Как северные народы видели и понимали мир, Вселенную до того, как на территориях их проживания появились школы и книги, распространившие научные знания? Как осмысляли видимую окружающую среду – тайгу и тундру, реки и озера с их обитателями, небо, солнце, луну и созвездия, дождь и снег, гром и радугу? Ограничивался ли их мир видимыми вещами и явлениями, или они полагали, что существуют и другие сферы мироздания? Как люди представляли себе эти сферы и что о них думали?

Узнать об этом мы можем из двух типов источников – вербальных и визуальных. К вербальным источникам относятся фольклорные произведения: мифы о сотворении мира, легенды о путешествиях шаманов по сферам мироздания, мифологические рассказы о странных происшествиях, действие которых разворачивается не только на этой земле. Визуальные источники – это изображения на шаманских бубнах и других предметах, культовых и повседневных; орнаменты на одежде; рисунки, созданные по просьбе исследователей. О том, как северные народы представляли себе мироздание, может поведать и обустройство ритуальных площадок, моделировавших Вселенную или ее сегменты.

В мифологии народов Севера Вселенная, ее части и элементы (небо, земля, солнце и т. д.) часто предстают в образе живых существ. Земля воспринимается как огромная самка, обычно лосиха или важенка[6], рождающая все живое. Так, орочи считали, что деревья, трава, мох – это шерсть земли, животные – это насекомые, обитающие в ее шерсти, а птицы – это летающие над ней мошки. Когда лосиха-земля переминается с ноги на ногу, происходят землетрясения. Селькупы думали, что Мать-земля – это живое существо, зверь или птица: лес – это шерсть (или перья) Земли, река – ее кишка, устье реки – рот, исток – хвост, притоки левого берега – ноги, а противоположный берег – спина. В мифах хантов земля называется согон, пунын («кожистая», «шерстистая»): земля подобна «звериному телу, в бороздах которого текут реки, по коже которого идут тропы. По рекам и тропам плавают или бродят рыбы, звери, люди, а во всем этом вместе взятом идет жизнь» [13, с. 260].

Нганасаны полагали, что все живые существа, в том числе люди, – это дети Моу-нямы (Земли-матери), огромной важенки; они появились некогда из ее шкуры. Весной Моу-нямы линяет, как все звери. Старый мех на ее теле (прошлогодний мох, трава) вылезает, а новый – растет. Голова важенки-Земли повернута в сторону запада, она идет туда вслед за солнцем. Так же представляли себе землю и долганы.

Долганский шаманский бубен. Первая треть XX в. На мембране бубна с внутренней стороны изображен олень.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

Традиционные представления народов Сибири о пространстве и времени визуально наиболее полно воплощены в шаманском бубне. Бубен – это не только музыкальный инструмент, но и универсальное выражение модели мира, карта мироздания. Особое значение придавалось и бубну в целом, и каждой его детали, будь то рисунок, подвеска, элемент конструкции или материал, из которого изготовлены отдельные его части.

Схематическое изображение бубна: а – наружная сторона бубна; б – бубен сбоку; в – внутренняя сторона бубна; 1 – шкура, натянутая на обечайку, деревянный обруч круглой или овальной формы; 2 – обечайка; 3 – резонаторные «шишки»; 4 – место прикрепления шкуры к обечайке; 5 – свободная кромка шкуры; 6 – железные скобы с подвесками; 7 – крестовина (рукоять бубна); 8 – резонаторные щели в обечайке

Прокофьева Е. Д. Шаманские бубны // Историко-этнографический атлас Сибири. М.; Л., 1961. С. 436, рис. 1

Значение бубна как модели Вселенной ярче всего проявляется в тех случаях, когда на внутреннюю или внешнюю стороны обтяжки и на обечайку нанесены рисунки. Обычно сама композиция разрисовки шаманского бубна воспроизводила основные членения мироздания – его деление на Верхний, Средний и Нижний миры. Кроме трехчастного деления по вертикали, встречаются бубны, разделенные на четыре зоны, а также бубны с концентрическим или плоскостным изображением миров.

Шаманский бубен. Таймыр. Нач. XX в.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

На внешней стороне бубна встречаются изображения плоской земли, окаймленной горами и морями, куполообразного неба, опирающегося на края земли, и другие рисунки, отражающие представления о Вселенной.

