сразу поехали обратно. И вдруг один БТР, шедший первым в колонне, подорвался на мине. Дорога от заставы до реки отлично просматривалась. Она даже простреливалась до самой реки. И никто не появлялся на этой дороге, кроме двух местных двенадцатилетних мальчишек, часто приходивших на заставу поклянчить чего-нибудь съестного. По-афгански их называли «бача», «бачата». И солдаты их всегда кормили и угощали: сахаром, сгущёнкой, хлебом, тушёнкой – кто чем мог. А после взрыва БТР мальчишки сразу куда-то исчезли.

Лоскутов увидел последствия взрыва БТР на мине впервые. Говорят, что мина была самодельная. Результат тяжёлый: два двухсотых, которые были внутри БТР, и три трёхсотых, которые были наверху. Наш вертолёт в это время находился в Мазари-Шарифе, и мы как самые близкие к месту происшествия получили команду – по пути залететь на эту заставу-СБО и забрать погибших и раненых в Термез. Погибших десантников Сергей не видел, они были уже запакованы в чёрные медицинские мешки. А раненые представляли собой тяжелейшее, незабываемое зрелище. Все трое на носилках внутри грузовой кабины, с забинтованными, окровавленными головами, руками и ногами. С десятками осколочных ранений у каждого. Пристёгнутые к носилкам, чтобы не выпали или не выскочили. Стонали и кричали от боли. Молоденький фельдшер заставы, который с нами полетел, поочерёдно всем им делал обезболивающие уколы. И, никого не стесняясь, плакал, размазывая слёзы грязными руками по лицу. Это были его земляки и друзья. Один из них, с проникающим ранением живота, умер в вертолёте. Тяжкое, долго не забываемое зрелище…

Второй эпизод произошёл при отлове афганских призывников для службы в армии. Оказывается, недавно вышло постановление правительства ДРА о призыве юношей старше двадцати лет на службу в афганскую армию. Находившиеся во взаимодействии с советскими пограничниками подразделения службы безопасности и милиции получили задачу: после окончания операции доставить призывников, желавших служить новой демократической власти Афганистана, на приёмные пункты в Мазари-Шарифе. Подчёркиваю: касалось это только желающих и почему-то из Меймене в Мазари-Шариф. И что тут началось. Стыдно было глядеть. Только из-за этой глупой призывной кампании можно навсегда потерять авторитет армии у своего народа в любой стране мира. А афганский народ уж точно не глупей и не дурней других.

Вот как развивалась трагическая ситуация на аэродроме Меймене и потом продолжилась в нашем вертолёте. Руководили операцией по отлову призывников мушавер (советник от МВД) в камуфлированном бушлате и бравый высокий капитан царандоя в афганской зелёной форме. Им подчинены больше сотни сарбозов, одетых в тёплые бушлаты и вооружённые автоматами и винтовками. Не буду воспроизводить рассказы, как этих юношей ловили и доставляли на сборный пункт аэропорта Меймене, центра провинции Фарьяб, из местных кишлаков и маленьких городков. Это отдельные трагические ситуации для скрывавшихся от призыва в армию людей, не желавших служить в армии. Но из них сложилась вся палитра бездарной призывной кампании.

Рассказываю о том, что видел сам. Мы вдвоём с Геннадием Нечаевым из опергруппы главка оказались в недавно высаженной, окапывающейся и обустраивающейся мото-мангруппе Меймене. Всё обошли, посмотрели, предложения командира мангруппы майора Некрасова записали. В том числе и предложения на базирование там звена вертолётов. Находившаяся рядом рулёжная полоса и стоянки для самолётов местного гражданского аэродрома позволяли это сделать. Ждём вылета, точнее, когда приедут пассажиры. На дворе зима, февраль. Плотный снег толщиной сантиметров десять лежит на бетонной рулёжке, где села и стоит, выключив двигатели, пара наших вертолётов. И никто аэродром, рулёжки и стоянки не чистит и не охраняет. Низкая свинцовая моросящая облачность. Температура минус пятнадцать. Студёный порывистый ветер, позёмка.

Под усиленной охраной и под дулами автоматов из грузового склада местного аэропорта к паре наших вертолётов Ми-8 ведут группу оборванных, заросших, голодных, не по сезону легко одетых и не желающих никуда лететь молодых афганцев. Человек сорок. Их охраняют около двадцати сар-бозов. Ведут как пленников. И вдруг несколько молодых парней из этой группы метров за двести до вертолёта бросаются в бега, в разные стороны. Звучат выстрелы поверх голов убегающих. Потом звучит команда помощника му-шавера по-русски, продублированная афганским капитаном на своём языке:

– Стрельба на поражение.

Но разбежавшихся уже не остановить. Они рассыпались в разные стороны. Скрылись за кустами, арыками и дувала-ми близлежащих домов, заборов и огородов кишлака. Кроме двух неподвижных и трёх стонущих, продолжающих лежать на бетонке. Звучит команда:

– Отставить преследование. Никуда они не денутся. Потом поймаем. Сначала надо отправить вертолёты.

Лоскутова, впервые увидевшего призыв рекрутов в афганскую армию, это удивило, взволновало, поразило, потрясло. А мой старший товарищ, Гена Нечаев, воспринял это спокойно, как само собой разумеющееся. Он такое уже много раз видел в афганских кишлаках, в зоне ответственности Пянджского, Московского и Хорогского погранотря-дов. И он спокойно предупредил:

– Сергей, потерпи. Ещё не вечер. Автомат держи наготове. И экипаж предупреди о форс-мажоре, о готовности к защите и жёсткой обороне.

Командир нашего марыйского вертолёта капитан Владимир Трофимов был рядом с нами, всё слышал и оба своих экипажа сразу предупредил. Все лётчики тоже вооружились автоматами.

И действительно, самое интересное и непредсказуемое началось дальше. Первая группа призывников разбежалась. На краю бетонки лежат убитые и стонут раненые. Охранники ретировались. И вдруг открываются ворота грузового склада аэропорта, и оттуда выводят вторую группу рекрутов. Тоже человек сорок, но охрана составляет уже не двадцать, а тоже примерно сорок сарбозов. Те охранники, которые вели первую группу, присоединились ко второй. Сообща они плотно окружили новобранцев, автоматами и кулаками запихали по двадцать человек в каждый вертолёт.

Хорошо, что Лоскутов оказался на правом сиденье вертолёта Трофимова, а Нечаев – в кабине лётчиков, сзади борттехника. В вертолёте слышен недовольный ропот и стоит стойкий, неприятный запах пота и навоза. Бортмеханик, сержант срочной службы, убрал стремянку и закрыл сдвижную дверь грузовой кабины. Борттехник прошёл в кабину экипажа, доложил командиру:

– На борту порядок, ко взлёту готов.

Мы закрыли дверь кабины экипажа и приступили к запуску двигателей. Оба двигателя запущены, начался их прогрев. И в этот самый момент слышим: в грузовой кабине творится что-то неладное. Шум, крики, возня – всё громче и громче. И вдруг – автоматная очередь по левому борту.

Гена Нечаев мгновенно вмешался. Открывает дверь кабины, передёргивает затвор, наставляет на дерущихся новобранцев автомат и сразу громовым голосом кричит:

– Лежать! Или всех перестреляю.

Он среагировал вовремя и грамотно. Оказывается, самые сильные и агрессивные новобранцы сели поближе к двери с целью во что бы то ни стало убежать при запуске двигателей вертолёта. И когда начался запуск двигателей, грохот трансмиссии и раскрутка винтов, они напали втроём на нашего бортмеханика. А один, четвёртый их сообщник, в это время пытался открыть дверь. Но, к счастью, он не знал, как это сделать. А там сбоку есть потайная защёлка, и, не убрав её, сдвижную дверь грузовой кабины вертолёта не открыть, как ни напрягайся.

Наш бортмеханик – молодец. Когда он понял, что они втроём его одолеют и вырвут автомат из рук, нажал спусковой крючок, а ствол сумел направить в сторону правых окон грузовой кабины, повыше голов плотно сидевших рекрутов. Нечаев понимал: стрелять в вертолёте нельзя. Со всей силы он ударил автоматом по голове ближайшего, вцепившегося в бортмеханика, новобранца. Тот, потеряв сознание и обмякнув, свалился на пол. Бортмеханик, собравшись с силами, рывком вырвал автомат у двух других рекрутов. Те, поняв, что сопротивление уже бесполезно, сами тоже повалились на пол. И стали громко молиться, просить Аллаха о помощи и защите.

Вторая команда Нечаева была ещё громче и свирепее первой:

– Всем на пол! Лежать! Кто встанет – застрелю!

Все двадцать новобранцев легли, кто на сиденья, кто на пол.

Что делать экипажу? Лететь дальше? А вдруг опять бунт в грузовой кабине? От этих фанатиков всего можно ожидать. Нашёл выход из нестандартной ситуации командир нашего вертолёта капитан Владимир Трофимов. Оказывается, он год назад был в двухмесячной командировке в Кабуле. Обеспечивал работу пограничных советников и советского посольства в Афганистане. И с такими делами и проблемами при наборе новобранцев уже сталкивался. Он даёт громкую команду борттехнику и бортмеханику:

– Этим четырём буйным рекрутам связать руки верёвками. Положить их на створки сзади грузовой кабины. Сказать всем: если ещё будут бузить, то командир откроет в полёте створки и выбросит их в воздухе. На съедение шакалам.

Подумав, капитан Трофимов спокойно добавил, тихо, для своих:

– Всем троим: подполковнику Нечаеву, борттехнику и бортмеханику после взлёта сидеть с автоматами в грузовой кабине. Но не стрелять в вертолёте ни при каких обстоятельствах. Драться, если придётся, но без выстрелов.

Так и было сделано. Борттехник осмотрел пулевые пробоины, сказал: нормально, вроде без серьёзных повреждений. Долетели до Мазари-Шарифа без происшествий. По прилёте осмотрели восемь дырок по правому борту вертолёта от автомата нашего бортмеханика, из салона и снаружи. Удивлялись, что они не нанесли ущерба топливным бакам, жгутам проводки и даже не один блистер не разбили. Сержанта не ругали, наоборот, хвалили и благодарили за смелость и умение драться со сверстниками и одногодками. Жаль, я не записал и не запомнил его фамилию.

***

Назначение подполковника Лоскутова старшим офицером по авиации опергруппы Главного управления погранвойск случилось внезапно, в первый день выхода на службу после только что прошедшей командировки-стажировки. И произошло очень быстро. Практически в один день, 6 марта восемьдесят второго. Предисловие оказалось следующим. Опергруппу ввели в штат Главного управления погранвойск в середине 1981 года, и она активно функционировала в конце 1981-го и в начале 1982 года, сразу после ввода десятка сводных боевых отрядов и семи мотоманевренных групп погранвойск в северные провинции Афганистана. Штат опергруппы уже несколько месяцев как утверждён и укомплектован, функциональные обязанности каждого офицера – давно разработаны и утверждены начальником погранвойск.

Начальником опергруппы – помощником начальника погранвойск КГБ СССР по специальным вопросам назначили бывшего начальника войск Среднеазиатского погран-округа генерал-лейтенанта Ивана Григорьевича Карпова. Два его заместителя: по общим вопросам – полковник Владимир Александрович Кириллов, по партийно-политической работе – полковник Анатолий Иосифович Малец. Три общевойсковых пограничных оператора – полковники Ак-тавий Тургунович Ашуралиев, Виктор Фёдорович Литучий и Геннадий Владимирович Нечаев. И старшие офицеры – специалисты по основным направлениям деятельности: два разведчика – полковник Геннадий Яковлевич Гулов и подполковник Алексей Сергеевич Щербаков, после поступления Щербакова в адъюнктуру будет назначен из разведуправле-ния ГУПВ полковник Владимир Иванович Судмал. Постоянно от разведуправления присутствовал на многих наших совещаниях и переговорах заместитель начальника разведуправления генерал-майор Георгий Андреевич Лопухов. Связист – полковник Валериан Александрович Веденин. Представитель тыла, или, для упрощения, тыловик, – полковник Александр Тимофеевич Лапунов. И пока оставалась вакантной должность авиатора. Были ещё прапорщик-чертёжник Виктор и весьма квалифицированная делопроизводитель-машинистка Ирина. Спустя некоторое время к работе в оперативной группе будут привлечены представители из других отделов: автобронетанкового, инженерно-сапёрного и артиллерийского.

Вот и весь состав этого маленького недавно созданного рабочего органа при начальнике погранвойск. Это было самое боевое и закрытое подразделение Главного управления погранвойск на момент его формирования. Оно занималось только боевыми операциями на границе СССР с Афганистаном. Именно этим составом под непосредственным руководством начальника погранвойск генерала армии Матросова была спланирована, подготовлена и проведена во всех погранотрядах афганского направления с 21 января по 18 февраля 1982 года операция «Долина-82» по вводу вышеуказанных сводных боевых отрядов и мотомангрупп на афганскую территорию. Ну а представителем авиации в этой опергруппе при планировании и проведении этой первой официальной афганской операции оказался подполковник Лоскутов. Как мне тогда казалось, совершенно случайно. По воле случая и необходимости.

6 марта восемьдесят второго, через день после прибытия из афганской командировки-стажировки, подполковника Лоскутова вызвал начальник авиаотдела ГУПВ генерал-майор Рохлов и официально предложил ему быть старшим офицером по авиации в самом боевом подразделении главка – оперативной группе ГУПВ. Должность лётная, полковничья. Отказываться от перевода с повышением просто неприлично. Сомнения Лоскутова – «справлюсь или не справлюсь» – начальник тоже развеял. Было понятно, что всё давно им уже обдумано, согласовано с командованием и решено. Генерал Рохлов по-военному чётко тогда сказал:

– Во-первых, Сергей Петрович, опыт боевых полётов у тебя уже есть. На сегодня ты уже шесть раз был в афганских командировках и имеешь шестьдесят семь боевых вылетов. На всех наших типах вертолётов и самолётов летаешь. Во всех авиачастях афганского направления неоднократно бывал, всех командиров и лётчиков знаешь. Район боевых действий хорошо представляешь. Командование авиачастей и авиаотделов Среднеазиатского и Восточного погранокру-гов тоже знаешь.

Во-вторых, с руководителями и офицерами опергруппы ты уже знаком. Стажировался в операции «Долина». Многократно с ними общался по служебным вопросам. Да и летал недавно с ними в Ашхабад, Мары, Душанбе и по всем гарнизонам на той стороне «речки». Все они хорошо о тебе отзываются.

В-третьих, вот твои новые функциональные обязанности. Они будто специально для тебя написаны. Всё, что здесь написано, ты уже много раз делал. Почитай внимательно.

Генерал глянул на часы, захватил свою рабочую папку и ушёл, оставив Лоскутова в своём кабинете за дежурного офицера. Периодически отвечая по телефонам, Сергей вчитывался в документ «Функциональные обязанности старшего офицера по авиации оперативной группы ГУПВ».

Дословно это – специалист по использованию авиации при проведении боевых пограничных и специальных операций. Подчиняется начальнику опергруппы, его заместителю и отвечает: за правильное и эффективное использование выделенных авиационных сил и средств при выполнении боевых задач; своевременное комплектование авиационных групп в соответствии с принятым решением начальника войск на проведение операций; своевременное доведение решений и приказов начальника войск до авиационных командиров и начальников по обеспечению боевых задач и контролирует их исполнение.

Старший офицер по авиации ОГ ГУПВ обязан ежедневно знать о наличии и исправности самолётов и вертолётов на базовых аэродромах авиачастей, а также на передовых аэродромах погранотрядов в интересах выполнения боевых задач. В общем, организовывать, контролировать, строго соблюдать, наблюдать, анализировать, принимать решения и многое-многое другое в целях боевого успеха и побед авиации наших пограничников. Днём и ночью. Круглые сутки.

Всегда. Вот такие обязанности, к которым Лоскутов вскоре привык, сжился с ними. Как будто всегда так и было. Человеку это свойственно – привыкать к постоянному напряжению, свыкаться с ним, даже чувствовать в этом постоянную необходимость. Вот так всё и произошло.

Надо отметить, что из утверждённого ещё в августе прошлого года начальником погранвойск документа было видно, что этими вопросами офицеры авиаотдела ГУПВ поочерёдно, и Лоскутов тоже, занимаются с самого начала афганских событий. Только делают это разные офицеры авиаотдела, которые в этот момент находятся на рабочем месте. А этим документом предписано заниматься всем комплексом авиационных афганских дел одному человеку, но в составе опергруппы ГУПВ. Все эти дела Сергей уже вёл в авиаотделе с самого начала, с января восьмидесятого.

После прихода с совещания в свой кабинет генерал Рох-лов ещё раз пробежал глазами этот документ и сказал:

– Ничего нового, чтобы ты, Сергей Петрович, не знал и не умел, здесь не написано. Надеюсь, ты меня слегка разгрузишь. Не могу же я заниматься только афганскими делами и исключительно четырьмя авиачастями южного направления. Поневоле упускаются из поля зрения пятнадцать наших частей в других регионах. Я считаю, что ты согласен.

Рохлов пристально посмотрел, подождал ответа.

– Так точно, товарищ генерал, согласен.

После этого генерал Рохлов позвонил и сообщил генерал-лейтенанту Карпову о своём решении и отправил Лоскутова к нему на собеседование. Кстати, с той самой выпиской «Функциональные обязанности старшего офицера по авиации оперативной группы ГУПВ» в тоненькой папочке, напомнив уже в дверях, чтобы я обязательно передал её лично генералу Карпову.

***

В кабинете начальника опергруппы генерала Карпова подполковник Лоскутов бывал уже не раз. В затемнённом плотными шторами кабинете над большой крупномасштабной картой Горного Бадахшана, еле поместившейся на двух сдвинутых столах и освещаемой мощной настольной лампой, склонились два генерала. Сергей сразу заметил их красные лампасы на брюках. Они что-то рисовали разноцветными фломастерами на карте, где вырисовывались хорошо знакомый памирский «афганский выступ» и узкий каньон под названием «афганский язык». Вторым человеком кроме хозяина кабинета был заместитель начальника погранвойск генерал-лейтенант Иван Петрович Вертелко. Как положено по уставу, обращаясь к старшему начальнику, Сергей повернулся в его сторону и доложил:

– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться к генерал-лейтенанту Карпову.

– Разрешаю.

– Товарищ генерал-лейтенант, подполковник Лоскутов по вашему приказанию прибыл.

Карпов Иван Григорьевич приветливо улыбнулся и густым басом пошутил:

– Ну вот, Лоскутов, будем считать, что первый зачёт, по уставам, ты уже сегодня сдал.

Затем он взял из рук Лоскутова этот документ, переданный ему генералом Рохловым, положил его в общую папку сверху, вместе с такими же утверждёнными начальником погранвойск обязанностями других офицеров опергруппы, и спросил:

– Есть ли у вас вопросы по своим функциональным обязанностям?

– Вопросов нет.

– Это хорошо. Я знаю, что вы у нас уже стажировались больше месяца в двух боевых операциях, и отзывы

7. Перевод в опергруппу всех офицеров о вас положительные. Полковник Кириллов говорит, что вы даже предложения сделали по ведению учёта результатов боевой деятельности авиации в пограничных операциях в Афганистане в виде стандартизированной таблицы.

– Так точно, это было мной предложено, признано удобным и тоже уже одобрено генералом Рохловым.

– Прекрасно.

Затем генерал Карпов сказал:

– Рекомендую выучить наизусть свои функциональные обязанности, но в то же время подходить к ним творчески, активно и инициативно.

Немного подумав, он уточнил мои ближайшие задачи одной длинной фразой:

– Влиться в работу офицеров опергруппы. Найти свою нишу работы. Быть в режиме готовности на переговорах с руководителями боевых операций. В первый же год побывать в командировках во всех погранотрядах и комендатурах афганского направления. Конкретно по работе внутри опергруппы будете замыкаться на моего заместителя полковника Кириллова. Он и уточнит ваши задачи на ближайшее время.

Затем генерал Карпов сел в кресло, взял со стола личное дело Лоскутова в синей папке, прочитал фразу из моей выпускной училищной аттестации: «…Склонен к инструкторской и преподавательской работе. Целесообразно использовать в училище инструктором-штурманом самолёта Ту-124ш» – и задал вопрос:

– А как вы попали в погранвойска, товарищ Лоскутов, – по желанию или по приказу?

Пришлось Сергею с долей юмора рассказать свою историю назначения, или распределения, в авиацию погранвойск.

По сути дела, как наказание за отказ остаться в своём родном Челябинском высшем военном авиаучилище штурманом-инструктором. Наверно, и юмор, и откровенность понравились убелённым сединами генералам, они улыбались и шутили по этому поводу.

Заместитель начальника войск генерал-лейтенант Вер-телко сказал, что помнит Лоскутова ещё с Воркуты. И тоже с юмором:

– Тогда на сборах командиров авиачастей, в октябре 1978 года, мы с вами вместе с Рохловым летали на полигон для пусков ракет и первых бомбометаний. И я хорошо помню, что вы тогда первым отбомбились на оценку «хорошо». И что вас тогда Рохлов и командиры авиачастей хвалили за какой-то неизвестный мне «истинный меридиан», который якобы вы умеючи приспособили для полётов вглубь Арктики.

Карпов серьёзно и резонно возразил, что мы не замёрзшей Арктикой и тундрой будем заниматься, а жарким Афганистаном, где огромные, высокие горы и песчаные пустыни. И не просто полётами по охране границы, а боевыми полётами.

А генерал Вертелко неожиданно и тоже с юмором вдруг вспомнил и продолжил эмоционально рассказывать, как он тогда, на сборах командиров авиачастей, заставлял ворку-тинцев бомбить с вертолётов:

– Командиры авиачастей со всего Союза на полигоне на отлично отстрелялись с пулемётов и на хорошо пускали НУРСы – неуправляемые ракеты. Знали мы точно тогда с Рохловым, что воркутинцы не готовы для бомбометания. А я настоял на том, чтобы обязательно начать освоение бомбометания при мне, показать им завтра же, как надо бомбить, чтобы ускорить процесс освоения бомбометания в этой части.

Вертелко даже придумал тогда для стимула и с юмором объявил:

– Что хотите, то и делайте всю ночь, но чтобы завтра вся часть отбомбилась на полигоне. Хоть на верёвки свои бомбы привязывайте под вертолётами, а над целью их перерезайте.

Генерал Карпов внимательно посмотрел на Лоскутова и опять усомнился:

– Реально ли это? Зачем бомбы на верёвки привязывать, когда на вертолётах есть фермы подвески и бомбодержатели?

А генерал Вертелко, словно не замечая сомнений и подвоха Карпова, в анекдотичной форме продолжил:

– На следующий день я приехал на аэродром и полетел с лётчиками на их первое бомбометание. Конечно, Иван Григорьевич, никакими верёвками лётчики бомбы не привязывали. Они быстренько подвесили бомбы на бомбодержатели. У них, в авиации, чтоб ты знал, железный порядок. Всё сделали по уму, как и положено, по инструкции. И все отбомбились почти на хорошо. Мимо зачётного круга было всего две бомбы. Лейтенант один с дрожащими руками промазал. А понял я тогда самое главное: что их, этих наших лётчиков, надо только озадачить и немного расшевелить. Всё остальное они сделают сами. Я это много раз на самом Рохлове испытал.

Генералы заулыбались, пошутили, посмеялись. Вспомнили случаи, связанные с авиацией, и полёты с генералом Рохловым, особенно по высокогорному Восточному погранокругу.

Потом генерал Вертелко задал Лоскутову один-един-ственный вопрос:

– Вы не жалеете, что попали служить в авиацию погранвойск?

Сергей ответил не раздумывая:

– Ни капли не жалею, товарищ генерал-лейтенант. Успел облетать и посмотреть своими глазами весь огромный Дальний Восток, все закоулки и острова замёрзшей Арктики. Десятки раз как член экипажа пролетел на самолётах и вертолётах через весь Советский Союз. Служу в Москве, недавно квартиру получил. Побывал во всех авиачастях погранвойск. Техника у нас появилась современная. Переучился в качестве лётчика-штурмана на вертолёты Ми-8 и Ми-24. Мечтаю летать штурманом на самом большом в погранвойсках военнотранспортном самолёте Ил-76. Мне грех жаловаться на судьбу, тем более жалеть о чём-то.

– Ваше мнение понятно. И я его приветствую.

На этом, собственно говоря, собеседование и закончилось. Подводя итоги беседы, генерал-лейтенант Карпов сказал:

– Ваша кандидатура нас устраивает. Передайте генералу Рохлову мою личную просьбу: ускорить процесс вашего перевода к нам. И уже с завтрашнего дня приступайте к работе по плану начальника опергруппы. Прошу вас окончательно переехать в кабинет специалистов опергруппы и с завтрашнего же дня включиться в нашу работу.

Когда Лоскутов доложил генералу Рохлову о результатах собеседования с двумя генералами, тот ответил одним словом:

– Добро. Переезжай в свой новый кабинет. Работай по плану начальника опергруппы. А ускорение перевода от меня не зависит. Зависит от прохождения вами Военного совета, а после него – от приказа начальника войск.

И тут же при Сергее по телефону начальник авиаотдела дал команду авиационному кадровику полковнику Пашкуль-скому оформить документы на перевод Лоскутова в оперативную группу ГУПВ.

Вот так в течение одного дня решилась судьба Сергея Лоскутова. Правда, затем было долгое ожидание очередного заседания Военного совета погранвойск, на котором официально утвердили мою кандидатуру. И только 5 мая 1982 года был подписан приказ начальника погранвойск о моём назначении старшим офицером по авиации оперативной группы ГУПВ. Но до этого приказа я уже работал в опергруппе, где и произошли настолько серьёзные события, что их ни стороной обойти, ни объехать.

Справка. 14 марта 1982 года в Кабуле генерал-лейтенант И. Г. Карпов, полковники А. Ф. Борисов и В. А. Кириллов приняли участие в совещаниях и в разработке плана совместных боевых операций против мятежников на севере Афганистана в весенне-летний период 1982 года. Это было впервые с начала Афганской войны – начиналось плановое, поквартальное ведение боевых афганских операций. Этот первый план на весну и лето восемьдесят второго предусматривал проведение совместных операций 40-й армии, афганских частей и пограничных мотомангрупп в районах севернее Мейме-не, Сари-Пуля, Мазари-Шарифа, Айбака, Баглана и Кундуза. В оставшееся время пограничные подразделения должны были заниматься обустройством гарнизонов, а также проводить оперативно-боевые действия локального характера в районах Баламургаб, Калай-Нау, Гармач, Андхой, Меймене и Талукан. Более активные действия, в том числе и операция в Куфабском ущелье, планировались на апрель.

В марте же восемьдесят второго маршал Советского Союза С. Л. Соколов и генерал армии С. Ф. Ахромеев окончательно согласились с предложениями председателя КГБ СССР Ю. В. Андропова и начальника погранвойск В. А. Матросова. А именно с тем, что пограничные части и подразделения будут действовать преимущественно в зонах своей оперативной ответственности. По фронту – на всю длину советско-афганской границы в 2500 километров и на удалении 70-100 километров от линии госграницы СССР вглубь Афганистана, вплоть до шоссейного полотна северной автомобильной дороги, проходящей от Герата до Файзабада.

Начальник оперативной группы ГУПВ генерал-лейтенант И. Г. Карпов на беседе с местными жителями афганского кишлака Нусай, 20.02.1982

В течение первой же недели работы в авиагруппе Лоскутов узнаёт, что ещё в мае 1981 года для повышения оперативности управления действиями спецподразделений в штабе пограничных войск была введена в штаты и сформирована оперативная группа Главного управления погранвойск (ОГ ГУПВ), а в Среднеазиатском пограничном округе – ОГ САПО в городе Пяндже. Опергруппу ГУПВ возглавил бывший начальник войск САПО генерал-лейтенант И. Г. Карпов, а опергруппу САПО – заместитель начальника войск Среднеазиатского округа полковник Н. Т. Будько. Заместителем Будько по разведке был назначен полковник А. Халиков, начальником штаба – полковник Б. Мирошниченко, замполитом – полковник В. Шевелёв, замом по вооружению – майор М. Спорышев. Начальнику Опергруппы округа подчинялись спец-подразделения погранвойск, расположенные на афганской и советской территориях. Пограничные отряды в подчинение

Опергруппы округа не переходили. И за состояние охраны границы Опергруппа ответственности не несла.

Координация действий спецподразделений погранвойск с группировкой 40-й армии ОКСВ была возложена на генерал-лейтенанта И. П. Вертелко. За взаимодействие Пограничных войск с Главным военным советником в Кабуле отвечал заместитель начальника войск Среднеазиатского округа генерал-майор И. Д. Ярков. Система управления оперативно-боевой деятельностью пограничников постоянно совершенствовалась. Менялись и места дислокации окружных опергрупп. Уже в начале 1983 года Опергруппа Среднеазиатского округа была переведена из Пянджа в штаб округа, в город Ашхабад.

12-26 марта 1982 года. Эта первая для Лоскутова настоящая боевая командировка на войну, по сути для освоения новой должности, начиналась буднично и привычно. 12 марта 1982 года группа офицеров авиаотдела ГУПВ гражданским рейсом вылетела в командировку в Среднюю Азию. Из подмосковного аэропорта Домодедово в туркменский город Ашхабад. Старший группы – начальник авиации погранвойск генерал-майор Рохлов. С ним – старший инспектор-лётчик подполковник Фирстов, пока ещё инспектор-штурман подполковник Лоскутов, главный инженер по авиаоборудованию и бортовым пилотажно-навигационным комплексам подполковник Махов.

Задача группы – по личному приказу начальника погранвойск генерала армии Матросова изучить положение дел в авиации Среднеазиатского погранокруга в связи с участившимися случаями боевых повреждений вертолётов от стрелкового оружия противника при ведении пограничных операций на границе с Афганистаном и конкретно под городом Талукан. Личная задача подполковника Лоскутова – знакомство с авиационными проблемами в Среднеазиатском погранокруге, в авиачастях и погранотрядах – применительно к его новой должности. Срок командировки – двенадцать дней.

Из Ашхабада в тот же день на своём попутном вертолёте мы перелетели в Мары. Два дня инспекторская группа отработала в 17-м отдельном авиаполку. Полк всего четыре месяца назад был сформирован на базе 4-й Марыйской отдельной эскадрильи. На 14 марта 1982 года в полку по штату было две авиационные эскадрильи из 36 вертолётов. Первая эскадрилья состояла из восьми вертолётов Ми-8т и восьми – Ми-24 в. А вторая эскадрилья – из 20 вертолётов Ми-8т. Укомплектованность рядовым лётным составом уже достигла девяноста процентов, хотя ещё оставались вакантные должности: лётчиков, штурманов и борттехников – по одной в каждом из пяти экипажей. Командный состав управления, штаба и всех служб полка и эскадрилий был укомплектован полностью. В последующие годы полк постоянно будет пополняться и дойдёт да штатов военного времени – до трёх эскадрилий из пятидесяти двух штатных вертолётов и экипажей.

Однако в полку в эти дни было не более десятка лётных экипажей, а на стоянке аэродрома и в ТЭЧ (техникоэксплуатационная часть) полка – всего восемь вертолётов. Они прилетели для выполнения регламентных работ, устранения неисправностей и боевых повреждений. Остальные находились на шести оперативных точках, с которых

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка проводились так называемые частные, или отрядные, пограничные операции: в Тахта-Базаре, Керки, Термезе, Пяндже, Московском и Калай-Хумбе. По два, четыре, шесть вертолётов в каждом погранотряде, в зависимости от масштаба проводимых рейдов, боёв и частных отрядных операций.

Кстати, одновременно в марте – апреле этого же 1982 года из Термеза под руководством начальника войск округа генерал-лейтенанта Згерского и начальника погранотряда полковника Файзиева прошла внезапная крупная и удачная Ташкур-ганская операция. Участвовала в ней авиагруппа из восьми вертолётов под командованием заместителя командира 17-го авиаполка подполковника Константина Тырина. Лоскутов в Москве тоже участвовал в планировании и подготовке этой операции. Он и думал, что попадёт в Термез для участия в её проведении. Но начальству оказалось виднее, где ему быть и что делать. А быть ему пришлось в Пяндже и летать в районе Талукана.

Ташкурганская операция интересна тем, что впервые проводилась методом блокирования основных районов города Ташкургана нашими шестью мангруппами на 52 БТР и БМП. Совместно с подразделениями 18-й и 20-й афганских пехотных дивизий и артиллерией 201-й советской Кун-дузской мотострелковой дивизии, с прочёсыванием кварталов города по направлениям и секторам батальонами самих афганцев – военнослужащих и ополченцев. В районе проведённой операции выявили более пятнадцати формирований и бандгрупп мятежников общей численностью до тысячи человек. После блокирования окружённым бандгруппам предложили сдать оружие. Они ответили огнём. Все крупные очаги сопротивления, огневые точки и базовые пещеры моджахедов подавлялись огнём артиллерии и ударами вертолётов. Потери боевиков: более 400 убитыми, около 300 человек задержано. У нас погибли два пограничника и двенадцать человек получили ранения.

В середине марта восемьдесят второго авиационный пограничный гарнизон «Мары-3» выглядел ничуть не лучше, чем после моего первого посещения этой части в сентябре семьдесят девятого. Весна только начиналась. Зелень на деревьях и кустах едва появилась. Зато везде наблюдались слякоть, разруха и нищета. Здания штаба, казармы, столовых, склады, жилые дома лётного состава. Старые, ветхие, почерневшие и полусгнившие, латаные-перелатаные, десятки раз ремонтируемые, покосившиеся от времени, достраиваемые и перестраиваемые, они были построены в начале тридцатых, в период борьбы с басмачеством в Средней Азии. Этим домам было уже пятьдесят лет. Аэродром, огороженный колючей проволокой со стороны пустыни, – такой же древний. Грунтовая полоса чуть более километра длиной раскисла после недавних весенних дождей.

Стоянки авиатехники были тоже грунтовыми, с редкими вертолётами на них. Темно-зелёные, камуфлированные вертолёты выглядели уныло. Их тоскливо повисшие винты, словно уши у бульдогов, вызывали ощущение их неимоверной усталости. И закрытые грязно-серыми брезентовыми и запылёнными чехлами кабины также были определённо похожи на тупые морды этих же верных людям животных.

На краю аэродрома стояло огромное обветшалое здание ангара. В нём когда-то помещались сразу четыре одномоторных самолёта По-2 для ремонта. По своему прямому назначению ангар уже давно не использовался. За пятьдесят лет прогнили даже металлические балки и перекрытия. Этот ангар недавно был списан окружной комиссией и официально выведен из эксплуатации. Временно использовался как склад для запчастей и инженерной техники. Рядом стояло совсем маленькое по сравнению с ангаром, недавно построенное деревянное здание ТЭЧ и раскрашенное в забавную чёрно-белую

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка шашечку двухэтажное миниатюрное здание стартового командного пункта с застеклёнными широкими окнами второго этажа, где обычно восседает руководитель полётов.

17-й Марыйский полк – это одна из старейших авиачастей по времени формирования в погранвойсках. Организована она была ещё в начале тридцатых для борьбы с басмачеством в Средней Азии. Картину унылых окрестностей выразительно дополняли огромные стаи летающих и каркающих грузных ворон и назойливые стаи также неимоверно грязных, разжиревших и неестественно толстых голубей. Они расплодились и растолстели на отходах производства находившегося рядом местного хлопкоперерабатывающего завода, окружённого бескрайними полями, где летом уже снова вырастет белоснежный хлопок. Вот и весь незатейливый пейзаж некогда знаменитой Марыйской пограничной авиачасти.

Командиром полка был недавно назначенный на эту должность подполковник Бандурин Владимир Андреевич. До перевода в Мары он служил командиром 18-й отдельной эскадрильи погранвойск в Чите. А до Читы летал командиром экипажа и командиром звена вертолётов в Хабаровске и Благовещенске. Отличился в Даманских событиях на советско-китайской границе в 1969–1970 годах. Но самым серьёзным делом, которым он заслуженно гордился, было строительство «в чистом поле или с чистого листа» различных объектов Читинской авиачасти: котельной, клуба, штаба-казармы, здания ТЭЧ, стоянок вертолётов и ангаров на аэродроме. В полку все лётчики были уверены, что, вероятно, начальники в Москве подумали и решили, что и здесь, в Мары, подполковник Бандурин проявит свои строительные и хозяйственные таланты. Но жизнь и круто возросшая боевая обстановка оказались сильнее их планов и предположений.

На совещании с командиром, заместителями командира полка и командирами эскадрилий начальник авиации генерал

Рохлов кроме множества других организационных и служебных вопросов представил командованию авиаполка подполковника Лоскутова как утверждённого на новую должность. Рассказал о моих новых обязанностях и задачах как представителя авиаотдела в оперативной группе ГУПВ.

Лоскутов выписал себе в записную книжку штат полка от 16 ноября 1981 года и даже внёс несколько изменений и дополнений, сделанных за четыре прошедших месяца существования полка. Пофамильно переписал укомплектованность эскадрилий, звеньев и экипажей лётным и инженерно-техническим составом, количество, типы и модификации авиационной и автомобильно-аэродромной техники, серьёзные недостатки, отмеченные в организации и ведении боевых полётов, инженерно-авиационного и тылового обеспечения. А также занёс в записную книжку и недостатки, обнаруженные нашей же инспекторской группой в этой командировке.

К вечеру 14 марта москвичи перелетели в Пяндж. Из Мары через Тахта-Базар, Керки и Термез прямиком в пограничный отряд «Пяндж». На белом флагманском вертолёте Ми-8т Марыйского полка, том самом, что в шутку прозван лётчиками полка «белым лебедем», «буфетом» или «голубем мира» из-за отсутствия вооружения и бронезащиты. Именно на этом маршруте и на этом вертолёте генерал Рохлов был командиром, а Лоскутов – лётчиком-штурманом.

Конкретно там, в Пяндже, и работала смешанная авиагруппа округа из восьми вертолётов в операции «Талукан» по очистке зелёной зоны и пригородов двух крупных северных афганских городов: Имам-Сахиба и Талукана – от отрядов и банд местных моджахедов. Эта группа вертолётов неделю назад и получила наибольшее количество пулевых пробоин от бандитов. Руководителем операции был начальник штаба округа полковник Харичев, командиром авиагруппы – замкомандира по лётной подготовке 23-й Душанбинской отдельной эскадрильи майор Мусаев.

Лётчики Пянджской авиагруппы уже два дня как прекрасно знали, что генерал Рохлов находится в Марыйском полку, что он вылетел в их сторону. Не знали только, будет ли он садиться в Тахта-Базаре, Керки и Термезе. Ведь там тоже работали наши авиагруппы из Мары и Душанбе. Но командир Пянджской авиагруппы майор Мусаев, хорошо знавший требования генерала Рохлова, уже навёл порядок в своём подразделении.

Вместе с начальником отряда Мусаев встречал генерала на выходе из вертолёта. Наш вертолёт при посадке на площадку поднял тучи пыли и песка. Выключили двигатели, и винты, словно нехотя, медленно остановились. Прошла минута, и из открывшейся сдвижной двери на стремянке возникла строгая и подтянутая фигура генерала. Как и все прибывшие инспекторы, он был в светлом лётном комбинезоне. Единственное отличие – синяя генеральская фуражка. Но лётчики прекрасно знали своего начальника, часто бывавшего в этих местах.

Вскинув руку к фуражке, майор Мусаев доложил:

– Товарищ генерал, в авиагруппе «Пяндж» без происшествий, за исключением полученных пробоин и дырок во всех восьми вертолётах. Командир группы майор Мусаев.

Генерал поздоровался с ним за руку и полушутя-полусерьёзно сказал:

– Посмотрим, товарищ Мусаев, как вы докатились до такой жизни, что все вертолёты у вас оказались в дырках.

Мусаев хотел что-то возразить или добавить, но генерал уже повернулся и стал здороваться с начальником отряда. Мусаев только махнул рукой и молча отошёл в сторонку. Врио начальника Пянджского погранотряда, спокойный и уверенный в себе человек, подполковник Соколов Виктор Вениаминович, одетый в полевую форму и панаму, считал своим долгом лично встретить генерала Рохлова, несмотря на занятость многочисленными служебными и боевыми делами. Они давно были знакомы, ещё с Алма-Аты, и уважительно относились друг к другу.

Боевых повреждений вертолётов в авиагруппе в этой операции было действительно многовато. Более десяти случаев: от четырёх до пятнадцати пробоин от крупнокалиберного ДШК и автоматического стрелкового оружия в каждом вертолёте. Но, слава богу, пока всё обходилось без ранений экипажей и серьёзных лётных происшествий. Вынужденные посадки для устранения неисправностей были у трёх экипажей. Остальные дотянули до своего аэродрома. Прежде такого количества вертолётов с пулевыми и осколочными пробоинами в авиагруппах погранвойск не было. Обычно максимум три-четыре вертолёта с дырками за операцию. Не считая известной операции «Каньон-81», в которой в октябре восемьдесят первого наша авиагруппа из Московского погранотряда попала в устроенную бандитами засаду в Куфабском ущелье, где тоже семь из восьми десантных вертолётов авиагруппы получили боевые повреждения.

После скромного обеда в жаркой и душной палаточной столовой авиагруппы «Пяндж» начальник отряда уехал к себе в штаб части, пригласив генерала вместе с инспекторами на ужин и пообещав, что найдёт для нас четыре места в отрядной гостинице на три дня. А генерал по годами отработанной им методике вместе с командиром авиагруппы и инспекторами начал делать обход и знакомиться с объектами своего временного авиационного подразделения. Со стороны это выглядело вполне мирно, демократично и буднично.

Но все офицеры, а тем более лётчики, давно и прекрасно знали требования генерала Рохлова. Прибыв в командировку, прежде всего он проверял боеготовность и организацию учебно-боевых полётов в облаках или «под шторками» в районе аэродрома, затем – по учебным маршрутам и на полигонах. Летать он по-настоящему любил, использовал все возможности, чтобы лично освоить новый район

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка полётов. Обычно сам проверял в воздухе всех командиров частей и их заместителей, командиров эскадрилий и их заместителей, командиров звеньев и всего лётного состава части, представляемого для повышения классной квалификации. Затем он проводил разборы полётов с анализом всех недостатков, а уже потом обходил и осматривал штаб, аэродром, стоянки и проводил совещания по устранению недостатков. В результате таких конкретных и системных действий он самолично знал уровень подготовки лётного состава практически всех авиационных частей погранвойск, а значит, и резервы для выдвижения офицеров на вышестоящие должности.

Известно также, что страшно не любил генерал Рохлов курильщиков возле самолётов и в общественных местах, на территории штабов авиачастей и аэродромах вне установленных мест. И не дай бог, если кто-нибудь из лётчиков закурит в воздухе. Гонял их нещадно, читал лекции и мораль о вреде курения, грозился наказать курильщиков, попавшихся ему на глаза с папиросой в неустановленных для этого местах. Но никогда не наказывал, обходился долгими и серьёзными внушениями. И ещё он не любил небрежно одетых офицеров, усатых и бородатых лётчиков. Инспекторы слышали много фактов и анекдотов, когда, зная о предстоящем приезде в часть начальника авиации из Москвы, многие авиационные пижоны сбривали не только бороды, но даже усы.

Однако в данной конкретной ситуации в Пяндже всё упрощалось. Малые размеры территории авиагруппы, можно сказать, наспех и вынужденно созданной ещё год назад, примитивные полевые условия и жара не способствовали долгому обходу и осмотру. Да и порядок был пусть не образцовый, но вполне сносный. Вертолёты на асфальтированной стоянке стояли строго по линеечке, обозначенной свежей извёсткой.

Машины на автостоянке тоже тщательно выровнены и даже помыты от пыли водой из шланга поливомоечной машины. На кухне, в столовой, спальнях-палатках и комнате отдыха всё убрано, помыто, заправлено и приведено как можно ближе к уставным требованиям.

Генерал сделал замечание по складу бомб и боеприпасов, расположенному близко к стоянке вертолётов, приказал перенести его в глубь сада, подальше от взлётной полосы, стоянки вертолётов и автомобильной техники. Затем поразмышлял вслух, как это сделать с наименьшими затратами.

Вот что предложил генерал Рохлов:

– Создайте новую площадку, обвалование и навес в глубине сада, подальше от стоянки и аэродрома. Завозите новые боеприпасы туда с тыла. А пока делают обвалование и строят новый склад, расходуйте оставшийся боезапас из старого склада. Команду по линии авиационного отдела, тыла округа и отряда я дам сегодня сам, чтобы ускорить перемещение этого склада.

– Есть, товарищ генерал. В ближайшие дни начнём, – доложил Мусаев.

Дошли до стоянки вертолётов. Тщательно осмотрели старые, уже отремонтированные дырки в вертолётах и свежие, полученные недавно, некоторые – в неопасных местах, ещё не заштопанные и не закрашенные. Несколько крупных пулевых пробоин размером с яйцо или с кулак были в снятых блоках подвески, несущих винтах, фюзеляжах и даже в створках грузовых кабин вертолётов. Пришли к общему выводу, что это от ДШК калибра 12,7 мм и зенитных пулемётных установок калибра 14,5 мм.

До вечерних боевых вылетов – полтора-два часа. Генерал по опыту знал, что обстановка в любой авиагруппе на границе в момент может измениться. Поэтому, пока есть время, он приказал собрать лётчиков, техников и инженеров

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка в ленинской комнате, то есть в палатке отдыха лётного состава. Первая беседа прошла в спокойном, совещательном тоне. Главная тема – каковы причины столь большого количества боевых повреждений вертолётов. Лётчики высказывались уверенно, что всё дело в большом количестве недавно появившихся крупнокалиберных пулемётов у бандитов в этом районе, особенно в горах и ущельях под Талуканом.

Среди прочего начальник авиации не меньше часа подробно рассказывал лётчикам о последних требованиях к ним начальника погранвойск, о планируемом увеличении количества экипажей и вертолётов в Среднеазиатском и Восточном погранокругах, о принятом решении начальника погранвойск – строить аэродромы подскока на нашей стороне границы, на стыках пограничных отрядов, и посадочные площадки с твёрдым покрытием в гарнизонах на той стороне «речки». А в конце беседы он задал вопрос:

– У кого какие есть просьбы, предложения и замечания?

Кроме традиционного и осторожного замечания из задних рядов: «Кормят уж больно плохо нас при хорошей-то лётной норме. Замучили тушёнкой и кашами с макаронами. Утром, днём и вечером», других вопросов не было. В заключение генерал Рохлов сказал:

– Об улучшении питания мы с начальником тыла отряда и округа в очередной раз поговорим.

И после небольшой паузы при всех добавил, обращаясь к майору Мусаеву:

– Мои инспекторы полетают с вами несколько дней. Посмотрят, изучат, доложат. После этого и будем принимать решение: кто прав, кто виноват в большом количестве дырок в вертолётах. И самое главное – что при этом дальше будем делать.