Селькупский бубен. Нач. XX в.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

Рисунок на обтяжке этого (см. выше) бубна показывает нам, как видели Вселенную селькупские шаманы. Правая половина рисунка символизирует светлый (Верхний, небесный, дневной) мир, а левая – мир темный (Нижний, подземный, ночной). В соответствии с традиционной для селькупских бубнов композицией небо занимает центральную часть поверхности бубна, земля – среднюю, а подземный мир – крайнюю часть (примыкающую к обечайке). Этому композиционному членению соответствуют и размещенные на бубне изображения: в правой («светлой») части нарисованы олени и птицы, символы Верхнего мира, а в левой («темной») – медведи (медведь – символ Нижнего мира). Справа изображены обычные человеческие фигуры, а слева – обитающие в подземном мире безголовые существа. Верхний и Нижний миры обозначены также и по вертикали: в верхней части бубна нарисованы божества, внизу – проход в Нижний мир. Треугольники на внешней окружности обтяжки осмыслялись как горы или как моря, окаймляющие Вселенную. Центральную часть композиции занимает характерное для селькупских бубнов изображение ящерицы – родового духа-помощника шаманов.

У народов Южной Сибири (алтайцев, хакасов, шорцев) внешняя поверхность бубнов делилась по вертикали на три части, символизировавшие три сферы Вселенной. В верхней части изображалось небо со светилами, радугой, облаками, Млечным Путем. На левой стороне помещалось солнце, именуемое матерью, на правой – месяц, именуемый отцом. Такое расположение солнца и месяца отражало летнее время, ибо шаманы путешествовали по небу с весны до осени, пока небо «не замерзало». Рисунки звезд, по утверждению самих шаманов, помогали им ориентироваться в космосе во время камлания. Поперечная полоса, нарисованная под небесной сферой, обозначала населенную людьми землю. Ломаная линия посередине полосы символизирует горы. Нижнее поле бубна представляло подземный мир, и там изображались обитавшие в нем существа. Наглядный пример такого визуального разделения – хакасский бубен из коллекции Российского национального музея музыки.

Музыкальный инструмент Хын-оды (бубен хакасского шамана). XIX в.

Российский национальный музей музыки, Москва

Размещенные в нижней части этого бубна фигурки людей, взявшихся за руки, олицетворяют женщин – «горных русых дев», которые призваны «отвлекать» злых духов от шамана, когда он теряет силы и нуждается в их помощи. Змея и лягушка, изображенные в самом низу бубна, считались опорой мироздания. Примечательна и фигура всадника, нарисованная красной краской в верхней части бубна. По толкованию шаманов, эти всадники – добрые духи, покровительствующие людям и шаманам; они «разъезжают» на изыках, то есть на конях, которых люди посвятили им во время специальных обрядов.

Не только рисунки, но и некоторые части конструкции бубнов осмыслялись как зоны Вселенной и как переходы из одного мира в другой. Ханты и селькупы с внутренней стороны бубна прикрепляли семь проволочных скобок или стержней с подвесками, которые обозначали семь кругов Вселенной; замкнутое кольцо символизировало границу земли, а разомкнутое снизу кольцо – вход в Нижний мир.

Внутренняя сторона селькупского бубна.

Прокофьева Е. Д. Костюм селькупского (остяко-самоедского) шамана // Сборник музея антропологии и этнографии. Вып. 11. М.; Л., 1949. С. 348, рис. 11

Символизировали зоны шаманского космоса и изображения соответствующих животных. Селькупы на внутренней стороне обечайки бубна рисовали красной краской оленей (олень – символ Верхнего мира, поэтому его изображение помещали вверху) и черной краской медведей (поскольку медведь ассоциировался с Нижним миром, его изображение находилось в нижней части обечайки).

На телеутском бубне (см. ниже) в верхней части представлены «небесные» существа (птицы, кони), а в нижней – хтонические, то есть принадлежащие к подземному миру животные (змея, рыба, ящерица).

Рисунок на телеутском бубне.