На следующее утро генерал после завтрака остался в штабе погранотряда «Пяндж». Там планировалось совещание руководителя операции полковника Харичева с командирами частей и подразделений, участвовавших в операции «Талукан». А все три московских инспектора приехали на «уазике» на аэродром и занялись своей обычной работой. Экипажи готовили вертолёты к плановым вылетам. Инженер Махов и заместитель по инженерно-авиационной службе Душанбинской эскадрильи майор Журавлёв ушли на стоянку вертолётов. Они изучали боевые повреждения агрегатов вертолётов и их последствия: где их устранять, какие детали, запчасти и агрегаты заказывать для замены их на месте. Инспектор-лётчик Фирстов уединился в вертолёте с командиром авиагруппы майором Мусаевым. А бывший инспектор-штурман, недавно назначенный на должность старшего офицера по авиации оперативной группы ГУПВ, подполковник Лоскутов по старинке остался на СКП с начальником штаба авиагруппы майором Николаем Ми-зиным и со штурманом эскадрильи капитаном Леонидом Устиновским.

Этих двух лётчиков Лоскутов знал давно, многократно прежде летал с обоими. Сначала, как водится, поговорили «за жизнь». Потом разговорились о боевых повреждениях вертолётов и недостатках в обеспечении полётов. По словам этих опытных и уже третий год воюющих лётчиков получалось, что главная причина многочисленных повреждений вертолётов только в одном. В большом количестве недавно завезённых в этот район из Центрального Афганистана крупнокалиберных пулемётов ДШК для борьбы с вертолётами, а также подготовленных в Пакистане инструкторов и стрелков.

Майор Николай Мизин чётко изложил своё, давно им продуманное и подготовленное, предложение:

– Боевики прекрасно знают местность, умело маскируются и маневрируют, выбирают засады на вершинах гор, на перевалах, в расщелинах и на крутых склонах ущелий, в населённых пунктах. Даже в минаретах мечетей и в окнах медресе огневые точки делают. Сволочи. И кары своего Аллаха не боятся. Да и, кроме того, постоянно меняют места дислокации огневых точек. Ими управляет единый центр, который и снабжает новенькими малогабаритными японскими рациями. Они прослушивают на наших частотах радиообмен экипажей в воздухе. А мы ведём разговоры практически по открытым каналам связи. Их не поймаешь за руку: днём они крестьяне, работают на полях и в кишлаках, пасут овец и лошадей, а ночью – уже боевики, посменно несущие дежурство в засадах и в пещерах.

– Ну и как с ними бороться, Николай Алексеевич? – спросил Лоскутов.

– Чтобы с ними бороться, – ответил Мизин, – нужен ряд серьёзных и конкретных дел. От улучшения нашей пограничной разведки по поиску, обнаружению и уничтожению засад и стрелков с ДШК и ЗПУ11 до нанесения авиаударов и артналётов по этим засадам боевиков. Или надо обходить стороной известные нам постоянные и стационарные засады. Конечно, осторожно, не входя в их зону поражения. Придётся и нам самим, командирам авиагрупп, помимо пехоты проводить короткие частные операции по уничтожению этой сильной противовоздушной обороны боевиков. Ну и главное, нам пора менять тактику боевых полётов, переходить на предельно малые высоты.

¹¹ Зенитная пулемётная установка (ЗПУ) – автоматическое оружие, состоящее из одного или нескольких (обычно 2–4) пулемётов, смонтированных на специальном станке и имеющих общие механизмы наводки и прицельные приспособления для зенитной стрельбы. – Прим. ред. И обязательно выполнять противозенитные манёвры в зоне огня противника.

Лоскутов, достав записную книжку, помечал предложения майора Мизина. Капитан Устиновский в это время сразу вынул из своего штурманского портфеля, развернул и показал Сергею свою рабочую карту – карту района полётов штурмана авиагруппы, кстати, было написано, что она по операции «Долина-82», – на которой он синим фломастером отмечал известные ему места дислокации засад ДШК и синим цветом карандаша заретушированные зоны их поражения. Лоскутов сразу подсчитал их количество: более тридцати известных нам точек засад, почти перекрывающих всю территорию севернее Талукана на высотах полёта два-три километра.

Леонид Устиновский уверенно добавил:

– Только известных нам позиций засад ДШК уже значительно больше тридцати. А разведка округа даёт информацию о более чем ста уже доставленных караванами в наш район крупнокалиберных пулемётах ДШК. И пока, по не подтверждённым разведкой данным, где-то в пути находятся к нам, на север Афганистана, более сотни старых, хорошо нам известных советских гранатомётов РПГ-7 якобы китайского производства, прозванных афганцами «шайтан-трубой». Вот только места их дислокации мы пока ещё не все знаем. И вряд ли точно узнаем, потому что они ежедневно меняют своё местоположение.

– Ну и как же всё-таки с ними бороться, Леонид?

– Считаю, что наиболее эффективно это делать на вертолёте Ми-24п с пушкой и с управляемыми ракетами. Надо обязательно усилить каждую авиагруппу хотя бы парочкой таких крокодилов-охотников и направлять их на «свободную охоту» в районы засад боевиков. Тактику этих полётов мы с капитанами Павленко и Пикиным уже отработали в Тахта-Базарском отряде.

Лоскутов попросил:

– Леонид, уточни для московских инспекторов, пожалуйста, что это за тактика. Не та ли знаменитая «ловля на живца» с пуском ракет, не входя в зону огня противника?

– Она самая, товарищ подполковник. Ведущий идёт впереди на высоте тысяча метров. Постоянно выполняет «змейку» и скольжение в разные стороны. Он, по сути, вызывает огонь на себя. Но достать его из одного пулемёта очень трудно. До сих пор в нас никто не попадал. Хуже, когда бьют перекрёстным огнём из двух-трёх пулемётов. Ведомый идёт чуть выше и сзади на полкилометра. При обнаружении стрельбы по ведущему и засечки точной позиции ДШК на местности опытный штурман ведомого вертолёта сразу выполняет пуск одной или даже двумя управляемыми ракетами. А командир при пикировании добивает эту цель из пушки. Так мы уже шесть позиций ДШК раздолбили. И это только по точно проверенным пехотой и разведчиками данным. Но в таких полётах нам приходится крутить головой на все триста шестьдесят градусов. Да и в обеих плоскостях.

Лоскутов сразу понял, что никто из нашего московского пограничного начальства не возьмёт на себя такую ответственность: чтобы разрешить или санкционировать «вызов огня противника на себя», а также летать в зоне стрельбы над известной позицией ДШК. А вот пуск управляемых ракет по известным позициям ДШК, не входя в зону их огня, – это, пожалуй, наиболее интересный момент. Он вполне может быть принят и утверждён высоким начальством.

Прошла команда по радио «на вылет», и Лоскутов, в соответствии с плановой таблицей, полетел с экипажем майора Николая Мизина на высокогорные площадки Райдара и Верхний Раг. Он там ещё ни разу не бывал. Район оказался густозаселённым, уже зелёным, удобным для жизни: много речек, запруд и озёр. Горушки невысокие, много густой цветущей зелени и цветов. Пышные сады и огороды. Обе площадки оказались грунтовыми и разбитыми, с огромным количеством мелкой афганской пыли, камешков и песка. Они действительно оказались сложными для посадки на них вертолётов с максимальной загрузкой. Площадки с большими уклонами, около двадцати градусов. На них уже происходили аварии вертолётов и поражения из пулемётов и миномётов бандитов. Все площадки в этом районе Мизин и Устиновский мне показали и дали список. И Сергей отметил их на своей карте и сфотографировал с разных высот и ракурсов.

Решением начальника авиации погранвойск после двух дней работы и боевых полётов в Пяндже 16 марта мы разделились. Генерал Рохлов с подполковником Маховым вечером улетели в Московский погранотряд. Там тоже базировались четыре вертолёта от нашей авиагруппы. За три дня они успели слетать из Московского в Калай-Хумб и Хорог. Проверили работу авиагрупп и состояние техники на этом высокогорном участке. А подполковники Фирстов и Лоскутов остались в относительно равнинном Пяндже. Мы выполняли боевые полёты с экипажами авиагруппы. Необходимо было самим разобраться и обязательно понять, в чём причины такого резкого увеличения боевых повреждений наших вертолётов и что при этом необходимо делать.

17 марта восемьдесят второго, на следующий день после убытия в Хорог генерала Рохлова, два экипажа вертолётов авиагруппы «Пяндж» отличились при выполнении боевой задачи в специальной операции по захвату важного «языка» противника. В районе кишлака Карапарчав под Талуканом, в зоне ответственности Пянджского погранот-ряда, находившегося в восьмидесяти километрах от линии государственной границы вглубь Афганистана. Под личное руководство заместителя начальника войск по разведке Среднеазиатского погранокруга полковника Халикназаро-ва начальник штаба войск округа – руководитель операции полковник Харичев выделил группу пограничного спецназа и пару вертолётов с самыми опытными боевыми лётчиками, которые в этот момент были в авиагруппе. Задача спецназа и экипажей вертолётов – взять на борт вертолёта «языка» (если понадобится, с боем) и доставить только живым.

Экипаж вертолёта Ми-8т: командир – капитан Анатолий Помыткин, на правом сиденье его вертолёта старший инспектор – лётчик авиационного отдела ГУПВ подполковник Вячеслав Фирстов, борттехник – старший лейтенант Владимир Бейда. На их борту были восемь самых подготовленных спецназовцев округа во главе с полковником Халикназаровым. И десятым был наводчик из местных жителей. Экипаж вертолёта Ми-24в – с продуманной и самой эффективной для прикрытия наземных подразделений боевой зарядкой вертолёта. Командир экипажа, он же командир авиагруппы, – майор Владимир Мусаев, старший лётчик-штурман, тогда ещё он же инспектор-штурман авиаотдела ГУПВ, – подполковник Сергей Лоскутов, борттехник – майор Владимир Журавлёв. Пара вертолётов в таком же варианте: один Ми-8 с оставшимися пятью десантниками и один Ми-24 примерно с такой же боевой зарядкой – сидела на аэродроме Пяндж на постоянной связи в готовности к вылету по нашей команде. Экипажи этой пары находились в кабинах, двигатели прогреты. Время вылета для них установлено жёсткое – через пять минут после команды на взлёт.

С точки зрения внезапности и неожиданности для противника боевой вылет был назначен на вечер, за час до захода солнца, в предполагаемое время вечернего намаза, который все истинно верующие мусульмане неукоснительно соблюдают. До вечера спецназовцы расположились в палатке, в ленинской комнате авиагруппы, и отдыхали. Полковник Халикназаров уехал в погранотряд и уточнял последние изменения в обстановке. Оба экипажа собрались на СКП, уточнили задачу и маршрут полёта, произвели расчёты и подготовку к полёту.

После взлёта пара вертолётов пошла на малой высоте, обходя все крупные населённые пункты по маршруту полёта. По указанию Халикназарова и наводчика на борту ведущей «восьмёрки» мы уверенно вышли в заданный район. А чтобы не демаскировать себя перед заданным районом, снизились на предельно малую высоту, пошли по ущелью. Затем парой произвели посадку на удалении в пятьсот метров севернее кишлака Карапарчав, указанного разведчиком и руководителем операции, рядом с распаханными и разноцветными прямоугольниками и квадратиками афганских полей в небольшой лощинке.

Десантники в лёгких песчано-зелёных маскхалатах, с короткими десантными автоматами, гранатами в подсумках и ножами на поясах вместе с бесстрашным полковником Халикназаровым побежали в сторону кишлака вдоль каменистых, узких и длинных овражков. Десять минут всё было тихо. Эффект внезапности сыграл свою роль.

Но вот наконец на горизонте появилась наша десантная группа в маскхалатах. Они вели под руки человека в полосатой национальной одежде. Он упирался и сопротивлялся. Это было видно даже издалека. Сразу же по этой группе, а затем и по вертолётам с трёх сторон из кишлака ударили пулемёты, раздались отдельные автоматные очереди и залповые винтовочные выстрелы. Десантники с «языком» залегли. Надо было что-то делать.

Экипажи вертолётов короткими фразами по радиосвязи обговорили сложившуюся ситуацию. Старшим пары был заместитель командира по лётной подготовке Душанбинской эскадрильи майор Мусаев. Он принял категоричное решение и дал команду командиру вертолёта Ми-8 капитану Помыт-кину: «08, сиди и жди возвращения десанта с Халикназаро-вым. Я взлетаю. Буду ходить кругами, обстреливать огневые точки и преследующие десантников отряды “духов”. Постараюсь положить бандитов на землю и задержать».

Вертолёт Ми-24 резкой свечой взлетел со смещением в сторону полей. Набрал шестьсот метров, сделал полукруг. Вначале ракетным и пулемётным огнём двумя заходами отсёк группу преследования от десантников. Заставил преследователей залпами НУРСов залечь в овраг. Затем методично, делая круг за кругом, стал наносить удары по стрелявшим огневым точкам на окраине кишлака и по группе бандитов, преследовавшей наших десантников. Один, ближний к нам, пулемёт с первого нашего залпа замолчал, два других после минутного перерыва возобновили стрельбу. Постепенно противник перенёс весь огонь на вертолёты: на стоявший на земле Ми-8 и летавший кругами над окраиной кишлака Ми-24.

Сверху Сергей хорошо видел, что десантники опять двинулись к сидевшему на земле с вращавшимися винтами вертолёту Ми-8. Мусаев, экономя боеприпасы, прицельно пускал по четыре ракеты при каждом заходе.

Лоскутов спокойно и не торопясь, по мере приближения к целям на прицельную дальность, бил короткими очередями из пулемёта. И не только по двум стрелявшим огневым точкам, но и по залёгшим или бежавшим за нашими десантниками двум группам моджахедов. Хорошо были видны трассы пуль, ложившихся в цель или немного в стороне. По ним удобно было корректировать свою стрельбу.

Настоящим виртуозом, профессионалом лётного дела показал себя в этой ситуации майор Владимир Мусаев. Вертолёт

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка в его руках вертелся волчком вокруг кишлака и успевал везде. Причём на предельно малой высоте, буквально над верхушками низкорослых стройных тополей и ярко-зелёного, уже распустившегося тамариска, над невысокими холмами предгорий.

Шарик авиагоризонта у Мусаева почти не задерживался в центре. А в этом случае прицелиться и попасть в наш вертолёт с земли было очень непросто. И что особо интересно, и что Лоскутов практически прочувствовал на себе впервые в этом боевом вылете, – майор Мусаев выполнял тактический приём «карусель». Это полёт по кругу боком вертолёта и в то же время носом, постоянно направленным на цель, на засады и пулемёты ДШК, с одновременным сильным боковым скольжением и даже иногда с раскачкой по крену. Попасть в такой вертолёт с земли, по сути дела, невозможно.

Но это позволяло нашему экипажу одновременно обозревать всю панораму боя и местности и даже видеть малейшие изменения в обстановке. Затем в удобный момент командир Мусаев выполнял энергичную горку, прицельный пуск четырёх-восьми ракет. А лётчик-штурман Лоскутов давал одну-две коротких очереди из носового пулемёта по самой активной огневой точке противника. И вновь Мусаев уходил на предельно малую высоту, чуть выше верхушек зелёных зарослей. И затем опять – заход на «карусель». Снова выход на горку и прицельный удар по другой стреляющей цели.

Стальные нервы понадобились и лётчикам вертолёта Ми-8 в создавшейся ситуации: по ним бьют из двух пулемётов одновременно. Сверху прекрасно видно, как огненные трассы очередей летят в их сторону и всё ближе и ближе к вертолёту. Вот уже несколько пуль с барабанным стуком и грохотом ударили по фюзеляжу. Вот уже разбит блистер

и ранен в левую руку командир вертолёта Анатолий Помыт-кин. Рукав его светлого лётного комбинезона весь пропитан кровью. Уже получил пулевое ранение в грудь борттехник Володя Бейда. И бортмеханику пришлось оттащить его в грузовую кабину для перевязки. У подполковника Фирстова пуля рикошетом отскочила от бронежилета и продырявила военную рубашку на плече.

Группе десантников остаётся бежать до вертолёта Ми-8 сто метров… пятьдесят… десять… И тут отличился раненый борттехник лейтенант Бейда. Он открыл дверь, поставил стремянку и с автоматом выскочил из вертолёта. Залёг за камень и выдал длинную очередь по преследователям, бородатым моджахедам в чалмах и цветастых халатах. Положил всех этих «воинов Аллаха» на землю. И бросился помогать десантникам грузить «языка». Наконец лётчикам «восьмёрки» теперь уже не видно, но зато хорошо слышно, как десантники загружают упирающегося «языка» в их вертолёт.

Но вот стремянка убрана бортмехаником внутрь вертолёта, сдвижная дверь грузовой кабины «восьмёрки» резко, с хлопком захлопнулась. Доклад борттехника о готовности ко взлёту. Командир даёт команду: «Экипаж, взлетаем!»

Энергично и уверенно капитан Помыткин тянет ручку «шаг-газ» под мышку. Двигатели взревели на максимальную мощность, винты над головой завращались с огромной скоростью. Вертолёт окутался густой пылью, резко оторвался от земли и сразу круто полез вверх. Быстрый и со смещением в сторону полей взлёт. Выход из облака пыли. Затем разгон скорости, набор высоты сто метров и сразу полёт змейкой. Взлёт совсем не такой, какому учат лётчиков на учебных полётах или при полётах с пассажирами. Автоматизм действий в этой боевой ситуации отработан заранее. Блинчиком и «по вороне» под пулями и очередями пулемётов не полетаешь, собьют сразу. Только свечой энергично вверх и со смещением в сторону, всегда в противоположную сторону от огня противника. Затем, осмотревшись, энергичное снижение, буквально нырок в долинку. На безопасную высоту с точки зрения рельефа и препятствий. А потом и с резким снижением до предельно малой высоты, а шарик авиагоризонта уже до упора, то в левом, то в правом углу. И так – со скольжением и с кренами в разные стороны до выхода из зоны огня противника. Режимы полёта для вертолёта буквально предельно допустимые. Иначе в этой ситуации не выживешь. «Горбатый» Мусаева пристроился сзади, справа. Прикрывает ведущего.

Лётчики в эти моменты больших перегрузок при взлёте-посадке чувствуют свой вертолёт шестым чувством, спиной или задним местом – кто как приспособился. В этот момент в вертолёте, как на разбитом тарантасе, буквально всё скрипит, вибрирует, дрожит и трясётся. Прессуя и врезаясь в воздух, натужно свистит несущий винт. В грузовой кабине слышно, как скрипят тросы управления. Грохочет трансмиссия над головой. Но всего этого экипаж не замечает. Привыкли, как будто так и должно быть.

Через полчаса пара вертолётов благополучно вернулась на базу. Задание успешно выполнено. Вертолёт Ми-8 получил пятнадцать пулевых пробоин, из них десять – рваных в фюзеляже, кабине и балке, в том числе две дыры стандартного размера, от куриного яйца до кулака, в несущем винте. Это от крупнокалиберного пулемёта ДШК. Вертолёт Ми-24 обошёлся тремя пулевыми пробоинами калибра 7,62 мм по балке и одной пробоиной по рулевому винту. Почему и как не перебило тросы управления вертолётом и хвостовой вал?

В очередной раз пришлось удивляться и экипажу, и авиационным техникам и инженерам. Благодаря бронежилетам на лётчиках и относительно большому расстоянию до огневых точек противника пули были как бы «на излёте» и на этот раз не нанесли глубоких ран членам экипажа. Раненых лётчиков сразу отправили в госпиталь. Через месяц капитан Анатолий Помыткин и лейтенант Владимир Бейда выздоровели и опять были в боевом строю.

И ещё – можно смело сказать, совершенно случайно – увидел Лоскутов на аэродроме такое, что ему, наверное, даже не положено было и видеть. И это меня тогда здорово озадачило и заставило включить мозги: почему так происходит? Сразу после заруливания с бетонной полосы на свою стоянку и остановки винтов из первого вертолёта Ми-8, к которому в это время подрулил и наш Ми-24, высаживали «языка» и перегружали его в крытый грузовик, остановившийся перед стоянкой вертолётов.

Самое удивительное было то, что руки у афганца-«язы-ка» были уже развязаны. Хотя Сергей точно видел, как тот упирался и сопротивлялся, когда его тащили десантники. И Лоскутов своими глазами отчётливо видел, что тащили этого «языка» в вертолёт под кишлаком Карапарчав именно со связанными руками. Его уже переодели, и вместо национального полосатого халата на нём был новый камуфлированный костюм с солдатской панамкой. Причём всё точно по его размеру, сидело на нём, как на дембеле, в обтяжку. И он во всю свою широкую восточную физиономию довольно и радостно улыбался и разговаривал с полковником Халикназаровым как со своим старым знакомым, другом или родственником. Полковник за плечи обнимал «языка» – того самого, за которым он летал, рискуя жизнью, в самое логово врага. Они пожали друг другу руки,

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка по-азиатски поклонились друг другу. Наш «язык» спокойно и уверенно сам, без чьей либо-либо помощи ловко залез через высокий борт грузовика вместе с офицерами разведки погранотряда и уехал с ними.

«Что за наваждение, как всё это надо понимать? Может, мне всё это приснилось?» – Лоскутов остался в полном недоумении.

***

Сергей вспомнил, как начинался этот день. Подъём в шесть утра. Ещё темно и прохладно. Сразу после лёгкого завтрака в столовой пограничного отряда в одной машине вместе с генералом Рохловым мы приехали на аэродром. Рохлов и Махов сели в вертолёт Ми-8 майора Мусаева, и их пара взлетела на Рустак, Шахри-Бузург, Чахи-Аб с посадкой в Московском погранотряде, с тем чтобы осмотреть этот высокогорный участок будущей планируемой в следующем месяце операции и успеть к десяти часам на совещание руководителя операции в Московский погранотряд.

Подполковники Фирстов и Лоскутов, проводив начальство, быстро разошлись по экипажам. Лоскутов в этот первый боевой вылет планировал полететь с экипажем старшего лейтенанта Сергея Кузьмичёва. Задача экипажа – самая типовая и распространённая: обеспечение пограничных подразделений продуктами питания, стройматериалами и материально-техническими средствами. Но Сергея интересовали посадочные площадки. Вертолёты уже были готовы к вылету и загружены под завязку: бумажными и полиэтиленовыми мешками, картонными коробками, канистрами с соляркой, да ещё дровами из коротких брёвен. Погрузили и уголь в мешках, воду в баках, посылки, пачки писем и газет. Каждый мешок и коробка имели ярлычок с указанием, что там

находится и куда выгрузить. В общем, всё, что заказали командиры и что нужно было для обеспечения жизни в гарнизонах пограничников на той стороне «речки».

После взлёта пошли правым кругом с посадками на восемь площадок зоны ответственности Пянджского погранотряда: Имам-Сахиб, речной порт Шерхан, Ак-Тапе, Нанабад, Янги-Кала, Рустак, Чахи-Аб, Дашти-Кала и обратно в Пяндж. Полёт оказался длительным, более трёх с половиной часов, и без всяких приключений, с двумя выключениями двигателей: в Рустаке и Чахи-Абе – на 15–20 минут и с десятиминутными стоянками без выключения двигателей на других точках в период разгрузки, а потом и загрузки разных воинских грузов и людей, которых необходимо было доставить обратно в штаб погранотряда.

Этот типовой маршрут для Лоскутова интересен был изучением и фотографированием самих гарнизонов и посадочных площадок возле них. Да и условий подхода и захода на посадку – тоже. В прошлом году он уже несколько раз летал по этому маршруту, а теперь убедился, что за этот год здесь ничего не изменилось. Площадки были те же самые, грунтовые, песчаные, сильно запылённые, малых размеров. На некоторые даже пара вертолётов не может сесть одновременно из-за размеров и огромного шлейфа пыли. И, по рассказам лётчиков, по некоторым площадкам бандиты уже пристрелялись и теперь постоянно постреливают из стрелкового оружия и пулемётов. Поэтому зевать и расслабляться экипажам тут не приходится. Один вертолёт садится, другой его прикрывает сверху. Затем при необходимости они меняются местами и ролями.

После прилёта Лоскутов со стоянки вертолётов сразу же пошёл на СКП авиагруппы – узнать о последних новостях, дополнениях или изменениях в планах на вечер и на завтра. В этот момент на аэродром, в район вертолётной площадки авиагруппы, приехали и разгружались два пограничных уазика с десятью десантниками во главе с начальником разведотдела округа полковником Байназаром Халикназа-ровым. Видно было, что и десантники – явно не солдаты срочной службы, все в возрасте под двадцать пять – тридцать лет, держатся группой, спокойно и уверенно, независимо, солидно.

Вместе с Халикназаровым Лоскутов подошёл к СКП аэродрома Пяндж. На рабочем месте руководителя полётов находился командир звена капитан Анатолий Помыткин. Ему первому в присутствии Лоскутова полковник Халикназа-ров и рассказал о приказе руководителя операции – готовить на вечер пару вертолётов для выполнения спецзадания. И что для получения конкретной боевой задачи командиру авиагруппы необходимо подъехать в кабинет начальника по-гранотряда в Пяндж и по телефону ВЧ-связи переговорить с руководителем операции, находящимся в соседнем, Московском, погранотряде. Необходимо было получить от него дополнительные указания и расписаться в получении шифротелеграммы от начальника войск округа для выполнения не запланированного ранее боевого вылета.

Через час вернулось из района Талукана на базу звено – четыре вертолёта авиагруппы, которые продолжали выполнять вчерашнюю боевую задачу – долбить опорные пункты под Талуканом, в районе моста и пещер выше кишлака Сарайсанг. И ещё через полчаса села пара вертолётов Ми-24 во главе с майором Мусаевым. Вся авиагруппа собралась вместе. Лётчики после осмотра вертолётов и доклада результатов боевых вылетов начальнику штаба авиагруппы майору Мизину пошли на обед. Инженеры и техники занялись заправкой топливом и снаряжением вертолётов боеприпасами в соответствии с заявкой на завтрашний первый боевой вылет.

Мусаев и Лоскутов после разговора с Халикназаровым сразу же уехали в штаб погранотряда. Там получили письменное распоряжение на вечерний вылет под ответственность заместителя начальника войск округа по разведке полковника Халикназарова и прослушали краткий инструктаж по выполнению задания от врио начальника погранотряда подполковника Соколова:

– Суть вашего задания – захватить «языка» или связника Абдуллы Вахоба и Ахмад Шаха Масуда тихо и незаметно. Во что бы ни стало – взять приказано непременно живым и невредимым. Неизвестно пока, какими путями и тропами он прибыл из Пакистана в этот кишлак Карапарчав под Та-луканом. Будто бы этот связник имеет весьма ценные для нас разведданные. Также по другим каналам нам известно, что занимается он активной пропагандой идей борьбы с «неверными» и с «шурави» и набирает молодых и грамотных людей в банды с целью переправки их в Пакистан для обучения военному делу. Старшим и ответственным за эту спецопера-цию по приказу начальника войск округа назначен полковник Халикназаров, все возникающие по ходу дела вопросы решать с ним.

***

А уже вечером, сразу после посадки и отправки «языка» на машине с офицерами разведотдела, на стоянке авиагруппы в районе СКП Байназар Халикназаров лично благодарил экипажи вертолётов за мужество, выдержку и спасение его самого и десантников, за успешное выполнение спецзадания командования округа и главка по взятию особо важного «языка». Причём сделал он это как-то уж совсем

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка не по-военному или не по-уставному. Кроме искренних слов благодарности он всех членов двух экипажей крепко обнял, поцеловал и решительно пригласил всех офицеров в гости к себе домой.

Тогда мы: Мусаев, Мизин, Журавлёв, Фирстов и Лоскутов – стали совещаться, удобно ли «напрягать» очень занятого человека и тем более его семью. Нам вполне можно было поужинать в лётной столовой-палатке авиагруппы. А если уж так надо, можно и выпить по сто граммов и поздравить его с успехом. И идти спать. Завтра у всех у нас боевые вылеты.

Но присутствовавший здесь же полковник Халикназа-ров однозначно и категорически заявил:

– Вы меня на всю жизнь обидите, если не пойдёте ко мне в гости. По закону гор и обычаю моих предков я обязан отблагодарить своих спасителей. Вы сегодня спасли мою жизнь. Держали бандитов под пулями до последней минуты, пока мы не загрузились в вертолёт. Этот ваш подвиг дорогого стоит. А когда ещё будет такой момент, чтобы здесь, в богом забытом Пяндже, вы снова собрались все вместе?

Майор Мусаев, во-первых, как командир авиагруппы, во-вторых, как местный старожил и знаток национальных традиций, в-третьих, тоже, как и Халикназаров, таджик по национальности, задумчиво сказал:

– В такой ситуации отказываться от приглашения – просто глупо и неуместно. Обидим хорошего, честного и смелого человека, от всей души желающего отблагодарить нас за спасение.

Полковник Халикназаров при всех нас позвонил с КП авиагруппы жене и предупредил, что через час приедет домой с пятью лётчиками – его спасателями, чтобы она приготовила «лёгкую закуску и накрыла дастархан». И сразу же

уехал на своих двух уазиках со своей спецгруппой вслед за захваченным «языком» в штаб погранотряда, не забыв на всякий случай рассказать Мусаеву и Мизину, как найти его дом на улице Пограничников.

В предгорьях Памира темнеет быстро. Лётчики заправили и зачехлили вертолёты. Мы с Фирстовым и Мусаевым согласовали и уточнили с руководителем операции планы полётов на завтра, объявили лётному составу плановую таблицу полётов на завтрашний день. Пока на машине добрались до штаба отряда, стало уже темно. Непривычно большие, яркие, как алмазы из древних восточных сказок, и какие-то внезапно мне незнакомые звёзды сверкали на чёрном и бездонном южном небе.

Как когда-то на севере, бывший полярный штурман Сергей Лоскутов тренировался и всегда искал знакомые ему созвездия на небе. Найдя одно любое узнанное созвездие, я обычно раскручивал на небесной сфере линии и спирали. Иначе говоря, мысленно рисовал общеизвестные астрономам и штурманам правила отыскания звёзд на небе. И отыскивал, где находятся два десятка других созвездий и навигационных звёзд. А если они полностью или частично были закрыты облаками, то мысленно представлял, где и как они сейчас расположены.

Но в этот день – надо же такому делу случиться – в незнакомом мне Южном полушарии всё небо было полно крупных звёзд, но я не видел ни одного знакомого мне созвездия. Даже самого главного, давно знакомого мне, созвездия Южный Крест не было видно. Оно было где-то за горизонтом. Лоскутов понял, что он не знает созвездий Южного полушария неба. И это так меня расстроило, что я нутром почувствовал какую-то неприятность, опасность. Но подумал, что в следующую боевую командировку надо будет

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка обязательно взять с собой карту звёздного неба Южного полушария, изучить и разобраться с незнакомыми мне созвездиями. В моей душе всё ещё жили авиационный полярный штурман и юношеская мечта – побывать на Северном полюсе.

К тому же после дневной тридцатипятиградусной жары появился холодок. Пока не сильно холодно. Но порывами ветра вдруг заметно сильнее потянуло прохладой с гор. И обыкновенные лётные южные комбинезоны, в которые все мы были одеты, показались нам неуютными. Всё же на дворе март. Вшестером вылезли мы из одного уазика перед штабом погранотряда. Полковник Халикназаров уже ждал нас у ворот штаба. Он даже мысли не допустил, чтобы нам пойти ужинать в столовую или сходить в гостиницу. И даже не отпустил переодеться в демисезонные куртки. Боялся, что потом не соберёт всех присутствующих. За руки потащил сразу всех к себе в гости. Идти было всего пять-семь минут от ворот КПП пянджского отряда вдоль освещённой фонарными столбами широкой улицы.

По пути Халикназаров для любознательных москвичей объяснил, что практически всё командование погранотряда живёт на этой улице. В домах, построенных ещё русскими пограничниками и казаками в начале тридцатых годов двадцатого века, в период активной борьбы с басмачеством в Средней Азии. Вся улица утопала в рано распустившихся цветах стоящих в ряд деревьев и кустов. Гранаты, миндаль, абрикосы и ещё какие-то незнакомые мне деревья. Некоторые из них были действительно старыми, руками не обхватишь, с дуплами и огромными сухими ветками. Зацвели розы за заборами частных домов, и их неповторимый аромат заглушал все остальные запахи древнего города Пянджа.

Повернули к одному из домов. Примерно на тридцати сотках за основательным забором стоял крепкий большой дом из местного белого ракушечника и под крышей из оцинкованного железа. Дом был чисто выбелен извёсткой, а может быть, белой водоэмульсионной краской. Деревянную тёмно-зелёную изгородь и высокую, также дощатую, калитку освещал ярко-жёлтый фонарь на столбе, вокруг которого кружились сотни вечерних бабочек, стрекоз и других насекомых.

По словам хозяина, дом был устроен так хитро, что даже в сильную жару в нём прохладно, а в холодное время года – достаточно тепло. В середине участка в саду стояли печь и беседка, обвитая виноградом. А рядом с беседкой располагался большой крепкий деревянный стол с десятком стульев вокруг него. Позади беседки был виден сарай для кур, сколоченный пару лет назад, так как доски уже выцвели и немного покосились. Рядом с сараем приютилась приземистая бревенчатая банька с трубой из красного кирпича и с открытой душевой кабиной. Без душа, чаще всего холодного, здесь жить невозможно, поскольку жара бывает несусветная. И всё это утопает в зелени фруктовых деревьев и кустарников: ежевики, жимолости и облепихи, растущих в маленьких культурных канавках с проточной водой. Видно, что их ежедневно поливают хозяева из тут же лежащего шланга.

Сергей Лоскутов впервые был в гостях в таджикской семье. Хозяин познакомил гостей только с женой, хотя на заднем дворе, возле стола и дастархана, хлопотало не меньше трёх симпатичных девушек, вполне современных. Как потом оказалось, это дочери хозяина. Они были в цветастых национальных платьях-рубахах, модных куртках и свободных, также ярко-цветастых, шароварах. И безо всякой там

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка чадры, хиджаба или паранджи. Они, однако, за столом не сидели. Всё, что было на кухне, они приносили на стол, а потом и убирали со стола. Почти не разговаривали с гостями, а только скромно улыбались. Рядом висел своеобразный рукомойник с краником – выход артезианской воды из скважины. Из него постоянно текла кристально чистая ледяная струйка. Все помыли руки, вытерли их висевшими тут же махровыми полотенцами и по приглашению хозяйки сели за стол.

А на столе в больших тарелках чего только не появлялось, и всё это никак нельзя было назвать лёгкой закуской. И хаш, и шашлык, и плов, и жареные карпы. И просто большие куски баранины, подкопчённые и залитые ароматным жгучим соусом, на большущем подносе или на разрисованной ярким цветным орнаментом тарелке. Потом принесли салаты из огурцов, помидоров, кинзы, базилика, петрушки, тархуна. Поставили фрукты: персики, гранаты, груши, абрикосы, инжир и чернослив; маленькие лепёшки и лаваш размером со сковородку.

Для лётчиков, которым надоели каши, макароны и консервы, этот стол запомнился надолго. Да и тостов было тоже много. Стояли коньяк, водка и вино, рюмки и фужеры. Сергей, как и хозяин, выбрал вино. И не ошибся. Вино было из граната, настоянное на местных лечебных ароматных травах. Рубинового цвета, тягучее, крепкое и холодное, только что из погреба. Когда вино из деревянного бочонка наливали в трёхлитровый красивый графин, он сразу запотевал до горлышка. А позже стекло, по мере выливания вина в фужеры, сперва отпотевало, а затем высыхало до уровня оставшегося в графине вина.

Хозяин оказался настоящим тамадой и интересным собеседником. Он не менее десятка раз благодарил лётчиков

за своё спасение, произносил витиеватые фразы и тосты за здравие лётчиков. Рассказывал смешные анекдоты и местные байки. Даже наизусть читал рубаи Омара Хайяма про вино, женщин и про смысл жизни. Лоскутов сидел рядом с Халикназаровым и с удовольствием пил холодное вино с мягким, тающим во рту шашлыком, заедая его лепёшками и зеленью.

Долго смеялись над ситуацией, когда подали дымящийся плов в одном большом глубоком стеклянном блюде. Ни вилок, ни ложек на столе не было. Их унесли девушки вместе с пустыми тарелками после хаша. Хозяин, а за ним и Мусаев спокойно берут из общего глубокого блюда по горсточке риса тремя или четырьмя пальцами и отработанным специфическим движением руки, с изящным поворотом, отправляют себе в рот. И причмокивают. И приговаривают: «Вах-вах-вах, как вкусно, как пахнет, какой хороший плов». Руки у них жирные, физиономии довольные и весёлые. Чёрные короткие, слегка загнутые книзу усы у обоих жиром замараны. Остальные гости сидят, осматриваясь по сторонам в поисках ложки или вилки. Эти двое опять берут по горсточке, отправляют себе в рот и опять нахваливают. Из наблюдавших за этой картиной лётчиков, уже выпивших очередную рюмку под плов, первый не выдержал Володя Журавлёв:

– Ну, блин-компот, коренные азиаты, вы дадите ложки-вилки или нам тоже так, как и вы, изощряться ручками? Вы же знаете прекрасно, что мои технарские руки никогда не отмываются от масла и керосина. Ну скажите, пожалуйста, как я такими руками буду ваш плов из общей посуды есть?

Лучше бы он этого не говорил. Глядишь, мы и получили бы вилки от хозяйки. Она уже готова была их принести.

Но хозяева положения за столом, Халикназаров и Мусаев, сделали вид, что обиделись на слова и грубый тон Журавлёва, обозвавшего их азиатами, и оба в один голос настаивают:

– Никаких вилок и ложек, коллеги. Вы в гостях и должны местные обычаи и традиции узбекского и таджикского народов соблюдать. И потом, когда-то же вы должны научиться есть, как вы сказали, по-азиатски. Как все нормальные правоверные мусульмане. Вот попадёте вы на торжественные приёмы на более высоком уровне, а там тоже плов все едят из общего блюда. Или даже из обыкновенного котла. Тренируйтесь, братцы-славяне, при нас, пока у вас есть такая уникальная возможность.

Короче, стали мы есть, как и хозяева, руками. Тремя пальцами защипывали щепотки риса и тащили себе в рот. Просыпали рис на пол и на одежду почти все. Смеялись друг над другом до коликов в животе. Вы только представьте себе, как надо вывернуть правую руку, чтобы этот процесс сотворить. Взять пальцами горсть риса, хорошо бы ещё и с кусочком мяса, из общей тарелки. И, не уронив ни зёрнышка риса, вывернуть кисть руки наизнанку, чтобы запихать себе горсточку риса в рот. Но зато все развеселились и разговорились о местных таджикских и афганских обычаях и нравах. А чего там только не услышишь! И о калыме за невесту, и о том, что, оказывается, правоверному мусульманину Коран и Аллах разрешают иметь трёх жён. И что многие руководители новой афганской власти на местах – как правило, бывшие бедняки или учителя – стали тоже заводить себе по несколько жён. Сергей сразу подумал: «Разве построишь с такими обычаями и порядками социализм в его советском понимании?»

Всю компанию заинтересовала пожилая женщина, которая чуть поодаль от стола пекла лепёшки на тандыре. Это такая особенная глиняная национальная печь в виде половинки большого яйца. И у женщины этот непростой творческий процесс лихо и быстро получался. Берёт комок теста из квашни, на наших глазах прихлопывает руками и делает из него тонкую лепешку или блин. Причём периодически раскатывает его руками и ударяет им себя по голой коленке. Ловко так, на миг поднимая полу длинного платья. Потом очень искусно эта таджикская умелица прилепляет лепёшку, засовывая руку до плеча в огнедышащее отверстие печи. Можно сказать, что броском прибивает эту лепёшку к внутренней стороне раскалённой печки. И через несколько минут в меру поджаренная, ароматная, горячая лепёшка уже лежит в стопке таких же на тарелке и на столе, вперемежку с зеленью и сыром. С пылу с жару лепёшки эти пошли у нас просто на ура.

Вот после всего этого весёлого показа или демонстрации древнего искусства хлебопекарства остались мы с Халикна-заровым как не курящие вдвоём за столом. Остальные гости вышли покурить или поговорить. Рассматривали огромные звёзды на небе и многочисленные цветы, освещённые большой и длинной люминесцентной лампой, в полночном саду. Гидом по саду у них была супруга хозяина. Она показывала гостям свою гордость – розарий с очень редкими красными, белыми, лиловыми и даже чёрными розами. Именно в этот момент Байназар, а мы давно уже прониклись друг к другу уважением и доверием и перешли с ним на «ты», вдруг сказал:

– Я понял, что ты, Сергей, хочешь спросить у меня: что за маскарад был с «языком» при его захвате и переодевании на аэродроме?

– Хотелось бы знать, для себя, конечно. За кого ты, Бай-назар, так сегодня рисковал своей жизнью?

– Ты и твои лётчики, Серёга, спасли сегодня не только меня и десантников. Вы спасли огромную, незаметную и долгую работу пограничной разведки на всём севере Афганистана. Потому что мы сегодня вместе с вами вытащили из кишлака Карапарчав связника и родственника самого Ахмад Шаха Масуда, только что пришедшего из Пакистана через ущелья Вар-дудж и Куфаб под Талукан с ценнейшей для нас информацией.

Затем, спохватившись, будто сказал лишнее, Байназар добавил:

– Вот давай, друг Сергей, на этом остановимся и за это выпьем. За то, что мы вместе, разведчики и лётчики, сегодня выполнили очень важную задачу, поставленную передо мной три дня назад по телефону лично генералом армии Матросовым.

Чокнулись запотевшими фужерами и выпили холодного вина. Сергей негромко ответил:

– Да, нужный человек побывал у нас сегодня в вертолёте. Действительно очень важное дело все мы сегодня сделали.

Дальше поговорить мы не успели. Подошли наши товарищи, и все мы продолжили «холостяцкий ужин», как потом сказал на прощание хозяин Байназар. На эту тему разговоров больше не было. «Языка» этого Сергей в жизни никогда тоже не видел. Но всю Афганскую войну помнил о его существовании и отслеживал его большие и полезные дела по некоторым попавшим на его глаза донесениям и документам.

Уже через несколько месяцев из материалов оперативной группы ГУПВ Лоскутов точно узнает, что эта операция с пянджским «языком» была продолжением большой и серьёзной «игры» по линии разведки погранвойск, проводимой много лет под личным контролем самого начальника погранвойск КГБ СССР генерала армии Матросова. И будет эта «оперативная игра» с переменным успехом продолжаться всю Афганскую войну.

Ужин закончился чаепитием. В тонкие фарфоровые пиалы, белые с алыми розами, сама хозяйка наливала обжигающий тёмно-рубиновый чай из большого заварочного и тоже расписанного цветами чайника. И, улыбаясь, по очереди подавала пиалы в руки каждому гостю. Благодарила на своём и на русском языке за спасение мужа. Густо заваренный чай с травами и мёдом был терпким и запашистым.

Слова благодарности от нас, тоже по-восточному сложно, длинно и уважительно, говорил Володя Мусаев. То на русском, то – больше – на таджикском языке. Видно, он так душевно благодарил и настолько расхвалил хозяина и хозяйку, а вместе с ними и их помощниц, красавиц дочерей, что они все вместе, расчувствовавшись, чуть не заплакали. А Сергей так и не понял, что такое важное говорил им Мусаев по-таджикски, что они, взрослые и серьёзные люди, прослезились. А спросить мне об этом тогда показалось неудобно.

Пара вертолётов Помыткин – Мусаев в полёте по ущельям после захвата важного «языка» в кишлаке Карапарчав, 17 марта 1982 г.

Перед самым уходом гостей девушки подали на огромном блюде большими кусками нарезанную ароматную и холодную дыню. Сергей, уже наученный горьким предыдущим марыйским опытом, больше пил чай и не спеша съел один-единственный кусочек дыни. И как ни настаивали друзья и хозяева, больше дыню есть не стал. Знал уже коварство дыни для своего нетренированного желудка. Ребята же с удовольствием съели две большие нарезанные дыни. На следующий день трое из нашей компании рассказывали, как их «почистило» в тот же вечер. Буквально через два часа после приезда домой.

Встретились москвичи только 20 марта, в воздухе, при выполнении боевой задачи в районе афганского города Та-лукана: шесть вертолётов были из Пянджа, четыре Ми-8 и два Ми-24. И ещё пара «горбатых» Ми-24 незаметно подошла из Московского. Ведущим этой пары боевых вертолётов и был генерал Рохлов. Пянджская группа подошла на высоте 1200 метров, а работала из-за плохой видимости на восьмистах метрах. Пара Рохлова ходила по «коробочке» сверху и отработала по цели с высоты 1500 метров. И все происходящие события в дальнейшем генерал Рохлов прекрасно видел и слышал. Но посадку после этого боевого вылета он вынужден был сделать на аэродроме Московский, потому что экипажи и вертолёты были из авиагруппы Московского погранотряда. И только на следующее утро на попутном вертолёте генерал с инженером Маховым прилетят в Пяндж.

20 марта 1982 года. Десантно-транспортный вертолёт Ми-8 в погранвойсках как только не называли: «трудяга», «работяга», «рабочая лошадка», «транспортник», «восьмёрка», «вертушка», «чёрный тюльпан», «братишка». И даже Сергей несколько раз слышал от десантников «дядя Миша»: видно, по двум первым буквам фамилии конструктора Миля. А в воздухе лётчики величали его ласково: «родная», «дорогая», «умница», «ласточка», «вишенка», «красавица», «пчёлка» – почему-то больше наделяя машину словами женского рода. Особенно нежно называли и поглаживали по обшивке кабины и фюзеляжа после возвращения вертолёта с большим количеством пулевых и осколочных пробоин.

В авиачастях погранвойск были три модификации Ми-8: Т, ТВ и МТ. Отличались они мощностью двигателей, вариантами загрузки и подвески, а также разным оборудованием и вооружением. Медицинский вариант вертолёта со специальным медицинским оборудованием, а их у нас было всего четыре единицы, по две в каждом полку округа, называли «таблеткой» или «тюльпаном», оборудованные стационарными фотоаппаратами – «фотографом», оборудованные поисковыми изделиями радиомаяков – «сигналом», а с разведывательным и радиотехническим оборудованием на борту – «охотником».

Боевой и грозный вертолёт Ми-24, впервые появившийся в погранвойсках в 1979 году, тоже вначале называли по-разному: «крокодилом», «полосатым», «козерогом», «летающим танком», «горбатым» – больше словами мужского рода. В частях и авиагруппах погранвойск на границе с Афганистаном наконец прижилось и выработалось общее и единое название – «горбатый». Здесь решающую роль сыграла форма вертолёта: с горбинкой – кабиной командира наверху, а ещё из-за мощного вооружения. Дело в том, что знаменитый штурмовик Великой Отечественной тоже называли «горбатым». Это был самолёт Ил-2, который тоже имел горбинку и мощное вооружение.