Иванов С. В. Материалы по изобразительному искусству народов Сибири XIX – начала ХХ в. М.; Л., 1954. С. 655, рис. 95

На якутских бубнах верхний конец крестовины-рукояти оформлялся в виде головы птицы, а железные подвески воспроизводили облик птиц, рыб, промысловых и мифологических животных. У народов Амура бубны разрисованы изображениями мифических змей, драконов, а также ящериц и лягушек, считавшихся опорой мироздания. На бубнах эвенков рисунки оленей и коз размещались в верхней части, а тигров – в нижней. Значение имел даже материал, из которого была изготовлена конкретная деталь, например: береза считалась деревом Верхнего мира, а кедр – деревом мертвых.

В результате бубен оказывался «картой» мифологизированной Вселенной, причем иногда эта карта была весьма подробной: помимо трех основных миров, астральных, животных или растительных символов, обозначавших ту или иную космическую зону, на бубнах присутствовали изображения гор, морей, болот, стойбищ людей и духов, их жилищ, расположенных рядом с ними священных деревьев, ездовых и жертвенных животных и т. д.

Давайте разберемся, что значат рисунки, нанесенные на обечайку кетского бубна. На рисунках 1, 2, 16 изображен человек; на рисунках 3–5 мы видим оленей (об этом можно догадаться по их рогам), а на рисунках 14 и 15 – собак. Если эти рисунки мы можем понять самостоятельно, то остальные – только с пояснениями кетов. Оказалось, что на рисунках 6 и 13 изображен шаманский чум, на рисунках 7 и 12 – посох шамана, на рисунках 8 и 11 – обычный чум; а на рисунках 9 и 10 – стойбище, состоящее из нескольких чумов.

Рисунки, нанесенные на обечайку кетского бубна.

Анучин В. И. Очерк шаманства у енисейских остяков // Сборник музея антропологии и этнографии. Т. 2, вып. 2. СПб., 1914. С. 60, рис. 57

Бубен хакасской шаманки. По Н. Ф. Катанову.

Алексеев Н. А. Шаманизм тюркоязычных народов Сибири. Новосибирск, 1984. С. 168, рис. 6

На бубне хакасской шаманки (см. выше) мы видим три пространственные зоны: Верхний мир (А), Нижний мир (Б) и три слоя земли (В), которые отделяют небесный мир от подземного. По словам шаманки, в Верхнем мире расположены солнце (а), луна (б), Венера (в), звезды (г). В Нижнем мире обозначены: священная береза (д), дух – покровитель шамана (е), желтые девы, или «русалки» (ж), «черные люди» (з), духи (и), «вещие черные птицы» (к), сам шаман (л), волк (м) и горный дух (н).

На этом бубне более тщательно разработана нижняя треть изображения: скорее всего, бубен предназначался для камланий – путешествий в Нижний мир. Туда шаман отправлялся, чтобы исцелить больного, проводить душу умершего или еще с какими-то целями, требовавшими контакта с духами Нижнего мира. Подробнее мы опишем это во второй части книги, а сейчас вернемся к вербальным источникам наших знаний о космологии народов Севера – к их мифологическим рассказам.

ЗВЕЗДНОЕ НЕБО

Небесные светила – солнце и луна – воспринимались народами Севера как персонифицированные, часто антропоморфные персонажи. В мифах некоторых народов солнце выступало как женщина (у хантов и манси, селькупов, кетов, эвенов, нивхов, юкагиров, чукчей, орочей, удэгейцев, отдельных групп бурят и эвенков), у других народов – как мужчина (у бурят, эвенков, тувинцев, хакасов, коряков). У многих народов Севера встречался мотив брака небесных светил, поэтому луна, соответственно, представала то как мужчина, то как женщина. Причем даже в мифах одного народа могло быть по-разному. Так, у самодийцев родственны термины, используемые для обозначения луны и мужчины (деда, старика), например: ира у селькупов, иры и ири у ненцев. Наряду с этим записан ненецкий миф о браке солнца-мужчины и луны-женщины, он же «свернут» в загадку: «Красавица друга догнать хочет; пока догоняет, несколько раз умирает». В мифологии нганасан и солнце, и луна воспринимались как женщины – Коу-нямы и Кичеда-нямы (Солнце-мать и Луна-мать), так же считали нанайцы, некоторые группы манси, эвенков, юкагиров, бурят и якутов (ср. якутскую загадку: «Когда старшая сестра в гости приходит, младшая прячется»). У самодийцев, кроме того, бытовало представление, что солнце и луна – это два глаза верховного бога Нума, добрый и злой соответственно; этими глазами Нум видит все, когда путешествует вокруг земли[7].