Выработался в экипажах авиагрупп также авиационный жаргон, или сленг, как реальная необходимость: чтобы говорить по открытой радиосвязи в воздухе между экипажами внутри авиагруппы, с командными пунктами и с десантом. Кроме цифровых позывных бортов, которые часто менялись и которые не всегда можно было запомнить, точно зная, что враг не дремлет и твой разговор подслушивает. Чаще общались по фамилии или по имени командира вертолёта: например, Быков – Бычок, Тырин – Казак, Сухов – Сухой, Кузьмичёв – Кузьмич, Павленко – Павлик, вторая прижившаяся позднее кличка – Вождь.

Причём после 1982 года лётчики уже точно знали, что бандиты прослушивают наши переговоры в воздухе и наверняка между командными пунктами тоже. Десятки захваченных у главарей бандформирований самых современных японских радиостанций имели наши настроенные авиационные частоты. Поэтому постепенно выработался сленг и по отношению к авиационным снарядам: управляемые ракеты – штурмы, неуправляемые ракеты – НАРы или НУРСы этих гарнизонов – огурцы, авиабомбы – дыни, патроны пулемётов – семечки.

Должность второго члена экипажа «горбатого» в авиачастях ВВС называлась лётчиком-оператором. В авиации погранвойск эту же должность называли по старинке – «старший лётчик-штурман». Это соответствовало действительности, поэтому и прижилось. Потому что кроме пуска управляемых ракет, бомбометания и стрельбы из пулемёта лётчик-штурман занимался навигацией и радиосвязью. И это особенно важно при полётах вблизи государственной границы. А при необходимости он мог и управлять вертолётом, потому что управление было сдублированным, спаренным. В передней кабине у лётчика-штурмана Ми-24в были ручка управления и рычаг «шаг-газ», педали, а также все необходимые приборы для пилотирования и взлёта-посадки вертолёта.

И самое главное, для чего Лоскутов стал вдаваться в эти тонкости и детали: чтобы именно читатель, далёкий от авиации, смог узнать или понять. На транспортно-десантных вертолётах Ми-8 оба лётчика, командир вертолёта и старший лётчик-штурман, сидят рядом и прекрасно видят друг друга. Между ними сидит борттехник. У каждого из двух лётчиков своя приборная доска и сдублированное управление. Оба лётчика могут говорить по внешней связи в режиме «радио» с диспетчерами или руководителями полётов, а также между вертолётами в группе. Но могут говорить и в режиме СПУ[11]между собой, между членами своего экипажа. Также при спокойном полёте могут снять наушники и обыкновенным голосом поговорить между собой.

Причём умудрённые жизненным, служебным и лётным опытом экипажи «восьмёрок» предпочитали разговаривать между собой без наушников. Просто снимали наушники, поворачивались и наклонялись друг к другу или придвигались головами. Причины понятны: включался в разговор борттехник, сидящий посредине между лётчиками, он же в бою – воздушный стрелок, управляющий носовым пулемётом. Командир вертолёта обычно пускал неуправляемые ракеты, а лётчик-штурман сбрасывал бомбы. Всё это чётко в экипаже распределено и расписано в инструкциях.

И вторая немаловажная причина – разговор без наушников или шлемофонов не фиксировался средствами объективного контроля, не записывался на магнитофонную плёнку. А лётчики говорили на разные темы, порой даже далёкие от полёта. Бывало, и нелестно о командирах или о женщинах. Могли рассказывать байки и анекдоты, ругаться. И, ясное дело, они не хотели, чтобы потом, после полёта, начальство их прослушивало. Этот вертолёт Ми-8 вырабатывал чувство братства и дружбы в экипажах на всю оставшуюся жизнь.

А на «горбатом», боевом вертолёте Ми-24в, – совсем другая конструкция кабины пилотов. Лётчики сидят тандемом, друг за другом, разделённые жёсткой пуленепробиваемой перегородкой. Сидят, не видя друг друга. Говорят, это сделано для того, чтобы двух пилотов не поразило одним

снарядом. Связь между ними только по внутреннему переговорному устройству в режиме СПУ В передней кабине сидит лётчик-штурман, в задней кабине и чуть выше лётчика-штурмана – командир вертолёта, и сзади командира в узком проходе из грузовой кабины – борттехник. Управление вертолётом было у обоих лётчиков. Управление вооружением – тоже у обоих. За исключением того, что бомбометание и пуск управляемых ракет «Штурм-В» выполнялся только лётчиком-штурманом из передней кабины. А на модификации вертолёта Ми-24п – со спаренной пушкой калибра 30 миллиметров – управлял ею, этой пушкой, только командир вертолёта из своей кабины.

Аэродром Пяндж находился в двухкилометровой запретной пограничной зоне и представлял собой бетонную взлётно-посадочную полосу длиной около полутора километров. Был предназначен для приёма рейсовых самолётов местных воздушных линий Ан-2, Ил-14 и Як-40. Да изредка сюда прилетали пограничные самолёты Ан-24 и Ан-26 со специально подготовленными для посадки на короткую полосу экипажами. Самолёты после посадки заруливали на асфальтированный гражданский перрон и выключали двигатели возле маленького одноэтажного деревянного здания аэропорта с выцветшей от жаркого солнца и времени витиеватой надписью «Пяндж» – со стороны входа в аэропорт. А со стороны перрона была не менее выцветшая надпись «Хуш омадет», что по-таджикски означает «Добро пожаловать».

Одни пассажиры со стюардессой во главе с сумками и чемоданами выходили из самолёта и цепочкой шли в здание аэропорта, к двери с надписью «вход». Другие с минутной задержкой или в это же самое время уже цепочкой и тоже с сумками и чемоданами выходили из двери противоположного крыла с надписью «выход» и поднимались по трапу в этот же самолёт, где их встречали вторая стюардесса или второй пилот самолёта. Пассажиры поднимались по трапу и неспешно рассаживались по своим местам. Самолёт запускал двигатели и улетал. Обычно на Душанбе.

Рядом со зданием аэропорта стояло квадратное двухэтажное строение, выкрашенное в чёрно-белую шашечку, тоже от солнца и времени выцветшее и обветшавшее. Общее название – «Стартовый командный пункт» (СКП). На первом этаже – метеостанция, на втором – комната руководителя полётов, на всех четырёх стенках которой – широкие двустворчатые окна. На крыше торчали антенны, провода и метеорологические приборы, в том числе и «ветряк» – указатель направления и скорости ветра, полосатый, как сачок для ловли бабочек.

С другой стороны взлётно-посадочной полосы, напротив гражданского перрона, на пыльном и песчаном грунте стояли вертолёты авиагруппы погранвойск. Всего восемь бортов, выстроенных в ряд. Недалеко от них, тоже в ряд, стояли спец-автомобили: топливозаправщики, АПА, что означает аэродромный пусковой агрегат, грузовики с брезентовыми тентами, уазик командира авиагруппы, автокраны, тележки для подвоза и подвески бомб. А немного в стороне под навесом, огороженные колючей проволокой, лежали бомбы в укупорке и ящики с боеприпасами. В глубине сада, среди ветвей и стволов низких цветущих светло-розовых абрикосов, тоже в ряд стояли четыре двадцатиместные широкие армейские палатки, в которых жили лётчики, инженеры и техники, солдаты обслуживающих подразделений. По краям авиагруппы возле «колючки» изредка маячили два пограничника в камуфляже – часовые с автоматами.

Палатки назывались: кухня-столовая, спальные комнаты, первая и вторая, комната отдыха. В столовой стояли десять деревянных массивных столов с табуретками под ними; каждый стол – на четырёх человек: один экипаж. Позади этой палатки пыхтела и дымилась полевая кухня на колёсах, привлекая нас аппетитным запахом тушёнки и специй. Поленница дров, два ряда рукомойников, душевые комнаты, в глубине сада – кабинки деревянных туалетов, выкрашенные белой извёсткой.

Вода была привозная, мутная, невкусная. От скважины в погранотряде в авиагруппу один, а при необходимости и два раза приходила машина с цистерной. Пить воду разрешалось только кипячёную. Ели в две смены, обычно вначале – инженеры и техники: они уходили готовить вертолёты к вылету; потом уже – лётчики. Готовили, варили, подавали на стол и убирали солдаты из пограничного отряда. Старшим команды обеспечения, или, как уважительно называли его лётчики, заведующим столовой, был пожилой, опытный и уважаемый прапорщик. Он же опытный шеф-повар. Поодаль, возле кухни, были видны их маленькие палатки, а рядом прямо в земле был оборудован небольшой склад для продуктов.

В спальнях лётчиков рядами стояли кровати, как в солдатской казарме. Когда прибывали новые экипажи, приходилось ставить двухэтажные кровати. В комнате отдыха – телевизор, ряд столов и табуретки. Всё в пыли от постоянных взлётов и посадок вертолётов. По вечерам лётчики могли собираться здесь. Читали газеты и журналы, играли в шахматы, шашки, домино, слушали магнитофонные записи, чаще всего Высоцкого, писали письма и готовились к полётам.

Между стоянкой вертолётов и палаточным городком на небольшом бугорочке был развёрнут стартовый командный пункт (СКП) авиагруппы, с него было видно всю полосу от начала до конца. Он был укрыт навесом от палящего солнца и маскировочной сетью – со связной радиостанцией на базе «санитарной машины» и переносной командной радиостанцией «Баклан-РН». Здесь же – полевые телефоны на двух столах перед руководителем полётов: для связи с погранотрядом в Пяндже и со штабом эскадрильи в Душанбе.

Возле этих палаток, вертолётов, автомобилей, склада боеприпасов и командного пункта месяцами проходила жизнь и служба командированных лётчиков, инженеров и техников пограничной авиагруппы. Выход за пределы авиационного городка – только с личного разрешения командира или начальника штаба авиагруппы. В этих палатках лётчики спали, работали, ели, отдыхали, не раздеваясь в самое жаркое время днём, умывались, занимались спортом и играми, готовились к очередным полётам, ждали команды на вылет.

Вся жизнь авиагруппы была расписана по минутам, по распорядку дня на текущие и следующие сутки. Обычно происходило так: ранний подъём, завтрак, подготовка авиатехники и боевой вылет с восходом солнца. И ещё несколько вылетов до обеда. Короткий перерыв на обед и отдых в самое жаркое время дня. И вечерние вылеты, иногда до наступления темноты. И так ежедневно, без выходных и праздников. Единственная радость экипажей для смены обстановки – выработка ресурса вертолёта и необходимость выполнения 100-часовых регламентных работ, которые делались только на базовых аэродромах авиачастей – в Мары или Душанбе. Одни экипажи улетали, другие им на смену прилетали, занимали освободившиеся кровати в палатках. Или, если все кровати были заняты, сами собирали и устанавливали себе новые.

Перед каждым утренним вылетом проходил обязательный медицинский контроль экипажей и построение личного состава для получения последних указаний от командира авиагруппы. Спиртное в авиагруппах было категорически запрещено. За привоз и употребление водки, вина и даже пива следовало нешуточное наказание – удаление из авиагруппы и высылка в свою часть. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

***

Боевой вылет авиагруппы был назначен на 20 апреля в восемь утра. С восходом солнца. В этот ранний час подполковники Фирстов и Лоскутов, как и во все эти дни, разошлись по своим, запланированным ещё с вечера, экипажам. После утреннего построения авиагруппы и уточнения боевых задач Фирстов, ещё не переученный на боевой вертолёт, как всегда, молча ушёл на вертолёт Ми-8т «наёмника» из Прибалтики капитана Натальина. А Лоскутов пошёл к вертолёту Ми-24в под номером 26 командира экипажа капитана Филясова. С ним Сергей ещё ни разу не летал и вообще видел этого крепкого загорелого капитана впервые. Капитан и в самом деле недавно прибыл служить из Петрозаводска в 23-ю Душанбинскую отдельную эскадрилью. Сразу после приказа о её формировании, в ноябре восемьдесят первого, на должность командира вертолёта.

Как и положено по уставу, при подходе подполковника Лоскутова к вертолёту с бортовым номером 26 командир экипажа капитан Филясов построил перед вертолётом свой экипаж и дал команду:

– Экипаж, смирно! – Повернулся к подошедшему инспектору и спокойно доложил: – Товарищ подполковник, экипаж и вертолёт к вылету готовы.

– Хорошо, командир, вольно.

Поздоровавшись с командиром экипажа, потом и со всеми лётчиками за руку, Лоскутов сказал:

– Давайте ещё раз уточним, какая у нас заправка топливом, боевая зарядка, маршрут, профиль и цель.

Филясов чётко доложил:

– Маршрут на картах проложен до Талукана, туда и обратно – сто шестьдесят километров, плюс три захода на цель. Цели – опорные пункты бандформирований на той стороне

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка моста через реку, на сопках и буграх в восьмистах метрах восточнее кишлака Сарайсанг. Заправка вертолёта – две тысячи сто литров, зарядка – две бомбы ФАБ-250 с замедлением взрывателей на тридцать секунд, два блока НУРСов и носовой пулемёт с полным боекомплектом.

– Сколько раз экипаж летал в этой командировке в район Талукана?

– Пять боевых вылетов, из них дважды прилетали с дырками в фюзеляже и балке.

Лоскутов уточнил, что он тоже уже дважды летал в этом районе при высадке десантов на вертолётах Ми-8, но пока на «восьмёрках» обходилось без дырок. Хотя этого он мог бы и не говорить. Лётчики авиагруппы и сами прекрасно знали, с кем и когда отлетали московские инспекторы, что и как при этом происходило в этих экипажах, какие были замечания и с кем, с каким экипажем, они сегодня или завтра полетят.

После небольшой паузы Лоскутов предложил:

– Давайте ещё раз уточним порядок боевого применения вооружения. В первом заходе командир стреляет НУРСами, лётчик-штурман работает из носового пулемёта. В это время мы сами выбираем цель для бомбометания во втором заходе. Или нам уточняет цель авианаводчик из боевых порядков наземных подразделений. Так, командир?

– Так точно, товарищ подполковник.

– Во втором заходе командир стреляет НУРСами и из пулемёта, лётчик-штурман сбрасывает одну авиабомбу.

– В третьем заходе командир полностью расходует боекомплект НУРСов и пулемёта, а штурман сбрасывает вторую бомбу. Причём, поскольку поверхность в районе цели относительно ровная, бомбить мы будем в автоматическом режиме, дождавшись двойного звукового сигнала в наушниках.

– Всё и всем понятно?

– Так точно.

– Понятно – тогда по местам. Командир, командуйте экипажем.

И Сергей уверенно пошёл к своей передней кабине. Когда Лоскутов сел в кабину, лётчик-штурман из экипажа капитана Филясова старший лейтенант Кулай отдал ему свой шлемофон, подогнал и помог прицепить на шею ларингофоны. Ещё раз показал карту – пятикилометровку маршрута и двухкилометровку района цели. Позывные и частоты аэродромов, выписанные Лоскутовым на отдельном листке, были надёжно прикреплены скрепками с обратной стороны карты, сложенной гармошкой. Штатный лётчик-штурман приветливо махнул рукой и отошёл в сторону двери командира вертолёта.

Лоскутов надел лямки парашюта, что были в чашке сиденья, и застегнул их на центральный замок-защёлку на груди. Осмотрелся в кабине и с неудовольствием подумал: «Зря не взял утром из гостиницы свою гарнитуру с лёгкими наушниками».

Этот чужой шлемофон был зимний, меховой, очень тёплый для жаркого климата и грязноватый, уже потёртый и потасканный по кабинам вертолётов, да ещё немного и великоват Лоскутову, хотя лётчик-штурман помог подогнать его по размеру. Если бы подполковник Лоскутов знал, что этот меховой шлемофон спасёт ему жизнь, он бы наверняка надевал его с удовольствием. Но, как давно известно, не дано знать человеку, что с ним будет завтра, сегодня и даже в ближайший час…

Командиром авиагруппы и ведущим в этом боевом вылете из шести вертолётов был начальник штаба Душанбинской эскадрильи – военный лётчик первого класса майор Николай Мизин. Командир авиагруппы – заместитель командира эскадрильи по лётной подготовке майор Владимир Мусаев

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка остался на СКП руководить полётами. Он ожидал прилёта генерала Рохлова в Пяндж и должен был его встретить. Боевой порядок авиагруппы на маршруте и в районе цели был давно отработан лётчиками: впереди – звено из четырёх вертолётов Ми-8, сзади и чуть выше – с лучшим обзором – пара боевых Ми-24 для их прикрытия. Однако сильный и плотный утренний туман вынудил лётчиков снизиться с высоты тысяча двести метров до восьмисот. На этой высоте видимость в районе цели была несколько лучше, около трёх-четырёх километров.

Район боевых полётов лётчики уже знали достаточно хорошо, поэтому с ходу вышли в заранее намеченное место четвёртого разворота. Развернулись над притихшим утренним городом Талуканом. Прошли вдоль длинного полуразрушенного, давно взорванного моста через реку Фархар и вдоль хорошо накатанной и утрамбованной дороги через всю речную долину. Перед мостом командир авиагруппы майор Мизин связался с командиром наземного подразделения, уточнил местоположение целей и дал команду экипажам:

– Цели прежние на перевале Сарайсанг. Работаем с ходу. Как и договорились перед вылетом, каждый экипаж сам выбирает свою цель.

В боевом порядке «колонна пар вертолётов» экипажи произвели первый заход и нанесли удар по пещерам, окопам, норам и траншеям боевиков на другой стороне реки. На её крутом, без растительности, скалистом берегу, на буграх и сверху Лоскутову хорошо были видны взрывы НУРСов, очереди пулемётов и автоматов среди траншей и блиндажей, выложенных из валунов и булыжников. Но нигде не было видно боевиков. Это означало только то, что, услышав звук приближающихся вертолётов, они сразу попрятались поглубже в свои норы, гроты и пещеры. И до поры до времени затаились. Тактика у них такая.

В первом заходе капитан Филясов отстрелял половину боекомплекта неуправляемых ракет, а лётчик-штурман отработал из пулемёта по окопам и пещерам. А вот во втором заходе командир полностью выработал боекомплект ракет, а у Лоскутова бомбометание по опорному пункту в автоматическом режиме не получилось. Никак «двойной» сигнал в наушниках не появлялся, поэтому второй заход для штурмана получился холостым. В процессе прицеливания ещё в первом заходе, чтобы дотянуться до прицела, Лоскутов был вынужден отстегнуться от привязных ремней к сиденью и парашюту. И поставил мешавшую прицеливанию ручку управления вертолётом в нерабочее положение, как и положено по инструкции, пристегнул слева по борту. При выполнении коробочки Лоскутов сказал капитану Филясову:

– Командир, в третьем заходе я сброшу сразу обе бомбы в ручном режиме. Только запросите у наводчика или сами подскажите в процессе прицеливания, на какую конкретно цель лучше их сбросить.

После запроса капитана Филясова наземный наводчик подтвердил правильность наших ударов неуправляемыми ракетами и пулемётами. И по результатам первого и второго заходов выдал нам координаты главной цели – основного опорного пункта боевиков с двумя пулемётами ДШК. Именно они обстреливали и держали под своим контролем передвижение наших бронетранспортёров, грузовых машин и подразделений по мосту на другую сторону реки, в район гряды гор и кишлака Сарайсанг.

Капитан Александр Филясов вёл свою пару на высоте восемьсот метров, над домами и садами утопающего в зелени и полузакрытого низким, приземным туманом города Талукана. Капитан побывал здесь уже не один десяток раз. За последние три дня сделал сюда пять боевых вылетов. Всё

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка было буднично и обычно, не вызывало тревоги и волнения. Даже моджахеды в свои норы попрятались. А может, ещё и не проснулись.

Третий заход мы сделали под углом к мосту, хорошо видимому с этой высоты и ракурса. Зашли с юго-запада на северо-восток на расстоянии двух-трёх километров от взорванного боевиками моста, что возвышается над рекой Фархар возле кишлака Сарайсанга. Справа по борту вертолёта в нескольких десятках километров чётко и контрастно уходили ввысь изломанные и островерхие отроги Гиндукуша. А вдали, за сотни километров, на фоне прозрачного, голубоватого неба вырисовывались кряжистые громадины хребтов с белыми, подсвеченными солнцем, яркими ледниками. Вершины этих ледников достигают семи тысяч метров. Это уже Гималаи. Отроги эти изрезаны сетью продольных долин и глубоких ущелий. Здесь живут многочисленные горные племена пуштунов, хазарайцев, таджиков. Гордые, неприхотливые, воинственные и упорные, они веками возделывали эту каменистую землю и огнём своих примитивных средневековых ружей, а теперь современных автоматов и пулемётов защищали и защищают свои многострадальные горы. А совсем недавно к местным пуштунам и таджикам из Пакистана тремя караванами привезли, по их выражению, «шайтан-трубу» – это гранатомёт РПГ-7. Бывший советский, но китайского производства. Надёжный, относительно лёгкий и очень уважаемый местными моджахедами. И ДШК, конечно, привезли. Здесь это очень ценное и востребованное оружие. Самое ходовое против вертолётов «шурави».

Лоскутов осмотрелся по сторонам и подумал: «Попробуй-ка достань там эти банды, базы, штабы, склады оружия и боеприпасов. Или воинственные племена, если они уже перешли на сторону тех, кто против новой афганской

демократической власти. Целой жизни не хватит нашим куцым эскадрильям и десантным отрядам, чтобы их оттуда выкурить». Горы здесь не только непроходимые и неизмеримо высокие, но эти горы, ледники, хребты, ущелья практически бесконечны.

Я вспомнил, что читал недавно брошюру про Афганистан, а в ней – местную притчу: «Гиндукуш и Гималаи – родные братья, а Памир – их отец». И вправду, сличая свою карту-пятикилометровку с местностью, я заметил, что обе горные системы берут начало на Памире. Гигантскими ветвями расходятся от «Крыши мира» в две стороны. Самые молодые горы мира Гималаи уходят на юго-восток, ближе к Пакистану и в Индию. А Гиндукуш – на юго-запад, к середине Афганистана. Основная часть хребтов Гиндукуша пролегает по самому центру Афганистана. А старик Памир, седой и древний, издали поблёскивает громадными и туманными ледяными пиками-вершинами.

***

После крутого четвёртого разворота вертолёт капитана Филясова вышел на боевой курс. В наушниках раздался уверенный голос подполковника Лоскутова:

– Командир, мы на боевом, угол прицеливания тридцать семь градусов установил, держим курс сто двадцать градусов, горизонт.

– Главный и автосброс включил.

– Цель в перекрестие положил. Доверните пять градусов вправо, ещё пять вправо.

– Так держать. Счисление включил.

– Выполняю синхронизацию. До сброса двадцать градусов.

– Понял, до сброса двадцать.

Через десять-пятнадцать секунд опять доклад:

– Командир, до сброса пятнадцать градусов. Идём нормально. Цель в перекрестии. Позицию ДШК вижу хорошо.

Обе руки штурмана уверенно и плавно вращают ручки угла визирования и синхронизации прицела, совмещая перекрестие с медленно, но постоянно приближающейся и увеличивающейся в размерах целью. Всё происходит будто в замедленном кино. Полная сосредоточенность на цели. В оптику прицела уже хорошо видны траншеи и выложенные из больших камней огневые точки с пулемётами главного опорного пункта боевиков. Это «склеп». Так называют его наши десантники. Для штурмана, как и для всего экипажа сейчас, на боевом пути и до самого сброса бомб нельзя ни на миг отвлечься. Только удержание цели в центре перекрестия.

Неожиданно на фоне ровного гула двигателей, монотонного и уверенного, врывается резкий звук, потом – громкий щелчок и сильный хлопок. И вертолёт сразу мощно подбрасывает вверх. Лоскутов еле успевает крепче вцепиться в рукоятки прицела. Но невероятная сила почти отрывает его, не пристёгнутого ремнями, от сиденья, но не от рукояток прицела. Лоскутов бьётся затылком и плечами о верхнее остекление кабины. Его припечатывает к этому остеклению, к потолку кабины. А в следующий момент вдруг резко бросает вниз, головой на бомбардировочный прицел. И только сильные и цепкие руки сумели спасти штурмана от этих смертельных ударов. И тот самый кожаный меховой шлемофон, смягчивший удары затылком сначала о блистер потолка кабины, а затем и головой о прицел. Ну и, конечно, спасла меня ручка. Ручка управления вертолётом, убранная мной ещё в первом заходе при прицеливании, она мне тогда мешала дотянуться с сиденья до прицела. Иначе сидеть бы мне на этой ручке, как шашлыку на шампуре.

Перепадом давления Лоскутова сильно ударило, прямо резануло по ушам. На какие-то мгновения он полностью оглох, может быть, даже был без сознания. Уткнувшись головой в прицел, медленно сполз вниз к педалям вертолёта. И почему-то запомнилось и часто напоминало Серёжке о себе самое важное и интересное явление или видёние в его жизни. Будто бы он в это самое время в свободном парении, раскинув руки и ноги в стороны, летит или парит рядом с вертолётом. И видит себя самого в кабине. Бездыханного и обнявшего руками прицел, а потом сползающего вниз к педалям, через некоторое время из-за крена вертолёта на правый бок.

Отчётливо вижу, как, широко раскинув в стороны руки и ноги, лечу в воздухе рядом с вертолётом. И одновременно вижу со стороны свой неуправляемый вертолёт уже с неестественно задранным носом вверх. И будто я сам себе говорю: «Чего это ты раскис, Серёжка, а ну вставай и борись за жизнь». И второе, тоже необъяснимое, явление. Будто бы и вертолёт разговаривает со мной. В кабине внезапно замигали лампочки на включающихся и выключающихся рядах полос АЗС и тумблеров. Он, вертолёт, как бы тоже подстёгивает, будто говорит: «Вставай, лётчик, борись за жизнь. Не сдавайся». И вдруг, о чудо, чей-то тихий потусторонний голос: «Ему ещё рано к нам, он ещё не всё в этом мире совершил».

Трудно было разобраться, сколько по времени продолжалось это видёние, плавание или парение с раскинутыми в стороны руками выше вертолёта самого Лоскутова или его призрака, его образа, его сознания. Но ощущал он себя сильным и счастливым человеком, радующимся прекрасному полёту, видел удивительно яркие краски и чёткие картинки природы вокруг, чувствовал необъяснимое тепло и блаженство на душе.

Очухался я от удара головой или от резкого перепада давления, было непонятно. И я действительно нахожусь не на сиденье вертолёта, а лежу на правом боку внизу, возле основания прицела и педалей. Осмотрелся, ощупал себя – вроде всё на месте. Но голова сильно болит, раскалывается от боли. С трудом перебрался на своё сиденье, осмотрелся по сторонам. Всё было как в плотном, непроницаемом тумане, в жёлто-красноватой дымке, в каких-то мокрых надвигающихся или ползущих на вертолёт облаках. В полутьме. Как будто бы в живом, искусственном или неестественно плотном, кем-то созданном тумане. Мелькнула мысль: откуда такой туман, если сверху ничего такого не было видно? И вдруг туман прошёл или внезапно кончился, как будто его на самом деле и не было. Мистика какая-то. Вертолёт, неестественно высоко задрав нос, снижается с большим правым креном и с вертикальной скоростью пять метров в секунду. Высота на радиовысотомере – почти семьсот метров. Связи нет. Какая-то первозданная тишина в кабине, даже двигателей и шума винтов не слышно.

Сергей с какой-то заторможенностью, с непривычной для него медлительностью подумал: «Что-то тут не так». Ещё раз осмотрелся по сторонам. Заметил болтающийся за каждым поворотом своей головы чёрный шнур с утолщением на конце. Понял, что во время бросков вертолёта вверх-вниз и падения к педалям у меня вырвало крепление колодки наушников шлемофона. Кое-как нашёл вторую часть шнура и соединил фишки вместе. Сразу в ушах появился всё заглушающий женский голос речевого информатора вертолёта о многочисленных отказах: «Отказ левого двигателя, отказ правого двигателя, пожар левого двигателя, пожар правого двигателя, отказ основной гидросистемы, пожар главного

10. Вынужденная посадка редуктора». И двенадцать запрограммированных в нём команд по отказам.

Кое-как Лоскутов нащупал ногой ножную тангенту и нажал её – появился слабый, еле слышимый шипящий звук. Появилась связь. Состояние было такое, будто вертолёт по-прежнему плывёт в сплошном тумане, а в ушах вставлены пробки из ваты.

– Командир, ты жив?

В ответ – молчание.

– Экипаж, ответьте штурману.

Повторил это дважды. Как мог, усилил голос, чтобы перекричать речевую информаторшу. В ответ – шипение и молчание. И только после небольшого перерыва опять начал работать этот речевой информатор, снова проговаривая всю свою программу из двенадцати отказов. «И кто только такую глупость придумал – в критический момент слушать не соответствующие реальной действительности речи: говорит об отказах обоих двигателей, а двигатели-то у нас худо-бедно работают. Гудят и урчат, по крайней мере. И винт над головой крутится».

А главное, этот громкий казённый, противный женский голос забивает радиообмен в экипаже и между экипажами. И теперь уже понятно, что этот речевой информатор слышат все другие экипажи, которые в воздухе.

И тут у абсолютного «безбожника и атеиста», то есть у Сергея Лоскутова, с детства не верующего в Господа Бога и Создателя нашего Иисуса Христа, в первый раз в жизни помимо его воли вырвалось:

– Господи, спаси и сохрани.

Как раз в этот самый момент выходит на связь ведомый вертолёт Ми-8, командир экипажа – старший лейтенант Сергей Кузьмичёв. С ним Лоскутов ещё два дня назад дважды Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка летал на высадку десанта и для обеспечения подразделений на той стороне «речки». Поэтому хорошо запомнил его бортовой номер 38 и моложавый голос, который быстро и возбуждённо говорит:

– Борт номер 026, вы сильно дымите, срочно садитесь. Борт номер 026, вы сильно дымите, срочно садитесь.

Лоскутов несколько секунд выжидал, что ответит командир вертолёта. Но, так и не дождавшись ответа капитана Фи-лясова, сам нажал тангенту и ответил:

– Спасибо, 038, понял, что дымим. Ищем площадку и будем садиться.

И только после предупреждения Кузьмичёва Лоскутов обратил внимание на едкий дым в кабине и противный запах гари в вертолёте, похожий на горящий уголь или на тлеющую пластмассу. Эти два новых фактора заставили Лоскутова вновь мобилизоваться, встряхнуться и сосредоточиться. Искать выход из положения.

И вдруг среди этого противного и нудного женского голоса, засоряющего и забивающего эфир, слабо пробивается голос нашего борттехника старшего лейтенанта Анатолия По-ляничко. Он, пытаясь перекричать бесстрастный громкий женский голос, возбуждённо доложил:

– Товарищ подполковник, в блистере потолка кабины над самой головой командира пробоина величиной с кулак.

– Понял, Анатолий, пробоина в блистере. А как командир? Чего он молчит, почему я его не слышу?

Про себя Лоскутов сразу сообразил, что это боевое повреждение и, вероятнее всего, от крупнокалиберного пулемёта ДШК, раз пробоина величиной с кулак, причём в пуленепробиваемом стекле. А через некоторое время вдруг неожиданно сквозь шипение и треск в наушниках опять услышал голос борттехника, дважды с надрывом повторившего:

– Товарищ подполковник, командир ранен в правую руку. Берите управление на себя. У него весь рукав набух в крови. Он побледнел, бросил ручку управления. Повис на парашютных ремнях и еле дышит. Срочно берите управление.

– Понял, Анатолий, понял. Беру управление на себя.

По инструкции ручка управления вертолётом у лётчика-штурмана на боевом вертолёте Ми-24в при работе с прицелом КПС-53 убирается в нерабочее положение, чтобы не мешала прицеливаться на боевом пути. И пристёгивается она кнопками слева по борту кабины. Лоскутов отстегнул ручку управления вертолётом, поставил её в середину, в рабочее положение. Энергично повращал ручкой влево-вправо. Убедился, что вертолёт с каким-то неестественно большим запаздыванием, но реагирует, слушается его ручки по крену и тангажу. Идёт за ручкой.

Удобнее уселся в кресло, с силой прижавшись спиной к спинке сиденья, поставил ноги на педали. Далее, как учили, выровнял вертолёт по авиагоризонту и стал пилотировать по приборам, контролируя высоту, скорость, крен, тангаж. Уменьшил до двух метров в секунду вертикальную скорость снижения на вариометре и стал визуально искать посадочную площадку.

Вертолёт почему-то всё время бросало из одной стороны в другую, и Лоскутов едва успевал выводить его из кренов в обе стороны. Кнопка триммера, сбрасывающая нагрузки на ручке управления, тоже почему-то не работала. Подумал: наверное, поэтому управление непривычно тяжёлое и с запаздыванием, потому что выключился автопилот. На заходе и снижении по прямой Сергей по давней, доброй и выработанной годами штурманской привычке не только рулил, но и громко давал отсчёт показаний высоты и скорости. Хорошо знал, что всё идёт на запись бортового магнитофона.

Командир вертолёта в ответ молчал. Только борттехник Толя Поляничко изредка выходил на связь и докладывал:

– Двигатели в норме. Автопилот отключён. У командира весь рукав набух и в крови. Кровь хлещет из раны, капает на пол. Правой рукой он не работает, сил нет.

Потом опять:

– Показания двигателей в норме. Автоматика и автопилот не работают.

Через минуту опять доклад борттехника:

– Командир весь побледнел, еле держится, стонет. Кровь с рукава сильными струйками течёт на пол кабины. Уже лужа крови возле педалей. Пытаюсь его руку перевязать. Не получается, надо снять куртку, а это в воздухе невозможно.

И вот мы уже должны быть в районе площадки, в квадрате с координатами пять километров северо-восточнее Талукана. Высота меньше ста метров. Никакой стационарной площадки или чего-то похожего на площадку Сергей не увидел. На малой высоте видимость намного ухудшилась. Обзор уменьшали буйные заросли деревьев и кустарников вдоль арыков и между квадратами и лоскутками коричневых и жёлтых полей. А впереди, метрах в пятистах, на бугре или на перевале ровной стеной, как солдаты на карауле, стояли ряды высоких и густо посаженных пирамидальных тополей. В голове только одна мысль: куда-то надо садиться. На неисправном и дымящем вертолёте на второй заход через эти высоченные тополя на высоком перевале не уйдёшь.

И вдруг впереди справа выплывает, появляется пойма почти высохшей речушки с большими камнями в русле, видно вывороченными в период буйного весеннего половодья. И вдоль речки справа по небольшой возвышенности идёт накатанная грунтовая дорога. Лучший вариант вряд ли найдёшь. Садиться надо только на той стороне речки, на дорогу. Потому что хорошо видны препятствия на заходе и препятствия слева вдоль широкой, не менее пятидесяти метров, поймы. А смещаться вправо нельзя, там высокий кустарник на склоне полого оврага, и больше ничего не видно. И я сразу подумал, что лучше будет, если подойти к площадке на малой скорости и высоте.

В следующий момент Лоскутов, наверное, резковато опустил ручку «шаг-газ» вниз. Сразу почувствовал, как будто командир вертолёта левой рукой слегка поддёрнул её вверх и зафиксировал, не давая опускать её ниже. Сергей даже обрадовался, значит, живой командир. А вертолёт сразу же отреагировал на резкость движений органами управления и, как тот норовистый рысак, взмыл на несколько десятков метров вверх. Лоскутов сразу энергично взял ручку управления на себя и погасил скорость. Плавно опустил «шаг-газ», уже мягче, чем в первый раз. Вертолёт вначале задержался на этой высоте, а затем плавно, «по вороне» пошёл вперёд и вниз, правее дороги. Сцепив до боли зубы и еле дыша от напряжения, Сергей двумя руками схватил ручку управления и «блинчиком» довернул влево. Нацелился в начало поляны или каменистой площадки, через которую проходит дорога. И всеми силами двух рук старался выровнять по крену вертолёт, качающийся, как маятник, из стороны в сторону, с боку на бок. Обороты упали, начался режим тряски. Появилась и всё больше поднималась пыль от дороги.

Вертолёт, весь в мелкой дорожной афганской пыли, завис и снова начал, как уточка, крениться из стороны в сторону, поворачиваться с боку на бок. Возникла опаснейшая ситуация. Видимость внизу нулевая, земли не видно из-за пыли. А это при посадке на неровную площадку крайне опасно. Сергей плавно потянул ручку «шаг-газ» вверх, вертолёт поднялся не менее чем на полсотни метров, выйдя из пылевого облака.

Повисел, сбалансировал опять двумя руками вертолёт по курсу, крену и тангажу.

В голову пришли неожиданные и ранее видимые мной сложные посадки на площадки с подбором на Севере, в свежевыпавший снег. Генерал Рохлов на площадке поста Варандей, подполковник Черский на площадке озера Подымейто, майор Бобрис на площадке геологов Аян в горах плато Путорана. Я тогда находился на правом сиденье этих вертолётов и, в соответствии с инструкцией, мягко держался за органы управления. Все эти опытнейшие командиры, проявляя огромную выдержку, по десять-пятнадцать минут раздували снег, опускаясь к выбранной площадке посадки, а не видя её, вновь поднимались и выходили из облака снега. И такие «манёвры» или «танцы» над площадкой продолжались до момента чёткой видимости границ площадки. Видно, и мне придётся здесь «потанцевать».

Выбрав момент, когда вертолёт был без крена, Лоскутов опять резковато левой рукой опустил рычаг «шаг-газ» вниз. И упустил момент, когда надо было плавно дать левую ногу на педали вперёд. Точнее, сделал это, но с небольшим запозданием и явно с недостаточным усилием. И потом ещё сразу сильнее добавил левой педалью. Вертолёт уже перед самой землёй стал медленно разворачиваться и смещаться вправо. А там громадные валуны и высокие кусты. Вот тогда помимо его воли у Лоскутова опять вслух вырвалось: «О Господи, спаси и сохрани…»

И именно в этот самый момент опять сработал командир вертолёта. Если не он, то только Всевышний или сам вертолёт. Больше некому. Но Лоскутов почувствовал, как левая педаль мягко пошла из-под его левой ноги и потом пошла довольно энергично вперёд. Он сам-то несколько секунд назад нажимал её аккуратно и плавно, маленькими двумя порциями. Боясь

перетянуть, а машина тогда не реагировала. Ручку «шаг-газ» тоже опустил плавно вниз. Вертолёт резко зафиксировался по направлению на одном курсе вдоль дороги, сначала плавно пошёл вниз и опять попал в облако пыли. Пять секунд снижения, высота, по радиовысотомеру, пять метров, а земли опять не видно. Сергей повторно подтянул, поднял ручку «шаг-газ» и зафиксировал, вертолёт послушно пошёл вверх и вышел из пыли. Завис и кренится влево. Я осмотрелся по сторонам, сверху вниз сквозь пыль дорога еле-еле, но видна. Валуны слева и справа от дороги видны. Опять двумя руками я выровнял вертолёт по курсу, крену и тангажу.

Собрав всю волю в кулак и понимая, что уход вперёд, через высокий перевал, невозможен, я приступил к третьей попытке. Какая-то злость на себя, сила в руках и уверенность внутри появились. Всё сделал, как учили инструкторы. Ручку «шаг-газ» плавно опустил, левой ногой нажал сильнее на левую педаль и удерживаю её. Вертолёт немного подумал, выровнялся, зафиксировался на этой высоте, потом плавно поехал вниз. Напряжённый момент – секунд десять, не меньше. Ожидание видимости и дороги под собой. И вдруг боковым зрением или взглядом я увидел валун левее дороги и сразу понял, что вертолёт находится посередине дороги. Плавно отжал «шаг-газ» вниз до упора. Вертолёт послушно пошёл вниз, слегка ударился о каменную дорогу, подпрыгнул, пошёл вниз, снова ударился, ещё попрыгал немного с боку на бок, а затем резко осел вниз на амортизаторах колёс шасси. Винты зашелестели совсем по-другому, мягче и тише, уменьшая свои обороты. С небольшим грубоватым ударом о каменисто-песчаную землю умостились мы на этом пятачке дороги, на неровное каменистое плато. Сергей понял, что наконец-то он сел.

С третьей попытки, но всё же я сел. Вспотел, как мышонок, по лицу пот и кровь текут. Ноги ватные, правая рука

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка задеревеневшая и вся в крови, кисть не разгибается, не сразу убрал руку с ручки управления. Видно, кровь я этой рукой со лба вытирал и размазал. Как потом оказалось, двигатели после посадки выключил борттехник Толя Поляничко. Пока винты уменьшали обороты, Лоскутов вызвал на связь Кузьмичёва и попросил:

– 038, мы посадку произвели. Доложите наше место на СКП.

– 026, уже доложил. Вас наблюдаю. Ждите помощь с базы. Я сейчас поднимусь повыше, доложу на КП Душанбе и потом подсяду рядом.

– Понял, ждём ваш вертолёт.

***

Состояние эйфории – радостное ощущение огромного или полного счастья от выполненной тяжёлой посадки вертолёта, спасения собственной жизни и жизни членов экипажа вертолёта охватило всего меня. Волнами разливалось по всему телу и явно оздоравливало мой истощённый и до предела напряжённый организм. Мысль в голове одна: ты остался жить на этом прекрасном белом свете, очередной раз находясь на волоске или на грани между жизнью и смертью! Я хорошо теперь понимаю лётчиков, экипажи вертолётов, которые при мне десятки раз находились на этой невидимой, но чётко каждым ощутимой грани между жизнью и смертью при тяжелейших вынужденных посадках сбитых вертолётов. Что и они так же испытали это состояние эйфории, блаженства, радости и счастья от удачного окончания сложного боевого полёта.

И я сразу вспомнил, когда и где я испытывал за свои тридцать пять лет такие мощные ощущения собственной удачи, уверенности, счастья и удовлетворения от победы

над трагической ситуацией и над самим собой. Они мгновенно проскочили в моей голове, как калейдоскоп победных событий, самосовершенствования, словно «кто-то» их заранее подготовил мне на фотоплёнке. На вершине покорённых огромных уральских кедров в юности. Турпоход на гору Большая Ослянка и радость от покорения её вершины. Поступление в Челябинское училище штурманов и выполненные государственные полёты при выпуске из училища на самолёте Ту-124ш по самолётовождению, бомбометанию и пуску управляемых ракет с тремя оценками «отлично». Любовь и женитьба на любимой девушке, рождение желанных детей. Сложные полёты штурманом на самолёте Ил-14 при охране границы Сахалина и Курил. Освоение взлёта-посадки на кукурузнике Ан-2 и переучивание в качестве лётчика-штурмана на вертолёты Ми-8, а потом и Ми-24. Освоение полётов от истинного меридиана аэродрома взлёта вглубь Арктики, мечта слетать на Северный полюс. Внезапный перевод по службе в Москву. Назначение в опергруппу ГУПВ. И вот – вынужденная посадка на сбитом боевом вертолёте Ми-24. Ну и как я всё это, со мной происходящее, должен себе объяснить, как не помощь и вмешательство Господа Бога или Высших сил?

Из боевого донесения заместителя руководителя операции «Талукан-82» подполковника Романова в опергруппу ГУПВ:

«20 марта 1982 года, в 8 часов 42 минуты по местному времени, при выполнении боевой задачи по огневой поддержке боевых действий наземных подразделений в районе перевала Сарайсанг, в десяти километрах севернее города Талукана, на высоте 800 метров при очередном, третьем, заходе на бомбометание боевиками был обстрелян вертолёт Ми-24 в. Командир экипажа – капитан Александр Александрович Филясов, старший лётчик-штурман – подполковник Сергей Петрович Лоскутов, борттехник – старший лейтенант Анатолий Егорович Поляничко. В результате попадания в вертолёт шести пуль из автоматов и ДШК произошла резкая разгерметизация кабины, повреждена автоматика и системы управления вертолётом. Экипаж получил ушибы различной степени тяжести. Командир вертолёта ранен в правую руку, за вертолётом потянулся шлейф дыма, и он со снижением пошёл к земле…»

О возврате на базовый аэродром Пяндж не могло быть и речи. Расстояние до границы – 80 километров, а шлейф белёсого дыма за вертолётом усиливается. Его видно даже из кабины лётчика-штурмана при разворотах и кренах. И в кабине появился едкий дым, запахло гарью и пластмассой. Надо срочно садиться. Решили идти на ближайшую посадочную площадку, где сейчас базируется наше пограничное подразделение. В пяти километрах северо-западнее Талукана.

Над городом рваная низкая облачность и местами сильный приземный туман. Вокруг города – сплошная кишлачная застройка, так называемая «зелёнка». И о том, чтобы сбросить две двухсотпятидесятикилограммовые бомбы с высоты 300 метров, тоже не могло быть и речи. Себя можно поразить и людей нечаянно убить. Везде поля, дома и строения. Поздно хватился. После разворота в сторону Талукана снизились до 150 метров. Сделали полукруг. Искали свою пограничную мотомангруппу и площадку. Не нашли. Выбрали свободную от построек и деревьев площадку впереди по курсу, вдоль пыльной полевой дороги. Совместными усилиями благополучно посадили вертолёт.

Борттехник старший лейтенант Поляничко протиснулся в кабину командира и выключил двигатели. Винты ещё не остановились, а он уже переносным пенным огнетушителем залил служебный отсек в хвостовой балке

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка вертолёта. Потушил возгорание. Кстати, потом выяснилось, что возгорание началось с промасленного ватного чехла, которым закрывают кабину вертолёта на стоянке в зимнее время года. Чехол лежал аккуратно свёрнутым в хвостовом отсеке, и в него попало несколько трассирующих зажигательных пуль. Он загорелся и сильно дымил, раздуваемый ветром из-за разгерметизированной кабины и пробитой хвостовой балки вертолёта. А уж потом стали дымить и издавать резкий, противный запах краска и толстые жгуты электропроводки. В наличии при боевом вылете ватного чехла в хвостовом отсеке вертолёта потом обвинят борттехника. Как будто бы в других вертолётах было не так же.

Когда винты вертолёта остановились, Лоскутов отжал красную аварийную ручку и с силой поднял дверку своей кабины. Свежий прохладный воздух ударил в голову сильной струёй, и голова закружилась. Как было в училище после долгого вращения на лопинге[12]. Собравшись с силами, Сергей с трудом вылез из кабины и на ватных, непослушных ногах подошёл к двери командира. Дверь не открывалась. А забраться вверх по подножкам и посмотреть в окно, что там с командиром, сил уже явно не было. Пошатываясь, я пошёл к распахнутой двери грузовой кабины. Толя Поляничко, весь в белой пене и в крови, заканчивал тушить задний отсек хвостовой балки. Потом выяснилось, что он ещё в воздухе пытался перевязать руку командира. Рядом с вертолётом валялся весь в пене дымящий и пробитый зажигательными пулями злополучный ватный чехол. С большими прожжёнными дырами, до сих

пор дымящимися обгорелыми ватными краями вокруг рваных пулевых пробоин.