Интересны мифы о происхождении пятен на луне. Самое распространенное у народов Севера объяснение звучит так: на луне виден шаман с бубном – подобное толкование встречается в мифах самодийцев, якутов, долган, некоторых групп эвенков. Что же касается того, как именно шаман попал на луну, – тут версии разнятся. По одной из них, давным-давно шаман решил потягаться с луной и приблизить ее своим камланием. Рассерженная луна приблизилась и притянула к себе шамана – приклеился шаман к луне и с тех пор так и стоит на ней. Другую версию мы находим в мифах ненцев и нганасан: шаман отправился к луне за важной информацией, но луна взяла его себе в мужья, и он навсегда остался с ней.

Нганасанский миф

Один шаман к луне пошел. Луна-то – наша мать. Бабы когда родить будут, чтобы знать, такие вести принести ушел шаман. Это очень давно было, когда земля еще родилась.

Шаман ушел, ждут его и не могли дождаться.

Шаман когда пришел к луне, луна быстро побежала к своей матери на некоторое время. Когда она к матери пришла, мать говорит:

– Шаману здесь ходить нельзя. Раз шаман пришел, ты, луна, его обратно не пускай. Пусть теперь он твоим мужем будет.

Потом луна вернулась к шаману, и он стал ее мужем. Шаман приклеился к луне, и его теперь на ней видно.

Шаман такие вести искал на луне потому, что люди тогда давно совсем бестолковые были, ничего не знали.

Когда луны нет, это значит, она к своей матери ушла.

Шаман этот был наш авамский человек [20, с. 61].

Очень любопытное преломление эта мифологическая история имела в практике шамана Демниме Нгамтусуо из авамских нганасан. По его словам, однажды он попал в беду – провалился под лед на реке. Луна спасла его – «притянула», как в мифе, – но не забрала с собой, а оставила на земле. После этого шаман стал считать луну своим божественным помощником и сделал металлическое изображение сцены спасения для своего костюма.

В чукотской мифологии мы также встречаем этот мотив. Луна – на этот раз мужчина – разгневалась на двух шаманов, которые своими злыми чарами истребили других людей, и с помощью аркана притянула провинившихся шаманов к себе. Так и стоят они на луне, привязанные за голову и руки. По другому мифу, луна своим арканом поймала девочку, которая не слушалась своей приемной матери.

Чукотский рисунок: шаман на луне.

Богораз-Тан В. Г. Чукчи: в 2 ч. Ч. II: Религия. Л., 1939. С. 26, рис. 21

Чукотский рисунок: луна в образе мужчины с арканом в руках, рядом с ним пойманная девочка в чукотском комбинезоне.

Богораз-Тан В. Г. Чукчи: в 2 ч. Ч. II: Религия. Л., 1939. С. 26, рис. 21

Алтайцы, хакасы, якуты, буряты и другие народы знают иную мифологическую историю. По мифу хакасов, однажды мачеха послала падчерицу ночью к реке за водой. Увидев, что прорубь замерзла, девочка горько заплакала. Луна услышала детский плач, приблизилась к девочке и стала тянуть ее к себе. Девочка ухватилась за кустик тальника, но не смогла удержаться. С тех пор на луне видно девочку с ведрами и кустиком тальника, а хакасы не отпускают детей ночью из дома. В мифах обских угров, южных селькупов, кетов месяц забирает девочку в наказание за то, что она смеялась над ним и дразнила, показывая пальцем: «Ой, дедушка, ты сохнешь, а я хорошо живу». С тех пор считается грехом дразнить небесные светила. Хакасы тоже полагали, что на луну нельзя показывать рукой; если сделал это случайно, надо произнести: «Не я показывал, а чурбан показал».

В мифах эвенков, нанайцев, негидальцев, якутов, коряков, юкагиров девочка-сиротка сама умоляет луну забрать ее. Коряки говорят, что некогда злая мать выгнала дочь из дома. Девочка пошла к реке и сказала луне, что даже та о ней не печалится; спустилась тогда луна с неба, схватила девочку и унесла с собой. Через год дочь явилась матери во сне и пожаловалась, что на луне пища есть только в то время, когда луна прибывает; когда же луна убывает, девочке приходится жевать рукава своей одежды. С тех пор коряки в определенные дни кормят живущую на луне девочку, а в праздники на крыше юрты оставляют пищу – это жертва луне и девочке. У ительменов и некоторых групп якутов иная трактовка: однажды ленивая девушка засмотрелась на луну, а та взяла и утащила ее к себе; с тех пор детям запрещают смотреть на полную луну. У эвенков есть загадка: «Какая девочка живет одиноко?» (ответ: девочка на луне).

Мани, преследующий лося, похитившего солнце. Майская писаница. Наскальный рисунок, р. Мая.

Окладников А. П., Мазин А. И. Писаницы бассейна реки Алдан. Новосибирск, 1979. С. 63, рис. 15, табл. 53

Изображение солнца на бересте. Манси. Нач. XX в.

The National Museum of Finland (по лицензии CC BY4.0)

Нивхи считали, что на луне живет собака, которая иногда хочет съесть луну. Поэтому во время лунных затмений пытались испугать собаку, живущую на луне, звоном железных предметов, стреляли в нее из лука или из ружей.

В Нижнем, подземном, мире также есть солнце и луна, но светят они слабо, а солнце почти не греет. Ненцы считали, что живые люди могут иногда видеть «солнце хальмеров», то есть умерших, – это северное сияние. Когда на земле ночь, в Нижнем мире – день, светит полярное сияние и мертвые кочуют по своей темной стране. Подобное мифологическое «переворачивание» видим и в мифе эскимосов: полярное сияние – это духи моржей, играющие на небе в мяч, а мячом им служит человеческий череп. Впрочем, есть и противоположное толкование полярного сияния – это духи умерших людей играют в мяч черепом моржа.

Эвенки полагали, что небо – это тайга Верхнего мира, в котором живет космический лось Хэглун. Каждый вечер он похищает солнце и уносит его в чащу. Некогда небесный лось навсегда похитил у людей солнце – и на земле наступила вечная ночь. Охотник Мани бросился в погоню за лосем, поднялся на небо и вернул солнце людям.

Эвенкийский миф

Рассказчик: Н. И. Антонов из рода Чакагир, 1902 г. р., на реке Амуткачи, левом притоке Амура, 1976 год

Это было давным-давно, когда земля еще не разрослась и была совсем маленькой, но на ней уже появилась растительность, жили животные и люди. В то время не было ночи, солнце светило круглые сутки. Однажды в осенний день лось-буга (лось-самец во время гона) схватил солнце и побежал в сторону неба. Лосиха-матка, ходившая с лосем, побежала за ним. На земле наступила ночь. Люди пришли в замешательство. Они не знали, что делать. В то время среди эвенков жил знаменитый охотник и силач Мани. Он единственный из эвенков не растерялся. Взял лук, позвал двух охотничьих собак и побежал вдогонку за лосями. В это время лоси удалились и бежали по небу. Собаки Мани быстро нагнали и остановили их. Лось, видя, что от собак вдвоем не уйти, передал солнце лосихе, а сам стал отвлекать собак. Самка, улучив момент, резко повернулась и побежала в сторону севера к небесной дыре, чтобы скрыться от преследователей. Подоспевший Мани застрелил лося, но солнца у него не оказалось. Догадавшись, что лось передал солнце лосихе, он стал искать ее глазами по небу и увидел, что она уже близко от небесной дыры и может скрыться. Тогда он стал стрелять в нее из своего богатырского лука. Первая стрела легла в двух промерах ее туловища спереди, вторая – в одном, третья точно угодила в цель. Как только Мани отобрал солнце и вернул его людям, все участники космической охоты превратились в звезды. С тех пор происходит смена дня и ночи и космическая охота повторяется. Каждый вечер лоси выкрадывают солнце, в свою очередь, Мани гонится за ними и к утру возвращает людям солнце [31, с. 9].