– Толя, что с командиром?

– Ранен он в правую руку, товарищ подполковник. Рукав набух от крови, рука совсем не работает. Сбегаю и посмотрю. Вы сами-то как? Что-то сильно бледные, и на лбу у вас кровь и рана.

– Да вроде бы цел. Всё на месте. Только головой здорово припечатало к прицелу. Голова как с большого похмелья болит. И левое колено ломит. Задел за что-то при падении. Я же отстегнулся от парашюта при прицеливании.

– Ну вы даёте! Да вы же нам только что жизнь спасли. Посадка эта у вас на дорогу здорово получилась. Я и не думал, что будете садиться на пыльную дорогу. Раздувать пы-люку минут десять пришлось. С третьей попытки пыль еле-еле пробили.

– Толя, так другого ровного места просто не было.

Борттехник запрыгнул в грузовую кабину, шустро пролез в кабину командира через своё сиденье и изнутри открыл дверь его кабины. Снял с головы командира шлемофон. Лоскутов медленно взобрался на ступеньки-подножки. Командир был бледен, стонал. Откинулся головой на подголовник сиденья, глаза закрыты. Не шевелился и на наше присутствие не реагировал. Как будто без сознания, не слышит и не видит нас. Правый рукав набух, весь в крови. На полу кабины лужа крови.

С трудом мы вдвоём с борттехником вытащили капитана Филясова из кабины. Вернее, поэтапно вытаскивали: сначала из кресла до двери кабины. Потом тащили, упирались изо всех сил и чуть не уронили его перед самой землёй. Тяжеловат оказался обмякший командир. Высота-то кабины солидная, метра полтора точно будет от уровня земли. Сам он

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка двигаться не смог, на глазах терял силы. Положили его вначале на песчаную землю. Правый рукав комбинезона давно набух от крови, кровь ручьём полилась. Рука висит плетью. Сняли с него бронежилет и лётную куртку, разрезали военную рубашку. Кровь сочится и вытекает из нескольких рваных ран выше локтя правой руки и из плеча. Командир глухо стонет от боли, но держится.

Достали аптечку. Разорвали два пакета с ватой и наложили её на раненую руку, от локтя до плеча. Забинтовали руку, намотав три пакета бинтов. А кровь всё равно проступает сквозь бинты. Мы с борттехником тоже сильно перемазались в крови. А смыть её просто нечем. Как мы узнали позже, большая кровопотеря получилась из-за пули с нарушенной центровкой. Эта чёртова пуля «распахала» всю руку командира, от локтя до плеча. Из последних сил перенесли мы его в тень вертолёта и положили на тот самый простреленный и прожжённый, мокрый от пены чехол. И сами без сил легли рядом на этот чехол.

И вдруг мы сначала слышим гул двигателей, затем видим, как на большой скорости по дороге, сзади нас, поднимая облака мощной пыли, несутся два бронетранспортёра. Под сердцем защемило. Неужели бандиты? Где автоматы? Лоскутов напрягся:

– Толя, быстро за «калашами». Будем отстреливаться.

Оба быстро сбегали в свои кабины за короткими десантными автоматами с двумя рожками патронов. Передёрнули затворы. Пистолеты из нагрудных карманов тоже достали. Приготовились. Очень пожалели в этот момент, что на вертолёте нет гранат. Залегли с разных сторон за камни, неподалёку от вертолёта.

Подъезжают один за другим два камуфлированных БТР с десантом наверху. Без опознавательных знаков. С брони лихо, по-спортивному спрыгивают на землю молодые ребята,

явно славянской внешности. Шесть человек. В камуфляже и в зелёных «банданах». Быстро окружили вертолёт.

– Экипаж, лётчики, где вы? Выходите, мы свои. Не стреляйте. Свои, пограничники.

Нам понятно, кричат по-русски. Отлегло немного. Похоже, не обман. Сергей сразу вспомнил дела, учинённые «борцами за веру» над двумя захваченными пограничниками. Это было в Тахта-Базарском погранотряде. Лоскутов сам видел изуродованные трупы. Ребят пытали. Выкололи глаза, отрезали уши, вспороли животы. Даже в Средневековье такие зверства были редкостью.

На втором БТР оказался заместитель руководителя операции – начальник Пянджского погранотряда подполковник Юрий Васильевич Романов. Широкий в плечах и заметно выше всех своих молодых ребят, он спрыгнул с бронетранспортёра всё-таки не так легко, как эта его молодёжь.

Первым вышел из укрытия Анатолий Поляничко. БТР были к нему ближе, и он первым рассмотрел своих солдат. Лоскутов тоже узнал Романова и вышел из-за камней. Поставил «калаш» на предохранитель, накинул на плечо. Поздоровались, подошли к командиру вертолёта.

Романов спросил:

– Как самочувствие, командир?

Услышали тихий голос Филясова:

– Ничего хорошего, товарищ подполковник. Сильно болит и кровоточит рука. Кровь никак не останавливается. Слабость одолевает.

Романов деловито осмотрел и ощупал забинтованную нами и окровавленную руку, поправил сползающую повязку.

– Ничего страшного, командир. Сейчас подъедут наши доктора, и всё будет хорошо. Им такие раны не впервой обрабатывать.

И действительно, через пять минут по той же дороге подъехали врач и фельдшер на обычной санитарной машине, «буханке», как её называют лётчики. Сразу сделали командиру два укола, в плечо и в локоть. Сняли наши окровавленные бинты, обработали рану какой-то жидкостью. Умело наложили жгут, быстро и ловко сделали перевязку. И кровь уже не просочилась через их бинты. По команде подполковника Романова увезли капитана Филясова на перевязку в медсанчасть гарнизона «Талукан». Оттуда вызванным вертолётом в тот же час – в Душанбинский пограничный госпиталь. Это всё спасло нашему командиру жизнь.

С подполковником Романовым Лоскутов был уже знаком ранее как с начальником Пянджского погранотряда. Совсем недавно в штабе отряда проводил с ним и его замом по «войне» подполковником Соколовым часовое занятие по последним указаниям Матросова и применению авиации в боевых пограничных операциях.

Романов Юрий Васильевич – спокойный, доброжелательный, внешне всегда уверенный в себе, улыбчивый начальник погранотряда. А ещё, как потом выяснилось, отличный рассказчик пограничных баек и анекдотов. Успел послужить на Камчатке и в Карелии. Окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. К нему тянулись офицеры и солдаты, его уважали за выдержку и оптимизм в самых тяжёлых боевых ситуациях. Всегда находил разумный выход из самых критических ситуаций. Был уважаем за умение принимать грамотные и взвешенные командирские решения, за уважительное отношение к подчинённым, за множественные случаи помощи простым солдатам и молодым офицерам в оформлении боевых документов и в решении их жилищных и отпускных проблем.

Особенно уважали его за участие в отправке погибших на родину и оформлении документов на них, за точность и правильность этого оформления. Именно Романов первым из всех начальников отрядов афганской границы стал писать в документах: «…погиб при ведении боевых действий в Афганистане». Хотя вызывал этим большое недовольство московского начальства и имел другие неприятности по службе.

Романов возле сбитого вертолёта первым и обратил внимание на мой рассечённый лоб и правый висок. В горячке боя и при вынужденной посадке я не чувствовал боли. И чуть ли уже не забыл, что при разгерметизации кабины и резких бросках вертолёта вверх-вниз меня сначала «припечатало» вверх, к фонарю кабины, а затем бросило вниз – к основанию бомбоприцела и педалям. Только уши были до сих пор ещё заложены и голова болела и гудела, как колокол или пустой котелок. Я был весь во власти только что совершённой вынужденной посадки, очень возбуждён и никак не мог успокоиться. В моей ударенной голове вертелась тогда одна-единственная мысль: «Каким таким чудным образом я, раскинув в стороны руки, летал рядом с вертолётом? Как я мог, лёжа без сознания в кабине вертолёта, возле педалей, одновременно увидеть самого себя же со стороны, парящим в воздухе рядом с вертолётом, с раскинутыми в стороны руками и ногами? И кто тот “Невидимка”, который мне сказал, что “мне ещё к ним рано, я будто бы ещё не всё в этом мире совершил”? Как всё это понимать и объяснить?»

Юрий Васильевич взял меня за рукав окровавленного и порванного комбинезона, дружески сказал мне:

– Сергей Петрович, у тебя сильный ушиб головы, рана и кровь на лбу и на правом виске. Пусть тебя осмотрит

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка доктор, и давай-ка лети вместе с ним и со своим командиром в госпиталь. Там проверят и подлечат твою побитую или пробитую от удара голову. Зафиксируют ранение. Пригодится в жизни.

Доктор ощупал голову. Несколько раз надавил двумя руками до боли на шишку на лбу и ссадину у виска, чем вызвал сильную боль в голове. Хотел было перевязать рану, но передумал, не решился из-за сложной перебинтовки головы. Придётся всю голову бинтовать. Подтвердил, что мне необходимо лететь с ним в госпиталь.

Это был тяжёлый выбор для Лоскутова. Оставить вертолёт без присмотра экипажа и охраны нельзя. Площадка находится в зоне досягаемости миномётного огня противника. До ночи во что бы то ни стало вертолёт надо перегнать на базу или выставить сильную охрану. Иначе «ду хи» подтянут миномёты и вертолёт сожгут. Без разрешения командира авиагруппы улетать из района вынужденной посадки без серьёзных на то причин тоже нельзя. Борттехник вертолёта Толя Поляничко тоже получил ушибы головы и был весь в крови, но ни в какой госпиталь без команды свыше лететь не собирался. Осматривал двигатели, боевые повреждения и хлопотал возле своей израненной и залитой кровью и пеной машины.

А Лоскутов сразу представил себе, что будет, попади он к врачам-эскулапам с травмой головы. Да ещё в Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь лётного состава в Москве. А именно там тогда ежегодно лётчики авиаотдела ГУПВ проходили врачебно-лётную комиссию. Им, этим эскулапам, достаточно лёгкой контузии – и с лётной работы спишут. И плакала тогда моя полковничья должность и интересная работа в опергруппе главка.

И Сергей отшутился:

– Надену я, Юрий Васильевич, вместо мехового шлемофона зелёную пограничную фуражку. И ничего не будет видно на моей разбитой голове. И, пока не заживёт, не сниму.

– Да дело не в этом, Сергей Петрович, видно или не видно. Ты сильно ударился головой о прицел, бледен, возбуждён. Наверняка получил сотрясение мозга. Я на таких ребят уже насмотрелся за эти два года. Всё равно нельзя тебе летать после такого удара головой. Надо прежде всего обследоваться, подлечиться.

Лоскутов опять отшутился:

– Юрий Васильевич, посмотри, пожалуйста, вот на этот меховой шлемофон с порезом и дыркой, который смягчил удары моей головы. Это он спас мою голову от раскалывания на части. – И серьёзно добавил: – Дождусь прибытия ремонтной бригады. А там, по прилёте на базу, если будет плохо, схожу в медсанчасть в Пяндже.

– Ну, тебе видней, ты сам себе командир. Приказать лететь в госпиталь я тебе не могу, – сказал Юрий Васильевич.

Подполковник Романов переписал состав нашего экипажа, нашу боевую задачу и причину вынужденной посадки. Осмотрел четыре пробоины в фюзеляже: две в балке и две в несущем винте вертолёта. Поговорил с экипажем, выставил усиленную охрану вертолёта и через десять-пятнадцать минут уехал на свой командный пункт вслед за санитарной машиной, на которой увезли нашего командира. Романову долго отлучаться с командного пункта было нельзя, он руководил всеми наземными пограничными подразделениями в операции по очистке зелёной зоны Та-лукана, в том числе и под перевалом Сарайсанг. Один бронетранспортёр с шестью солдатами на броне он оставил

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка для охраны вертолёта и пообещал прислать ещё один БТР после прибытия в гарнизон Талукан.

Уже через полчаса после вынужденной посадки Лоскутов и Поляничко узнали, что к нам вылетает вертолёт подполковника Шагалеева из Душанбе с инженерной бригадой на борту во главе с майором Журавлёвым. Этому вертолёту надо было где-то садиться. А единственная близкая и ровная площадка была там, где только что сел вертолёт старшего лейтенанта Кузьмичёва. И с разрешения-команды командира авиагруппы майора Мусаева Лоскутов улетел с экипажем Сергея Кузьмичёва в Пяндж. Сбитый вертолёт в тот же день был осмотрен, заменены пробитые блоки автоматики, заделаны дырки и проверены двигатели. А потом в ручном режиме, без автопилота, его перегнал в Пяндж прилетевший вместе с инженерами командир эскадрильи подполковник Шагалеев. Через два дня вертолёт перегонят из Пянджа на базовый аэродром в Душанбе для ремонта.

***

На следующее же утро прилетели из Московского в Пяндж генерал-майор Рохлов и подполковник Махов. Фирстов и Лоскутов их встретили на аэродроме. Доложили о происшествии. По горячим следам все вместе осмотрели боевые повреждения вертолёта капитана Филясова и занялись расследованием десятка повреждений других вертолётов и ранений экипажей авиагруппы майора Мусаева под Талуканом. Работали целый день.

После изучения материалов нашего лётного происшествия, прослушивания записей магнитофона и расшифровки плёнки «чёрного ящика» генерал Рохлов на разборе полётов 22 марта восемьдесят второго года в штабе 23-й

Душанбинской эскадрильи в присутствии Шагалеева, Мусаева и Журавлёва сделал неожиданно резкий и обвинительный вывод:

– Полёт экипажем капитана Филясова выполнялся ниже реальной безопасной высоты полёта. Из-за ранения командир вертолётом и экипажем не управлял. Лётчик-штурман, в нарушение инструкции экипажу, перед вынужденной посадкой не сбросил (на взрыв или невзрыв) две двухсотпятидесятикилограммовые бомбы.

То, что ни Филясов, ни Лоскутов сделать это своевременно физически никак не могли – сбросить эти две бомбы, – доказать невозможно. Мы оба были без сознания. Оправдываться тоже тогда не было ни сил, ни смысла. Было обидно, что во всём, по мнению генерала Рохлова, были виноваты только лётчики и командиры авиагрупп. Как в предыдущих боевых вылетах, так и в последнем случае с экипажем Филясова.

Генерал Рохлов никак не хотел принимать во внимание уже сказанное инспекторами Фирстовым, Маховым и Лоскутовым – их единое мнение. Оно подтверждено всеми экипажами авиагруппы майора Мусаева и офицерами разведотдела округа. Что местные боевики Талукана совсем недавно из центра страны получили более сотни новых крупнокалиберных и зенитных пулемётов: ДШК и ЗПУ И получили не только оружие и боеприпасы, но и подготовленных в Пакистане грамотных и метких стрелков. А нам нужно менять тактику полётов в этом опасном районе и, перед тем как посылать туда беззащитные, в смысле – без брони, вертолёты, необходимо по местам проведения будущих операций наносить мощные авиационные и артиллерийские удары, чтобы подавить систему ПВО, засады и другие огневые точки противника.

***

И только через три месяца, находясь в очередной командировке в Куфабе, от майора Владимира Мусаева я узнал, что произошло с нами на самом деле под Талуканом. Оказывается, кроме восьми пулевых пробоин, одна из которых разбила блок автоматики, вторая зацепила правую руку капитана Филясова, а две-три попали в ватный чехол и подожгли его, была ещё и одна дырка, не сразу обнаруженная пробоина борттехником вертолёта Толей Поляничко на месте нашей вынужденной посадки. Да эту пробоину с земли и не увидишь, а только забравшись на втулку несущего винта. Эта девятая пуля пробила главный редуктор вертолёта. Масло стало вытекать через эту пробоину, поэтому управление вертолётом стало тяжёлым, тугим, с запозданием на действия лётчиков органами управления, особенно при больших кренах. Ясно, что капитан Филясов с его перебитой правой рукой управлять таким вертолётом не смог. А я его, чтобы выровнять крены и тангаж по горизонту, ворочал двумя руками.

Майор Мусаев мне также рассказал:

– Прибывший после вашего, Сергей Петрович, отлёта на вертолёте капитана Кузьмичёва вертолёт подполковника Шагалеева из Душанбе привёз к месту вашей вынужденной посадки инженерно-ремонтную бригаду «скорой помощи» во главе с майором Владимиром Журавлёвым, капитаном Анатолием Волковым и с необходимым инструментом. Они провели тщательный осмотр повреждений кабины, фюзеляжа, винтов и двигателей вертолёта, обнаружили ещё одну пробоину в главном редукторе, примерно в его центре, или на середине уровня. А дальше – дело техники и опытных технарей. В пробоине метчиком они нарезали резьбу и вкрутили болт нужного диаметра. Залили в редуктор масло, и утечки не стало. Шагалеев сел на место командира вертолёта, и вместе с инженером Журавлёвым они пригнали вашу сбитую машину в Пяндж. Правда, через каждые пятнадцать минут они два раза приземлялись, и инженеры проверяли уровень масла и нагрев редуктора. Потом снова взлетали. Так благополучно добрались до Пянджа и сохранили для дальнейшей работы и полётов практически новый вертолёт.

– Володя, я об этом первый раз слышу. Но это хотя бы объясняет причины плохой управляемости вертолёта от моей ручки управления. А почему вы не доложили об этом на разборе этого полёта генералу Рохлову?

– Сергей Петрович, прошу и вас об этом тоже никому не говорить. А то опять на нас повесят десятки «нарушений мирных инструкций» и съедят окончательно и бесповоротно. И даже при этом не подавятся.

***

А с Серёжкой Лоскутовым после этой вынужденной посадки стали происходить чудеса и разительные перемены. Началось это ещё в той же командировке и продолжалось уже в Москве. В общем, хандрил и недужил я больше месяца. После перенесённых ударов головой о прицел и нервных стрессов стал я чувствовать себя превратно. Болела голова. Периодически наваливались апатия, общая слабость, бледность, депрессия. Ни с того ни с сего вдруг подскакивала температура выше тридцати восьми, вплоть до озноба и трясучки. Но я ходил на службу и не подавал виду, что мне тяжело. Такого со мной ещё никогда в жизни не бывало. Я понял, что мой здоровый организм, закалённый смолоду работой, походами и физическими нагрузками, борется с какой-то новой, непривычной болячкой. Хуже, чем при воспалении лёгких или тяжёлом ранении.

Особенно меня поначалу угнетало обвинение в «нарушении инструкции экипажу». Я за собой вины не чувствовал. Даже наоборот. Чётко знал, что спас машину и экипаж. Тогда я ещё не понимал, что такое состояние называется в военной медицине «посттравматический синдром». Это было новое явление и для большинства лётчиков погранвойск. Как психологический надлом или стресс. И посещало это тяжёлое душевное и физическое состояние практически всех лётчиков-афганцев: и раненых, и контуженных, и даже нераненых. Прежде всего – побывавших в авиационных авариях и катастрофах. Тех, кто был сбит и делал вынужденную посадку на территории Афганистана, особенно в зоне огня противника. Независимо, в горах или в пустынях. Кто насмотрелся на гибель и ранения десятков своих друзей. Кто перевозил в вертолётах и самолётах сотни своих раненых и погибших солдат и офицеров. Кто часто видел и участвовал в похоронах друзей и сослуживцев. Или несправедливо был обвинён в нарушениях этих самых «мирных» инструкций. Или был наказан за пробоины в вертолётах и за якобы «неграмотные» действия в воздухе и при посадках.

С первичным донесением и переговорами руководителя операции подполковника Романова с начальником опергруппы ГУПВ генерал-лейтенантом Карповым Лоскутов ознакомился уже после отпуска, спустя два месяца. В материалах оперативной группы ГУПВ в Москве. Ничего плохого про наш экипаж вертолёта Ми-24 капитана Филясо-ва там не говорилось. Наоборот, всё – как было на самом деле, но о восьми боевых пробоинах в вертолёте. И даже вывод был сделан как о благополучной вынужденной посадке, а в заключение – просьба о награждении экипажа государственными наградами.

Но с одним небольшим нюансом: что посадку вертолёта производил лётчик-штурман подполковник Лоскутов. На основании этого донесения и переговоров по аппарату СТС[13] генерала Карпова с руководителем операции подполковником Романовым в этот же день, подтвердивших, что посадку выполнил лётчик-штурман, этот случай в таком же виде и вошёл в «Особенности боевых действий авиации погранвойск в Афганистане за 1982 год». И это нетрудно проверить, подняв в архиве документы. Думаю, вывод этот, сделанный подполковником Романовым, правильный на основании увиденного им плохого состояния здоровья, большой потери крови и совершенно неработающей правой руки капитана Филясова. Он даже самостоятельно не смог двигаться. Мы с борттехником его вытащили из кабины и положили на чехол, как могли перевязали. А потом его с чехла десантники по команде врача подняли, положили на носилки и унесли в санитарку. Ну и из заключения врачей, наверное, тоже.

В дальнейшем Сергей Лоскутов неоднократно встречался с Юрием Васильевичем Романовым: на боевых операциях, совещаниях в Пянджском погранотряде и в опергруппе округа. Романов вскоре был назначен заместителем начальника опергруппы Среднеазиатского округа. В 1984 году поступил в Академию Генерального штаба Вооружённых сил СССР. После её окончания был заместителем и начальником штаба Северо-Западного погранокруга в Ленинграде, получил звание генерал-майора. С образованием Академии ФПС России в 1994 году был назначен начальником кафедры тактики и оперативного искусства погранвойск. Защитил кандидатскую и докторскую диссертации по афганским проблемам. В последнее время работал профессором своей же кафедры в Академии ФПС России.

Полковник Александр Александрович Филясов спустя много лет после этих мартовских событий восемьдесят второго, уже в мае 2005 года, по моей просьбе так вспоминает об этом нештатном случае, произошедшем под Талуканом:

«После подготовки вертолёта взлетели парами и вышли на высоте 1200 метров в район Талукана. Как ведущий пары я связался с землёй и получил целеуказание для нанесения удара по опорным пунктам боевиков в районе одного из мостов на реке, на окраине Талукана, у кишлака Сарайсанг. Там наши подразделения тесно соприкасались с противником. Да и мост надо было сохранить для дальнейшего прохода наших частей. Поэтому и удар можно было наносить только НУРСами. Ну и стрелково-пушечным вооружением. Боевики укрылись под мостом и на другом берегу реки, они обстреливали наших пограничников. Поэтому атаковать их пришлось заходом вдоль речки именно со стороны солнца. При этом выход и полёт на боевом курсе проходил над городом Талуканом.

В первом заходе мы дали залп ракетами по целеуказаниям командира десантной заставы, окопавшейся с “нашей” стороны реки. Получили подтверждение, что не промахнулись. При выходе на боевой курс для бомбометания в следующем заходе я почувствовал взрыв в кабине. Сильно тряхнуло вертолёт вверх-вниз. Признаков повреждений сперва я не обнаружил. Сильно болела правая рука. Её ломило, как от удара дубиной, да из правого рукава комбинезона торчали клочки оборванных ниток. Я пошёл на разворот для повторной атаки, когда борттехник Толя Поляничко постучал меня по плечу и показал кое-что. Над головой в блистере зияла дыра с кулак, а в полу кабины – рваное пулевое отверстие, «розочка». Только тогда я почувствовал, что у меня мокрая от крови правая ладонь, нет сил в руке, и ощутил сильное

11. Наградой пусть будет жизнь головокружение. После этого до меня дошло, что я получил пулю в правую руку.

Лётчик-штурман не был подготовлен к сложным посадкам на подобранные с воздуха площадки. Да и я мог потерять сознание. И мы приняли решение сесть на площадку в нашем гарнизоне “Талукан”. Спасибо лётчику-штурману, что на посадочной прямой он постоянно диктовал мне скорость и высоту полёта. Посадка прошла успешно. Мы выключили двигатели. Однако сам открыть кабину и вылезти из вертолёта я уже не смог…»

Воспоминания генерал-майора Филясова совершенно точно характеризуют напряжённую боевую ситуацию тех дней. И Сергей Лоскутов это прекрасно помнил, потому что в момент попадания снарядов по вертолёту он прицеливался по заданной цели. По позиции ДШК на господствующей высоте, на той стороне реки, за мостом. А спустя несколько дней в Душанбе многократно просматривал материалы служебного расследования. И вместе с командованием части и членами комиссии несколько раз мы прослушали магнитофонную плёнку этого полёта. И я даже засёк время от момента получения пробоин, зависания вертолёта над площадкой, трёх попыток раздувания песка и пыли до выключения двигателей – 12 минут 40 секунд. И за это время нет ни одного слова со стороны командира вертолёта. Только наши разговоры-диалоги с борттехником Толей Поляничко и командиром вертолёта Ми-8 капитаном Кузьмичёвым.

Хорошо помнил ещё и потому, что уже более двух лет он, Лоскутов, решал сложную для себя штурманскую задачу: как полностью использовать заложенные в конструкции навигационные и боевые возможности боевого вертолёта Ми-24в при бомбометании на малых и предельно малых высотах. Дело в том, что в кабине лётчика-штурмана Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка в качестве прицела для стрельбы из пулемёта и для бомбометания стояла коллиматорная прицельная станция КПС-53АВ. Но она пока использовалась лётным составом авиачастей погранвойск как обыкновенный оптический визир. Из-за чего, ясное дело, точность стрельбы и бомбометания была значительно хуже.

А на этом, в то время новом для нас, боевом вертолёте Ми-24в был конструктивно предусмотрен автоматический режим сброса бомб. После наведения штурманом перекрестия на цель и включения им режима «счисление» лётчик обязан был выполнить боковую наводку по директорной стрелке своего пилотажного прибора, довернув на цель. Одновременно автоматически вычислялись текущая дальность до цели и угол прицеливания. За пять секунд до сброса в наушники лётчиков выдаются два коротких звуковых и световых сигнала. Затем за три секунды до сброса выдаются сигнал предупреждения сброса и короткий звуковой и световой сигнал. При нажатой кнопке «бомбы» происходит автоматический сброс бомб.

Именно так на учебном тренажёре и на полигоне нас учили армейские инструкторы в Липецком и Воронежском учебных центрах ВВС в июле – августе восьмидесятого. И там у нас на тренажёре всё прекрасно получалось. Но в Афганистане, на реальном боевом вертолёте, ни у Лоскутова, ни у других экипажей вертолётов погранвойск этого не происходило. При всех четырнадцати бомбометаниях Лоскутова на этом типе вертолёта до этого боевого вылета под Талуканом двойного звукового сигнала он в наушниках так и не услышал ни разу. Приходилось делать «холостой проход» и в следующем заходе сбрасывать обе бомбы в ручном режиме, старым дедовским способом: нажатием кнопки сброса при совмещении угла визирования с углом прицеливания в прицеле.

Через несколько лет грамотные и опытные вертолётчики из Центра армейской авиации ВВС «Торжок» популярно объяснят Сергею Лоскутову причины наших неудач. Да и однокашник Лоскутова по училищу полковник Геннадий Чигин-цев, главный штурман ВВС 40-й армии в Кабуле, подробно расскажет, почему так происходило. Во-первых, на наших пограничных вертолётах планировался, но к тому времени ещё не был поставлен лазерный дальномер. Поэтому дальность до цели надо было устанавливать вручную. Чего мы вначале и не делали. Мы-то в период освоения вертолёта Ми-24в в Душанбинской части наивно думали, что дальномеры у нас на вертолётах стоят. Во-вторых, подстилающая поверхность нашего района боевых полётов в Афганистане была не ровной, а крайне переменной: высокие горы – и сразу глубокие ущелья. И эти большие и резкие перепады высот приводили к постоянным сбоям в работе режима счисления и автоматики прицела.

И ещё Лоскутов тогда подумал: «Может, не очень корректно было говорить о неготовности лётчика-штурмана, то есть меня лично. К тому времени с 1976 года только на вертолёте Ми-8 в качестве лётчика-штурмана мой налёт составлял уже больше тысячи часов. И, в соответствии с записями в моей лётной книжке, с момента переучивания в июле 1980 года до этой “вынужденной посадки” я уже имел налёт на вертолёте Ми-24 в качестве лётчика-штурмана более ста двадцати часов. В том числе восемь проверок техники пилотирования для допусков к полётам в различных условиях. Проверки были сделаны начиная от армейского инструктора в учебном центре Воронежа, заканчивая начальником авиации погранвойск генералом Рохловым и старшим инспектором-лётчиком по боевым вертолётам полковником Антиповым. И все оценки в этих проверках за выполнение

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка элементов – заход на посадку и посадка – были не менее четырёх баллов».

Но, в конце концов, все люди имеют право на собственное мнение, и это в общем-то нормальное явление. Поэтому вслух ни возмущаться, ни опровергать этот тезис Лоскутов не стал. Но он был наивен и недооценивал народную молву. Именно после этой первой боевой командировки остряками и шутниками Пянджской авиагруппы и был сочинён анекдот: что прибывший из Москвы инспектор сам не умеет бомбить с боевого вертолёта Ми-24 в. Два раза «прохолостил».

Когда Лоскутов узнал об этом анекдоте, он вначале вместе со всеми посмеялся. А затем задумался: почему это он вдруг не умеет? Если больше чем с десятью экипажами он уже бомбил и примерно столько же экипажей проверял на умение и учил бомбить с Ми-24, значит, кто-то по незнанию его «холостые проходы» и желание полностью использовать заложенные конструкторами боевые возможности прицела нового вертолёта принял за неумение бомбить. Пришлось собрать старших штурманов полков, штурманов эскадрилий и звеньев и ещё раз объяснить им суть дела по освоению автоматического сброса бомб с этого вертолёта и потребовать от них разобраться в этом вопросе, чтобы полностью использовать заложенные в конструкции боевые возможности вертолёта Ми-24в.

И ещё один очень важный момент. В воздухе, после того как мы очухались от сильной встряски в момент разгерметизации и бросков вертолёта вверх-вниз. Когда Лоскутов оклемался от ударов об остекление кабины затылком и лбом о прицел, борттехник старший лейтенант Поляничко и вклинился в разговор речевого информатора об отказах управления вертолётом и всего оборудования. Он, борттехник,

пытаясь перекричать бесстрастный и противный женский голос речевого информатора, доложил Лоскутову вначале о пробоине величиной с кулак в блистере кабины над головой командира, а затем и о ранении командира в правую руку. Вероятнее всего, именно в этот момент борттехник и забыл вернуть тумблер переключения СПУ-радио на своём щитке управления в положение СПУ

Нашего борттехника что-то сильно отвлекло: скорее всего, это были пробоины в кабине и ранение командира вертолёта. Поэтому всё, что говорил экипаж между собой по внутреннему переговорному устройству, напрямую пошло в прямой эфир. И слышали наш аварийный заход на посадку все наши семь экипажей, что были в воздухе, в том числе и генерал Рохлов. Да и ликующие от попадания в вертолёт бандиты, конечно, тоже слышали и рвались к месту нашей вынужденной посадки.

При поиске посадочной площадки, на снижении при заходе на посадку и на самой посадочной прямой Лоскутов вначале чувствовал, что командир вертолёта придерживает машину педалями и сдерживает левой ручкой «шаг-газ» моё энергичное снижение оборотов несущего винта. Но совершенно не работает правой рукой – ручкой управления по курсу, крену и тангажу. Неслышно было и голоса командира в процессе всего захода и самой посадки. Это было очень неприятно и неестественно, словно его не было на борту. Непривычная, пугающая тишина и пустота…

Это же было подмечено и на земле после прослушивания записи радиообмена и просмотра плёнки САРПП[14] нашего полёта. Было подмечено всеми инспекторами несколько раз. Так как голоса командира по СПУ не было слышно

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка вообще, а крены даже на посадочной прямой то в одну, то в другую сторону достигали двадцати пяти – тридцати градусов. И даже несколько раз крен доходил до сорока градусов. Это означало только то, что он, лётчик-штурман, всё время запаздывал убирать крены и своевременно выравнивать вертолёт. Такое тогда впечатление сложилось, что посадка выполнялась без автопилота, в ручном режиме. Кстати, по пленке САРП, время, прошедшее от момента попадания снарядов в вертолёт до его посадки, то есть до выключения двигателей, составило 12 минут 40 секунд.

А Лоскутову к тому времени точно было известно, что любой опытный лётчик, каким тогда был уже капитан Александр Филясов, да и не раненный в правую руку командир вертолёта, никогда бы таких кренов при заходе на посадку не допустил. Конечно, на исправном вертолёте при заходе даже на вынужденную посадку. Значит, правой рукой командир вертолёта просто не работал. Не мог он ей работать. Руки он не чувствовал из-за большой потери крови. Не было даже сил, чтобы нажать кнопку связи на ручке управления и дать команду экипажу. Или связь от него была заблокирована переключением тумблера СПУ-радио, оставленного борттехником в положении «Радио».

Примерно такие же выводы сделала и группа расследования во главе с генералом Рохловым. Однако закончился полёт тогда благополучно. Разбираться в причинах и деталях произошедшего под Сарайсангом с вертолётом Филясова глубже никто не стал, да и некогда было. Кроме этого случая в течение недели в Пяндже было ещё больше десятка подобных ситуаций.

Всё видевший и слышавший по радиосвязи ведомый экипаж старшего лейтенанта Сергея Кузьмичёва первым увидел и подсказал нам, что мы сильно дымим. Специально отстал

от основной авиагруппы, получившей команду руководителя полётов на возврат на базу. Он же и прикрывал нас при заходе на выбранную площадку, барражировал над нами сверху. После нашей посадки снова забрался на высоту 1500 метров и доложил руководителю полётов на СКП в Пяндж о нашей удачной вынужденной посадке и наши координаты. Затем подсел рядом с нами на единственный пятачок к нам на выручку. И с экипажем Кузьмичёва потом Сергей Лоскутов с разрешения руководителя полётов авиагруппы майора Мусаева и улетел в Пяндж.

Экипаж старшего лейтенанта Сергея Кузьмичёва ещё 17 марта в этом же районе под Талуканом и тоже при нанесении авиаудара получил четыре пробоины в вертолёте Ми-8. Был пробит топливный провод, а экипаж Кузьмичёва на обратном пути к базе вовремя обнаружил утечку топлива. Он тоже произвёл вынужденную посадку – прямо в поле, в тридцати километрах севернее Талукана. Подсевшие рядом экипажи вертолётов помогли заменить пробитый трубопровод и устранить утечку. Вертолёт с экипажем Кузьмичёва самостоятельно перелетел на базу. Спустя несколько месяцев Лоскутов узнает, что за грамотные действия в аварийной ситуации, за удачную вынужденную посадку и за участие в спасении экипажа капитана Филясова уже капитан Кузьмичёв был награждён медалью «За боевые заслуги».

Из всех лётчиков самым «невезучим» оказался подполковник Лоскутов. Награждён был даже борттехник Толя Поляничко медалью «За отвагу». Самому Лоскутову как-то неловко было об этом говорить, но вместо добрых слов за удачную вынужденную посадку с «лёгкой руки» генерала Рохлова ему был надолго прилеплен ярлык «нарушителя инструкции экипажу» – за две несброшенные двухсотпятидесятикилограммовые бомбы перед вынужденной посадкой. И почему-то

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка кое-кто в авиаотделе главка упорно это обсуждал и муссировал с отрицательной стороны: нарушитель Лоскутов, и всё тут.

Это как в том старом армейском анекдоте про шубу. Никто точно не знал, то ли поручик украл, то ли у поручика украли шубу, но в глазах офицерского коллектива полка он был виноват. И всё тут. Так и здесь, суть дела знали только три человека – экипаж. Остальные пользовались слухами и домыслами, в меру полученной информации и исходя из собственного боевого опыта.

Но даже спустя много лет после этих событий Лоскутов не обижался на командующего авиацией погранвойск генерала Рохлова. Просто по-человечески понимал его. Да и нарушения инструкции у нас были, но не в них было дело. Ибо давно известно, что победителей на войне не судят и не наказывают, а награждают.

А дело было в том, что генерал Рохлов, находясь в это время с нами в боевой командировке в Афганистане, не мог признать, что многочисленные боевые повреждения наших вертолётов происходят не только из-за увеличения количества ЗПУ и ДШК в этом районе, но и по вине экипажей вертолётов. Это автоматически означало бы, что вину за эти боевые потери, аварии и многочисленные повреждения вертолётов надо было взять на себя тоже. А на это не каждый решится. Даже уважаемый всеми, в том числе и Лоскутовым, генерал Рохлов.

Почему же генерал Рохлов не мог признать эти явные факты и очевидные проблемы? Столь опытный вертолётчик и боевой генерал, он, бесспорно, понимал, что нас, как птенцов из рогатки, сбивают хорошо подготовленные и замаскированные стрелки ДШК и ЗПУ с земли. Ответ здесь очень даже непростой. В это время генерал защищал и самого себя,

и своих лётчиков. Но прежде всего – свои права как командующего, надёжность своей позиции, своих стратегических возможностей, которые ослабить и потерять можно было в глазах начальника войск генерала армии Матросова и его заместителей в один миг.

Мы можем только догадываться, какие бури и шторма вращались и крутились тогда над головой генерала Рохло-ва. Резкая критика на совещаниях у начальника погранвойск и председателя КГБ СССР, на личных аудиенциях у них в кабинетах, а особенно при частых докладах этим руководителям о многочисленных боевых повреждениях, авариях и катастрофах вертолётов. Но генерал Рохлов эти темы ни с кем из своих подчинённых не обсуждал. Однако собака была зарыта именно там. Его, Рохлова, критиковали всевозможные пограничные и комитетские начальники за аварии и катастрофы экипажей вертолётов «в хвост и в гриву». Это собственные слова генерала, сказанные им Лоскутову в одной из совместных командировок в Афганистан.

К тому же Лоскутов собственными ушами несколько раз слышал, как его, генерала Рохлова, даже обвиняли в неготовности авиации погранвойск к Афганской войне, а также во всех катастрофах, авариях и недостатках авиации при ведении маленьких приграничных операций на севере Афганистана ещё в неофициальный, начальный период войны – до января восемьдесят второго. Хотя никто не сделал больше, чем этот боевой генерал, для этой самой подготовки лётного состава, в том числе в горах Памира при обучении лётчиков посадкам на высокогорные площадки, при освоении вооружения вертолётов и при замене поршневой авиатехники в частях турбовинтовой и реактивной. Этим Рохлов тоже занимался постоянно. И совсем не случайно Лоскутов не однажды слышал на совещаниях в опергруппе

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка главка стандартную обвинительную фразу в сторону авиации: «До чего же вы, “сталинские соколы”, докатились, что даже безграмотные моджахеды и средневековые афганские дехкане всё чаще поражают ваши суперсовременные вертолёты. Сбивают они вас из своих примитивных ружей прошлого века. Из английских “буров”[15] даже в вертолёты попадают».

Слова эти, резко обвинительные, произносили не простые офицеры, с которыми можно было бы поспорить, что-то им объяснить и доказать. Это громко объявлял первый заместитель начальника пограничных войск генерал-лейтенант Вертелко. Он в это время был официальным куратором авиации. И ему усердно и почти постоянно поддакивал начальник опергруппы главка генерал-лейтенант Карпов, который был помощником начальника погранвойск по специальным вопросам – по войне в Афганистане.

А это были обидные и незаслуженные слова для лётчиков. Слова больших начальников, явно не понимавших беззащитность вертолётов перед хорошо организованной и сильной ПВО противника. Но в полемику с ними никто тогда не вступал. И лётчиков никто не защищал. И к этому постепенно все начальники стали привыкать. Будто сами лётчики при выполнении боевых полётов виноваты в дырках в своих вертолётах от пуль и снарядов боевиков. И это неграмотное и безответственное отношение больших начальников к серьёзному противнику ещё не однажды нам аукнется в будущем.

К тому же тогда наше государство официально не признавало, что в Афганистане мы ведём войну. Эти события,

по тогдашней терминологии, были всего лишь «оказанием мирной интернациональной помощи дружественному афганскому народу». А помощь и война, как известно, имеют существенную разницу. И командование погранвойск, и руководство КГБ СССР до начала 1982 года все предложения генерала Рохлова по улучшению дел, увеличению штатов, наращиванию усилий и обеспечению авиачастей на границе с Афганистаном оставляли без ответа. Обходились общими директивами и указаниями. Пытались обойтись малой кровью и малыми финансами.

Вокруг боевых действий погранвойск в Афганистане, в том числе и их авиации, в то время была большая завеса секретности. Официально лётчики границы также не участвовали в Афганской войне: не летали и не воевали. Но при этом привозили боевые пробоины и теряли вертолёты, совершали вынужденные посадки на той стороне границы, получали ранения и погибали. Официально – пограничные войска КГБ СССР только усиливали охрану государственной границы СССР с Афганистаном. Конечно же, базируясь на нашей советской территории. И даже одеты были пограничники на той стороне «речки» в камуфлированную военную форму с армейскими опознавательными знаками, в которую их переодевали перед вводом на ту сторону границы.

А спустя несколько месяцев в Москве на очередных переговорах начальника погранвойск с руководителем пограничной боевой операции произошла развязка этой интриги. Разговор начал заместитель начальника опергруппы главка полковник Кириллов, который, естественно, читал текст переговоров полковника Романова с генерал-лейтенантом Карповым о сбитом вертолёте капитана Филясова и Лоскутова. Кириллов в это время уже знал наше мнение со слов

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка самого Романова, да и Лоскутова тоже. И задал он тогда при всех присутствующих генералу Рохлову неожиданный и неприятный вопрос:

– Николай Алексеевич, почему всё-таки за удачную вынужденную посадку под Талуканом не был награждён подполковник Лоскутов? Ведь это он посадил вертолёт, и в это время он ещё состоял в штатах авиаотдела. Я поинтересовался в Душанбе – у Шагалеева и Мусаева, в Пяндже – у Романова и даже лично прослушал плёнку из «чёрного ящика» той самой вынужденной посадки вертолёта Ми-24.

Генерал Рохлов ответил тогда Кириллову так:

– Уже поздно ворошить старое. А наградой для него пусть будет жизнь.

Присутствовавший при этом разговоре Лоскутов поразмышлял немного и сразу согласился:

– И на том спасибо, товарищ генерал. Я жив, здоров. Удачно выкарабкался из очередной афганской передряги. А больше мне ничего от вас и не надо. Не за награды я служу, в конце-то концов.

Информация к размышлению. Результаты работы авиагруппы из двенадцати вертолётов в операции «Талу-кан» за восемь дней, с 17 по 25 марта 1982 года. С Пянджа и Московского было выполнено 357 полётов, из них 122 – боевых вылета с общим временем 188 часов. В операции экипажами израсходовано 166 авиабомб, 3905 неуправляемых ракет, 1240 патронов калибра 12,7 мм, десантировано 1079 десантников и доставлено 102 тонны груза. При этом уничтожено 168 бандитов, 14 опорных пунктов, пять складов с оружием и боеприпасами, два ДШК. И были продырявлены практически все вертолёты авиагруппы.

Подбил в своей лётной книжке подполковник Лоскутов и результаты той первой, мартовской, боевой командировки

восемьдесят второго на «войну», ещё в качестве неофициального представителя опергруппы ГУПВ. За полмесяца он выполнил 38 полётов при общем налёте 42 часа, из них боевых вылетов – 25, бомбометаний – 24, в том числе на вертолёте Ми-8 – 20, на вертолёте Ми-24 – четыре. За тот неудачный боевой вылет с вынужденной посадкой под Талуканом бомбометания учтены не были. Бомбы я сбросить не успел. Привёз с собой, что и стало причиной недовольства командующего авиацией погранвойск. Результаты полётов за месяц заверены подписью заместителя начальника авиаотдела ГУПВ и скреплены печатью войсковой части в моей лётной книжке. Кстати, все остальные ежемесячные результаты полётов, как и положено, в соответствии с правилами ведения лётных книжек в авиации Вооружённых сил, тоже подписаны и скреплены гербовой печатью. И об этом автор больше упоминать не будет. Вот такие были дела.

«На войне не бывает неверующих людей…» И вторая фраза: «Не было бы молитвы “Господи, спаси и сохрани” – не было бы и десятка моих чудесных спасений.» Это слова самого начальника погранвойск генерала армии Матросова в одной из наших спонтанных и задушевных бесед в его кабинете, ближе к середине Афганской войны. К сожалению, Сергей Лоскутов узнал и осознал эти постулаты значительно позже.

А в то время, в апреле и мае восемьдесят второго, я стеснялся своей внезапной просьбы и веры в Господа Бога или в Высшие силы «Спаси и сохрани». Но спустя пару лет тоже понял, что атеистом на войне можно быть только до первой турбулентности. Под авиационным и метеорологическим термином «турбулентность» боевые афганские лётчики понимают болтанку, «физическую и психологическую встряску» при возникновении в полётах стрессовых и нештатных ситуаций. Чаще всего – вынужденные посадки. Сбили, неудачное приземление. Гибель или ранения лётчиков, десантников. Отказы двигателей, гидросистемы, органов управления, пожар в вертолёте. А рядом садится другой вертолёт и спасает, вывозит раненый экипаж и десантников. Или такой феномен: прилетел экипаж на базу на одном двигателе, на изрешечённом пулями вертолёте, а все лётчики каким-то чудом живы, даже раненых нет. И такое бывало сотни раз. Поневоле начнёшь верить в чудеса. Может быть, в Господа Бога или в ангела-спасителя. Может быть, в судьбу. Может быть, в Высшие силы, в Высший разум, о которых пока не только нам, простым смертным, но и современной науке точно знать не дано.

И всё было бы хорошо и давно бы забылось это моё происшествие под Талуканом за чередой других событий, не менее напряжённых и боевых. Если бы не одно «но». С годами Сергей Лоскутов вдруг осознал, что именно после этого боевого вылета, после ударов головой и правым виском о прицел и затылком об остекление кабины, после травмы и, вероятно, сотрясения головного мозга появились у него странные изменения в сознании. Изменились желания и даже возможности и способности. Появилась повышенная чувствительность к обману, фальши и несправедливости.

Но Сергей не решился тогда рассказать начальникам, друзьям и даже жене о том, что, когда был сбит, несколько минут находился без сознания. Совсем без сознания. Или, может быть, в каком-то сне, трансе или полусне. И будто бы

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка я плавал, летал или свободно парил в воздухе рядом и немного выше своего вертолёта. Парил в воздухе, как птица, с помощью одних только раскинутых в стороны рук, плавно шевеля руками и ногами. Ощущал себя сильным и счастливым человеком, радующимся прекрасному чувству полёта, видел удивительно яркие краски и чёткие картинки природы, необъяснимое блаженство на душе. И одновременно увидел себя со стороны, уткнувшимся лицом в прицел возле педалей в своей кабине, в накренившемся и неестественно задравшем нос вертолёте. То есть как бы сам парил в воздухе, одновременно видел своё поникшее тело в кабине вертолёта и даже наблюдал за собой, лежащим возле педалей в вертолёте. Чудеса какие-то, необъяснимые логикой.

Что же это такое было? Ступор, транс, шок? Бессознательное состояние? Может быть, даже клиническая смерть? Паря тогда над сбитым вертолётом, я упорно повторял в своём сознании: «Надо жить, надо бороться за жизнь. Надо лететь, надо посадить вертолёт». И очнулся я уже в кабине, с трудом оторвавшись от прицела, на коленях поднимаясь от педалей и садясь на своё сиденье. Со временем я понял, что оказался на несколько минут по ту сторону жизни. В общем, побывал на том свете, в другом, параллельном пространстве или в другой действительности, другой реальности. А Господь Бог, или мой ангел-хранитель, или некто другой из этой Божественной иерархии решил, что мне ещё рано прощаться с жизнью на этом белом свете, и вернул меня обратно.

Время у меня было, память восстановилась. Вот я и восстанавливал поминутно свой неудачный боевой вылет под Талуканом. Всегда помню голос за кадром невидимого мне существа: «Ему ещё рано к нам, он ещё не всё в этом мире

совершил». Спасибо ему за это мудрое решение. Кому же хочется умирать в тридцать пять лет? Я и на самом деле ещё многое не сделал в этой жизни. И я сразу понял, осознал, что все мы, земные люди, приходим в этот мир, чтобы выполнить какую-то миссию, предназначение. Задачу, поставленную для каждого человека создателями или иерархами Высшего разума. Со временем я понял: случайно или намеренно, но я был посвящён в величайшую тайну человеческого бытия – в продолжение жизни души человека после его физической смерти. И что этот процесс «кем-то» свыше жёстко контролируется и управляется.

Современная медицина, уже расшифровавшая геном человека, на практике и в многочисленных опытах доказывает, что такое явление, как «раздвоения личности», при ударе головой имеет место быть в сотнях и тысячах случаев. В этот самый момент клинической смерти человека у него резко и пока неизвестно почему повышаются ресурсы организма. Потому что усиленно работают скрытые отделы головного мозга и появляются картинки типа: «свет в конце тёмного туннеля», «зашкаливает уровень гормона счастья – серотонина» или «возникают в памяти удивительные картинки древних событий из прежних жизней». И мозг человека переформатируется, у него улучшается память, повышается активность и работоспособность. Обычно такие люди пересматривают своё отношение и с уважением относятся к религии, к верующим, к Богу, а то и сами начинают ходить в церковь и верят в существование Бога.

***

Я понимал, что рассказать об этом своём видении в этом боевом вылете никому нельзя. Меня сразу засмеют, признают ненормальным, шизофреником, начнут обследовать, лечить

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка в госпиталях. Спишут с лётной работы, уволят из армии. Может, даже и упекут в дурдом. И прощайте, полёты и авиация. А видёние этого парящего в воздухе ангела с моим лицом и моими мыслями часто повторялось и повторялось в моих снах. В течение десятка лет. Как наваждение. Как навязчивое, тревожное напоминание о тех прошлых грозных, смертельно опасных минутах. О моём раздвоенном сознании. О том, что было или чего не было. О галлюцинации или познании существования другого мира. О скрытой тайне бытия и моего полёта.

Вначале Лоскутов обнаружил, и мне подсказали сослуживцы, да и жена и дети заметили: я стал быстро седеть. За летний месяц отпуска в тридцать пять лет из светловолосого молодого человека я превратился в седовласого и пожилого. Но начальники и друзья это признавали вполне нормальным явлением. Ведь за один только восемьдесят второй год я четыре раза прилетал на базу с пулевыми пробоинами в вертолётах, дважды был сбит в разных экипажах и производил вынужденные посадки под огнём противника. Подумали, что из-за стрессов и переживаний я и поседел.

Да я и сам заметил, что, если раньше после трудового рабочего дня в одиннадцать часов я сразу быстро засыпал и спал свои семь часов, не видя снов, то после этого самого боевого вылета и начались чудеса. Вечером я подолгу не мог уснуть, рано просыпался. А во сне теперь всегда летал. И потом вдруг начал видеть цветные сны. Летал на высоте птичьего полёта в сине-голубом небе, раскинув руки вместо крыльев. Смешно и неуклюже пытался взлетать, разбегаясь и отталкиваясь ногами. Чаще всего взлетал. Когда же взлёт был неудачным, я падал на грешную землю. Ударялся и сразу же просыпался. И опять видел себя в воздухе как бы со стороны. И выглядел я при этом во сне, находясь под своим-то

одеялом и взглядом со стороны, как-то очень уж старомодно: в странном старинном тёмном шерстяном плаще, сандалиях из жёлтой кожи с завязочками-плетёнками до колен. Такую странную обувь и одежду я никогда и нигде в реальной жизни не видел, а тем более не носил.

И ещё: я летал во сне на самолётах и вертолётах и исключительно за ручкой управления вертолёта или за штурвалом самолёта. Самолёт этот был сильно похож на старый допотопный У-2 или биплан типа Ан-2. И всё это тоже как-то не могло соответствовать реальности жизни. Больше половины своей лётной службы в авиации погранвойск я отлетал штурманом самолёта на скромном сиденье сзади или справа от командира экипажа, с картой и бортовым журналом, ветрочётом, навигационной линейкой и карандашом в руках. А самое неприятное было то, что многократно повторялся один и тот же сон или сюжет.

Лечу я один в кабине на вертолёте на малой высоте, и вдруг неожиданно впереди из тумана появляется высокая стена или гряда гор. Я буквально хватаю и тяну ручку управления на себя. И едва переваливаю через этот хребет, облегчённо вздыхаю. Или врезаюсь в горы – и в холодном, леденящем душу поту просыпаюсь и, даже пробудившись, ощущаю неудержимую нервную, судорожную дрожь. Со временем я научился после такого трагического конца сна не вставать с постели сразу. И как бы отматывал сон назад, до нормального полёта. Затем спокойно и заранее брал ручку управления вертолётом на себя и уверенно преодолевал стену гор. Потом уже просыпался и вставал. Уснуть после этого сна я уже не мог, хоть это было и в пять утра. Но чувствовал себя победителем.

И третий сон тоже часто посещал меня. Сон был из детства. Точно по военному кинофильму «Два капитана» Вениамина Каверина. По книге, которую я читал не менее десятка

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка раз, и фильму по этой книге, который я смотрел тоже раз десять. Подбитый самолёт, оставляя шлейф чёрного дыма через весь кадр сверху слева вниз, почти падая, снижается. Лётчик ранен. И с трудом вынужденно садится в голой арктической тундре. И с этим сном я тоже со временем справился, научился упреждать это событие. И за пару минут до посадки уже успевал вытащить раненого лётчика с его сиденья, сесть на командирское кресло и удачно посадить самолёт без шасси на брюхо. Так-то оно было во сне. Но ведь в самом-то деле этого ничего в реальности со мной никогда и не происходило. Всё это выходило из области снов, мистики и фантастики, однако постоянно и упорно повторялось и стало уже каким-то наваждением, как будто предупреждением о грядущих трагических событиях.

Спустя два десятка лет Сергей Лоскутов в специальной медицинской литературе прочтёт, что такие случаи, оказывается, далеко не единичны. И происходят они после сильных стрессов, когда человек побывает на грани жизни и смерти. Когда душа человека отделяется от его тела. В эти-то мгновения и происходят изменения в мозгу человека. И он получает новые возможности и способности. Если, конечно, душа возвращается и человек снова оживает. Но вот Сергей никаких таких новых талантов и способностей в тот год у себя не обнаружил.

Однако со мной после того боевого вылета стали вдруг происходить странные явления и удивительные события.

Первое из них и совсем неожиданное: до этого случая всегда скромный, выдержанный и уважительно слушающий старших товарищей, Сергей Лоскутов вдруг стал смелым и категоричным в суждениях. Как будто мой характер подменили. Как будто кто-то со стороны или собственный внутренний голос мне подсказывали: «Ты же много раз видел это своими

глазами. Значит, это не единичный случай и даже не тенденция, а система. Если ты не скажешь об этих отрицательных фактах начальству или сам не изменишь ситуацию в лучшую сторону, то нанесёшь большой вред своему воюющему лётному составу…»

По ходу службы в опергруппе главка, познакомившись, по сути, со всеми генералами погранвойск и с руководителями боевых пограничных операций на севере Афганистана, Лоскутов неожиданно стал смело высказывать при них своё мнение. На равных. И даже, исходя из хорошо известных мне требований руководящих авиационных документов, директив и указаний начальника погранвойск Матросова и из собственного накопленного боевого опыта, стал учить, как надо делать правильно и грамотно. Это было даже для меня самого поначалу странно и удивительно. Но окружающие, как ни странно, принимали это как само собой разумеющееся.

Второе. Как будто кто-то посторонний и неизвестный «мистер икс» после этого полёта запрограммировал мне всю мою жизнь и постоянно направлял меня и подталкивал в нужном ему направлении. Этот тайный и неизвестный «некто» организовывал мне встречи с интересными и значимыми людьми: большими начальниками и генералами, ветеранами авиации, учёными, историками и писателями. Через испытания, преграды и соблазны упорно тащил меня к какой-то высокой и сначала даже непонятной мне самому цели.

С чего бы это вдруг, ведь никто меня не заставлял, не просил, не приказывал, но я стал собирать в одну папку материалы по истории пограничной авиации. А в другую папку собирал геройские случаи и события, а также конкретные факты аварий и катастроф лётного состава в Афганской войне. Упорно и аккуратно вёл учёт результатов боевых полётов и писал ежегодные обзоры по боевым действиям авиации

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка погранвойск в Афганистане. Встречался с героями и ветеранами авиации погранвойск, уточнял и записывал их биографии, факты, эпизоды, случаи, произошедшие с ними в обычной земной жизни и в воздухе. Смотрел их семейные фотоальбомы, выбирал нужные фотографии, копировал их и возвращал фото владельцам.

А через несколько лет вдруг совершенно случайно, читая какую-то популярную медицинскую брошюрку, я и узнал, что удар по правому виску или по правой стороне головы часто приводит к усилению работы правого полушария головного мозга человека, которое отвечает за интеллектуальное, духовное развитие. Именно тогда я и понял, что получил дополнительный толчок, новый импульс к усилению развития своего интеллекта, в том числе фантазии, памяти, усиленного образного мышления и воображения.

Третье. Со временем я вдруг вспомнил, с чего же всё это началось. Буквально за неделю до этой мартовской командировки на войну в авиационном отделе главка прошло партийное собрание, на котором секретарь парторганизации авиаотдела полковник Зносок Степан Иванович поднял вопрос о работе над историей авиации погранвойск. Приближалась юбилейная дата – пятидесятилетие со дня создания авиации в погранвойсках. И требовались материалы для печати. А желающих работать над историей и тем более писать статьи в газеты и журналы среди офицеров авиационного отдела не нашлось. Никого.

И тогда Лоскутов взял слово и высказал мнение:

– Ясно, что кавалерийской атакой этот непростой вопрос мы не решим. Для этого нужна долголетняя комплексная программа изучения многих аспектов нашей истории: работа в архивах и музеях, встречи с ветеранами, героями, накапливание и систематизация материала. Это работа не одного

года и не одного человека. Глубокая и обширная работа целой команды специалистов, коллектива, группы заинтересованных и способных к этой работе людей.

Известно, что в армии – уже давно и не нами так было заведено – кто предложил, тот и исполняет. Кто тянет воз, на того и груз кладут. В решении партийного собрания авиаотдела главка так и записали: поручить коммунисту Лоскутову работать над историей авиации погранвойск и подготовить статью в августовский номер журнала «Пограничник». А ведь я знал уже тогда, что инициатива в армии часто бывает наказуемой. Проявил инициативу – сам её и выполняй. А выполнять что-либо новое и сложное – это тогда надо было делать не с помощью кого-то, а всегда вопреки кому-то.

И Сергей точно вспомнил, что до этой мартовской командировки он тоже собирал, работал, писал и переписывал материал по истории авиации погранвойск. На семидесяти страницах этого первого чернового варианта моей рукописи было много «белых пятен», неизвестных нам, современникам. И в ходе этой мартовской командировки мысли мои тоже были забиты этой статьёй. И даже в полёте эти раздумья помимо моей воли лезли мне в голову. Тем более что срок написания статьи был ограничен. Хотя я совершенно точно, ещё с училища, знал: в полёте надо думать только о полёте.

Уже тогда Сергей неожиданно понял, почувствовал, открыл для себя и осознал, что ему самой судьбой суждено стать историком и писателем. Чтобы рассказать изнутри, из глубины и сердцевины службы и боевых действий пережитые события, сложные авиационные и пограничные дела и нелёгкую службу лётчиков по охране и защите государственной границы СССР, соединяя художественные образы всех, с кем пришлось встретиться за тридцать лет службы в погранвойсках, героические подвиги лётчиков границы

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка и историю авиации погранвойск. Но историю не белую, пушистую и отрецензированную чиновниками и политиками, а трудную, рабочую, порой неприглядную и противоречивую, настоящую историю, близкую к правде, к истине.

Показать при этом сложности и тонкости лётного, штурманского и инженерного профессионализма. Волнения, тревоги и риск молодых и опытных, отважных и образованных лётчиков границы, ежедневно летающих по самой кромке и по всему периметру почти семидесятитысячекилометровой государственной границы нашей страны. Вдоль тихоокеанского побережья и арктических морей и даже вглубь полярного бассейна. Для контроля 200-мильной экономической зоны морей Северного Ледовитого и Тихого океанов с удалением до 400 километров от береговой черты. Про морских вертолётчиков, несущих службу на авианесущих пограничных сторожевых кораблях. Про вертолётчиков, отличившихся в боях и в операциях на Даманском и в Афганистане, на таджикско-афганской границе и на Северном Кавказе.

Вспомнить всех, кто погиб, выполняя воинский долг в Афганистане, защищая государственную границу и интересы СССР и России, тех, кто и до сего дня отдаёт стране свои сердца и души, кладёт талант и разум на алтарь своего Отечества и для защиты людей земли своей родной, не стремясь при этом за богатствами, на которых многие сегодня в нашей России уже помешались, не пробиваясь к высоким пьедесталам власти и почёта. А только для Родины. И для совести. И таких людей среди лётчиков-пограничников – подавляющее большинство. Именно для них эта моя историческая работа, моя жизнь, мои дни и годы размышлений, долгие и тревожные ночи творческих поисков, воспоминаний, волнений и тяжких дум.

***

И второе, не менее важное, событие, что я со временем осознал и стал изучать. Когда мне попала в руки плёнка записи бортового магнитофона из «чёрного ящика» этого самого моего боевого полёта в момент сбития вертолёта Ми-24 под Талуканом. Кроме прочего я сразу вспомнил ощущение сверхлёгкости, яркий свет и неземную красоту нашего мира сверху, с высоты птичьего полёта. И главное, слова: «Ему ещё рано к нам, он ещё не всё совершил в этом мире». Я пытался найти эти слова на той магнитофонной записи. Но, увы, не нашёл, хотя десятки раз прослушивал запись в этом месте. Нет там таких слов.

Значит, они отпечатались только в моём мозгу. Но кем они были произнесены? Я их помню десятки лет, они не выветриваются и не уходят из моей памяти. Кто тот невидимый мой спаситель – ангел или сам Господь Бог, который явно помог мне посадить вертолёт и в целом выпутаться из этой сложной боевой ситуации? Начиная с того, почему так скоро зажили мои раны на лбу и правом виске и быстро перестали болеть. Так быстро на мне раньше ничего не заживало, всегда болело. В детстве после сотен падений с велосипедов, на лыжах и коньках, с кедров и берёз всё болело месяцами.

И вот после этих полётов и странных видений пришёл я, грешный мыслитель и бедолага, к риторическому вопросу: значит, существуют другой мир и сущности (люди, боги, ангелы), которые нами, земными жителями, управляют? И даже решают, рано или пора тебе умирать или переходить в другой мир. Я очень хотел разобраться с этими захватившими всё моё сознание вопросами. Стал периодически почитывать медицинскую литературу про возможности нашего организма и мозга, про сознание и подсознание. Эти яркие видения и испытания, а потом и переживания в ходе вынужденной посадки сбитого вертолёта под афганским городом Талуканом навсегда изменили всю мою жизнь. Жизнь для меня стала дополнительным временем, подаренным мне «кем-то свыше» на изучение истории и самого себя.

И ещё почему-то мне запомнилась эта часто повторяющаяся цифра 3. Помните, я сделал при той самой вынужденной посадке в марте 1982 года три попытки посадить вертолёт в плотной афганской пыли на дорогу? И только с третьей попытки, когда я уже почти отчаялся, потерял надежду и обессилел, это у меня получилось. Я очень хотел жить и старался посадить вертолёт, и всё же мне это удалось, я его посадил. Значит, исполнение моего желания возможно или доступно и в других жизненных ситуациях. Эта мысль тоже глубоко запала мне в душу.

Я начал искать в своей жизни факты и совпадении и находил их. Трижды в своём уральском таёжном детстве и юности я падал с высоченных кедров и оставался жив. Причём один раз было непонятно, приснилось мне это или я на самом деле падал и «кто-то» меня спас. Три полёта, или три дня, я на самолёте Ил-14 искал заброшенную канадскую полярную станцию в Чукотском море в 1977 году, и только на третий вылет, или на третий день, станция была найдена. Я три дня искал свои документы в кожаной обложке с паспортом, утерянные мной в подмосковном лесу из разорвавшегося об острый сучок бокового кармана камуфлированных брюк и куртки при поиске грибов. Разбил я этот участок леса (размером три на один километр) на три части, каждый день параллельными галсами прочёсывал третью часть лесного участка и в конце третьего дня нашёл свои документы. Ну кто тогда, как не Господь Бог, ангел-хранитель или спаситель, помог мне в этих делах?

И не только я один задумался о свойствах цифры 3. Мудрый человек, не знаю кто, сказал однажды: «Три вещи никогда не возвращаются обратно: время, слово, возможность. Три вещи не следует терять: спокойствие, надежду и честь. Три вещи в жизни наиболее ценны: любовь, уважение, доверие. Три вещи в жизни ненадёжны: власть, удача и состояние. Три вещи определяют человека: труд, честность, достижения. Три вещи разрушают человека: вино, гордыня, злость. Три вещи трудней всего сказать: “я люблю тебя”, “прости”, “помоги мне”».

Это удивительное открытие про существование «другого мира» после физической смерти человека стало революцией или эволюцией моего сознания. Получается, что правы все мировые религии, признающие существование Высшего разума или Господа Бога Создателя (Иисус у христиан, Аллах у мусульман, Будда у индусов и т. д.), верящие в «загробный мир» и в вечность существования души умершего человека. И про реинкарнацию, и рай, и ад, и много ещё чего, не признаваемое при атеистическом воспитании коммунистической молодёжи в то время в нашей стране.

И поразили меня возможности реализации или исполнения моего намерения или желания. Значит, я сам – творец своей судьбы, ответственный за всё, что со мной происходит. Надо только сильно и осознанно захотеть верить в свою мечту, идею, замысел, намерение и минимум три раза упорно и повторно стремиться к этому, добиваться своей цели. И ведь чаще всего в обычных жизненных ситуациях это срабатывало. Желание, намерение или поставленная цель достигались.

Сразу вспоминаю страшный сон или реальность из детства – так до сих пор я и не понял. Нахожусь на вершине огромного уральского кедра, на пять-семь метров выше остального леса. Потянулся за шишками на конце ветки, вдруг

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка эта ветка обломилась, и я начал падать. И, как во сне, вижу чудо – на облаке подъезжает или плавно подплывает сверкающая карета-колесница и спасает меня от падения. И запомнился голос невидимого мной человека, похвалившего меня: «Молодец, храбрый юноша. Знай: всё, чего ты захочешь в этой жизни получить, надо вслух и с молитвой к Господу много раз об этом искренне попросить. И настойчиво, терпеливо этого добиваться. Всё у тебя получится».

Но этот случай из детства с годами забылся или выветрился из моей головы, забитой другими вопросами, науками и проблемами. И потом появился этот второй удивительный случай познания существования «другого мира», в зрелом возрасте, на грани жизни и смерти, в сбитом в Афганистане вертолёте. Всё это резко изменило моё отношение к собственной земной жизни. Но не сразу, поэтапно, по мере созревания, изучения и осознания. Получается, что моя жизнь – это подарок свыше, что Господь Бог или ангел-хранитель ведут меня по жизни в нужном им направлении. Куда они меня ведут? И ещё где-то я прочитал эту умную фразу и стал так жить: «Умерев раз, нечего беспокоиться, что умрёшь снова».

И про эти два моих невероятных и удивительных случая спасения – при падении с вершины огромного кедра в детстве на Урале и в сбитом душманами вертолёте под афганским Талуканом – я никому не рассказывал. Твёрдо решил никому о них не говорить, но изучать эти удивительные явления и феномены. Особенно когда услышал из уст генерала армии Матросова пословицу: «Хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах». И потом запомнил вторую его умную мысль, правда сказанную по другому поводу: «Если ты ищешь истину или двигаешься в поисках истины, она обязательно сама тебя найдёт».

5 апреля 1982 года. Спустя две недели после нашего прилёта в Москву вместе с генералом Рохловым и подполковником Лоскутовым, то есть впервые авиаотделом и опергруппой ГУПВ, был разработан проект указания начальника погранвойск. Он назывался «О переходе к полётам вертолётов над территорией Афганистана по маршрутам и в районе цели на высотах не менее 1500 метров над рельефом местности». То есть вне зоны поражения автоматического стрелкового оружия противника при выполнении боевых полётов. Как основная рекомендация по уменьшению поражений вертолётов от огня противника. А начальник погранвойск генерал армии Матросов 10 апреля 1982 года подписал и отправил этот документ в два воюющих погранокруга, в Ашхабад и Алма-Ату и в их авиачасти.

Надо сказать, что отношение лётного состава «воюющих» авиачастей погранвойск к этому указанию пограничного главка было весьма противоречивым. Далеко не все лётчики и командиры частей одобряли такое указание. Несмотря на благие намерения начальства, Лоскутов выслушал много отрицательных мнений насчёт увеличения высоты полёта вертолётов свыше 1500 метров над рельефом местности. Постоянно находясь среди лётчиков многочисленных авиагрупп и проводя занятия по доведению приказов начальника погранвойск и начальника авиации по применению вертолётов в пограничных и специальных операциях, Лоскутов выслушал много чего. И досталось мне критики из-за этого указания больше всех.

Именно этот приказ Москвы с самого начала его появления и на несколько лет вызвал самое большое количество споров в авиационных коллективах и разделил лётный состав на две примерно равные части: согласных и категорически несогласных с увеличением высоты полёта более 1500 метров. При разных условиях боевых полётов, при разной подстилающей поверхности и при разном уровне подготовки и опыте лётчиков устанавливались одинаковые, одни и те же равные нормы, то есть высоты. А самые смелые и опытные лётчики, в том числе командиры воюющих частей, «обвиняли» авиаотдел и главк в уходе от ответственности. Возмущались, что всех их «причесали» под одну гребёнку: лётчиков разного уровня подготовки, разные типы и модификации вертолётов, разные условия боевых полётов и подстилающей поверхности.

Подполковник Константин Тырин, заместитель командира 17-го Марыйского авиаполка по лётной подготовке, после нашего очередного такого совместного боевого вылета на высоте свыше 1500 метров немного раздражённо и с серьёзными претензиями на единственно правильную свою точку зрения категорично заявил Лоскутову:

– Неужели нас считают баранами? Мы понимаем, что этим указанием Москва подставила себе «бронированный тазик» под задницу. После этого указания лётчики всегда и во всём сами будут виноваты, на радость руководителям боевых операций.

Все марыйские и душанбинские лётчики уже знали и не удивлялись, что «наш аксакал Костя Тырин» всегда и на всё имел собственное, особое мнение, порой весьма отличное от мнения начальства. Да и Лоскутов тоже не удивлялся. Он уже десятки раз летал с Тыриным в нескольких боевых операциях и особенности его вольного казацкого характера и аналитического склада ума тоже знал.

Действительно в 1983 и 1984 годах, с одной стороны, из-за увеличения высоты полёта в равнинной местности количество боевых повреждений вертолётов от автоматического стрелкового оружия бандитов явно уменьшилось. По неумолимой статистике, на двадцать пять процентов «дырок» в пограничных вертолётах стало меньше, чем в 1981–1982 годах. Но, с другой стороны, точность и эффективность боевого применения авиационных средств поражения по целям и объектам удара противника резко упали вниз. Прицеливаться стало очень трудно. Потому и точность попаданий упала. На высотах больше 1500 метров видимость гораздо хуже, чем на оптимальных высотах – 500–800 метров. Поэтому дальность обнаружения целей, особенно в утренние часы, уменьшилась до нуля.

И хочешь не хочешь, чтобы прицелиться и попасть в цель, экипажам вертолётов приходилось в районе цели резко снижаться до прежней оптимальной высоты, 500–800 метров,

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка а затем, после атаки, снова набирать установленную приказом высоту. Эта «чехарда» фиксировалась средствами объективного контроля вертолётов и командных пунктов, а иногда и московскими проверяющими. В случаях поражения вертолётов противником на меньшей, чем 1500 метров, высоте виновными всегда оказывались, конечно же, экипажи, а также командир авиагруппы и командир полка.

Но была и другая сторона медали, которую хорошо знают горные лётчики и, пожалуй, совсем не понимают большие пехотные или пограничные начальники. Такие вещи действительно сложно понять далёким от авиации людям. А что делать в горах? Ну как же всё-таки выполнить этот приказ? При высоте гор даже в две тысячи метров экипажи, в соответствии с этим указанием, должны летать на приборной высоте полёта более трёх с половиной тысяч метров над уровнем моря. А при высоте гор в три тысячи метров надо забираться на четыре пятьсот. То есть на высоту практического потолка вертолёта. Это полный абсурд. Для тяжёлого вертолёта Ми-24в со стандартной боевой зарядкой и максимальной заправкой, созданного в начале семидесятых для европейского ТВД (театра военных действий) и для борьбы с танками и бронетранспортёрами, это запредельная высота полёта.

Точно так же, как и для имевшихся пока в штатах воевавших авиачастей погранвойск при полной загрузке маломощных вертолётов Ми-8 в модификации Т и ТВ. Эти вертолёты в первую очередь до высоты 2000 метров и тем более выше становились лёгкой добычей для боевиков, которые весной 1982 года в массовом количестве получили на вооружение крупнокалиберные пулемёты ДШК и ЗПУ, а в 19851986 годах получат ещё и переносные зенитные ракетные комплексы «Стрела-2» и «Стингер». Боевики устраивали засады на вершинах и склонах гор и ущелий до трёх тысяч

метров, то есть на пятистах метрах реальной высоты полёта вертолётов над горным рельефом местности, маскируясь под местных жителей и пастухов многочисленных стад овец и табунов лошадей. И стали сбивать наши вертолёты, которые на этих больших высотах теряли скорость и манёвренность. Это главная причина потерь авиации погранвойск в Афганистане в 1983–1985 годах, именно в горах от ДШК и ЗПУ, а с 1986 года и от переносных зенитных ракетных комплексов «Стингер».

Совершенно точно получается, что это противоречивое указание в горах не работает. А на Памирском направлении, на участках «афганского выступа» и «афганского языка» в Горном Бадахшане, была зона оперативной ответственности трёх пограничных отрядов: Московского, Хорогского и Мургабского. На их территории и были высочайшие горы, где приходилось летать на высотах от трёх до пяти тысяч метров. И даже здесь были недоступные как для вертолётов, так и для боевиков несколько десятков ледников-семитысячников. Поэтому полёты в Куфабском, Джавайском и Вардуджском ущельях для пограничников были самыми сложными и опасными. По сложности полёты в этих ущельях были аналогичны печально известному Панджшерскому ущелью для вертолётных частей ВВС 40-й армии в Афганистане.

Причём, как часто и бывает в жизни, дело доходило до крайностей и перегибов, которые усугубляли и без того непростую ситуацию. С чьей-то неразумной подачи началась «настоящая карающая кампания» по борьбе с дырками и пробоинами в вертолётах. Эта шумиха и подлила масла в огонь. И, как нередко бывало, «закопёрщиками» этой глупой инициативы с конца 1981 и до середины 1982 года выступили политорганы пограничных округов и замполиты авиачастей. И началось массовое подсчитывание

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка дырок в пограничных вертолётах после их возвращения с боевых вылетов. Причём эти пулевые и осколочные пробоины стали считаться не показателем смелости и отваги экипажей в сложной боевой обстановке, а доказательством будто бы неумелых действий лётчиков в бою и в операции.

Естественно, с резкими критическими выступлениями замполитов на партсобраниях, в боевых листках и в печати, с шельмованием «виновных» лётчиков и с отменой, отзывом уже написанных наградных листов на этих самых лётчиков. На десятки боевых экипажей в обеих авиачастях САПО навесили ярлык «виноватых» за дырки в вертолётах. Особенно на тех, кому не повезло и на их вертолётах пришлось менять двигатели, винты, пробитые топливные баки, приборы и агрегаты.

Эта вопиющая несправедливость сильно обижала боевых лётчиков. Накалилась психологическая обстановка в частях и в авиагруппах. Дело доходило до крутых разборок и нервных срывов.

– Да вы что, замполиты и политработники, с ума все посходили, что ли? Думаете, что я специально выбрал место сесть там, где меня пули достанут и где меня убьют?

– А кто тебя туда садиться заставлял?

– Ах ты, замполит грёбаный, сам садись в вертолёт, на моё место, и попробуй покрутись под пулями боевиков в районе боевой операции, как вошь на гребешке. А я на тебя посмотрю со стороны. Да ещё и покритикую так же, как ты это делаешь, сидя в штабе, у тёплой батареи!

А в курилках и в авиагруппах на оперативных точках накал страстей в авиагруппах был ещё круче и хлеще благодаря богатству нецензурного русского языка. В тот период уровень авторитета замполитов авиачастей упал до минимума,

как говорится, ниже плинтуса. Лётчики порой их просто игнорировали, не замечали.

После прилёта из очередной командировки в июле восемьдесят второго при докладе начальнику опергруппы и командующему авиацией погранвойск о результатах двух последних боевых операций, в которых Лоскутов лично участвовал, он поднял и этот тяжёлый вопрос.

– Товарищ генерал, кампания замполитов по подсчитыванию дырок в вертолётах после боевых вылетов набирает большие обороты. Добром этот назревающий конфликт не кончится. Лётчики наэлектризованы и находятся на грани срыва. Рано или поздно этот конфликт выльется на большой уровень. Пока не поздно, необходимо ваше вмешательство для прекращения подсчитывания замполитами дырок и боевых повреждений в вертолётах. Считаю, что это – дело инженеров по ремонту этих дырок, а не замполитов для нагнетания беды и поиска виновных лётчиков.

Генерал-лейтенант Карпов, молча выслушав этот мой доклад, сказал:

– Этот вопрос поручаю тщательно изучить своему заместителю по политчасти полковнику Мальцу. Через два дня он прилетает из командировки. И затем мы обратимся с предложением к начальнику политуправления погранвойск.

А генерал-майор Рохлов сразу эмоционально и оригинально отреагировал такими словами:

– Поставь руководить авиагруппой дураков с инициативой – они и лоб расшибут. Я лично займусь этим вопросом и немедленно поставлю его перед начальником войск.

Потом, задумавшись, Рохлов спросил:

– А ты-то, Лоскутов, сам как считаешь: что лучше сделать в этой ситуации?

– Считаю, что большое количество дырок в бортах вертолётов после боевого вылета – конечно, не показатель больших заслуг экипажей и не всегда характеризует высокий профессионализм лётчиков, не говоря уже об авариях и поломках вертолётов при посадках, но и шельмовать лётчиков за это нельзя. Ситуации-то бывают разные. Надо каждый конкретный случай разбирать отдельно, на уровне командиров полков и начальников авиаотделов округов. Но никак не на партсобраниях и не замполитами, пока понятия не имеющими, что в Афганистане идёт настоящая, кровопролитная, широкомасштабная партизанская война.

– Добро. Давай такое общее мнение и будем иметь. Ты его озвучиваешь на уровне опергруппы, я – при докладах командованию войск.

Очень скоро этот вопрос был решён. И решён положительно. Кто его поднимал перед начальником погранвойск генералом армии Матросовым, для Сергея Лоскутова осталось неизвестным. Но точно было известно быстрое решение начальника погранвойск, высказанное им сначала на совещании в опергруппе главка, затем оформленное его директивным указанием, в подготовке которого Лоскутов тоже принимал активное участие: «Впредь начальниками политотделов полков и заместителями командиров по политчасти “воюющих” авиационных частей и подразделений САПО и ВПО назначать только из лётного состава: опытных лётчиков, штурманов и инженеров. В том числе списанных с лётной работы и проявивших себя с положительной стороны при ведении служебно-боевых и боевых полётов…»

Так оно и было до конца Афганской войны. Подсчитывание дырок в вертолётах как промахи или недостатки лётного состава отпало само собой, потому что никаких указаний из Москвы по этому поводу больше не было. Лоскутов об этом не слышал и указаний таких не видел. Да и всех из пехоты пришедших и никогда не летавших замполитов в воюющих авиачастях на афганской границе очень быстро заменили лётным составом или бывшими, грамотными и способными, но по разным причинам списанными с лётной работы лётчиками, штурманами и инженерами.

Но не зря люди говорят, что всё тайное когда-нибудь обязательно становится явным. Так произошло и с «дырками в вертолётах по вине лётчиков». Извините, опять для прояснения ситуации надо заглянуть вперёд, да и на целых десять лет. В 1992 году для работы над докторской диссертацией полковнику Лоскутову понадобились материалы из архива погранвойск, который находится в Пушкино Московской области. Начальником архива работал тогда бывший начальник политотдела Среднеазиатского погранокруга генерал-майор Запорожченко. И служил он в этом округе главным политработником как раз в начальный период Афганской войны. Мы с ним десятки раз встречались на операциях и всякого рода собраниях и совещаниях. В разговоре старых боевых друзей совершенно случайно Лоскутов и услышал, откуда ноги растут в этой эпопее с подсчитыванием дырок в вертолётах, и именно как недостаток и причина для наказаний лётного состава.

Оказывается, генерал Виктор Фёдорович Запорожченко в конце 1981 года был на сборах политработников частей и соединений 40-й армии в ДРА, проходивших в Ташкенте. Именно там и был заострён этот вопрос: о борьбе с боевыми повреждениями вертолётов. А политработникам авиачастей ВВС 40-й армии была поставлена задача – искоренять неграмотные действия лётного состава, в том числе считать

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка боевые повреждения в вертолётах как показатель неумелых действий лётного состава в бою. Такие неоднозначные соображения, вернувшись после сборов, генерал Запорожченко и озвучил на совещании политработников частей и соединений Среднеазиатского погранокруга. И процесс пошёл, как говорил чуть позже генсек Михаил Горбачёв. К чему это привело, мы уже знаем.

Сергей Лоскутов был участником создания этого абсурдного, по мнению некоторых продвинутых боевых пограничных лётчиков, документа – о полётах выше 1500 метров над рельефом местности. И был свидетелем всех сопутствующих событий. И Лоскутов полагал тогда и уверен сейчас, много лет спустя, что генерал Рохлов искренне хотел сберечь свои экипажи. И по-отечески мудро, грамотно, взвешенно и осторожно заботился о своём лётном составе. Он сам весной 1982 года побывал с нами в этих боевых ситуациях, когда был сбит вертолёт капитана Филясова на высоте 800 метров. А его вертолёт (генерала Рохлова) не получил боевых повреждений, потому что он в похожей ситуации находился выше, на высоте 1500 метров, вне зоны досягаемости стрелкового оружия противника.

Генерал Рохлов прекрасно знал о запланированном оснащении боевиков уже в текущем 1982 году в нашей северной зоне ответственности погранвойск в Афганистане большим количеством крупнокалиберных пулемётов ДШК и ЗПУ. И он первым среди лётчиков знал от своего начальства – лично от генерала армии Матросова – и тот факт, что официально мы не ведём боевых действий, а всего лишь оказываем мирную интернациональную помощь соседям, дружественному афганскому народу. И что за каждую потерю вертолёта он, генерал Рохлов, лично несёт персональную ответственность. Лоскутов не однажды в эти годы слышал

из уст генерала Рохлова по этому поводу такую философскую фразу:

– Пока что мне из двух зол всегда приходится выбирать меньшее. Но часто бывает так, что сразу и не поймёшь, что из них – меньшее зло.

А предложение «продвинутых» лётчиков о переходе к полётам на предельно малые высоты в восемьдесят втором было просто нереальным. Главная причина – массовая неготовность лётчиков погранвойск к боевым полётам на двадцати метрах над горной и холмистой местностью Северного Афганистана, да ещё с выполнением противозенитных и противоракетных манёвров. Редкие экипажи вертолётов тогда были готовы к таким экстремальным полётам.

К тому же в то время при полётах на предельно малых высотах в погранвойсках уже случилось четыре лётных происшествия. Генерал Рохлов убеждённо считал, что к таким рискованным полётам надо переходить постепенно: постоянно тренироваться на полигонах, вырабатывать навыки в учебных полётах, начинать с равнинной и пустынной местности, а не сразу в горах и под пулями бандитов. Иначе увеличение аварий и катастроф вертолётов будет неизбежным.

И только в середине афганских событий лётчики-пограничники приобретут солидный боевой опыт, в том числе полётов на малых и предельно малых высотах с выполнением противозенитного манёвра. А когда в 1985–1986 годах на вооружении бандитских формирований появятся переносные ракетные комплексы «Стрела-2» и «Стингер» – вот в этот период и появится указание генерала Рохлова о переходе к полётам на предельно малых высотах, и то крайне ограниченно: только в зоне поражения вышеуказанных средств ПВО противника и над афганской территорией. А все вертолёты

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка к тому времени оборудуются средствами противозенитной и противоракетной обороны.

Здесь необходимо добавить, что некоторые опытные лётчики не ждали и не спрашивали особых указаний из Москвы: как и где им летать на боевых заданиях, особенно в горах. Они напрямую говорили Лоскутову, что Москва далеко, а им, чтобы выжить в Афганистане, надо постоянно летать и совершенствовать авиатехнику и вооружение, технику пилотирования и тактические приёмы. Прежде всего – совершенствовать навыки при полётах на предельно малых высотах, летать в сумерках и ночью, в облаках и при ограниченной видимости.

И не только говорили, но и потихоньку делали это. Конечно, с риском для себя и своих командиров. Тот же Серёжкин давний товарищ, сосед и друг юности по службе в Сахалинской авиаэскадрильи, уже Герой Советского Союза Фарит Шагалеев при выполнении очередного с ним боевого вылета в воздухе так прямо и откровенно сказал:

– Сергей, ты учти, пожалуйста, Москва-то от Афгана далеко. А я здесь каждый день по пять-семь и больше раз за «речку» летаю. Как ты видишь и понимаешь, над горами, в ущельях и под пулями бандитов. И что, ты меня заставишь летать выше 1500 метров над Куфабом и Джава-ем? Когда я точно знаю, что меня на этой высоте им легче сбить? Это же для наших вертолётов полёт на максимально возможной высоте, на потолке. И это явно хуже, чем я внезапно и быстро пройду на предельно малой, со скольжением и с огибанием рельефа местности. Или, как официально это называется, с выполнением противозенитного манёвра. Нет, брат, я сам летаю на предельно малых и своих лётчиков этому же учу.

– А с указанием-то что делать, Фарит?

– Да пусть себе оно будет. На равнине и в пустыне оно срабатывает. Палка-то о двух концах. Переход сразу на предельно малые высоты грозит большими авариями. Эти высоты полётов, до двадцати метров над рельефом местности, некоторые лётчики называют не предельно малыми, а преступно малыми высотами. Переход к ним надо делать осторожно, по мере готовности самих лётчиков. Знаю, что и генерал Рохлов это прекрасно понимает. Например, у нас в эскадрилье из восемнадцати вертолётных экипажей максимум четыре командира вертолёта пока способны летать на предельно малых высотах. Выход один: тренировать других лётчиков и ждать, когда они научатся, освоят, созреют для полётов на двадцати метрах над любым рельефом. Другого выхода я пока не вижу.

13 марта 1981 года. В этот жаркий весенний день, спустя пять дней после приказа о формировании 23-й отдельной авиаэскадрильи, базируясь в таджикском городе Пяндже, командир звена вертолётов Ми-8т капитан Анатолий Помыткин стал самым легендарным лётчиком 23-й Душанбинской отдельной авиаэскадрильи в начале восьмидесятых годов. Вторым после командира эскадрильи, но ещё не Героя Советского Союза майора Фарита Шагалеева. Оба они, Шагалеев и Помыткин, в юности служили на Сахалине, как и Сергей Лоскутов. Все мы облетали наш родной Сахалин и Курилы вдоль и поперёк, десятки раз встречались в разных медвежьих углах острова. И были мы не только одногодками, соседями и сослуживцами, но и друзьями. Он, капитан Помыткин, прослужил на Сахалине дольше всех из нас троих, до октября 1980 года.

Службу авиационную и пограничную Анатолий Никан-дрович нёс с удовольствием, ответственно и увлечённо. Что по армейскому уставу называется «стойко перенося все тяготы и лишения воинской службы». Бывал в командировках по 200–240 суток в году. Участвовал в сотнях поисков и десятках задержаний морских и сухопутных нарушителей государственной границы СССР. Эвакуировал и спас больше ста человек из районов наводнений и кораблекрушений. Вывозил больных и раненых из маленьких прибрежных посёлков. Снимал рыбаков на висении с выброшенных на мель и тонущих рыбацких катеров и сейнеров.

По характеру Анатолий Помыткин – спокойный, уверенный, малоразговорчивый, необидчивый, а также неприхотливый, хозяйственный, готовый ко всем неудобствам командировочной жизни и к разным передрягам. Доброжелательный и скромный, спортивно развитый и накачанный, парашютист и планерист. Лицо скуластое, открытое, взгляд прямой, сурового и побывавшего во многих переделках человека. Порой задумчивый и улыбчивый. Может пошутить и анекдот рассказать. Посмеяться шутке и дружеской подначке. Нормальный парень, такой нигде не пропадёт. Про подобных сильных духом и крепких ребят из русской глубинки в народе так и говорят: в огне не сгорит и в воде не утонет.

После перевода в Туркмению принимал участие в боевых действиях в Афганистане с октября 1980 до середины 1988 года. Летом 1980 года он был в первой боевой двухмесячной командировке в Мары с Сахалина и уже через три месяца после прибытия из командировки переведён с его

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» собственного согласия в Туркмению. По принципу: надо кому-то служить и в Туркмении, в пустыне и в горах летать. Совершил в общей сложности более 2000 боевых вылетов. Лично уничтожил около двухсот бандитов и подавил три крупных опорных пункта противника. Более десяти раз побывал в сложных, критических ситуациях, с его слов, шестнадцать раз прилетал домой с боевыми пробоинами в вертолётах. Дважды был сбит и производил вынужденные посадки на территории Афганистана. Был ранен, дважды контужен и вновь возвращался в строй.

Лоскутов выполнял с ним боевые полёты более двух десятков раз в свои боевые командировки в Афганистан с 1981 по 1986 год на вертолётах Ми-8т и Ми-8мт. В высокогорные ущелья Куфаб и Джавай, в пустынные районы Афганистана из Термеза, Керки и Тахта-Базара. И даже на вертолёте Ми-26 с ним пару раз летал в Хорог по служебным вопросам и одновременно для проверки штурманской подготовки экипажа в сложных метеоусловиях и в горах. А поскольку оба мы в лейтенантские годы служили в одной части на Сахалине, то у нас было много общих знакомых, известные только нам точки и площадки командировок на севере Сахалина и на Курилах. Оба мы были рыбаками и охотниками. Да и кто на Сахалине не станет рыбаком и охотником, при таком громадном количестве рыбы в реках и озёрах? И окружающее остров море было богато рыбой и морепродуктами. Нам было что вспомнить и о чём поговорить. И на земле, и в воздухе.

Вспомнили про красный нос деда Шишанова на зимней рыбалке на озере Буссе и долго хохотали. Потому что тот, чтобы не мёрзнуть на ветру и чтобы его никто не увидел, усовершенствовал процесс принятия внутрь очередной порции водки через резиновую трубочку и детскую соску из плоской бутылки, поставленной во внутренний нагрудный карман длинного овчинного тулупа. Мы, тогда зелёная молодёжь,

замёрзли как цуцики и пришли к его лунке костёр разжечь, чтобы перекусить, чайку попить. А он, по нашему пониманию, «дед» за пятьдесят лет, с красной физиономией и ещё более красным носом, уже больше пяти килограммов корюшки вытащил. Из одной лунки и на одну-единственную поплавочную удочку. Только покрякивает и знай себе работает руками: поклёвка, подсечка и вытаскивание рыбы на лёд. Но потом, когда мы про его «потайную соску» вызнали, всем рассказали и хохотали всю обратную дорогу. Молодые были, жизни радовались.

Вспомнили, как ловили корюшку вообще на голый крючок, но с намотанной на него красной ниточкой, с «мушкой», на озере Свободном. И огромное удовольствие, и истинное наслаждение – ловили тайменей спиннингом на 16-й погранзаставе Александровск-Сахалинской комендатуры. От трёх до восьми килограммов, а были и десяти-, пятнадцатикилограммовые рыбины, пойманные рыбаками-профессионалами там же в сети. Это на севере Сахалина. Вспомнили друзей-товарищей, командиров и начальников. Но это всё, в том числе и служба на Сахалине, оказалось прелюдией. Как говорят бывалые люди, суета сует и мелочи жизни. Главные испытания Анатолия Помыткина ждали впереди. Хотя боевых вылетов, тяжких нагрузок и сложных, нештатных и драматических эпизодов у него уже было немало. Закалка и опыт полётов за восемь предыдущих лет нарабатывались-то именно там, на туманном Сахалине, при полётах на охрану государственной границы этого сурового островного края. И он словно знал об этом и готовился к звёздному часу в своей жизни, но никак не предполагал, что судьба испытает его на прочность по-крупному ещё дважды.

Главное в лётной биографии этого мужественного человека в ходе Афганской войны – два уникальных случая отказа рулевого управления двух разных типов вертолётов в воздухе.

В обоих случаях – с отрывами хвостовых, или рулевых, винтов. А это, как всем лётчикам известно, верная смерть на вертолётах с хвостовым рулевым винтом. Но в обоих случаях Анатолий Помыткин вышел победителем из этих двух смертельных нештатных ситуаций и спас жизни двух экипажей и более двух десятков десантников. История военной авиации СССР и России не знает аналогичного повторения двух отказов рулевого винта у одного и того же боевого афганского лётчика, лётчика-пограничника, сумевшего посадить два неуправляемых вертолёта без хвостового винта: Ми-8т и Ми-26. Мистика и фантастика. Трудно в это поверить, что экипажи в основном живы. Но это именно так. В моих глазах он настоящий Герой, хоть и не имеет Звезды Героя.