По объяснению рассказчика, четыре звезды, образующие ковш Большой Медведицы, – это следы лося-самца. Три звезды ручки ковша, три звезды около них и наиболее близкая от созвездия Гончих Псов звезда – следы собак Мани, остановивших лосей. Сам Мани – пять звезд, расположенных ниже днища ковша Большой Медведицы. Ковш Малой Медведицы – это следы лосихи, пытавшейся уйти от преследователей. Первая и вторая звезды ручки ковша – стрелы Мани. Третья звезда ручки ковша (Полярная звезда) – отверстие, или дыра, через которое лосиха пыталась скрыться [31, с. 10]. У другой группы эвенков первая от ковша звезда ручки созвездия Большой Медведицы трактуется как лосенок, который во время космической охоты с перепугу метнулся в сторону, упал в небесную дыру (Полярная звезда) и таким образом очутился на земле; от него произошли теперешние земные лоси.

Фрагмент карты звездного неба с созвездиями Большой и Малой Медведицы.

Shutterstock

В соответствии с мифами ненцев небесный свод – это полог из шкур наподобие покрышки чума, только натянутый над землей. Он укрывает землю от «внешнего» сияющего неба. Звезды – это дыры в пологе, через которые видно настоящее небо. По другому ненецкому мифу, звезды – это озера на нижнем слое неба. Согласно мифам селькупов и хантов, звезды – это корни деревьев, растущих на первом небесном ярусе, а негидальцы и орочи полагали, что это отверстия в небе, проделанные корнями деревьев.

По воззрениям многих народов Сибири, Полярная звезда – это своего рода «закрепка» неба. Нганасаны называли ее хи' фатадя («ночи звезда») или тёфо («гвоздь»), азиатские ненцы-юраки – нум-чехуа, что значит «божий гвоздь или рычаг, на котором вертится все небо». У хантов и манси Полярная звезда – это железный столб верховного бога Торума, к которому привязан его упряжной олень. Эвенки-орочоны называли эту звезду алтын сагасу («золотой кол»), амурские эвенки и нанайцы – хада («кол», а также «гвоздь» или «свая для привязывания лошади»). Чукчи именовали Полярную звезду «воткнутого кола звезда», коряки – «гвоздь-звезда». Другие звезды ходят вокруг этого «гвоздя», как привязанные олени. Этот мифологический мотив нашел отражение в чукотском рисунке (см. ниже), созданном по просьбе этнографа Владимира Богораза.

Изображение Полярной звезды и Рассвета на чукотском рисунке.

Богораз-Тан В. Г. Чукчи: в 2 ч. Ч. II: Религия. Л., 1939. С. 26, рис. 19

Полярная звезда – композиционный центр рисунка. От нее идут четыре линии по четырем сторонам света. На конце одной из этих линий, внизу слева, у подножия горы, находится Рассвет – божество Верхнего мира, хозяин промысловых животных. Он изображен в виде человека с сиянием вокруг головы. Рассвет стоит к нам спиной, в левой руке держит корытце, в котором ему была принесена жертва, а в правой – лисицу, предназначенную человеку взамен жертвы. Справа от него сидит собака, принесенная ему в жертву, а слева к нему подходит другая лисица – ее он тоже пошлет людям в обмен на щедрые дары. В верхнем правом углу мы видим еще одну большую гору, на фоне которой нарисовано божество по имени Вечер с семьей. В правой нижней части рисунка – божество по имени Мрак, выходящее из ветвей дерева. Солнце и луна на рисунке расположены друг напротив друга. Среди звезд можно различить Венеру (в верхнем левом углу), созвездия Орион и Плеяды, а также Млечный Путь.