Первый такой случай произошёл с ним на вертолёте Ми-8т 13 марта восемьдесят первого. Выполнялась авиагруппой боевая задача по выброске воздушного десанта в операции по прочёсыванию приграничного острова Даркад и очистке его от пришлых отрядов боевиков и местных бандитов в зоне оперативной ответственности Пянджского погранотряда. В составе экипажа капитана Помыткина были старший лётчик-штурман капитан Александр Суханов и борттехник лейтенант Вячеслав Зиновьев. Взлетели с Пянджа группой из шести вертолётов, парами, с интервалом пять минут. На каждом борту по двенадцать десантников. Перед пересечением границы перестроились в колонну по одному с интервалом 500 метров.

На высоте 900 метров в районе контрольно-следовой полосы второй заставы Пянджского погранотряда на вертолёте капитана Помыткина началась сильная тряска и вибрация. Затем произошёл резкий рывок вертолёта влево. В эфире сразу раздался голос ведомого экипажа:

– У 095-го оторвался хвостовой винт. Всем экипажем видели, как он отлетел в песок справа по борту.

Командир вертолёта Анатолий Помыткин рычагом «шаг-газ» и ручкой управления сразу же парировал этот рывок. А вертолёт между тем начало энергично крутить вокруг вертикальной оси. Из грузовой кабины послышались нарастающий шум и крики прощавшихся с жизнью десантников.

Анатолий сразу понял, что на самом деле произошло разрушение или отказ рулевого винта. Вертолёт потерял путевое управление и, снижаясь, сделал несколько неуправляемых оборотов вокруг вертикальной оси. В этой аварийной ситуации командир вертолёта не потерял голову и самообладание. А благодаря опыту в технике пилотирования и знаниям аэродинамики вертолёта сумел перед жёстким приземлением вращающегося волчком вертолёта погасить большую вертикальную скорость снижения и за счёт этого смягчить силу удара о землю – единственным и вовремя сделанным им рывком ручки «шаг-газ» перед грубым приземлением.

Ох как непросто точно выбрать время этого единственно возможного, плавного, но энергичного взятия ручки «шаг-газ» вверх перед тем самым неуправляемым приземлением! Ни секундой раньше и ни секундой позже. Единственный шанс экипажа на спасение. И командир этого шанса не упустил. Вертолёт немного подвспух, замедлил скорость вращения и падения, после этого достаточно плавно приземлился в песок. Вначале даже шасси было не сильно повреждено. Но потом за счёт инерции и поломанных винтов вертолёт всё же положило на правый бок и крутануло по песку вокруг своей оси. Никто из экипажа и пограничников в грузовой кабине сильно не пострадал. С криками «ура» десантники «пулей и горохом» высыпали из вертолёта. Они и помогли выбраться экипажу.

Вертолёт, конечно, ударился о песок и разрушился, восстановлению не подлежал. Повезло экипажу, что упали они по пологой траектории в песок. И этот песок тоже смягчил

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» удар. Жизни экипажа и двенадцати десантников были спасены! Сам Анатолий Помыткин получил серьёзное повреждение позвоночника и врачебно-лётной комиссией на полгода был отстранён от полётов. Но благодаря мужеству, любви к своей профессии и упорным физическим тренировкам через полгода снова вернулся в строй.

Для разбирательства лётного происшествия была назначена большая и авторитетная межведомственная комиссия, то есть из представителей нескольких авиационных министерств, ведомств, конструкторских организаций и авиазаводов. От авиации погранвойск были: председатель – генерал-майор Николай Рохлов, члены – полковник Аркадий Колокольников, подполковники Борис Захаров и Леонид Аб-росин и майор Владимир Киселёв. Комиссия прибыла на место происшествия, осмотрела разбитый вертолёт. Всё на месте, кроме хвостового винта.

Вначале, как частенько и бывало, представители Министерства авиационной промышленности хотели обвинить лётчиков в неграмотной эксплуатации авиатехники. Их аргумент был весомый и стандартный:

– Вы сами себе отрубили рулевой винт при резком взятии ручки управления на себя. Такое в вертолётной авиации частенько бывает. Так и у вас это произошло.

Но капитан Помыткин решительно упёрся:

– Не было грубых и резких действий ручкой управления. Был спокойный и стабильный полёт на высоте девятьсот метров. И вдруг вертолёт затрясло и закрутило…

К счастью для экипажа, в прекрасном виде сохранились бортовые самописцы и переговоры экипажа между собой и с диспетчером. А также, что очень важно, через три дня упорных поисков был найден в песке и сам оторвавшийся в воздухе рулевой винт. И тоже, к счастью, целёхонький. Даже с неповреждённой втулкой при падении в рыхлый песок.

Расшифровка плёнки САРП подтвердила слова капитана По-мыткина. Резких движений командиром ручкой управления не было. Часть обвинений к командиру и претензии к экипажу комиссией были сразу сняты.

Затем комиссия долго и тщательно расследовала причины разрушения рулевого винта, в том числе и в исследовательских лабораториях различных авиационных НИИ. И отдельно, с пристрастием и тщательно, огромным количеством экспертов, лётчиков и инженеров разбирались действия командира вертолёта в процессе вынужденной посадки без рулевого винта. В конечном счёте этот случай был квалифицирован как отказ материальной части вертолёта в воздухе, а действия командира экипажа признаны грамотными и единственно верными в этой драматической ситуации.

По самым последним воспоминаниям геройского лётчика-пограничника подполковника Анатолия Помыткина в 2005 году: «…Мне часто приходят в голову мысли о моих двух вынужденных посадках после отрывов хвостового винта. Тот первый случай отказа в воздухе хвостового винта на вертолёте Ми-8т перевернул всю мою жизнь. Мы тогда чудом остались живы. Без вмешательства Господа Бога, ангела-хранителя, или Спасителя, или каких-либо ещё высших или потусторонних сил тут явно не обошлось. Я всё время прокручивал и до сих пор прокручиваю в голове эти мгновения и ситуацию между жизнью и смертью. Вот посудите сами.

Спасло наш экипаж тогда несколько редко совместимых совпадений. Шли мы на относительно малой высоте, 900 метров, в равнинной местности и при отличной погоде. Началась внезапная сильная тряска и вибрация. Рывок вертолёта влево. Я рычагом «шаг-газ», креном и ручкой управления сразу же парировал этот разворот. А вертолёт всё равно начало крутить влево вокруг вертикальной оси. Я сразу понял, что мы остались без рулевого винта. Мне

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» удавалось периодически круто накренять вертолёт вправо, что заметно уменьшило скорость вращения в вертикальной плоскости и позволило идти с правым креном к земле по пологой территории. Мы сделали более четырёх оборотов вокруг вертикальной оси и, снижаясь, подошли к земле.

И вот самое главное – посадка. Перед приземлением я почти вслух, и это есть у меня на записи бортового магнитофона, выдавил из себя: “Господи, если ты есть, спаси и помоги”. И вот он, тот единственный шанс на спасение: перед самой землёй я мягко и энергично потянул “шаг-газ” вверх. Вертолёт слегка подвспух, потерял скорость и, по сути, плавно свалился, упал на землю. Повезло, что плюхнулись мы в песок, и это тоже немного смягчило или спружинило удар лопастей о землю. И самое главное, при вращении вертолёта на песчаной поверхности не оказалось под нами крупных камней, валунов и деревьев, что всегда ведёт при встрече с ними к удару и переворачиванию вращающегося вертолёта. Хотя в двадцати-пятидесяти метрах от нас лежали такие поваленные деревья и валуны. Нам крупно повезло. Жизни экипажа и двенадцати десантников спасены».

И вот какой вывод сделал тогда капитан Анатолий По-мыткин из своего первого нештатного случая:

– А самое главное ещё в том, что после этого первого в нашей части тяжёлого случая с отрывом рулевого винта при полёте на вертолёте Ми-8т я стал серьёзно готовиться к аналогичной ситуации в воздухе, к посадке без рулевого винта. Десятки раз перечитал аэродинамику этого процесса и все инструкции экипажу по особым случаям в полёте, рекомендации по их выполнению. Сравнивал со своими действиями в воздухе, инструктировал лётчиков своего звена и отряда и даже проводил с ними занятия и тренировки. Такое впечатление у меня создалось тогда, что будто кто-то из небожителей или мой ангел-хранитель знал

об этом заранее и постоянно готовил меня к ещё худшему варианту. И этот худший вариант действительно повторился с моим участием.

Второй аналогичный «смертельный случай» майора Анатолия Помыткина – отрыв хвостового винта и отказ рулевого управления тяжёлого транспортного вертолёта Ми-26 – произошёл при заходе на посадку на аэродром Московский в Таджикистане в октябре 1985 года. Мы подробно рассмотрим его в другой книге, в соответствии с хронологией событий.

Пограничный наряд, охраняющий вертолёт капитана А. Н. Помыткина после вынужденной посадки без рулевого винта, остров Даркад, 14.03.1981

Как одному из лучших лётчиков полка майору Анатолию Помыткину было оказано большое доверие и предложено переучиться на новую авиационную технику – тяжёлый транспортный вертолёт Ми-26. Переучивался он в июне восемьдесят третьего на базе учебного центра армейской авиации ВВС в городе Торжке. В числе первых в авиации погранвойск он освоил на этой машине полёты и посадки в сложных высокогорных и пустынно-песчаных условиях Таджикистана, Туркмении и Афганистана. Возил людей и грузы из Душанбе, Ашхабада и Мары в пограничные отряды, комендатуры и на оборудованные посадочные площадки погранзастав как на нашей стороне, так и на территории Северного Афганистана.

20 апреля 1982 года. Уже через месяц после вынужденной посадки под Талуканом подполковник Сергей Лоскутов на попутном председательском самолёте Ту-134 летел в командировку в Таджикистан, в пограничный отряд Московский. На подготовительный этап высокогорной операции «Куфаб-весна-82». Полетели мы втроём из оперативной группы ГУПВ: с заместителем начальника опергруппы полковником Кирилловым и старшим офицером по разведке полковником Гуловым. Это был первый вылет Лоскутова в апреле – мае в войска с конкретной задачей: изучить район операции, сформировать и подготовить авиагруппу вертолётов для проведения операции в горах Куфаба, находящейся под контролем самого председателя КГБ СССР. Ну и для всех нас неофициальная задача, поставленная на инструктаже перед вылетом начальником погранвойск генералом армии Матросовым, – убедиться, что план и замысел операции соответствуют реальной боевой обстановке и нашим возможностям.

Как-то непривычно быстро и гладко прошла эта боевая командировка по сравнению с предыдущей. И туда, и обратно – на своём самолёте. Такое везение редко бывает, обыч-но-то мы на самолётах «Аэрофлота» летали во все командировки. Сергей обрадовался, когда увидел перед посадкой во Внуково хорошо знакомый экипаж. Поздоровались: командир авиаотряда – полковник Александр Наганов, правый лётчик – подполковник Виктор Бондаренко и штурман отряда – подполковник Владимир Бродский. Все остальные члены этого экипажа тоже были хорошо знакомы: борттехник – Виктор Савченко и бортрадист – Виктор Бондарович. Не один десяток раз за прошедшие три года службы Лоскутова в Москве приходилось с ними летать в разные районы границы. Опытнейший экипаж. В тесной кабине за креслом штурмана самолёта Сергей и пролетел до самого Душанбе

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» вдвоём со своим однокашником по училищу Володей Бродским. Кто бы из нас мог в училище это представить, что такая встреча возможна? На высоте десять тысяч метров, в кабине флагманского, или шефского, самолёта самого председателя КГБ СССР.

Дело в том, что Володька Бродский был училищным другом Серёжки Лоскутова. Учились мы вместе четыре с половиной года в Челябинском высшем военном авиаучилище штурманов – с 1964 по 1968 год. В одном и том же пятом классном отделении 10-й роты курсантов – по профилю штурманов Дальней авиации. Высокий, симпатичный, спортивный парень. По характеру спокойный, дисциплинированный, ответственный, целеустремлённый. Учился Бродский только на хорошо и отлично. У него был редкий каллиграфический почерк, он прилично рисовал. Его училищные сложенные гармошкой штурманские карты с идеально начерченными маршрутами и нанесённой тактической обстановкой нам все преподаватели и инструкторы всегда ставили в пример.

Потому и назначение получил он штурманом-инструктором в Ворошиловградское высшее военное училище штурманов. И отлетал там инструктором-штурманом шесть лет. Но судьба-индейка настигла и его, забросив в авиацию погранвойск. С одной стороны, усложнила жизнь, а с другой – сделала её более осмысленной, перспективной и интересной. В составе лучшего экипажа учебного авиаполка майора Эдуарда Васильевича Изварина из Ворошиловградского училища в 1974 году он был переведён в Москву, в авиаотряд спец-назначения погранвойск в Шереметьево. А спустя шесть лет он уже был флаг-штурманом этого уникального отряда и одновременно штурманом экипажа шефского самолёта председателя КГБ. Облетал весь Советский Союз и все соседние социалистические и даже капиталистические страны. Совершил сотни боевых вылетов в воюющий Афганистан.

Оборудование кабины самолёта Ту-134 Сергею Лоскутову хорошо знакомо. На таком же оборудовании и типе самолёта Ту-124ш мы летали и выпускались из училища. Курсовая система – КС-6, радиолокатор, два радиокомпаса – АРК-11, доплеровский измеритель скорости и сноса – ДИСС-1, радиотехническая система ближней навигации – РСБН-2. Хорошее, по тем временам современное навигационное оборудование, позволяет летать в сложных метеоусловиях и ночью. Процесс самолётовождения тоже хорошо известен. Выходным южным коридором через контрольные приводные радиостанции мы вышли из московской воздушной зоны. Набрали эшелон десять тысяч. Прошли Рязань, Пензу, Уральск, Актюбинск, Ташкент. Вышли на привод Душанбе, зашли в облаках по схеме. Полёт длился четыре часа двадцать минут.

Но со стороны посмотреть на мастерскую работу профессионалов было очень даже полезно. Лоскутов по давней привычке надел наушники инструктора или проверяющего и сел в его кресло. Всё слышал и видел. И автоматически профессионально оценивал работу экипажа. Связь на эшелоне вёл штурман. Он же управлял автопилотом, изменяя над поворотными пунктами курсы и вводя необходимые поправки. Спокойно и уверенно. Десятки раз за два последних года ходил этот экипаж по этому маршруту. Оба лётчика на маршруте только вели контроль. Перед снижением связь и управление самолётом взял на себя командир. Заход на посадку по большой коробочке выполнялся по командам штурмана. Вышли точно в створ взлётно-посадочной полосы.

Полёт проходил в облаках до самой земли. Постоянно давила на глаза серая, плотная и вязкая пелена облаков. Вышли из них на высоте двести метров при видимости три километра. Моросило, боковой ветер – двенадцать метров в секунду. Погода в Душанбе была явно не южная и не весенняя. При снижении Сергею сильно сдавило голову и заложило уши, чего прежде с ним никогда не случалось. Сказывались удары головой о прицел в полёте над Талуканом месяц назад. Посадку лётчики провели мастерски. Торможение плавное, руление мягкое, без рывков. Умелый, опытный экипаж. Оценка по всем параметрам – отлично.

На четвёртом развороте голос руководителя полётов показался Лоскутову знакомым. Сквозь треск в наушниках молодцеватый голос с южным акцентом звонко ответил нашему командиру: «Борт 87762, заход на посадку разрешаю». Но кто это, Сергей так и не сообразил. На специальной стоянке в аэропорту Душанбе у трапа самолёта нас встречали командир части подполковник Шагалеев и заместитель командира эскадрильи майор Мусаев. Оказывается, Мусаев и был на вышке руководителя полётов и принимал наш борт. Лоскутов сразу понял, откуда он знает этот голос.

После встречи, объятий и рукопожатий всех прилетевших пассажиров московского борта разбили на группы, рассадили по автобусам. Комэска подполковник Шагалеев и инженер части майор Журавлёв остались разбираться с прибывшим грузом. Они должны были получить заказанные ими ранее запчасти для вертолётов. Майор Мусаев отвёз нашу группу офицеров на командирском уазике на стоянку пограничной эскадрильи, прямо к двери подготовленного к полёту вертолёта Ми-8. Мусаев и был командиром этого вертолёта при перелёте в Московский погранотряд. И передал нас, что называется, с рук на руки начальнику погранотряда полковнику Давыдову. А сам улетел дальше, в Иол, он был там командиром авиагруппы на подготовительном этапе операции. На следующий день, после изучения обстановки и совещания с руководством погранотряда, и мы туда же, в Иол, перелетели.

***

Операция «Куфаб-весна-82» планировалась давно и основательно. Надо было очистить высокогорные Куфабское и Джавайское ущелья, с их многочисленными притоками и отрогами, от большого количества местных банд и пришедших из центра страны бандформирований душманов. Они скопились и надёжно укрепились к тому времени в этом сложном и труднодоступном горном районе. Крайне агрессивные и будто бы никем не управляемые банды. Разноплеменные и разношёрстные. Местные и пришлые. Плохо и хорошо вооружённые. Эти нанятые банды, а по данным разведки их было более пятнадцати, возглавляли крайне воинственные и даже озлобленные лидеры различных политических партий и движений Афганистана. Вожди и главари, мечтавшие взять власть в важном приграничном Куфабе и в целом на Дарвазе только в свои руки.

Этих лидеров бандформирований финансируют спецслужбы США и западных государств, а также банкиры из Пакистана. Те самые пакистанские банкиры, которые давно связаны с аксакалами и руководителями северных пуштунских племён и с хозяином Куфаба Абдуллой Вахобом. Они давно заняты официальным бизнесом по добыче, вывозу и перепродаже лазурита из Куфаба. А неофициально – ещё и перевозкой героина из равнинных и высокогорных районов Северного Афганистана. Очень это выгодный бизнес. И за последние два года добавилась у них ещё одна важная и выгодная денежная задача – доставка оружия и боеприпасов в Куфаб и в целом на север Афганистана. И всё это направлено против новых демократических властей Кабула и местных руководителей районов или улусвольств, а также комитетов бедноты, которые лояльны или поддерживают кабульское правительство. И против советских пограничников, конечно, тоже.

В составе нашей авиагруппы на подготовительном этапе операции было восемь вертолётов, командир – всё тот же майор Владимир Мусаев. В основной этап этой операции планировалось уже двадцать вертолётов. Командиром авиагруппы, предположительно, должен был стать к тому времени, в основной период, уже Герой Советского Союза подполковник Шагалеев. Сергей Лоскутов на аэродроме Душанбе успел поздравить своего сахалинского друга и соседа Фарита Шагалеева со Звездой Героя. Пожал его мужественную руку, пожелал, чтобы количество полётов всегда у него совпадало с количеством посадок. И с ним же успел переговорить по составу авиагруппы на основной период предстоящей операции. И он меня уверенно заверил:

– Не волнуйся, Сергей, указание начальника войск из Москвы мы получили. И ты его ещё нам по ВЧ из опергруппы продублировал. Восемь бортов в Московском и в Иоле уже три дня как работают. Двадцать вертолётов к 30 мая будут готовы. Половина бортов – из Мары, половина – из Душанбе. Задачи всем командирам и службам уже поставлены. Экипажи комплектуются и готовятся. Список экипажей после уточнения я тебе до твоего отлёта обязательно пришлю или любым способом сообщу.

Прилетели мы в Душанбе в дождь, ветер и холод. И неожиданно через два дня по всему Горному Бадахшану, его ещё называют Западным Памиром, установилась ясная, тёплая и по-настоящему весенняя погода. После дождей всё зеленело, цвело и благоухало. Особенно ярко и с различными оттенками зелёного цвета сияла широкая пойма реки Пяндж в районе пограничной комендатуры Иол. Огромное количество птиц гнездилось в непроходимых плавнях по обеим сторонам реки. Им на границы наплевать, летают, курлычут, гогочут, гнёзда вьют. Как и кабанам, в изобилии бегающим по этим плавням с той и с другой стороны. А под видом кабанов и по их тропам постоянно пробирались к нам наркокурьеры и контрабандисты. Особенно в разлив Пянджа по весне.

В этом самом месте стиснутый узкими горными ущельями бурный и многоводный весной Пяндж вырывается из плена гор на равнину. Здесь он и разливается во всю необъятную ширь. В это время он, кипучий и бурный Пяндж, здесь даже и русла не имеет, точнее, его не видно, и скорость потока намного снижается. Заполняет вода всю низменность до самых предгорий. И как только воды хватает у этих гигантских ослепительно-белых ледников, возлежащих у шести-, семитысячных горных вершин, несущих из всех ущелий, оврагов и овражков и сливающих сотнями мощных потоков свои ледяные кристально чистые талые воды в Пяндж.

С майором Мусаевым мы были давно дружны. Летали вместе уже в несколько командировок, в том числе и на боевом вертолёте Ми-24 на захват «языка» под кишлаком Карапар-чав. Впервые Сергей и услышал от него в Иоле кличку нашего боевого вертолёта – «горбатый». Наверное, по аналогии с легендарным штурмовиком времён войны Ил-2, прозванным так за характерную форму кабины в виде горба и наверняка за огромное количество вариантов боевой зарядки, свойственной и грозному штурмовику Ил-2, и боевому вертолёту Ми-24 тоже. Правда, у штурмовика Ил-2 было ещё другое название у немцев – «чёрная смерть». А мы боевой вертолёт только осваивали. Но потом моджахеды и жители Афгана сами назовут его «шайтан-арбой», что означает то же самое, что и для немцев наш штурмовик в Великую Отечественную, – «машина смерти дьявола», или, по-мусульмански, «шайтан-арба» либо «арба (повозка, машина) шайтана».

В один из вечеров, когда пораньше закончились совещания у руководителя операции и постановка задачи лётчикам на завтрашние полёты, мы вдвоём с Мусаевым до ужина неспешно прогуливались по территории комендатуры Иол. Он и предложил мне забраться на вышку погранзаставы. Я сразу согласился. Сказал, что никогда ещё с такого ракурса не видел окрестности. Он обрадовался, быстро сбегал на заставу и договорился с начальником. Тот позвонил часовому на вышке. И нас впустили в святая святых любой погранзаставы. Пропустили на самую высокую точку с отличным обзором на всю округу. Это главный, или центральный, наблюдательный пункт со всеми средствами связи и наблюдения. Не зря на этой пограничной вышке штук пять антенн различного назначения навешаны да ещё два мощных прожектора. И несут там службу самые опытные и подготовленные пограничники.

Но главное и доступное – прямая визуальная видимость интересующих нас объектов. В просветах между кронами чинар искрились на солнце белизной и чистотой заснеженные вершины горного Памира. Цветущий, почти майский вечер. Заходящее солнце согревало нам спины. В его лучах светло и многокрасочно, отливая ярко-белыми ближайшими снежными вершинами Куфаба и синеватым, и зелёным, и алым оттенками, островерхие высоченные вершины вырисовывались пиками и пирамидами, как из сказок Шахерезады или с картин Рериха. Лоскутов заворожённо замер. Он впервые тогда столь близко рассмотрел в двадцатикратную стереотрубу пики древних гор и шапки высочайших ледников Памира.

И тут так уж случилось, что бравый, молодой и словоохотливый сержант всё нам, лётчикам, откровенно рассказал и показал. Перевал Шакархаса, высокогорная долина или плато с кишлаком Навабад и перевал Джирву-Бала. Для Лоскутова эти давно на карте и на совещаниях в опергруппе примелькавшиеся названия. Это же основная и главная накатанная веками тропа, или «дорога жизни», из горного Куфаба в Рагскую долину и низменные плодородные районы Имам-Сахиба и Кундуза. Сержант даже рассказал, что на эту же самую пограничную вышку в 1980 году поднимался сам начальник погранвойск генерал армии Матросов вдвоём с полковником Кирилловым и они два часа рассматривали в оптику сопредельную сторону. После чего по их приказу эта вышка стала главной достопримечательностью заставы, и даже табличка об этом гласила.

Сержанту я ничего тогда не сказал. Поблагодарил за показ окрестностей и вершин ледников. Но в тот самый момент я сразу сообразил, что именно эта главная дорога-тропа и связь с внешним миром горцев Куфаба у нас, у пограничников, под жестким наблюдением. Как говорится, под неусыпным контролем. Понял и ещё раз убедился, почему для хозяина Куфаба Абдуллы Вахоба дублирующая или так называемая лазуритная тропа через кишлак Сайдан и Рагский перевал является предпочтительной и основной дорогой. Потому что она не контролируется «шурави», её весьма трудно закрыть или проконтролировать. Хоть и работает она только в весенне-летне-осенние периоды года.

Володя Мусаев в тот раз показал Сергею сверху его любимые чинары и одновременно неспешно рассказал:

– По-другому это могучее дерево в Европе называется платаном. В разных местах одно и то же дерево, а называется по-разному. Чинарам этим около двухсот лет. Мощные кроны десятка этих высоких красавцев загораживают всю панораму горных вершин и хребтов на другой, афганской, стороне Пянджа. Это когда смотреть снизу. А здесь, на вышке, всё вокруг отлично видно. Этот высокогорный пейзаж вдалеке и одновременно под нами разливающийся на десяток километров весной Пяндж – для меня самый любимый вид ещё с юности. Когда-то меня впервые, ещё пацаном, привезли сюда отец с матерью. Мы приезжали на грузовой машине, чтобы забрать десятки местных деревьев и кустарников для Хорогского высокогорного ботанического сада. И потом, уже лётчиком, я ещё в разные годы раз пять здесь бывал и обязательно залезал на эту пограничную вышку.

Мусаев замолчал, видно вспомнив что-то сугубо личное, детское. И вдруг высказал сокровенную мысль:

– Сергей Петрович, а знаете, впервые лётчиком я захотел стать именно здесь. Вот на этом самом месте. На этой самой вышке. Увидел ширь земли и высоту гор как будто бы со стороны и одновременно с высоты птичьего полёта. Особенно этот вид потрясает, когда по небу мимо бегут кучевые облака. Их всегда неудержимо гонит ветер. И сотни, тысячи разных птиц: горные орлы, ласточки, стрижи, грифы и даже вороны и голуби – постоянно купаются в них.

Сергей сразу вспомнил, что и сам в уральской юности впервые забирался на вершины высоченных уральских кедров и тоже смотрел на птиц, кедровок, коршунов и орлов, беззаботно парящих и купающихся в волнах облаков и снующих в ветвях кедров. Мечтал летать так же, как эти птицы, и захотел стать лётчиком – и стал им. И это общее юношеское восприятие детства и юности, впечатления и романтика незримой чертой сблизили нас с Володей Мусаевым. Мечты нашего детства всегда зовут нас в неведомое, непознанное. И порой случается, что это неведомое руководит нашей судьбой. Тогда это и становится счастьем по жизни для человека. За это я благодарен своей судьбе. И, наверное, Создателю нашего мира, Высшему разуму или Господу Богу, тоже.

А тогда, в этом уникальном месте государственной границы Таджикистана с Афганистаном, на пограничной комендатуре Иол, создавалось впечатление тишины и умиротворённости, вечности и незыблемости бытия. А между тем в этом краю величавых афганских гор, бурных горных рек, глубоких, узких и длинных ущелий и даже в весенних разливах на той стороне Пянджа уже во всю мощь шла кровавая междоусобная гражданская война. И это точно и чётко знал, осознавал и предчувствовал уроженец Таджикистана – лётчик Памира майор Владимир Мусаев. А вдруг она переметнётся на нашу сторону? И он несколько раз заводил на эту тему разговор, намекал и прямо говорил мне:

– Боюсь я, Сергей Петрович, почему-то, что эта грёбаная Афганская война с той стороны «речки» может перекинуться на нашу сторону Пянджа, в мой родной Таджикистан.

А я тогда не обратил на это особого внимания. Подумал: да разве такое возможно? Разве мы это допустим? Наивный, как я ошибался… Но ответил полушутя, полусерьёзно Володе Мусаеву так:

– Ни русский Господь Бог, ни мусульманский Аллах такого безобразия не должны допустить. Это не их проблема и не в их добрых божественных интересах.

А Мусаев добавил:

– Но я по разговорам и настроению всех слоёв таджикского общества чувствую, что грядут у нас большие перемены.

Уникальный кадр: пограничники воюют за свою землю и границу, а местные жители таджикского кишлака Иол в это же время спокойно ковры ткут. Иол, апрель 1982 г.

Самое удивительное, что увидел Сергей здесь, под одним из вековых платанов посреди посёлка Иол, – местные мужчины, таджики разных возрастов, ткали ковёр. Их ещё эта война не коснулась. Ткали они ковёр вручную. Оказывается, этой тяжёлой работой в Таджикистане испокон веков занимаются только мужчины. Одеты они были по-разному. В тюбетейках и шапках, в халатах, безрукавках и в обыкновенных рубашках. В широких штанах-шароварах, а на ногах – обыкновенные калоши или плетёные лёгкие туфли. Человек пятнадцать окружили по краям почти готовый ковёр. И по команде старшего, седовласого и седобородого аксакала, каждый из этих мужчин крутил веретеном и так же по команде аксакала поочерёдно дёргал длинные нитки из каких-то тонких мотков пряжи. Ковёр этот был три на четыре метра, с вышитыми на нём вершинами белых гор и красно-жёлтыми весенними цветами на склонах ущелий, с серповидной жёлтой луной и ярко-алым солнечным диском одновременно над белоснежными ледниками и пиками коричневых гор. Дополненный интересными орнаментами из спиралей, дуг и кругов. Всё с натуры, с матушки-природы, с национальным таджикским орнаментом.

***

На подготовительном этапе этой весенней Куфабской операции Лоскутов летал с Мусаевым ежедневно. Раза три с нами летали полковники Кириллов и Гулов из нашей опергруппы. Дважды мы проводили аэрофотосъёмку базовых лагерей, пещер и опорных пунктов боевиков в верховьях Куфаба. Подряд летали на все площадки будущего района боевых действий. По плану будущей операции, на эти точки лётчики доставляли людей, оружие, боеприпасы, продукты питания. Чтобы не вспугнуть бандитов – не больше двух рейсов в день на каждую площадку. Как обычно делали и до этого. Сергей побывал уже в пятнадцати пограничных подразделениях Куфабского ущелья. И впервые в эту командировку при отличной видимости основательно и детально рассмотрел Куфабское и Джавай-ское ущелья с разных высот и сторон. Со стороны пограничного Иола и со стороны Калай-Хумба, с Чашмдары и со стороны ледника Санглеч. Не на красоту и величие гор смотрел я тогда, а только на то, что надо разглядеть и запомнить для высадки там будущих десантов. И для авиаударов по укрепрайонам и пещерам противника. То есть изучал обстановку, площадки и цели, особенности горных ущелий района боевых полётов.

Поражали воображение лунный ландшафт и размеры этого огромного бандитского района под названием древний горный Дарваз. Полтораста километров вдоль границы и до пятидесяти-семидесяти, а кое-где и до ста километров – вглубь Афганистана. До самых вершин ледников. И конечно же, весьма впечатляли резкие перепады высот. В месте впадения реки и ущелья Куфаб в пограничный Пяндж высота всего 820 метров над уровнем моря. А дальше, вглубь Афганистана, через десять километров до Калай-Куфа, высота уже 1350 метров. И потом сразу пошло круто вверх, до четырёх-пяти и более километров. До района перехода от коричневых скалистых склонов к постоянному снежному и ледовому покрову мощных вершин исполинов-семитысячников. Выше этой условной границы в 4000 метров лётчики старались не летать. А если и летали, то в облегчённом варианте вертолётов. Потому что турбовинтовые вертолёты ведут себя на этих высотах крайне неустойчиво, а населённых пунктов и площадок там почти нет. Зато есть тщательно замаскированные бандитские засады, гроты и пещеры.

Когда от реки Пяндж, от нашего гарнизона Калай-Куф на высоте 1350 метров, пара загруженных вертолётов скребётся вверх по ущелью Куфаб до нашей же пограничной базовой площадки Чашмдара, что на высоте 3200 метров, то впечатление возникает мрачное. Тяжёлое предчувствие на душе. Состояние нависшей опасности и тревоги. Стрелять в вертолёты здесь могут даже из ружья с каждого склона, из каждой расщелины, с любого изгиба и выступа. Вертолёты здесь как на ладони, как мишени на полигоне. Далеко и отлично видны они со всех сторон. А ведь лётчики ещё при этом знают, что звук их вертолётов по ущельям слышен местными жителями за многие десятки километров. И бандиты могут заранее укрыться в своих пещерах, гротах и норах и подготовиться к внезапной стрельбе по вертолёту. Без преувеличения можно сказать, большую силу воли и бесстрашие надо иметь лётчикам в таких рискованных полётах.

С высоты четырёх-пяти тысяч метров Куфабское ущелье похоже на извилистое тело огромной змеюки. Змея эта делит «афганский выступ» на две почти равные части. Хвост этой змеюки расположен и затерялся в верховьях Куфаба, возле исполинов-ледников. А голова с разинутой пастью, в виде двух протоков расширяющейся дельты в долине перед впадением в Пяндж, нацелена на соседний Таджикистан.

На склонах этого длиннющего ущелья и сотен впадающих в него боковых ущелий находятся три десятка крупных и около сотни мелких кишлаков и летников. Обычно там, где есть пологие склоны и долинки, свободные от камней и скал. Кишлаки, глиняные дувалы и дома, покрытые камышовыми крышами. Плодовые кустарники и деревья вокруг домов. Миндаль, абрикосы, сливы, гранаты, яблоки, груши. Удобные для жилья и сельских работ склоны разбиты каменными межами и дувалами. Распаханы на лоскуточки и квадратики, с рукавами ручьёв и искусственных арыков между ними. Оказывается, земля, оставшаяся возле речки вдоль Куфабского ущелья после весенних паводков, здесь на вес золота. Натаскана она людьми в корзинах или привезена на поля на ишаках из низин этой реки, чтобы вырастить зерно, овощи, фрукты, мак и коноплю на своих огородах. Ну и, конечно, на склонах пологих гор и холмов – стада коз и баранов, табуны лошадей, верблюдов и ослов, мирно пасущиеся вокруг кишлаков.

Наши вертолёты садились на окраинах нескольких приграничных кишлаков. Простота построек, аскетизм и строгость быта, суровость природы. Нищета местного населения в этих кишлаках ужасающая. Сергей увидел, что и взрослые, и дети ходят в новых резиновых калошах и сапогах. А оборванные и полуголые ребятишки стараются подойти ближе к вертолётам: посмотреть на лётчиков и что-нибудь попросить. Поклянчить. Оказывается, это наши пограничные вертолёты неделю назад привезли в эти кишлаки гуманитарную помощь. Залежалый товар с местных таджикских складов и магазинов: резиновые калоши и сапоги, таджикские цветастые платья и материю на одежды. И конечно, тяжёлые мешки с рисом и мукой, лекарства, керосин, соль и палатки.

Все мы: лётчики, командиры, офицеры погранотрядов и руководители операций – сверху, с высоты 3500–4000 метров, видим, что в выгнутое дугой на запад большое Куфаб-ское ущелье сходится более тридцати мелких горных ущелий и отрогов. На разных уровнях, высотах и с разных сторон. Самое большое из них рядом – Джавайское ущелье. Оно впадает в Пяндж чуть правее советского города Калай-Хум-ба. Между этими двумя большими ущельями есть малое, соединяющее их ущелье Дарай-Сабз с потайными тропами и проходами. Это запутанная система серпантинов и нагромождение извилистых и остроконечных скал, глубоких разломов и множества удивительно похожих друг на друга ущелий и перевалов. А главное, известные только местным жителям перевалы, тропы-серпантины на склонах ущелий, пещеры, гроты, катакомбы, узкие проходы и летние пастбища. Несколько сот летников, примитивных летних построек и шалашей-укрытий для пастухов.

Вся эта удивительная огромная горная страна была недоступна для пограничников по земле и по горам. Потому ущелья Куфаб и Джавай вовсе не случайно были выбраны мятежниками и бандитами для своих баз и штабов. Лидеры бандформирований в это время были твёрдо убеждены, что это непроходимые для «шурави» горы. Удобные для укрытия, строительства и расширения пещер, лагерей, штабов, складов с оружием и боеприпасами. А также для фабрик по производству героина и для складов по его хранению. Уверены, что их никто здесь и никогда не найдёт и не достанет.

Была ещё одна важная причина для активизации бандитской деятельности в этом районе. Куфабское ущелье находится рядом с государственной границей Афганистана и СССР. Оно очень удобно для выхода в наши среднеазиатские республики. А через них – и в Россию. Стоит только преодолеть бурную реку Пяндж, и уже легко можно скрыться в горах на советской территории. Лидеры бандитского движения уже в начале Афганской войны спали и видели в сладких снах, что они наладят каналы поставки оружия и наркотиков из Афганистана в Центральную Россию. Не зря говорят учёные люди, что все войны на земле – из-за власти, денег и женщин, а также из-за природных ресурсов и за рынки сбыта. Основной продукцией Афганистана на многие годы станет героин. И его надо куда-то сбывать. В том числе и прежде всего планировали эти бандглавари сбывать оружие и наркотики в Советский Союз, в его южные мусульманские республики.

По сложности проведения боевых операций Куфабское, Джавайское и Вардуджское ущелья станут для пограничников аналогом печально известного для частей 40-й армии Панджшерского ущелья, которое расположено на тех же склонах Гиндукуша, но только с противоположной южной стороны. Оно, также труднопроходимое, и станет очень удобным местом дислокации банд и отрядов самообороны кишлаков и для строительства пещер, баз, складов и штабов. С очень удобным выходом бандитов к столице Афганистана – Кабулу. Именно это, родное ему, ущелье на долгие годы облюбовал «Панджшерский лев», полевой командир афганских моджахедов Ахмад Шах Масуд.

Но не учли кукловоды в Пешаваре и лидеры политических партий в Кабуле, а также главари бандформирований Куфаба, Джавая и всего афганского Горного Бадахшана одну важную деталь: что есть на свете наши палочки-выручалочки – вертолёты Ми-8 и Ми-24. И есть лётчики границы, давно умеющие летать на этих вертолётах в этих высоких горах. Летать выше горных орлов и даже посадки выполнять на этих высотах. И все руководящие офицеры округа, руководители погранвойск и КГБ СССР к этому времени уже однозначно понимали, что единственный способ для нас достать и уничтожить боевиков в этих высоченных и непроходимых горах – только с помощью вертолётов.

***

Задача любого подготовительного этапа операции для авиации – скрытно перевезти и сосредоточить войска, запасы оружия и боеприпасов в исходных районах десантирования. Ещё сложнее на подготовительном этапе задачи пограничной разведки. Надо выявить основные базы противника и выдать предложения руководителям операции: где сосредоточить основные ударные силы для внезапного броска и захвата бандитских баз, пещер, штабов и складов. Но из-за отсутствия точных разведанных порой случались задержки. Однако эти сложные задачи на подготовительном этапе той весенней Куфабской операции 1982 года были успешно решены. И авиацией, и разведкой.

Для авиации эта операция, «Куфаб-весна-82», была интересна ещё и тем, что впервые с вертолётов Ми-8т применялись авиабомбы крупного калибра, 250 и 500 килограммов, сбрасываемые в длинном и извилистом Куфабском ущелье по вскрытым пограничной разведкой и аэрофотосъёмкой опорным пунктам, базам и штабам противника, с замедлением взрывателей от двух до шести часов. Такие «игрушки» сбрасывались вечером, перед заходом солнца, и взрывались ночью через каждые два часа. Эффект эти ночные взрывы имели огромный. На следующее же утро представители властей многих ку-фабских кишлаков, отрядов самообороны и даже бандгрупп приходили в наши подразделения в Нусае, Калай-Куфе и Хоуне с просьбой прекратить «ночные бомбардировки».

И мы через два дня эти «ночные бомбардировки» сразу же прекратили. В обмен на заверения афганских пограничников, старейшин и аксакалов приграничных кишлаков Ку-фаба и Джавая о сотрудничестве с советскими пограничниками и взаимной помощи друг другу. В целом эта операция была проведена без больших потерь с нашей стороны и оценена руководством КГБ СССР весьма положительно. Главные её результаты были в том, что эта серия из десятка внезапных частных операций по всем известным базам и складам бандформирований Куфаба и Джавая как бы объединилась в единое целое действие, которое имело общие цель и эффект: благодаря разведданным, добытым из разных агентурных источников, а также скрытной подготовке, дезинформации, одновременности и внезапности.

В результате неожиданных и мощных авиаударов, коротких десантных операций и рейдов вдоль ущелий уничтожены большие запасы оружия, боеприпасов и наркотиков, которые уже были подготовлены для заброски в Таджикистан и Узбекистан. Лоскутов в ходе этой операции впервые увидел, как горят костры из сотен килограммов героина и гашиша на аэродромах и полигонах, подальше от строений и людей. Запах и дым специфический, противный. Зато понимаешь и сознаёшь, сколько людей спасено от этого дьявольского зелья.

Но был и досадный недостаток в этой во всех отношениях положительной операции, который нигде не упоминается в официальных источниках. И напомнил о нём и задал этот вопрос «по наивности» на подведении итогов этой операции в опергруппе ГУПВ в мае подполковник Лоскутов:

– А где главарь боевиков Куфаба, он же руководитель «Дарвазского фронта»? Где Абдулла Вахоб? Куда он исчез? Почему о нём ни слова нет в донесениях и отчётах об операции из опергруппы округа?

Полковник Кириллов по этому поводу сказал так:

– Зачем портить настроение руководителям нашего ведомства?

«Авось да и пронесёт? – подумали отцы-командиры и начальники в Среднеазиатском округе и на местах. – А может, хозяин Куфаба и на самом деле сгинул? Его все везде ищут, но пока не могут найти».

А главный полевой командир Куфаба, неуловимый Абдулла Вахоб, несмотря на заверения нескольких наших окружных разведчиков, найден не был. Ни среди арестованных, ни среди убитых моджахедов. В Куфабе до середины июня оставалось несколько пограничных подразделений: они вели разведку и прикрывали основные перевалы и тропы. Но и на этот раз ядро бандформирования Абдуллы Вахоба и он сам уцелели. Ушли ночью через пещеры, подземные тоннели и кяризы в верховья Куфаба, а оттуда через перевалы по лазуритной тропе скрылись в Рагской долине.

Через полгода из оперативных источников мы узнаем, что опыт, ум, изворотливость и хитрость Абдуллы Вахоба не имеют предела. Он вышел из кольца блокирования в одном из маленьких куфабских кишлаков, недалеко от кишлака Бахаро, переодевшись в женский наряд. Под паранджой. Среди пятидесяти-шестидесяти досмотренных женщин и детей кишлака, под неусыпным оком представителей ХАДа, афганской службы безопасности. Как и показано в знаменитом советском бестселлере «Белое солнце пустыни».

А к лету или уж точно к осени Абдулла Вахоб обязательно вернётся в свой родной Куфаб с новой бандой набранных им головорезов. Уже через два года афганских событий все пограничные командиры и начальники разного уровня поняли и убедились, что если в Афганистане не убили или не пленили главаря, то банда будет существовать дальше. Он быстро наберёт себе мятежных моджахедов (борцов за веру) или откровенных бандитов всех мастей и политической окраски за деньги, что нередко было одно и то же.

Главный инженер по авиавооружению авиационного отдела ГУПВ полковник Н. Н. Богомолов, фото 1984 г.

Подготовительный этап к Куфабской весенней операции 1982 года был в разгаре. Такая вот Лоскутову тогда запомнилась ситуация. Ходят они втроём с полковником Кирилловым и подполковником Богомоловым по полевому аэродрому Иол от вертолёта к вертолёту. Буквально с секундомерами в руках. И наблюдают, как вяло и долго идёт подготовка стоящих в один ряд на запылённой земле полевого аэродрома восьми вертолётов к повторному боевому вылету.

До сих пор в ушах у Сергея звенит, и помнит он тот каверзный, но корректный вопрос полковника Кириллова:

– Сергей Петрович, скажи ты мне, дилетанту в авиационных вопросах, пожалуйста: так какое у нас всё-таки нормативное время подготовки вертолётов к повторному боевому вылету?

Лоскутов понимает, что у Кириллова отличная память, он прекрасно разбирается в пограничных вопросах и в авиации, знает узаконенные требованиям к вертолётам и что вопрос этот провокационный. И Сергей подробно и терпеливо объясняет:

– В соответствии с действующими нормативами ВВС и приказами начальника погранвойск, подготовка одиночного вертолёта Ми-8т с четырьмя авиабомбами ФАБ-250 составляет сорок минут; авиационного звена из четырёх вертолётов – один час тридцать минут; эскадрильи из трёх звеньев – два часа двадцать минут. Но это при идеальных условиях: при наличии тележек на каждую единицу авиатехники, подготовленного и опытного инженерно-технического состава. При наличии штатных специалистов и нужного количества грузовых машин для погрузки и доставки бомб к вертолётам со склада. При близости складов боеприпасов и аэродрома вылета, при хорошей дороге и погоде.

Ответы Лоскутова явно не успокоили, не удовлетворили полковника Кириллова, потому что практически в это нормативное время наша авиагруппа явно не укладывалась. Он в этот раз впервые, а в будущем ещё несколько раз, прилетая из очередной командировки, поднимал этот не сразу решённый авиаторами вопрос – на различных совещаниях в опергруппе и в авиаотделе ГУПВ. И опять же корректно, но твёрдо укорял лётчиков, что они не укладываются в нормативное время подготовки подразделений вертолётов к повторному боевому вылету. И, естественно, критиковал Лоскутова, что он не контролирует или недостаточно уделяет внимания выполнению этого важного, по его мнению, приказа.

От справедливой критики никуда не денешься. Так оно и было вначале. Не сразу мы стали укладываться в нормативное время подготовки вертолётов к повторным боевым вылетам. Сколько труда и пота было вложено в совершенствование этого процесса – это лучше всех знают инженеры, бортовые техники и оружейники. Ибо именно на оружейниках замыкался конечный результат – время готовности вертолёта к повторному боевому вылету. Мы засекали это время готовности после вкручивания взрывателей в авиабомбы и установки взрывателей на необходимое время замедления. Причём время готовности пары вертолётов, звена или авиагруппы нами засекалось по последнему подготовленному к полёту вертолёту звена или авиагруппы.

Занимался организацией подготовки и снаряжения ракетами и бомбами вертолётов в полевых условиях на аэродроме подскока пограничной комендатуры Иол в операции «Куфаб-весна-82» подполковник Николай Николаевич Богомолов, главный инженер по авиавооружению авиаотдела ГУПВ из Москвы. Он прилетел по просьбе-заявке Лоскутова и Кириллова, по нашему звонку в опергруппу и в авиаотдел главка, когда мы с Кирилловым разобрались и поняли, что местные окружные и эскадрильские (душанбинские) оружейники не способны пока выполнять запланированные

в этой операции задачи. Прилетел он через три дня после нашего прибытия в Иол срочно на рейсовом гражданском самолёте – в Душанбе, а оттуда – сразу на попутном вертолёте в Иол и успел на подготовительный этап этой операции.

Выглядел Богомолов энергичным, уверенным и способным решать все свои сложные инженерные и оружейные задачи. Поджарый, высокий, худощавый. С упрямым и настойчивым уральским характером в достижении поставленной цели. Может пошутить, анекдоты послушать и сам рассказать. Говорит с уральско-московским акцентом, с упором на буквы «о» и «а». Настоящий москвич. При почти десятидневном общении с ним в этой боевой командировке мы все поймём, что он очень работоспособный и творческий авиационный инженер. Трудоголик, способный работать по пятнадцать-шестнадцать часов в сутки и не чурающийся никакой черновой, технарской работы.

Придя с вертолёта на СКП, а потом к нам в гостиницу, он доложил Кириллову о прибытии, молча переоделся в камуфлированный костюм и сразу ушёл на аэродром. Сказал кратко: «Там меня уже ждут». Даже кушать не стал, хотя мы ему предлагали. Ничем не выделялся среди рядовых техников при подготовке вертолётов к боевым полётам. Участвовал и руководил подвозкой бомб и ракет со склада, в подвеске их на вертолёты и в установке взрывателей в бомбы. И все инженеры и техники выполняли его команды беспрекословно. Он и организовал в районе стоянки вертолётов под навесом от палящего солнца официально так и называемую «комнату оружейника». С широким столом в центре для тонкой и ювелирной работы с взрывателями бомб и с мудрёными и сложными деталями пулемётов, прицелов, неуправляемых и управляемых ракет.

С Николаем Богомоловым мы были одногодками и друзьями. Одновременно окончили академии в 1975 году:

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» он – Военную авиационную инженерную имени Жуковского, я – Военно-воздушную имени Гагарина. Знакомы с 1976 года, когда Лоскутов прилетел из Воркуты и переучивался в 12-м Тбилисском учебном авиаполку на вертолёт Ми-8. А майор Богомолов был преподавателем цикла авиационного вооружения в этом полку. Я был примерным учеником и заинтересован в знании всех тонкостей вооружения вертолёта. Переписал себе все его лекции. Точно знал, что скоро всё это пригодится. И кроме лекций и конспектирования теории мы с ним облазили и покрутили все прицелы, фермы подвески, бомбодержатели, таблицы углов прицеливания и уточнили поправки к этим таблицам.

Потом, в октябре 1978 года, была вторая встреча, он приехал в Воркуту уже из Москвы в составе группы обеспечения учебно-методических сборов командиров авиачастей. Лоскутов сразу вспомнил стиль работы Богомолова ещё в заполярной Воркуте на этих сборах. Он тогда тоже начал не с теории и зачётов, а с практического показа. Сначала он сам показал, а потом потребовал от каждого экипажа – самим привезти со склада бомбы и подвесить их под вертолёты. Вставить взрыватели в головное и донное очко каждой бомбы. Помню, как дрожали у меня руки, когда я впервые вставлял взрыватель в учебную бомбу П-50 на аэродроме в Воркуте. Богомолов был на нашем вертолёте, когда я первым из воркутинских штурманов бомбил по учебной цели на полигоне Хальмер-Ю в экипаже генерала Рохлова и уложился в круг с оценкой «хорошо».

И наконец, после перевода Лоскутова штурманом-инспектором в авиационный отдел мы встретились с ним в Москве. И даже сидели три года рядом в одном кабинете штурманской службы. Отличился полковник Богомолов на начальном этапе боевых действий в Афганистане. Именно ему пришлось в срочном порядке формировать службу авиационного

вооружения в пограничных округах и авиачастях погранвойск. Комплектовать, переучивать и готовить оружейников для всех 20 авиачастей для выполнения боевых задач по боевому применению многих ранее не применявшихся в погранвойсках авиационных средств поражения. Лично организовывать, устанавливать и дорабатывать многие виды и варианты вооружения вертолётов и самолётов. Лично принимать участие в расследованиях авиационных происшествий, связанных в том числе и с авиационным вооружением.

Огромная заслуга главного инженера по авиавооружению полковника Николая Богомолова в испытаниях новых видов авиационного вооружения вертолётов, таких как управляемые ракеты «Штурм-В», гранатомёты АГС-17 «Пламя», пушки ГШ-30, съёмные пулемётные и пушечные контейнеры, в постановке минно-взрывных заграждений с вертолётов и некоторых других изделий. Многим офицерам авиаотдела ГУПВ и лётчикам-афганцам пришлось участвовать вместе с Николаем Богомоловым при постановке дымовых завес и минных заграждений, при установке на вертолёты и первых практических стрельбах из гранатомёта АГС-17, а также в первых для авиации погранвойск бомбометаниях крупнокалиберными бомбами ФАБ-250 и ФАБ-500 с вертолётов Ми-8т, да ещё с установкой взрывателей на замедление от двух до шести часов.

А что можно сказать о мощных крупнокалиберных бомбах: ОФАБ-250-270, ФАБ-250 и ФАБ-500? Что под контролем Николая Богомолова перед очередным боевым вылетом я на взрывателях даже время замедления сам установил. И оба взрывателя – в головное и донное очко – в каждую «пятисотку» сам вставил и ввернул. И руки мои уже совсем не дрожали, как когда-то прежде. Выходит, появились опыт и умение.

И со всеми этими задачами главный оружейник авиаотдела пограничного главка Николай Богомолов успешно

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» справился, не допустив ни одного серьёзного нарушения по линии службы авиационного вооружения. Лично участвовал полковник Богомолов в двух десятках крупных боевых операций и во множестве сложных и новых для авиации погранвойск боевых дел, испытаний и нововведений. Но, как это ни прискорбно говорить, за всю Афганскую войну он не был награждён ни одним боевым орденом, хотя, на мой взгляд, в полной мере заслужил этот боевой орден. Точно знаю, что представление на орден Красной Звезды на него писалось, в списках на награждение он был, но, увы, как часто бывало, кем-то из больших начальников из списка его фамилия вычёркивалась.

Полковник Богомолов всегда брал ответственность на себя, действовал грамотно, решительно и хладнокровно, показывая лётчикам, штурманам, бортовым техникам и инженерам-оружейникам, как надо практически действовать в той или иной сложной ситуации. Во многом благодаря его грамотности, умению работать с людьми, трудолюбию и настойчивости авиационные части погранвойск на начальном этапе освоения сложных видов авиационного вооружения и боевого применения авиационных средств поражения с вертолётов не имели серьёзных нарушений, недостатков и происшествий в этом сложном направлении деятельности. Прибыв на передовой аэродром подскока на пограничной комендатуре Иол, полковник Богомолов сразу взял на себя ответственность за задержки с вылетами вертолётов из-за неготовности вертолётов бомбить крупногабаритными бомбами.

Представьте такую ситуацию. Передовой КП и аэродром подскока Иол, 28 апреля 1982 года. Идёт подготовка к весенней операции в Куфабском ущелье. Одиннадцать часов дня, жара уже больше тридцати градусов. Рядом бурлит разлившаяся и вышедшая из берегов горная пограничная река Пяндж. Огромные тёмно-синие горы высятся на той стороне

реки, и частично на той стороне реки видна наша погранзастава Хоун. Ясное сине-голубое небо. Распускающиеся буквально на глазах зелёные листочки на всех кустах и деревьях. Ни ветерочка. Группа генералов и офицеров после совещания выходит из здания комендатуры и не спеша направляется в сторону аэродрома. На аэродроме вдоль взлётной полосы стоит восемь вертолётов, это максимальная вместимость этого полевого аэродрома подскока. Четыре вертолёта готовят к нанесению ракетно-бомбовых ударов.

Одна группа техников и солдат на автомашине занимается доставкой 250- и 500-килограммовых бомб со склада на аэродром. Первая партия бомб в укупорке уже лежит возле вертолётов. Вторая группа офицеров-оружейников во главе с подполковником Богомоловым позади вертолётов сгруппировалась под навесом-тентом, потом там поставят большую палатку, это и есть так называемая комната оружейника. Там стоят уже два широких устойчивых стола, на них – вынутые из заводских коробочек и упаковок взрыватели и наборы инструментов для работы с этими взрывателями, неисправными деталями и предметами вооружения.

С полевого аэродрома хорошо видно, как группа генералов и офицеров вышла из здания комендатуры и по асфальтово-грунтовой дорожке спускается вниз к реке, на полевой аэродром Иол. Группа начальников из Москвы и округа во главе с генерал-лейтенантом Вертелко подошла к палатке оружейников. Богомолов на правах старшего, увидев генерала Вертелко, которого прекрасно знает, громко скомандовал:

– Товарищи офицеры! – И уверенно отрапортовал: – Товарищ генерал-лейтенант, группа авиационного вооружения проводит доставку со склада и расконсервирование бомб и взрывателей, а также тренировку по установке взрывателей с замедлением от двух до шести часов в соответствии с полученным заданием от командира авиагруппы.

Генерал подошёл ближе к Богомолову, улыбнулся, дал команду:

– Вольно. Занимайтесь своими делами. Здравствуй, Николай Николаевич. Быстро ты сюда прилетел. Вошёл в курс дела? Вижу, что уже вник. Но вот офицеры опергруппы ГУПВ и округа имеют к вам лично, товарищ Богомолов, несколько вопросов.

Первый и самый главный вопрос задал полковник Кириллов:

– Почему вы не укладываетесь в нормативное время подготовки вооружения вертолётов даже к первому утреннему боевому вылету, не говоря уже о повторных боевых вылетах?

И полковник Богомолов объяснил представителям опергруппы ГУПВ и руководителям операции причины этих задержек боевых вылетов. Объяснил честно, спокойно и доходчиво:

– Товарищи генералы и товарищи полковники, прошу понять меня правильно. Я и сам впервые как главный инженер по авиационному вооружению авиации погранвойск в полевых условиях делаю сейчас совершенно новую для нашей авиации работу. Подвешиваю 250- и 500-килограммовые бомбы на фермы подвески и держатели вертолётов, а также устанавливаю взрыватели на требуемое и весьма большое время замедления. На два, четыре, шесть и, возможно, максимум на восемь часов в соответствии с вашим заданием. Никто и никогда в нашей авиации это раньше не делал. И одновременно обучаю личный состав группы авиавооружения, показываю оружейникам порядок установки взрывателей на замедление и порядок вворачивания их в донное и головное очко бомбы.

Я подчёркиваю, что спешка, незнание и неумение здесь неуместны. Так как надо в строгой последовательности выполнить не менее двух десятков тонких и обязательных операций. Если у вас есть время и желание, то посмотрите, пожалуйста, как это делается. Но разговаривать, задавать вопросы, курить и шуметь в этой импровизированной комнате оружейника запрещено. Не мной запрещено, а вот этой синей книжицей под названием «Наставление по инженерно-авиационной службе авиации Вооружённых сил СССР».

– С удовольствием посмотрим, товарищ Богомолов, – за всех ответил генерал-лейтенант Вертелко и тут же с улыбкой пошутил: – А тут, случайно, ничего не рванёт?

Генерал Вертелко это хорошо умеет делать: он мастерски может пошутить для разрядки обстановки и налаживания контакта с подчинёнными, а при наличии времени – даже анекдот рассказать.

Богомолов строго и спокойно в ответ:

– Не рванёт, товарищ генерал-лейтенант. Всё у нас под контролем.

И опытные руководители, общевойсковые генералы и полковники тоже с улыбками и шутками плотным кольцом сгрудились вокруг стола оружейника. А потом затаив дыхание в течение двадцати минут во все глаза смотрели, как ювелирно работает Богомолов, главный инженер по авиавооружению, с миниатюрными деталями взрывателей для огромных авиабомб. Он достал из двух разных упаковок два разных по форме и весу взрывателя. Один – в головное очко, другой – в донное очко бомбы. Тщательно протёр их ветошью и положил один слева, другой – справа от себя. По очереди что-то открыл и открутил, что-то взвёл, какие-то кнопки нажал, завёл часы-таймер на нужное время замедления, аккуратно закрутил и закрыл крышками. Что-то записал в журнале и что-то написал на взрывателях чёрным фломастером.

Потом для всех прибывших начальников пояснил:

– Моя задача – показать и научить этому процессу всех офицеров службы авиавооружения воюющих авиачастей из двух округов. Пять раз показать и десятки раз проверить, как они это сами делают. После этого дать им официальные допуски к самостоятельной работе и отдать приказом по части.

Все эти начальники поняли главного оружейника авиации погранвойск правильно. Дело сложное, кропотливое, ювелирное. Тонкое, как и многое на древнем Востоке. И уже не торопили, не подгоняли никого, чем прежде весьма нервировали лётчиков, инженеров, бортовых техников вертолётов и оружейников.

Объяснил Богомолов всем и главную причину задержки, отвечая на вопрос генерала Вертелко:

– Почему в Иоле до сих пор нет тележек для перевозки тяжёлых крупнокалиберных бомб и кранов для их подвески под вертолёты?

– Товарищ генерал-лейтенант, заявка в тыловые органы ГУПВ и ВВС для «воюющих» авиачастей погранвойск на тележки для транспортировки крупнокалиберных авиабомб и на машины со специальными кранами мы в авиаотделе сделали давно, больше года назад. А если их до сих пор нет в округе и на оперативных точках, то это, извините, не наша вина. Не ГУПВ, не КГБ и даже не Главного штаба ВВС, это вина конкретных авиазаводов, на которые отправлены эти заявки.

Но генерал Вертелко не сдавался и не унимался:

– А почему это младших технических специалистов у тебя здесь так мало, что ты привлекаешь личный состав и даже офицеров из нашей комендатуры?

– Группы авиавооружения наших пограничных авиачастей будут дополнительно усилены штатным личным составом. По пять-шесть специалистов в каждую часть. И эти предложения тоже давно от авиаотдела ГУПВ сделаны в орг-мобуправление КГБ. Но и они, к сожалению, до сих пор тоже не введены в штаты. И тоже задержка идёт не по нашей вине.

Но генерал Вертелко, точно закусив удила, не унимался, а напористо и громко, чтобы все слышали, продолжал:

– Что-то не верится мне, товарищ Богомолов, что больше года авиазаводы не могут сделать примитивные тележки и стандартные краны. Тем более что эти штатные средства подготовки самолётов и вертолётов к боевым вылетам должны быть на окружных военных складах в каждой авиадивизии и полку ВВС.

И тогда Николай Николаевич, словно заранее зная и ожидая эти каверзные вопросы, достал из своей папки и показал некоторым особо любопытным генералам и полковникам копии этих документов, отправленных в высокие инстанции ещё более года назад, с печатями, датами и подписями всевозможных высоких пограничных начальников, вплоть до начальника авиаотдела ГУПВ генерала Рохлова и начальника погранвойск генерала армии Матросова, а также главного инженера ВВС и ответственных лиц в Министерстве авиационной промышленности.

Это было сделано настолько убедительно и по-чиновничьи профессионально объяснены причины этих задержек, что вопросов ему уже никто не задавал. Даже генерал Вер-телко выдохся.

А полковник Кириллов тогда попросил Богомолова сделать нам копии этих документов. И по прилёте в Москву мы с ним подключились к пробиванию чиновников разных министерств и ведомств для ускорения поставок нам необходимых авиационно-технических средств.

Потом группа генералов и офицеров обошла вокруг двух вертолётов, под которыми уже были подвешены по две 500-килограммовых бомбы, уважительно посмотрев и даже погладив огромные бомбы руками. Некоторые даже потом отстали и сфотографировались на фоне подвешенных на бомбодержатели «пятисоток».

***

А действовал полковник Николай Богомолов при подготовке крупногабаритных бомб грамотно, решительно и хладнокровно. Он десятки раз лично показывал лётчикам, штурманам, борттехникам и инженерам-оружейникам, как надо вынимать взрыватели из упаковки, тщательно протирать их от заводской смазки, поочерёдно вкручивать взрыватели в донное и головное очко бомбы, устанавливать время их замедления. Как грамотно действовать в той или иной усложнённой и нештатной ситуации. Во многом благодаря его грамотности, выдержке, умению работать с людьми авиачасти погранвойск не имели серьёзных нарушений при подготовке бомб к применению, особенно на начальном этапе освоения сложных видов авиавооружения и способов боевого применения средств поражения.

Опять, как и пять лет назад в Воркуте, именно под руководством Богомолова подполковник Лоскутов в этой командировке в Иоле перед боевыми вылетами впервые сам устанавливал и потом контролировал у экипажей установку взрывателей двухсотпятидесяти- и пятьсоткилограммовых бомб на замедление от двух до шести часов. Также вместе с Богомоловым на борту вертолёта Ми-8 Сергей выполнил десять боевых вылетов и двенадцать бомбометаний по высокогорным пещерам Куфабского ущелья в этой операции.

В память Лоскутова чётко врезался процесс установки на вертолёт и испытаний в воздухе гранатомётов АГС-17 «Пламя». Установить их надо было в проёмы сдвижных дверей грузовой кабины вертолётов Ми-8т, а привезли их в Иол в заводской смазке и упаковочных деревянных ящиках. И мы под руководством полковника Богомолова установили пару гранатомётов на вертолёт командира авиагруппы Мусаева и решили сами испытать их в воздухе.

Дело в том, что при стрельбе гранатами из АГС-17 по реальным целям – опорным пунктам бандитов в горах – мы оба вначале даже не защищали свои уши от мощных звуковых децибелов. Нас интересовал процесс прицеливания, где уже стоят и где надо было ещё поставить ограничения и упоры. Чтобы случайно самим лётчикам не прострелить винты, детали и узлы своих вертолётов, несмотря на то что гром и грохот в грузовой кабине стоял как возле иерихонской трубы. Уши и даже нос закладывало нам надолго. Глаза слезились от мощных выхлопов дыма в грузовой кабине. Запах пороха был ужасный, концентрированный. И голова болела. После таких полётов мы несколько суток ходили, не слыша нормальной речи, разговаривали на повышенных тонах. После трёх-четырёх дней таких полётов мы всё же нашли в экипажах шлемофоны и заткнули уши ватой. Звук от гранатомётов стал терпимее, но тонкость слуха мы тогда себе точно подсадили.

Также с Николаем Богомоловым, но уже несколько позже Лоскутов принимал участие в испытаниях и практическом опробовании новых для авиации погранвойск видов авиавооружения вертолётов, таких как управляемые ракеты «Штурм-В» и пушки ГШ-30 с вертолёта Ми-24п; съёмных пулемётных и пушечных контейнеров, а также в постановке минных заграждений и дымовой завесы с вертолётов. И некоторых других изделий.

Но дотошный и строгий полковник Кириллов даже при хорошо подготовленной и потом удачно проведённой операции нашёл недостатки и в работе авиации. И при подготовке, и при проведении. Дело в том, что для подвески

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» тяжёлых 250- и 500-килограммовых авиабомб в Иоле требовалось большое количество специальных тележек для перевозки бомб или для подвоза их на машинах, но тогда нужны были специальные краны для снятия-поднятия с машин и их подвески на бомбодержатели. А в то время в авиагруппе, базировавшейся на богом забытой пограничной комендатуре Иол, у нас были всего две лёгкие исправные тележки. Да и склад боеприпасов находился далеко от посадочной площадки. Как положено по инструкции, не менее одного километра. То есть со склада на площадку бомбы надо было ещё привезти на грузовиках и перегрузить на тележки. Естественно, время подготовки авиагруппы к боевому вылету надолго затягивалось. Чтобы уложиться вовремя и выполнить задачу, пришлось вылетать вначале звеном, а затем только парами вертолётов. И подвешивать не по четыре бомбы, а по две. Причём кроме лётчиков и техников привлекая для этого весь личный состав комендатуры, даже офицеров.

***

30 апреля 1982 года. Смена главковских команд или бригад подготовительного и основного этапов операции «Куфаб-весна-82» произошла в Московском погранотряде. Нежданно-негаданно для группы полковника Кириллова. После совместного совещания и доклада заместителей руководителя операции и начальников погранотрядов о готовности частей и подразделений округа к этой боевой операции. Вот после этого совещания генерал армии Матросов и дал внезапную команду:

– Полковнику Кириллову со своей группой завтра утром на нашем же самолёте улетать в Москву. Нечего здесь им больше делать. Они своё дело в подготовке операции уже сделали. Нас и так здесь много. Кто-то же должен наши

донесения в центре принимать и председателю КГБ для докладов готовить.

Интересной оказалась в эту командировку одна встреча, благодаря которой подполковника Лоскутова тоже неожиданно отправили в отпуск летом. После окончания совещания с генералом армии Матросовым в Московском погранотряде к нашей группе, уже получившей задачу и готовившейся к перелёту в Душанбе на вертолёте и далее на самолёте в Москву, подошёл начальник Пянджского погранотряда подполковник Юрий Васильевич Романов. Поздоровался и задал вопрос:

– Сергей Петрович, как твоё здоровье после той вынужденной посадки под Талуканом? В госпиталь ты так и не полетел? И ранение своё у докторов не зафиксировал?

– Спасибо, Юрий Васильевич, здоровье неважное. Спать совсем перестал, сны цветные стал видеть, а во сне ангелом в небесах летаю, – вначале отшутился Лоскутов. – Да и ранение не зафиксировал. Сами понимаете, не до него мне тогда было.

Но в наш разговор внезапно активно включился полковник Кириллов, стоявший рядом. Задал с десяток наводящих вопросов Романову, выяснил все интересовавшие его детали и обстоятельства того самого, месячной давности, неудачного боевого полёта вертолёта Ми-24 Лоскутова с капитаном Филясовым под Талуканом, где нас сбили и мы вынужденно сели на пыльную горную дорогу.

А в самолёте на обратном пути в Москву полковник Кириллов и из Сергея тоже буквально выпотрошил всю интересовавшую его информацию о том боевом вылете. И выяснил или зацепил, что Лоскутов прилично ударился головой о прицел. И что шрам виден, и голова у него до сих пор побаливает. Он даже ощупал и осмотрел мои заживающие раны. И, подумав немного, неожиданно тут же, в самолёте, Кириллов предложил:

– Сергей Петрович, тебе же надо хорошо отдохнуть, расслабиться и забыть про все полёты: и во сне, и наяву. Предлагаю со следующего понедельника пойти в отпуск. Путёвку в любой санаторий или дом отдыха с семьёй я тебе гарантирую. А потом ты нам очень будешь нужен на летних и осенних Куфабских операциях. Если не пойдёшь в отпуск сейчас, то обещаю только в декабре, а то и в январе. Мы с Карповым этот вопрос уже дважды обсуждали. И с Матросовым наш план отпусков офицеров опергруппы ГУПВ согласовали. Так что сам выбирай.

Та самая бомба с сюрпризом на ферме-подвески вертолёта, с установкой взрывателей через четыре-шесть часов, в донное и головное очко которой устанавливал взрыватели лично автор, под контролем «Бога войны» моего друга Николая Богомолова на комендатуре Иол в апреле 1982 г.

Лоскутов выбрал лето, май-июнь. В интересах семьи. Куда поедешь, если у нас в семье совсем недавно, в октябре 1980 года, родилась долгожданная дочь Алёнка и ей всего-то полтора годика. Поэтому в этом отпуске мы целый месяц жили в деревне под Москвой, на даче соседей по лестничной площадке нашей съёмной квартиры. Ходили за грибами, только-только пошли лисички и белые, а также за ягодами, земляникой и малиной, собирали на участке смородину. Ловили с сыном в пруду карасей, а жена жарила их нам целыми сковородками. Косили траву и боролись с одуванчиками на участке до седьмого пота. Думаю, что благодаря ежедневной физической работе и походам по окрестным лесам и полянам за грибами и ягодами я и поправил своё пошатнувшееся здоровье.

В Афганистане в восемьдесят втором всё сильнее и сильнее нарастали тупиковые противоречия и вооружённые конфликты. И в центре, и на всех границах этой древней центральноазиатской страны. К великому сожалению, части и соединения Ограниченного контингента советских войск основательно ввязались в вооружённую борьбу на стороне правительства Бабрака Кармаля против так называемых властями Афганистана незаконных вооружённых формирований системной оппозиции. Пограничники по просьбе центральных и местных властей тоже стали помогать местным органам народной власти в борьбе с незаконными формированиями и в оказании гуманитарной помощи голодавшему населению кишлаков приграничного Афганистана. Сотни рейсов с мешками муки и риса, с палатками, тёплой одеждой и медикаментами выполнили лётчики границы в приграничные кишлаки за «речкой» в это время.

А офицеры авиаотдела ГУПВ, в том числе до перевода в опергруппу и подполковник Лоскутов, ничего толком о стремительно развивавшихся событиях в Афганистане и не знали. Летали в командировки по всем границам страны. И только попав в Среднюю Азию, Казахстан и Афганистан, видели и понимали, что события в этой стране разворачиваются в сторону непримиримой и жестокой гражданской войны.

Известно, что из авиационного отдела пограничного главка до января 1982 года к афганским секретным делам особым приказом начальника войск были допущены только начальник отдела и два его заместителя: Рохлов, Евдокимов и Зносок. Остальные офицеры выполняли исключительно разовые поручения и получали информацию в меру их служебных обязанностей и компетенции. Так было заведено начальником погранвойск генералом армии Матросовым и для всех других отделов и управлений главка.

Это требование ложилось двойной нагрузкой на руководителей отдела. За двумя десятками авиачастей вдоль всех границ надо отследить, да ещё и из Средней Азии и Казахстана не вылезать. Владеть обстановкой по Афганистану по полной программе. Участвовать в планировании, подготовке и проведении пограничных и специальных операций. Проверять и давать допуски лётному составу. Комплектовать авиачасти и авиагруппы. Расследовать авиационные происшествия. Присутствовать на всех совещаниях в главке по Афганистану и на переговорах начальника погранвойск с руководителями операций в комнате узла спецсвязи главка. Ни одна пограничная операция не начиналась без подписи начальника авиаотдела ГУПВ на карте или плане руководителя операции. Так ребром поставил этот вопрос Матросов.

Да ещё требовалось, чтобы постоянно кто-то из них двоих, начальник отдела Рохлов или его заместитель Евдокимов, были в своём кабинете, на телефонах, для решения всё увеличивающихся текущих авиационных задач и проблем на афганской границе. Выкручивались они как могли. Но часто в командировках одновременно были оба, и Рохлов, и Евдокимов, но в разных местах огромной государственной границы СССР. Оставляли вместо себя заместителя по инженерно-авиационной службе полковника Зноска или внештатного начальника штаба авиаотдела полковника Кунаева.

А летать начальнику авиаотдела ГУПВ в авиачасти афганской границы и в Афганистан приходилось часто и много. Генерал Рохлов ежемесячно, а в некоторые месяцы и по два раза летал в Среднюю Азию и Казахстан. И на своих самолётах, и на рейсовых самолётах «Аэрофлота». И вместе с начальником войск Матросовым и его заместителем генералом Вертелко, и самостоятельно во главе группы своих офицеров-лётчиков. Он участвовал во всех крупных

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» и значимых операциях начального периода боевых действий на севере Афганистана, но на разных этапах: подготовительном, основном, заключительном. Это «Горы-весна-80» с Московского и Калай-Хумба, «Крыша-80» с Хорога и Мургаба, «Осень-горы-80», «Куфаб-81» с Иола, «Каньон-81» с Пянджа, «Куфаб-весна-82» с Иола и Калай-Хумба и некоторые другие, так называемые частные или отрядные операции.

И всегда генерал Рохлов что-нибудь совершенствовал и предлагал для улучшения действий авиачастей. Так, после операции «Осень-горы-80» ему стало ясно, что существующими штатами 4-й Марыйской отдельной авиаэскадрильи, даже после усиления её двумя штатными авиазвеньями вертолётов, мы не способны были эффективно решать поставленные боевые задачи. Вертолётов и подготовленных горных экипажей катастрофически не хватало. Именно в этот период генерал Рохлов принимает решение, выходит с предложением на Матросова и впервые дополнительно усиливает 4-ю Марыйскую отдельную авиаэскадрилью Среднеазиатского округа шестью опытными горными командирами экипажей из двух соседних, Восточного и Закавказского, погранокругов: Николая Мизина, Виктора Захарова, Сергея Кузьмичёва, Николая Левина, Виктора Пикина, Виктора Лазарева. Эти опытные экипажи весьма ощутимо усилили авиационную группировку в Среднеазиатском округе в конце 1980-го и в 1981 году.

Кроме различного рода командирских и организационных мероприятий, неизбежно решаемых в ходе любой боевой операции, генерал Рохлов принимал активное участие в выполнении плановых боевых полётов. В летней операции «Рустакская зона – 81» с основным составом своего московского экипажа: Рохлов, Лоскутов, Махов, Богомолов – выполнялись боевые полёты на вертолёте Ми-24в с целью углублённого освоения боевого применения авиационного вооружения с этого боевого вертолёта. И в то

же время при нанесении авиационных ударов мы работали по плану командира авиационной группы, командира 4-й Марыйской отдельной эскадрильи подполковника Бориса Захарова.

С единственной разницей в том, что нашими целями впервые были не мишени на авиационном полигоне, а реальные цели. В виде пещер и сложенных из камней опорных пунктов, построенных и строящихся базовых лагерей и штабов бандформирований на перевалах и на склонах в верховьях Ку-фабского и Джавайского ущелий. И как-то мы быстро и незаметно перешли от полигонной методики к боевой практике. Жизнь заставила. Знали точно, что местных жителей на высоте 3500–4000 метров нет. Там могут быть только боевики, их пещеры и засады. Как и все экипажи, мы тоже сразу реагировали на выстрелы и очереди из этих пещер и засад и мгновенно пускали туда ракеты и стреляли из пулемётов.

Летали мы за «речку» уже только парами. Ведомыми в нашей паре были самые опытные лётчики: майоры Шагалеев или Мусаев. Уже в это время генерал Рохлов заметил, что по первому вертолёту мятежники огонь не открывали. Знали, что со второго, ведомого, отлично видно, откуда бьют. Можно нарваться на мощный прицельный ответный огонь. Поэтому били обычно по второй паре или по второму вертолёту в паре. Боевики быстро разобрались, что ведомый первой пары – всегда очень подготовленный воин, быстрый и меткий стрелок, с мгновенной ответной реакцией на любой выстрел по ведущему.

Это личное наблюдение и предложение генерала Рохлова Лоскутов записал в обзор по боевым действиям авиации погранвойск в Афганистане за 1982 год. Также со слов генерала Рохлова записал: «Работа в паре вертолётов – это не прихоть командиров и начальников, а жёсткая необходимость войны. Защищать и беречь ведущего – главная задача ведомого экипажа».

Недостатки у нас поначалу тоже были, но мы их старались устранить. Суть этих недостатков – часто не хватало НУРСов и патронов пулемётов у ведомых экипажей, а боевики прослушивали эфир на наших частотах и знали из радиообмена экипажей, что ведомый уже без патронов. Вот тут они сразу и очень быстро выползали из всех нор и дыр своих укрытий и безнаказанно усиливали огонь по вертолётам.

***

10 апреля восемьдесят второго опергруппа Среднеазиатского округа под командованием начальника опергруппы округа полковника Борисова уже проводила силовую разведку одной из пещер высокогорного района Куфаба. Отреагировали пограничники вроде бы на достоверную информацию, будто там находится главарь банды Абдулла Вахоб со своими заместителями и охраной. Направили туда сводный отряд афганских военных и ополченцев. Отряд этот попал в хорошо подготовленную засаду и задачу не выполнил. Потерял при этом тридцать два человека убитыми и десять – захваченными в плен. Поэтому генералы Матросов и Вертелко, как и весной прошлого, 1981 года, спланировали специально вылететь в Московский погран-отряд на передовой КП опергруппы округа, чтобы на месте лично оценить ситуацию и подготовку к весенней операции «Куфаб-весна-82».

Ещё в середине апреля советские пограничные десантные подразделения вместе с афганскими ополченцами «внезапно» высадились там, где надеялись найти мятежников Вахоба, у кишлаков их постоянного проживания: Дарваза и Дурандж в Куфабском ущелье, а также Муштив и Даргак в одном из боковых ущелий, или притоков, Джавайского ущелья – Дарай-Сабз. Но ни Вахоба, ни отрядов боевиков там не оказалось. Ушли ночью в верховья Куфаба или Джа-вая. А может, ещё дальше и выше, к ледникам. И, как бестелесные духи, растворились в горах. Стало ясно, что они нас уже ждали, заранее всё знали и сменили дислокацию за два дня до нашего «внезапного» начала операции. Ушли на другие, запасные базы, рассредоточились, залегли и притаились на дальних базах, в глубоких пещерах и кяризах.

Руководство погранвойск и КГБ СССР в Москве этой операции придавало большое значение. Весной 1982 года все бандформирования Куфаба, Джавая, Кашдары, Рага и Варду-джа после зимы заметно активизировались вдоль всей нашей границы. После нескольких перехватов радиопереговоров ку-фабских бандформирований с Пакистаном на английском языке стало понятно, что местными куфабскими боевиками управляют опытные иностранные советники из единого центра, расположенного в верховьях Куфаба, на вотчине Абдуллы Вахоба, в пещерах бывших лазуритных шахт.

Надо было срочно и во что бы то ни стало найти эти центр, штаб, базы, пещеры и ликвидировать их. На эту важную операцию прилетело всё московское пограничное начальство: Матросов, Вертелко, Карпов с офицерами опергруппы, начальники управлений и отделов ГУПВ и начальник войск Среднеазиатского погранокруга генерал Згерский со своим штабом и опергруппой. Генералов было около десятка, и полковников – не меньше. Такого нашествия больших чинов в скромные таджикские погранотряды Московский и Пянджский с момента своего возникновения с тридцатых годов ещё не видывали. Там прилёт одного генерала в год был редким событием. А тут их больше десяти понаехало, да ещё во главе с начальником погранвойск. Операция из самой обычной, частной или отрядной неожиданно сразу превратилась в главковскую, управляемую из центра.

***

Весенняя операция «Куфаб-82» интересна и показательна ещё и тем, что командиром авиагруппы на основном этапе в этой важной операции внезапно оказался сам генерал Рохлов. Он прилетел 24 апреля в Среднеазиатский округ и три дня отработал в 17-м Марыйском полку и в 23-й Душанбинской отдельной эскадрилье. А к исходу 27 апреля был уже в Московском погранотряде, где и получил команду от генерала армии Матросова – возглавить авиагруппу вертолётов в предстоящей операции. И прилетит он домой в Москву только 4 июня. Сорок суток отвоевал генерал Рохлов, каждый день в среднем по два боевых вылета выполнял во главе авиагруппы из 20 вертолётов…

28 апреля 1982 года. Аэродром в Московском погран-отряде. В пограничной службе и в лётной работе с началом афганских событий у генерала Рохлова в этот период далеко не всё было романтично, легко и гладко. Иногда жизнь преподносила такие сюрпризы, что не обрадуешься. Каждый месяц – одно задание сложнее другого, а их череда идёт как на замедленной киноплёнке, всё сложнее и неожиданней. Участие в операциях «Горы-80» в феврале 1980го и «Крыша-80» из Хорога и Ишкашима в мае 1980 года. Переучивание в Липецке, Воронеже на боевой вертолёт Ми-24в в июне – июле того же года. Обеспечение безопасности проведения «Олимпиады-80» в июле – августе. Высадка пограничного десанта на заставу Нагурскую архипелага Земля Франца-Иосифа летом 1981 года. Расследование действий авиагруппы в неудачной операции «Каньон-81» в ноябре 1981 года. Командировки в Восточный погран-округ, в Хорог, Лянгар и Гульхану в феврале – марте 1982 года, по две-три командировки ежегодно. Ввод СБО и мо-томангрупп погранвойск в северные районы Афганистана в январе – феврале 1982 года. И везде генерал Рохлов устранял недостатки и был впереди «на лихом коне» – вертолёте.

Вот и в эту очередную весеннюю командировку в операции «Куфаб-весна-82» в апреле – мае в Московском погранотряде сложилась неприглядная нештатная ситуация с авиационной группой. Именно генералу Рохлову и пришлось лично возглавить авиагруппу «Иол» в ходе всего основного этапа этой сложной боевой операции, продлившейся сорок дней.

А ситуация и обстановка в авиации Среднеазиатского округа тогда действительно сложились очень даже непростые. Командир 17-го Марыйского авиаполка подполковник Бандурин был не готов возглавить авиагруппу в горах, он там ещё ни разу не летал. Командира 23-й Душанбинской эскадрильи подполковника Шагалеева внезапно отправили догуливать отпуск ещё за прошлый год, и он улетел с семьёй на родину. Майор Мусаев остался врио командира части за Шагалеева в Душанбе. И командиром авиагруппы начальник войск округа генерал Згерский утвердил заместителя командира 17-го Марыйского авиаполка майора Сергея Булатова, недавно окончившего Военно-воздушную академию и только что начавшего освоение полётов на высокогорные площадки.

По авиационному направлению в организации боевых полётов вертолётов ещё в подготовительный период и сразу по прибытии группы генералов из Москвы выявилось много недостатков. Малый, явно недостаточный состав авиагруппы. В авиагруппе на 28 апреля было всего восемь вертолётов. Для высадки двух сводных боевых отрядов по 60 человек в горах этого недостаточно. Слабый уровень подготовки лётчиков в составе этих восьми экипажей: три командира вертолётов были лётчиками третьего класса. То есть практически не допущенными к высадке десантов в горах. Слабое руководство авиагруппой в лице заместителя командира по лётной подготовке 4-й Марыйской отдельной эскадрильи майора Сергея Булатова. Было слабым, а местами даже очень плохим тыловое и инженерно-авиационное обеспечение полётов.

Видя эти недостатки, с целью их немедленного исправления генерал армии Матросов приказал генералу Рохлову лично возглавить руководство авиагруппой в этой важной боевой операции, находившейся на контроле председателя КГБ СССР.

Генерал Рохлов, ни капли не раздумывая, принял руководство авиагруппой. Энергично взялся за дело и в итоге переломил ход событий в лучшую сторону. Усилил авиагруппу опытными экипажами и вертолётами из двух ближайших соседних округов: Алма-Аты и Тбилиси. Через два дня в авиагруппе было уже двадцать вертолётов: четырнадцать горных экипажей Ми-8 и шесть боевых Ми-24. Усилил инженерноавиационные и тыловые службы опытными руководителями. Он заметно подтянул дисциплину среди лётчиков. Ввёл обязательные вечернее и утреннее построения лётного состава, постановку задачи на все групповые вылеты. Проводил разборы полётов лётчиков и действий обеспечивающих подразделений. Постоянно присутствовал на всех совещаниях в опергруппе округа. Сам принимал решения на боевые вылеты. И стал ведущим авиагруппы во всех групповых полётах.

Основной этап этой операции в Куфабском ущелье проводился с Московского погранотряда и с той же пограничной комендатуры Иол со 2 по 18 мая восемьдесят второго. Как и ровно год назад, опять прибыло в округ всё руководство погранвойск, чтобы на месте оценить ситуацию и подготовку к операции. Руководил операцией начальник погранвойск генерал армии Матросов, прибывший для этой цели со своей командой на втором рейсе этого же флагманского самолёта Ту-134 в Душанбе. А затем они перелетели на вертолёте в Московский погранотряд. С Матросовым на командном пункте этого отряда постоянно находились начальник

17. Дебют генерала Рохлова опергруппы главка генерал Карпов и начальник войск округа генерал Згерский.

На передовом командном пункте, давно оборудованном в районе местного аэропорта для самолётов Ан-2 на базе пограничной комендатуры «Иол», постоянно присутствовал первый заместитель начальника погранвойск генерал-лейтенант Вертелко. И вместе с ним там периодически находился, руководил авиагруппой и участвовал в боевых полётах начальник авиации генерал-майор Рохлов. На базовом аэродроме Московский, полевом аэродроме в Иоле и временно и частично на площадке подскока погранзаставы Ро-хак базировалась и оттуда работала авиагруппа из 20 вертолётов под командованием генерала Рохлова. Заместителями у него были зам по лётной подготовке Душанбинской эскадрильи майор Мусаев и заместитель по инженерно-авиационной службе майор Журавлёв.

После осенних неудач восемьдесят первого года в Куфаб-ском ущелье, в районе кишлака Сайдан, в ущелье Сеаб-Дашт, руководство погранвойск планировало и разрабатывало новую операцию. Типа операции возмездия – конкретно против бандгруппы Абдуллы Вахоба в Куфабе и Джавае. Инициатива в проведении операции исходила из центра. И тому были важные причины. Во-первых, известный в этой главной зоне горного Дарваза главарь Абдулла Вахоб не только сохранил после первых боевых пограничных операций костяк своего формирования, но и значительно активизировался и расширился. Увеличил количество банд и число вооружённых моджахедов в них. Во-вторых, психологический фактор играл немалую роль – надо было показать, кто в этом районе хозяин.

Ракетно-бомбовые удары с вертолётов и высадка десантно-штурмовых групп в основной период операции осуществлялись ежедневно и внезапно в разных районах высокогорья Дарваза по известным и уже доразведанным нами базам

и опорным пунктам противника. Это пещеры и гроты, а также обложенные камнями огневые точки – «склепы» между кишлаками Даргак, Муштив, Мадут, Сайдан, Карнив, Чашмда-ра, Навабад, Сари-Пуль.

2 мая 1982 года в операции «Горы-весна-82» наступил кульминационный момент и начался основной период. К этому времени появились свежие данные разведки о нахождении банды Вахоба в верховьях Куфаба. С восходом солнца в первом боевом вылете авиагруппой из 10 боевых вертолётов под командованием генерала Рохлова был нанесён массированный бомбовый удар по пещерам, огневым точкам и засадам укрепрайона моджахедов на склоне горы, находящейся в десяти километрах от кишлака Муштив в ущелье Дарай-Сабз. Базового ущелья и кишлака хозяина Куфаба Абдуллы Вахоба, расположенного рядом с вечными ледниками и бывшими лазуритными шахтами. Вертолёты следовали в едином строю колонной звеньев и пар. Колонну возглавлял генерал-майор Рохлов. И лётчики не подвели своего командующего. Отбомбились на отлично, хотя и прилетели три экипажа с дырками в вертолётах от ответного огня засад ДШК.

Во втором и третьем боевых вылетах 12 вертолётами Ми-8 были высажены четыре десантно-штурмовые погранзаставы вокруг укрепрайона, пещер и складов бывших лазуритных шахт. Три дня проводилась чистка пещер и поиски главаря боевиков. Уничтожено 73 боевика, взято в плен 38. Решением руководителя операции склады оружия и жилые пещеры боевиков были взорваны. Но главарь моджахедов Куфаба Абдулла Вахоб в очередной раз растворился в горах и пещерах, как бестелесный дух.

Именно в этой операции генерал Рохлов повторно заметил интересную особенность. Он настоял на том, чтобы эту его мысль внесли в опыт боевых действий авиации за 1982 год. По первой паре авиагруппы местные бандиты огонь не открывали. Скорее всего, знали, что второй паре отлично видно, откуда они стреляют, и можно нарваться на прицельный и мощный ответный огонь. Поэтому били обычно по второй, а то и по третьей паре авиагруппы. Точно так же не стреляли они и по первому вертолёту пары. Бандиты быстро разобрались, что ведомый пары – очень подготовленный воин. Он защищает командира авиагруппы или пары в бою. Быстрый, вёрткий, меткий и моментально реагирует на вспышки огня с земли. И лучше под его очереди не подставляться. Бьёт он без промаха. Ведомыми-то у генерала Рохлова в той операции всегда были майор Мусаев или капитан Павленко. А это не только отличные, опытные лётчики, но и меткие стрелки, настоящие снайперы. Николай Алексеевич тогда ещё в воздухе подумал: «Значит, и внизу такие же меткие стрелки Вахоба, которые прошли подготовку в Пакистане. Иначе откуда бы у них такое знание нашей тактики и вооружения вертолётов?»

***

Эффект от жёсткого контроля и постоянного ручного управления за всеми процессами при подготовке и в ходе боевых полётов не замедлил сказаться. Все боевые задачи авиацией в операции «Куфаб-весна-82» были успешно выполнены. Бандитские базы, базовые пещеры и укреплённые пункты боевиков в Куфабском и Джавайском ущельях ликвидированы. На что генерал армии Матросов на разборе и подведении итогов операции в округе заметил:

– Вот видите, товарищ Рохлов, когда вы захотите, то, оказывается, всё можете сделать. И опытных лётчиков сразу нашли. В облаках, ночью даже и над горами летали. И инженеров хороших, и тыловиков грамотных нашли. И вертолёты у вас как из-под земли появились. И даже топливозаправщики с тележками для подвески бомб нашлись. Да и лётчики,

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» оказывается, у вас могут быть по-военному дисциплинированными. Даже в строю стоять могут при получении боевой задачи.

Это были и похвала, и тонкая и дипломатичная критика деятельности авиации округа в присутствии подчинённых. А значит, критика и начальника авиации погранвойск – тоже. Хорошо зная дипломатичность Матросова, пограничные генералы поняли это именно так. Вместо оправданий генерал Рохлов кратко и взвешенно высказал своё мнение по неотложным проблемам:

– Опытных горных лётчиков и авиационных командиров с боевым опытом из-за границы мы ниоткуда не «выпишем», товарищ генерал армии. Значит, нам надо их самим готовить и вводить в штаты воюющих погранокругов учебные авиационные подразделения. Пора увеличивать авиацию округа до требуемого количества. Формировать крупные, по штату, как и в армейской авиации, авиационные полки, а не собирать в авральном порядке экипажи и вертолёты на каждую боевую операцию из соседних погранокругов и авиачастей.

Генерал армии Матросов в ответ спокойно сказал:

– Жду ваших предложений по расширению авиации в Среднеазиатском погранокруге.

– Есть, товарищ генерал армии. По прилёте в Москву документы и предложения будут представлены.

Так уже через полгода созданный приказом председателя КГБ СССР от 16 ноября 1981 года 17-й отдельный авиаполк был усилен двумя звеньями вертолётов Ми-8. И начала активнее комплектоваться и строиться новая 23-я отдельная эскадрилья в городе Душанбе, ровно год назад введённая приказом КГБ от 13 апреля 1981 года. В результате количество экипажей и авиатехники в Среднеазиатском округе увеличилось в пять раз, с 14 штатных единиц в 1980 году до 70 единиц в начале 1983 года.

Командующий авиацией погранвойск КГБ СССР генерал-лейтенант Н. А. Рохлов, фото 1991 г.

Информация для размышлений. Основной период операции «Куфаб-весна-82» длился семнадцать дней. Авиагруппой из 20 вертолётов было выполнено 1060 полётов, из них 822 боевых вылета, нанесено 16 авиаударов. Израсходовано 128 бомб разного калибра, 3017 неуправляемых ракет, 5000 снарядов и пулемётных патронов. Десантировано 2129 человек и перевезено 164 тонны грузов. Уничтожено 250 моджахедов, девять опорных пунктов, три склада боеприпасов, два ДШК. Захвачено 260 килограммов наркотических средств: гашиша и героина.

В отчёте о проведении этой операции было справедливо записано, что «…командование погранвойск своевременно упредило действия незаконных вооружённых формирований на севере Афганистана, на Дарвазе, в весенний

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» период 1982 года. Была сорвана планируемая боевиками акция по переправке оружия и наркотиков в Таджикистан». При зачистке кишлаков, базовых лагерей, пещер и складов с оружием и наркотиками в заключительный период было дополнительно уничтожено ещё около шестидесяти мятежников, задержано более восьмидесяти человек, изъято большое количество оружия и боеприпасов, разрушено более 15 схронов и складов с оружием в кяризах и пещерах. Погибли четыре пограничника: опять попали в засаду в ущелье при пешем марше.

Экипаж командира звена вертолётов капитана П. Д. Вотинцева 23 июня 1982 г. умудрился единственной «бомбой удачи» попасть в главный склад боеприпасов боевиков на бугре Айханым и взорвать его

Вотинцев Павел Дмитриевич, начальник отдельного учебного авиационного центра ФПС России, полковник (1993), лётчик-снайпер, заслуженный военный лётчик РФ (24.04.1998). Родился в 1954 году в селе Большая Сосновка Пермской области. Окончил Сызранское высшее военное авиационное училище лётчиков в 1976-м, Военно-воздушную академию имени Ю. А. Гагарина в 1989 году. Службу проходил на должностях: командир вертолёта и командир звена вертолётов в 21-й оаэ ПВ (г. Магадан) с 1976 по 1984 год; заместитель командира эскадрильи в 23-м оап (г. Душанбе) с 1984 по 1986 год; заместитель командира 12-го оуап погранвойск КГБ СССР (г. Тбилиси) с 1989 по 1992 год; начальник 1-го отдельного учебного авиацентра ФПС России (ст. Кочубеевская Ставропольского края) с 1992 по 2005 год; командир 12-го оап ФСБ России (г. Ставрополь) с 2005 по 2009 год.

Внёс важный вклад в охрану и защиту государственной границы СССР и России, в развитие авиации пограничных войск. Общий налёт на пяти типах вертолётов – более 7000 часов. Участник боевых действий в Афганистане, имеет более 1000 боевых вылетов. В качестве командира экипажа вертолёта участвовал более чем в 15 пограничных боевых операциях против афганских незаконных вооружённых формирований. Спас жизнь более ста раненым пограничникам и членам экипажей. Отличился 23 июня 1982 года при нанесении авиационного удара по пещерам незаконных вооружённых формирований в Афганистане, в районе базового лагеря боевиков Айханым, южнее Дашти-Калы. В результате точного попадания взорвался большой склад боеприпасов, который уничтожил более шестидесяти бандитов и огромные запасы оружия и боеприпасов. Всего было задержано, профильтровано и обезврежено более ста пятидесяти боевиков, готовившихся к нападению на мост Дружбы. А главное – была вскрыта и поэтапно уничтожена огромная сеть баз и пещер по подготовке операции северных афганских боевиков радикальной парти ИПА по уничтожению главного моста Дружбы между СССР и Афганистаном в Термезе. Будучи командиром учебного авиационного центра погранвойск более пятнадцати лет, организовывал и успешно проводил теоретическое обучение и практическое переучивание лётного состава авиационных частей на новую авиационную технику, принимаемую на вооружение авиации ПВ. Награждён орденом Красной Звезды (1982), орденом Мужества (1995), медалями «За отвагу» (1985), «За отличие в охране государственной границы СССР» (1982), «Воину-интернационалисту от благодарного афганского народа», другими 20 медалями и ведомственными знаками отличия.

Как позже выяснилось, попала эта редкая и удачная бомба экипажа Павла Вотинцева в самый центр огромного пещерного города, со многими подземными ходами, галереями, катакомбами и боковыми пещерками-гротами для входа-выхода

и с большим количеством складов оружия, боеприпасов, плавсредств, продуктов и фуража. По неоднократно проверенным разведданным, от этой бомбы среди моджахедов только погибших было более шестидесяти человек и больше сотни раненых. А потом в ходе зачисток по вновь обнаруженным пещерам и кяризам арестовано и взято в плен ещё более сотни боевиков. Уничтожено и захвачено большое количество оружия и боеприпасов. То есть полностью разгромлено тщательно подготовленное бандитское гнездо, подполье, центральная база моджахедов в провинции Тахар. И целую неделю горели, дымились и страшно воняли наркотической отравой пещеры и местные кустарные заводы и заводики по переработке героина и склады разной наркоты внутри этой прибрежной горы, или бугра, Айханым.

Именно с этого взорванного экипажем Павла Вотинцева базового лагеря боевиков и складов оружия и наркотиков вблизи нашей границы и началось тщательное обследование пещер и кяризов рядом с приграничным кишлаком Дашти-Кала, прочёсывание и изучение всего района острова Дар-кад. Там, где в реку Пяндж впадает горная и бурная афганская река Кокча. Очень удобное это место оказалось для доставки по разлившейся весной реке оружия и наркотиков к нашей границе со стороны центра и Файзабада. На вершине бугра Айханым, в районе взорванного склада, и был вначале выставлен наш новый усиленный пограничный пост, переросший позднее в заставу, а потом и в СБО. Целый месяц разведчики и следователи-специалисты работали в этом пещерном лагере боевиков и обнаружили много «нового и интересного».

Кроме взорванного основного склада оружия нашли ещё один, поменьше и невзорванный, в трёхстах метрах от первого, в большой галерее, размером с солидный двухэтажной дом: метров двадцать длиной, пять – шириной и четыре – высотой. На месте старого высохшего русла кяриза, но расширенного и укреплённого внутри бетонными и деревянными опорами. С расширенными и замаскированными под местный камень и песок входами и выходами.

«Улов» был весьма солидный. В схроне был обнаружен целый арсенал. Полсотни новых советского производства автоматов АКМ и АКМС, упакованных в заводские ящики с заводскими номерами и штампами на упаковках. По их номерам найдут завод-изготовитель и раскроют банду подпольных продавцов. Десять пулемётов РПК, около 10 тысяч патронов в запаянных оцинкованных коробках. Пять пулемётов ПКС с тремя снаряжёнными боекомплектами к каждому. Два пулемёта ДШК китайского производства с большим запасом снаряжённых лент. А ещё спутниковая радиостанция, архив одного из «духовских» отрядов «Исламской партии Афганистана». Большое количество всяких медикаментов и агитационной литературы. «Разгружали» этот базовый схрон двадцать десантников около двух часов. А потом погрузили всё это хозяйство в вертолёты Ми-8 и перевезли в Пяндж, сложили в отдельный крытый ангар на складской территории погранотряда.

В боковой комнатушке пещеры, сильно пострадавшей от взрыва, валялся большой деревянный сундук. Такие сундуки в виде тюков и поклажи в Афганистане обычно перевозят верблюды. Очень осторожно его вскрыли с сапёрами и собаками-ищейками. Каково же было удивление разведчиков, когда они увидели там расчленённый труп, все части которого были тщательно обработаны хлороформом, завёрнуты в специальную ткань и сложены в водонепроницаемые пакеты. Эксперты от медицины определили, что это труп афганского юноши шестнадцати-восемнадцати лет. Но как ни пытались выяснить, кто это и за что ему такая смерть выпала, так и не узнали. Никто из пленных моджахедов об этом ничего не знал. Все кивали головой на козни якобы погибшего от взрыва главаря банды Латифа. Точнее, без вести пропавшего Латифа. Местные, пянджские, пограничные шутники сразу окрестили эту находку «сундуком мертвеца». Вот такие «находки» иногда попадались.

Но самое главное было даже не во взорванных складах и не в уничтоженных моджахедах. Главное было в обнаруженных кяризах и тоннелях, прорытых из пещерного городка песчаного бугра Айханым на берегу Пянджа в ближайший кишлак Дашти-Кала. По этим тоннелям, соблюдая все меры предосторожности, с сапёрами во главе и вышли наши разведчики к горушке на окраине посёлка. И даже потом вышли в четыре дома, попадая в них через люки и лестницы наверх. Входы или выходы были замаскированы в подвалах и сараях, под глиняными дувалами, в колодцах, кяризах, садах, огородах и летниках. Всё это сфотографировано и потом взорвано. А жители этих домов отправлены на фильтрационный пункт для проверки.

И ещё была обнаружена новая армейская стереотруба. Кстати, советского производства, с двадцатикратным увеличением. И выход по лестнице наверх. Это был тщательно замаскированный главный наблюдательный пункт бандитов. С высокого берега реки Пяндж прекрасно были видны советский город Пяндж, аэродром и наш погранотряд. И вся река Пяндж, вверх и вниз по течению на пять-шесть километров в обе стороны. Правда, все эти объекты наблюдений летом утопали в зелени высоких деревьев. Тем не менее при длительном наблюдении опытному глазу многое можно было увидеть. Например, сигналы связников с нашей советской стороны. В том числе и прилёты-вылеты наших вертолётов с целью предупреждения по рации своих полевых командиров.

Всем руководителям Пянджского погранотряда и Среднеазиатского округа стало понятно, почему кишлак Дашти-Кала до сих пор был самым тихим и спокойным местом, пожалуй, на всём побережье афганского Пянджа. Чтобы не привлекать внимания «шурави». Так оно и было: по русской поговорке, «в тихом омуте черти водятся». И теперь этот канал поставки оружия и наркотиков к советской границе со стороны Файзабада наконец перестал существовать. На его месте сначала появился постоянный погранпост, а потом и СБО от Дашти-Калинской мотомангруппы. Очень удобным оказалось это высокое место на левом берегу Пянджа. Видно всё за «речкой» и на афганской стороне, и на нашей, и на десятки километров вокруг. Да ещё с построенной там пограничниками посадочной площадкой для вертолётов значительно улучшилась связь и взаимодействие.

После всего этого руководство погранвойск и опергруппы ГУПВ стало намного серьёзнее относиться к пещерам, кяризам, колодцам и всем оросительным каналам пустынь и предгорий Северного Афганистана. Сама жизнь заставила их тщательно разобраться и проверять все подозрительные места, похожие на дашти-калинские пещеры и кяризы. Таких мест выявили около десятка. И по каждому в будущем проводили оперативные мероприятия и специальные операции. Первым был ликвидирован примерно такой же лагерь боевиков в месте впадения афганской реки Кундуз в Пяндж. Он был меньше по площади, но намного ближе к мосту Дружбы, главному мосту из СССР в Афганистан, из Термеза в Хайратон.

***

Серьёзнее относиться к пещерным городам и кяризам вблизи границы пограничников заставил ещё один факт. Из допроса нескольких захваченных афганских полевых командиров был выяснен и такой неожиданный поворот событий. Можно сказать, фантастический проект. Но тем не менее давно существовавший в головах и планах лидеров афганской оппозиции. И не принимать мер по его ликвидации было нельзя. Дело в том, что в 150 километрах ниже по течению Пянджа был мост Термез – Хайратон. Тот самый знаменитый и известный мост Дружбы, по которому советские войска 15 февраля 1989 года будут выведены из Афганистана.

В мае восемьдесят второго он был реконструирован и значительно расширен. Вот на уничтожение этой главной артерии снабжения всей армейской группировки СССР в Афганистане и всей советской помощи афганскому народу и были нацелены дашти-калинские и кундузские боевики. И, как потом оказалось, не они одни.

Поэтому и скопили главари оппозиции огромное количество вооружений, наиболее подготовленных боевиков различных воинских специальностей, от стрелков и связистов до минёров и сапёров. И всяческих резервов – тоже. Даже около десятка специальных лодок-плоскодонок японского производства с моторами для доставки десантов по бурному, но мелководному на перекатах в летний период Пянджу было заготовлено. Именно туда и грохнула наша случайная и редчайшей ценности «бомба удачи». Роковая бомба экипажа Павла Вотинцева, благодаря которой пограничники упредили, может быть, самую главную операцию северных афганских боевиков по уничтожению главного моста Дружбы между СССР и Афганистаном на тот период времени, ещё летом восемьдесят второго.

В Пянджском погранотряде кто-то из его руководителей был начитанным романтиком и явным почитателем Стивенсона. Там не только был свой «бермудский треугольник», но и свой «летучий голландец». И даже свой «остров сокровищ». И свой «сундук мертвеца» нашли. И другие мистические названия и наименования. Чего только стоят «извержения вулканов». Или, проще говоря, дым от костров, часто появлявшийся на господствующих высотах гор Дарваза. А это всего лишь древняя система связи и предупреждения у местных жителей, давно используемая афганцами и работающая до сих пор. Один Аллах знает, о чём говорили и предупреждали они друг друга этими знаками-кострами. Может, в гости приглашали, а может, о чём-то и предупреждали. Но лётчики частенько видели цепочки этих дымов на господствующих высотах

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» гор в разных направлениях и сообщали о них в донесениях в штабы погранотрядов.

Кстати, «летучим голландцем» называлась мотоманеврен-ная группа «Артходжа», которая базировалась возле белокаменного кишлака с таким же названием. Когда-то в этих домиках из местного камня-ракушечника жили советские специалисты-мелиораторы. Они же и построили эти аккуратные домики. Эту ММГ «Артходжа» за её маневренность и боевую слаженность, умение быстро реагировать и упреждать акции противника и назвали в штабе отряда «летучим голландцем». У неё был тактически сильный и думающий командир. Очень грамотно подходил он к поиску и выявлению всякого рода бандитов, террористов и контрабандистов. Использовал дезинформацию, ловлю на живца, работал с местным населением, имел своих информаторов и даже дезинформаторов. И многократно пограничники «Артходжи» задерживали наркокурьеров и контрабандистов в этом своём «бермудском треугольнике».

В общем, Пянджский погранотряд и его комендатуры и заставы на нашей стороне, а также гарнизоны на той стороне «речки» постоянно были на «острие ножа». Здесь происходили постоянные стычки и были крупные засады боевиков в «зелёнке» на «дороге смерти» по направлению к Имам-Сахибу, Кундузу, Талукану. И постоянно шли операции по кяризам, складам оружия и наркотиков в «бермудском треугольнике» и на «острове сокровищ». Также в зоне ответственности Пянджского отряда находились речной порт Шерхан и погранпред-ставительский домик, где проходили постоянные встречи руководства советских погранвойск с официальными властями афганской провинции Бадахшан и пограничниками Афганистана. Задач, вводных и проблем Пянджскому погранотряду хватало, что называется, выше крыши.

Здорово помогла аэрофотосъёмка. После того как специальным фотоаппаратом осенью 1982 года наши лётчики отсняли дорогу Имам-Сахиб – Кундуз – Талукан, а также весь

«бермудский треугольник»: Янги-Калу, Чахи-Аб, Рустак с его многочисленными маленькими кишлаками внутри и в предгорьях вокруг, – всем руководителям в погранвойсках стало ясно, что мы сделали архиважное дело. Потому что на старых картах вообще не было некоторых кишлаков, летников и хуторков. Сразу стало хорошо видно и понятно, что новые кишлаки возникли совсем недавно, несколько лет назад. И совсем не случайно и стихийно, а планово и продуманно. Как промежуточные точки или звенья «великого наркотического пути». По аналогии с Шёлковым путём.

Именно в этих кишлаках и базировались боевые группы и пособники моджахедов «Исламского общества Афганистана». А фотослужба 23-го Душанбинского авиаполка по срочной заявке Лоскутова, подписанной начальником опергруппы ГУПВ генералом Карповым, быстро сделала несколько экземпляров фотосхем и фотопланшетов этих двух районов. И эти фотопланшеты очень даже пригодились нам уже в этом 1982 году, а тем более – в будущем. Фотосхемы были нагляднее, современнее и намного удобнее, чем старые и неточные, ещё со времён Великой Отечественной, образца 1943 года, карты Афганистана.

Руководили всеми бандами, оппозиционными кабульскому демократическому правительству, в этом «бермудском треугольнике» опытные полевые командиры: инженер, он же шейх, Наби и его заместитель, инженер Башир. Это была их вотчина после недавно проведённой операции «Долина-82» по вводу семи пограничных мотомангрупп и после ликвидации пограничниками «короля Мира» в феврале 1982 года. Их родной край и их зона ответственности. Они знали здесь всё и всех. И местность, и людей, и базы, и пещеры, и кяризы, и поля, засеянные наркотическим зельем. И их все жители знали с детства.

Шейх Наби тоже скоро погибнет от авиаудара эскадрильи Виктора Захарова по горной базе «Анджир», это случится летом следующего года. Вместо него подпольным главарём банды в провинции Тахар станет инженер Башир. Очень

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» предприимчивый, смелый и осторожный главарь. Бывший советский таджик. Родственник бывшего «короля Мира», тоже не без помощи лётчиков авиагруппы полковника Евдокимова ушедшего в мир иной. Так вот, этот самый Башир в семидесятые годы покорил все вершины советской части Памира. Он был инструктором и проводником разных научных экспедиций и спортивных туристических групп. Попал под уголовную статью за продажу и спекуляцию туристическим имуществом и, не дожидаясь следствия и суда, сбежал в соседний Афганистан. Вначале зарабатывал переправкой наркотиков в Таджикистан. Потом стал нелегально возить богатых туристов из Афганистана в Таджикистан. А позднее женился на дочери богатого бая и осел под Кундузом.

Здесь и проходил главный маршрут и наркотрафик в Таджикистан. На сделанных нами новых (осенних) фотосхемах и крупных снимках он был отлично виден по натоптанным тропам и просекам через прибрежные камыши и плавни, через кишлаки Чубук и Бермуди. Первый находился на советском берегу Пянджа, всего в 12 километрах от штаба погранотряда Московского. А по имени второго кишлака в предгорьях на афганской территории пянджские остряки-пограничники и назвали весь этот район «бермудским треугольником».

А находившийся рядом остров Даркад, который те же пянджские шутники прозвали тем самым «островом сокровищ», был уже вотчиной доктора Шамса из «Исламской партии Афганистана» (ИПА), с которым они, инженеры Наби и Башир из партии «Исламское общество Афганистана» (ИОА), мягко говоря, не дружили. Они были жёсткими конкурентами в борьбе за умы людей, территории и местные богатства. За оружие и наркотики. За деньги иностранных хозяев. За самый доступный переход через Пяндж в Таджикистан. И они частенько устраивали стычки и бои местного значения между бандами, иногда не без помощи или при умолчании пограничников.

Этот крохотный кишлак Чубек имел для контрабандистов огромное значение. Пройдя через протоки и камышовые плёсы по тайным вехам, иногда с проводником, от холмистого Бер-муди, «духи» выходили на берег Пянджа, как раз к тому самому броду напротив кишлака Чубек. Ну а дальше? От самого Чубека можно было сразу же уходить в горы, возвышавшиеся над Пянджем на востоке. И если в десять вечера при луне выйти из Джабарши или Бермуди, то к часу ночи, в худшем случае – к двум, можно было выйти к броду через Пяндж. Полчаса на преодоление пограничной реки на надутых камерах от большегрузных автомобилей или резиновых лодках. А потом ноги в руки, и помогай, Аллах! К утру, если повезёт и не поймают советские пограничники, контрабандист уже мог пить горячий зелёный чай в чайхане таджикского кишлака Сари-Чашма. А если его ещё и ждали на машине, то к рассвету он со своим грузом вполне мог оказаться даже в Кулябе.

А ведь именно здесь в тихие, довоенные времена был прекрасно оборудованный переход с одного берега Пянджа на другой. Ширина главного русла здесь – всего-то двести метров. Вот и придумал и создал этот переход инженер Башир, бывший советский таджик и альпинист, облазивший с туристскими и научными экспедициями весь советский и афганский Памир. С помощью обыкновенного альпинистского троса или репшнура. Натянул его между двумя берегами и чуть притопил в воду на дневное время. Всё гениальное – просто. И большие деньги зарабатывали местные главари, сразу прибравшие к рукам этот переход. От желавших посетить родные места в Таджикистане или заработать на переправке травки и наркотиков отбоя не было. Вот только пограничники быстро обнаружили переправу и разрушили её.

А почему нельзя было перекрыть и «зачистить» этот маршрут переброски наркоты вброд? Раз и навсегда закрыть? Пробовали. Зачищали. Прочёсывали десятки раз. И ежемесячно. Но толку было мало. Всё быстро восстанавливалось вновь. Вер-толёты-то ночью в горах не летают. Они ничего ночью на земле не видят. А «духи» заранее получали информацию от своих осведомителей о выдвижении автобронеколонн из ближайшей мотомангруппы «Янги-Кала». Или с заставы «Артходжа». И за то время, пока пограничники добирались до кишлака, все караванщики и наркокурьеры со всем товаром бесследно исчезали в этих проклятых кяризах, колодцах и оборудованных в них схронах и тайниках. В районе кишлаков Джебарши и Бермуди их было преогромное количество. Целые подземные реки, сухие русла, пещеры, катакомбы и галереи. Когда-то там десятилетиями добывали дешёвый строительный камень. Всё было настолько хорошо организовано, что «выловить» удавалось лишь жалкие крохи того, что уходило в Союз и растекалось по северу Афганистана. А уходили туда оружие и наркотики: анаша, гашиш и готовый, фабрично переработанный героин.

А в соседнем с «бермудским треугольником» районе и был «остров сокровищ», в зоне ответственности того же Пянджского погранотряда. Там постоянно происходили засады и стычки при движении наших автоколонн и пеших подразделений в «зелёнке» по линии Имам-Сахиб – Кундуз – Талукан. Это был самый настоящий «остров сокровищ» в плане прибыли от посевов. Там почти все дехкане специализировались на выращивании наркотиков. Земля плодородная. Воды много. По два урожая в год снимали. Давно все в Афганистане знали, что маковое или конопляное поле – золотое дно. Сырьё это всегда пользовалось большим спросом на Востоке. Жили там зажиточно. Потому и были эти дехкане недовольны новой кабульской властью. Потому что власти организовывали кооперативы и заставляли высаживать нужные для питания народа рис, пшеницу, овёс и другие злаки, овощи и фрукты. Но эти зерновые и овощи требовали много работы, полива и не давали такого большого дохода, как наркотики.

Для афганских боевиков этот остров Даркад был сокровищем, а для «шурави» – проклятым, самым гиблым местом. Здесь отовсюду можно было получить пулю в спину или выстрел гранатомёта в борт БТР или вертолёта. А потом, после поступления на вооружение боевиков, – и очередь из ДШК или выстрел из ПЗРК по вертолёту. И стрелок сразу же растворялся в темноте подземелья. Попробуй-ка отыщи его там. Потому что в кишлаках в районе этого острова тоже было много кяризов, или водоводов. Во всех домах, подвалах, сараях – по несколько запасных выходов в эти подземные пещеры и катакомбы. Использовались они зачастую и в качестве погребов, как подвалы под крестьянскими избами в деревнях России, для хранения продуктов и запасов на зиму. Температура там стояла постоянная, в среднем близкая к восьми-десяти градусам.

Но главное и основное предназначение кяризов в период Афганской войны – хранение оружия и боеприпасов. От маленьких семейных схронов до огромных тайных складов крупных военных бандформирований. И этих хранилищ существовало здесь великое множество! Очень уж этот «остров сокровищ» и находившийся рядом «бермудский треугольник» стояли на хорошем и удобном для «духов» месте для отправки оружия и наркотиков в Таджикистан, в котором у них жили друзья, а как позже выяснится, даже родственники, несмотря на семьдесят лет существования советской власти в Таджикистане.

Что такое афганские кяризы? Уникальные сооружения, присущие только горным и предгорным районам. Если кто не знает, что такое восточный кяриз, то необходимо пояснить. Ни десантники, ни лётчики-пограничники поначалу ведь тоже не думали, что какие-то там маленькие подземные пещерки, речушки, ручьи и колодцы принесут им столько бед и проблем.

В переводе с древнего персидского «кяриз» – «подземный оросительный канал». Подземное сооружение для сбора грунтовых вод и вывода их на поверхность. Распространено в горных и предгорных районах Средней Азии и Закавказья. Воду

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 3. Операция «Куфаб-весна-82» из кяризов используют для водоснабжения и орошения. Кяриз состоит из одной или нескольких водосборных галерей высотой метр-полтора и шириной пятьдесят-шестьдесят сантиметров, с укреплёнными стенками. Галереи эти проложены в водоносных пластах почвы.

Кому и когда пришла в голову мысль доставить подземным путём подпочвенные воды предгорий в города и аулы – неизвестно. Было это, скорее всего, много веков назад. Подумали, поломали головы и построили подземный водовод. Имя мастера-первооткрывателя неизвестно, но древние летописцы утверждают, что одни из первых кяризов были сооружены именно здесь, в предгорьях Афганистана.

Рассказывают, что ещё Чингисхан как-то очень долго осаждал какой-то средневековый город-крепость в Средней Азии. Знаменитый завоеватель недоумевал: лазутчики доносили, что в городе нет источника питьевой воды, а жители между тем держались стойко и сдаваться не собирались. Оказалось, что они использовали воду скрытой под землёй древней ирригационной системы. Нашёлся предатель, который открыл Чингисхану тайну кяризов, и он приказал их разрушить.

Что же представляют собой кяризы в настоящее время? Это вырытые глубоко под землёй трёх-, пятикилометровые тоннели, по которым самотёком бежит вода. Скапливаясь в породах предгорий, вода сама не в состоянии просочиться через глинистую почву более низменных участков. И масте-ра-кяризники ей помогают, точно определяя место закладки и направление водоводов. Прокладывая тоннели, мастера через определённые промежутки выводят наверх колодцы-дика-ны. Говорят, что поля хлопчатника и виноградники, орошённые из подземных водоводов, самые урожайные. А зелёный чай, заваренный на кяризной воде, – самый полезный и вкусный. Кяризники следят за действием подземных водоводов и восстанавливают разрушенные линии. Работа эта требует выносливости, недюжинной силы и сноровки.

Кяриз обычно начинали строить с низины, где наружу пробивались тонюсенькие ручейки подземных вод. А принцип самый простой. Просто начинали копать тоннель в водоносном пласте скальной породы вверх, в горы. И кишлаки строились после кяризов и над ними, а не наоборот. Дошёл тоннель до какого-то удобного места для жилья – вот тебе и кишлак. А кяриз пошёл дальше! В диаметре он может быть иногда даже около метра. И до двух-трёх метров бывают. Устраиваются даже подземные «водохранилища», подземные камеры-озёра. И тянуться такие кяризы могут на многие и многие километры. Их роют десятилетиями, а пользуются потом веками. Там и стенки, и потолок укрепляют основательно. Из толстых брёвен, камней и даже бетонных или цементных армированных опор. Эти кяризы в «зелёных зонах» афганских городов и кишлаков доставляли советским войскам огромное количество не просто хлопот и неприятностей. Потому что сказать так – это не сказать ничего. Проводит «зачистку» какая-нибудь рота или, говоря по-пограничному, десантно-штурмовая погранзастава. Прошли через кишлак, постреляли или нет – даже не важно. Важно то, что вроде бы уже всё сделано. Согнали боевиков и мятежников с их насиженных мест и прогнали подальше, куда-нибудь в горы. А они, сволочи, возникают у роты или погранзаставы за спиной и внезапно расстреливают «шурави» в спину. И опять исчезают под землёй, как тот пресловутый книжный «Летучий голландец» или духи гор.

Слово «духи» в лексиконе советских солдат и офицеров в Афганистане и появилось после внезапных появлений, нападений и обстрелов этих «призраков» на советские подразделения, автоколонны, вертолёты. И такого же внезапного их исчезновения после обстрелов. Они словно растворялись, пропадали из виду в ущельях и в «зелёнках» городов и кишлаков. Все «шурави» знали, что Афган – страна «духов».

И длиться это могло просто до бесконечности – всю систему кяризов и тоннелей, как Чингисхан в своё время, не сломаешь – пупок развяжется. Да и не хотели русские «шурави» уподобляться средневековым варварам. Русские солдаты в Афганистан пришли не разрушать, а наоборот, помогать строить и созидать. Особенно то, что могло помочь подъёму сельского хозяйства и животноводства в этой отсталой и нищей стране.

А что может помочь-то? Правильно, вода, доставленная в нужные места. И если уж сами ничего нового не придумали, то ломать сложившееся веками было попросту запрещено. Политика такая была у «шурави». Ирригационную систему требовалось сохранить. А скольких русских парней в этой «зелёнке» мы потеряли из-за них, из-за этих тоннелей-кяризов-водоводов. Опять же, никто тогда не считал.

Фотореконструкция боевого эпизода – бомбометание с вертолёта капитана П. Д. Вотинцева по скрывающимся в расщелине боевикам бугра Айханым. «Бомба удачи» пробила перекрытия и привела к детонации огромного склада боеприпасов, 23.06.1982

По этим подземным галереям-тоннелям, соединённым ходами сообщений, «духи», которые их прекрасно знали, могли преспокойно и безболезненно передвигаться в любом направлении и возникать совершенно неожиданно в любом месте. Внезапно, как призраки! Тактика была главарями бандформирований отработана железная, неубиенная. Выскочили из-под земли, постреляли, пошумели, поубивали в спину и опять нырнули в свои норы! Попробуй их найди. Там, под землёй, их уже ничем не возьмёшь. Но зато они подкинули «шурави» задачку со всеми пятью неизвестными. Пусть решают её здесь, а мы в это время нагадим им в другом месте.

И ещё такие размышления. В Афганистане, где ценился каждый более-менее плоский участок земли, каждый такой клочок заботливо возделывался трудолюбивыми руками афганцев. Здесь были и виноградники, и сады, и рисовые чеки, и поля пшеницы, ржи, овса, ячменя. На всё это «землеразделение» интересно смотреть с вертолёта, с высокой горы или с плато. Обычно лежит кишлак в крохотной долинке и напоминает шахматную доску. Только её «клетки» нечётко расчерчены и имеют разные размеры. Каждая такая «клеточка» земли огорожена каменным забором или глиняным дувалом, в среднем с метр высотой. И принадлежит она одному хозяину, который и выращивает на ней то, что хочет, ни с кем не советуясь. Ну и охраняет, понятное дело, тоже сам. Это его собственность.

Многим историкам известно, что нет более непредсказуемой и загадочной души, чем душа свободолюбивого афганца. Вот, к примеру, как объяснить то, что некоторые северные кочевые племена пуштунов почти всю эту войну не просто помогали русским солдатам, а даже воевали иногда вместе с ними? Устраивали засады на пакистанские караваны с оружием на линии Дюранда и в пустыне Регистан. Потому что в горах одни камни, а в пустыне Регистан один песок? И у них нет своей плодоносной «недвижимости»? Так это или не так – кто знает.

Но почему в общем-то миролюбивые афганцы, которые в массе и по сути своей земледельцы и скотоводы, взялись за оружие против русских, «шурави»? Неужели они серьёзно думали, что защищали от захвата «шурави» свои поля, размером сверху похожие на носовой платок? Почему они, такие гордые и свободолюбивые, особенно из горных пуштунских и таджикских племён, добровольно уходили в рабство к главарям и новоиспечённым баям? Чтобы воевать под их началом и ничего с этого не иметь, кроме презрения к смерти? Хотелось бы в этом подробнее разобраться.

30 июня 1982 года. Моджахеды и боевики банды доктора Шамса под видом местных мирных дехкан, спрятав оружие под одеждой, вошли в город Имам-Сахиб. Это ближайший к советскому городу Пянджу афганский город. Боевиков было более двухсот. Они вошли в город с разных сторон. Малыми группами. Незаметно, не вызвав подозрений властей и военных ДРА. В традиционных для праздничного дня национальных одеждах. Всё произошло в праздничный (выходной или базарный) для мусульман субботний день. Мечети и административные здания, рынки и базары, магазины и дуканы полны народа. Народ и продающий, и покупающий, и праздно шатающийся. Товары, продукты, живность, разные поделки. Всё, что продаётся и покупается, можно найти на восточных базарах. Народ, что-то ищущий и высматривающий. Все вокруг снуют, будто бесцельно болтаются. И жуют беспрестанно орехи, финики, курагу, семечки.

Имам-Сахиб находится всего в тридцати километрах от государственной границы с СССР, в зоне ответственности Пянджского погранотряда. В это летнее время он утопает в зелени созревающих фруктовых деревьев и кустарников. Ухоженный, древний, сказочный, средний городок Афганистана, в котором много воды, плодородной земли, сельскохозяйственных продуктов и промышленных товаров. И летом всегда огромное количество людей из окружающих кишлаков, желающих продать свои товары и продукты, а также и купить другие, нужные им, вещи.

Действовали моджахеды как самые обыкновенные бандиты и уж точно не как освободители. Вышли к центру, окружили базарную площадь, полную народа, заняли ближние кварталы и дома. Расстреляли и разогнали всю местную власть. Разграбили дома, магазины, склады. Убивали всех сопротивлявшихся и всех поддерживавших кабульскую власть. Были банды главарей Гияза, Хаксора, Мулломаджида и Латифа – все из окрестностей Имам-Сахиба и Кундуза. Общее руководство отрядами боевиков осуществлял доктор Шамс, глава радикальной исламской партии Афганистана на севере страны, в провинции Тахар.

По указанию начальника погранвойск началась срочная, внеплановая операция Пянджского погранотряда. Операция «Даркад-лето-82». Она будет продолжаться с начала июля до конца августа. Под Имам-Сахибом в тот период дислоцировалась 7-я усиленная рота 56-й десантно-штурмовой бригады ОКСВ. Так что пограничникам частенько приходилось взаимодействовать с армейскими десантниками.

Тяжёлое это дело – чистить кишлаки «зелёнки» от бандитов. Ещё сложнее – выбивать засевших и отстреливающихся бандитов из их заранее подготовленных для обороны гротов и засад в горах, пещер и кяризов, склепов, зданий и жилых домов. Но быстро создав трёх-, четырёхкратное преимущество в личном составе десантниками в бронетранспортёрах и вертолётах, командование Среднеазиатского округа за двое суток подавило этот очаг сопротивления. Часть боевиков была уничтожена, часть – ночью «испарилась» в кяризах «зелёнки».

Только в этой частной операции Пянджского погранотряда был сбит один вертолёт Ми-24 и подбит второй борт Ми-8. Первый с трудом сделал вынужденную посадку. Второй, весь изрешечённый, еле дотянул до базы, но будет восстановлен. Сожгли два БТР, шесть десантников получили ранения. Все БТР были в «пятаках» и вмятинах от попаданий из РПГ. Восемь РПГ-7 были захвачены, а сколько их было у бандитов – так никто и не знает, но, по оценкам десантников, стреляли не менее пятидесяти.

В ходе этой операции пограничники впервые и столкнулись с применением нового оружия мятежников – переносного зенитного ракетного комплекса. Чьего производства? Никто этого в тот день тоже не знал. Было это летом восемьдесят второго. Это самое первое упоминание в донесениях из Среднеазиатского округа о применении ПЗРК на севере Афганистана. Хотя во всех официальных источниках написано, что советские «Стрела-2» китайского производства и американские «Стингеры» впервые появились в Афганистане в 1985 году.

6 августа 1982 года события развивались самым обычным, стандартным образом. Два вертолёта из Пянджской авиагруппы: ведущий Ми-8т – капитана Калиберды и ведомый Ми-24в – старшего лейтенанта Жирнова – прикрывали проход автоколонны с топливом и продуктами через Имам-Сахиб на Кундуз и Талукан. Колонна автобронетехники на узких улочках кишлака уже после выхода из города была достигнута очередями пулемётов из «зелёнки». Командир десантного подразделения остановил колонну и стал наводить вертолёты на огневые точки засады. Всё происходило над городом, на виду у сотен его жителей, у водителей автоколонны и у десантников, её прикрывавших.

Командир вертолёта Ми-24 из 17-го оап капитан В. И. Жирнов, первый раз сбит над г. Имам-Сахиб в августе 1982 г., совершил вынужденную посадку, помог выбраться экипажу из горящей машины и залечь за валуны

При очередном заходе на вражескую огневую позицию вертолёт Ми-24, пилотируемый Владимиром Жирновым из 17-го Марыйского авиаполка, был обстрелян из «зелёнки» пулемётами ДШК и одновременно двумя зенитными ракетами. Пуски ракет были хорошо видны по мощным вспышкам огня из труб, что на плечах у стрелков. Причём, по рассказам и объяснительным запискам очевидцев, трубы были непомерно больших диаметра и длины. Стреляли, как всегда, в спину, в хвост вертолёта. Коварно, подло, по-азиатски. Когда колонна прошла город, водители автомобилей и десантники на БТР расслабились. В этот момент и получили пограничники очереди из ДШК в спину колонны бронетранспортёров и ракетами сзади, в хвост вертолёта.

Одна из зенитных ракет и настигла винтокрылую машину, попав в сопло двигателя. После взрыва двигатель сразу загорелся. С отказавшим двигателем и вышедшей из строя гидросистемой «горбатый» начал снижаться. Под непрерывным пулемётным огнём, с криками и дикими плясками в своих засадах обрадованных моджахедов. А потом неуправляемый вертолёт совсем беспомощно стал падать, кренясь то в одну, то в другую сторону. Уже на снижении одна из крупнокалиберных очередей распорола пополам грузовую кабину вертолёта.

Кабину лётчиков эта очередь не достала. Но не привязанные ремнями борттехник старший лейтенант Юрий Шендеровский и бортмеханик сержант Александр Живица, находившиеся в это время в грузовой кабине, получили осколочные ранения, а также многочисленные ушибы, сотрясение мозга при ударах о пол и борт вертолёта. Серьёзные повреждения вторично достались и гидросистеме. Вертолёт совсем перестал слушаться управления и с большим углом пикирования падал на пригородные дома Имам-Сахиба. Но всё-таки лётчики сумели направить вертолёт за пределы кишлачной зоны города.

Неимоверными усилиями за десятки метров от земли командиру экипажа Володе Жирнову удалось справиться с многотонной машиной. Двумя руками он еле-еле выровнял вертолёт. Кое-как машина перед вынужденной посадкой задрала нос и плюхнулась в песок. От прямого удара спас песчаный склон овражка. Вертолёт пропахал по песку с невыпущенным шасси двести метров вдоль оврага. Несущий винт и хвостовая балка от удара сразу отвалились в самом начале движения по песку. Наконец, подняв огромный столб пыли, фюзеляж вертолёта встретился с валуном, крутнулся вокруг своей оси, лёг на правый бок и зарылся в песок. Остановился окончательно, подняв тучи песка и пыли. Пристёгнутые ремнями лётчики сильно не пострадали. Они выключили двигатели и перекачивающие насосы, схватили автоматы и выскочили из кабин.

Старший лейтенант Шендеровский тоже успел схватить автомат и пару магазинов. Долго возился с заклинившими дверями грузовой кабины. Пришлось разбить их топором из аварийного инструмента. Всем экипажем с большим трудом вытащили бортмеханика. Он был оглушён, истекал кровью. Был в шоке, сам двигаться не мог. Оттащили его как можно дальше, залегли за камни. Приготовились к бою.

В это самое время ведущий группы вертолётов Ми-8 капитан Калиберда Владимир Иванович поливал из пулемётов и неуправляемыми ракетами по огневым позициям и бежавшим к сбитому вертолёту боевикам. Он видел, как пропахал песчаный склон вынужденно садившийся, горевший на земле вертолёт Ми-24, поднявший огромное облако песка и пыли. Видел, как его покинул экипаж. И как бандиты группами по 10–15 человек со всех сторон ринулись к месту посадки. Им оставалось бежать полкилометра. Не больше трёх минут даже по песку и через овраги. Прикидывал, как помочь товарищам. И автоматически выбирал лучшую позицию и направление для внезапной посадки. Счёт шёл уже не на минуты, а на секунды. И командир, просчитав свой манёвр, решился. Выдал команду экипажу:

– Экипаж, садимся! Главное – не опоздать. Кто опередит, тот и победит.

И круто пошёл на снижение, взяв курс к подбитому вертолёту. На большой скорости и со скольжением, под шквалом огня проскочили они позиции боевиков. Вздыбив вертолёт, как коня на полном скаку, капитан Калиберда сумел посадить свою машину рядом с горящим вертолётом. Сделал он это мастерски. Поэтапно. Как учили когда-то опытные инструкторы ещё в учебном полку.

Сначала он завис перед горящей машиной со стороны бежавших боевиков – в десяти метрах над поверхностью. И поднял огромную тучу песка и пыли потоком несущего винта своего вертолёта. Он же видел, какое облако поднял «горбатый» при вынужденной посадке. И на висении он также создал свою дымовую, точнее, пылевую завесу. Она и выручила оба экипажа. Совсем не видя лётчиков и вертолёты, боевики на несколько минут перестали стрелять и остановились. Куда бежать? И куда стрелять? Ничего не видно. Выжидали. И тогда Калиберда, на режиме висения быстро сместившись вперёд, выскочил из пылевого облака. Осмотрелся, резковато снизился и приткнул свой вертолёт в песок. В низинке между рядами барханов. В семидесяти метрах от объятого огнём и дымом Ми-24.

Смертельная опасность грозила лётчикам обоих экипажей со всех сторон. Наседали возмущённые таким нахальством отряды бородатых моджахедов. Они яростно заорали, начали стрельбу и побежали быстрее. Кучками приближались с разных сторон, окружив вертолёты. И вот-вот, судя по усилению пламени, должен взорваться боезапас и топливные баки горящей машины.

Но борттехник из экипажа Калиберды (жаль, не знает автор его имени и фамилии, а ведь это очередной подвиг борттехника вертолёта в критической ситуации) уже открыл дверь и поставил стремянку. Выпрыгнул из вертолёта, не раздумывая и петляя, побежал с автоматом навстречу сбитому экипажу. А те в это время двигались навстречу и тащили на руках оглушённого бортмеханика сержанта Живицу. Борттехник Калиберды помог им донести и втащить раненого в свой вертолёт. Быстро убрал стремянку, закрыл дверь, вбежал в кабину и лихо доложил:

– Командир, все на борту, ко взлёту готов.

Спас экипаж капитана В. И. Жирнова командир звена вертолётов Ми-8 из 12-го оуап капитан В. И. Калиберда, совершивший подвиг, под пулями боевиков сел рядом и эвакуировал лётчиков. Прилетел на базу с 18 пулевыми пробоинами в своём вертолёте

Но именно в этот момент, лишь только экипаж подбитого «горбатого» разместился на борту «восьмёрки», начался сход НУРСов на их горящей машине. Они шипели, дымили и болванками вылетали из блоков и с ферм подвески. Но, к счастью, не взрывались. Видно, не хватало расстояния для взвода взрывателей. Падали в песок впереди горящего вертолёта. Если бы они взрывались, то осколки неизбежно достали бы и вертолёт спасателей.

Хорошо, что капитан Калиберда проявил огромную выдержку и сразу не взлетел, потому что после схода НУРСов рванули на горящем вертолёте бомбы и ударной волной накренило и чуть не опрокинуло его вертолёт. Мощный факел огня, дыма и пыли взвился высоко в небо и расползался далеко в стороны от горящей машины. Кромешный ад, сильный ветер, круговерть песка, пыли, огромная температура свистящего мимо воздуха. И пламя, и жар, и чёрный густой дым от горящего топлива.

И этот факел огня и дыма тоже усилил дымовую и пылевую завесу вокруг двух вертолётов. И она опять на несколько минут скрыла вертолёты от прицельного обстрела противника. Но если бы Калиберда взлетел за секунды до взрыва, то его вертолёт и всех на борту уничтожило бы. Взрывная волна была столь огромной силы. Она ещё долго качала вертолёт спасателей с боку на бок.

Взлетел капитан Калиберда из облака пыли и дыма свечой вверх и с запредельным смещением в левую сторону. Он видел, где меньше всего бандитов. Вслед неслись пули и проклятья «духов». Но вертолёт для них был уже недосягаем. Восемнадцать пулевых пробоин от ДШК по прилёте на базу было в фюзеляже и в хвостовой балке вертолёта Калиберды. А мелкие пулевые и осколочные пробоины никто не стал и считать. Решето. Жаль, что у Лоскутова не остался снимок того вертолёта. Вертолёта Калиберды. Но я его видел, он точно есть в актах по расследованию этого лётного происшествия. Инженерам в ходе ремонта вертолёта пришлось полностью заменить балку, хвостовой, или рулевой, винт, некоторые приборы и элементы обшивки фюзеляжа.

Что спасло эти два экипажа от верной гибели: чудо, счастливый случай или Божья воля? Наверное, всё же уровень подготовки и воля к победе, да и та самая ложбинка между рядами барханов, в которую и посадил свой вертолёт капитан Кали-берда, рядом с подбитой и искорёженной машиной Жирнова. Интуитивно предвидя опасное развитие событий. Но факт налицо: через двадцать минут пробитый пулями вертолёт

Ми-8 с двумя экипажами на борту благополучно приземлился в Пяндже.

За этот боевой вылет оба экипажа лично генерал-лейтенантом Иваном Петровичем Вертелко, находившимся в командировке в Среднеазиатском округе, были представлены к государственным наградам: старший лейтенант В. И. Жирнов – к ордену Красной Звезды, капитан В. И. Калиберда – к ордену Красного Знамени.

Сбитый вертолёт Ми-24 капитана В.И. Жирнова под Имам-Сахибом, после снятия секретных блоков и приборов был уничтожен

Полковник В. И. Жирнов в конце службы будет заместителем командира 14-го Петрозаводского авиаполка. Полковник В. И. Калиберда перед увольнением в запас служил командиром отдельной авиаэскадрильи при штабе Западной группы погранвойск, в Воронеже. И мы с ними обоими на страницах моих книг ещё встретимся.

Но вот что интересно. По горячим следам пограничниками был проведён поиск и зачистка района, из которого сделаны два пуска переносных зенитных ракет. Или всё же из ДШК и РПГ? Но советские ДШК и ручной противотанковый гранатомёт РПГ-7 все пограничники видели, применяли и отлично их возможности знали. Они имелись в каждом отделении и взводе, заставе. Да и длина и диаметр «труб», из которых стреляли боевики, были значительно больше. Командир и несколько десятков десантников отчётливо видели, из какого дома произведены эти два выстрела. И описывали в своих объяснительных диаметр труб в два раза больше, чем у РПГ-7.

На следующее же утро этот район был окружён ротой афганских военнослужащих и нашей десантной погранзаставой. Проведён тщательный досмотр района атаки и проверка жителей. Ни оружия, ни мужчин, ничего подозрительного в домах местных жителей не обнаружено. Только контейнеры с маркировкой английской ракеты «Блоу-пайп» валялись в кустах возле колодцев-диканов, входов в кяризы. Ракета эта не с тепловой головкой самонаведения, а с радиокомандной системой наведения. Три стрелка, как всегда, сразу после выстрелов скрылись в кяризах. Это как раз штатный расчёт ПЗРК «Блоу-пайп». А главное, жители этих домов якобы даже не подозревали, что их колодцы имеют выходы к общему подземному оросительному каналу. Слабо верится, конечно. Но во всех донесениях из Пянджского погранотряда и штаба Среднеазиатского округа в опергруппу главка было именно так и написано.