Метафорический образ Полярной звезды как кола или гвоздя, вокруг которого, словно лошади или олени на привязи, гуляют звезды, вдохновил поэта Николая Заболоцкого на такие строки:

В садах Прованса и ЛуарыЕдва ли видели когда,Какие звездные отарыВращает в небе Кол-звезда.Она горит на всю округу,Как скотоводом вбитый кол,И водит медленно по кругуСозвездий пестрый ореол.Поэма «Рубрук в Монголии»

Чукчи считали, что Млечный Путь – это песчаная река со множеством островов; юкагиры, некоторые группы эвенков и обские угры воспринимали его как дорогу перелетных птиц. Эвенки верили, что Млечный Путь – это след от лыж космического охотника Мани. Похожее толкование было и у самодийцев: Млечный Путь – это лыжня культурного героя, ненецкого Йомбо или энецкого Ди'а. У селькупов Млечный Путь – дорога Нун ия, сына верховного бога Нума. А в мифологии кетов есть варианты: Млечный Путь может быть следом от лыж не только сына небесного бога Еся, который ушел охотиться на западную сторону неба и, как и селькупский Нун ия, замерз там, но и богатыря Альбэ, преследовавшего злую Хоседэм, и первого шамана Доха, поднимавшегося этой дорогой к солнцу. Мотив «Млечный Путь как лыжный след» распространен очень широко, и на Русском Севере это скопление звезд часто называют просто «лыжня».

Любопытно, что мифология некоторых северных народов связывала Млечный Путь и радугу. Северные селькупы полагали, что Млечный Путь – это «ночная радуга», он образуется из дыма и искр от очага чума Небесной старухи-матери и задерживает тьму – злое начало ночи.

Радугу обычно понимали как дорогу божеств. Чукчи считали, что, идя по радуге, можно проникнуть в Верхний мир (конечно, это было доступно только героям мифов или шаманам). Кеты думали, что радуга – это дорога грома, по которой он ходит к озеру или реке пить воду, чтобы потом снова пустить ее на землю в виде дождя или тумана. Нивхи Сахалина и нганасаны Таймыра считали радугу не дорогой, а украшением или оторочкой на подоле одежды грома, а ненцы – опушкой одеяния небесного бога Нума либо его жены: по-ненецки радуга называется нув(м) пан, что означает «божий подол» или «неба подол». Ханты понимали радугу как лук грома или бога Торума, из которого он стреляет «громовыми стрелами». (Громовыми стрелами называли окаменевшие остатки моллюсков белемнитов, а также кремневые топоры, наконечники стрел и копий.) Тот, кто найдет такую стрелу, будет удачливым в рыбалке и охоте.

Кремневые орудия – «громовые стрелы». Палеолит.

Wikimedia Commons

При этом у хантов записан близкий к кетскому мотив: радуга (чуга-ëгол) – лук грома; лунг («дух») опускает его на землю и набирает из рек и озер воду, чтобы потом опять пустить на землю дождь. У эвенов есть загадка про радугу: «Через реку лук выгнулся». В то же время у хантов бытует представление о том, что гром – это большая черная птица, похожая на самку глухаря, с крыльями в виде двух колотушек. Когда она летит – громко стучит крыльями и кричит, когда открывает красный рот – сверкает молния. Нганасаны также считали гром большой железной птицей. В ненецкой мифологии фигурирует огромная птица Минлей, имеющая семь пар железных крыльев, – она создает ветер по приказу Нума. Гром происходит оттого, что птица Минлей хлопает крыльями, а молнии – от сверкания ее глаз. Согласно другому ненецкому мифу, гром – это грохот медных нарт небесных духов, когда они аргишат (то есть кочуют) по каменным небесным горам, а молния – это искры из-под полозьев. Селькупы полагали, что гром – это стук копыт небесного коня, на котором на землю спускается культурный герой Ича.

У народов Южной Сибири радуга – это пояс неба. Хакасы считали, что человек, сумевший пройти под радугой (буквально «взвалить на себя небесный пояс»), поменяет пол и станет бессмертным.

Большая Медведица у многих народов Сибири и Дальнего Востока – это либо лабаз с лесенкой (помост или амбарчик для хранения припасов), либо сцена уже упоминавшейся космической охоты. Эвенкийский миф (см. выше) повествует о том, как охотник Мани, его собаки и лось Хэглун превратились в созвездие Большая Медведица. В мифе хантов на небе жил шестиногий лось; бог неба Нуми-Торум послал богатыря Мось-хум, тот отрубил лосю две ноги и бросил их на землю. С тех пор у лосей четыре ноги, а люди могут их догнать. Небесный лось – это созвездие Большая Медведица, а Млечный Путь – дорога, по которой Мось-хум гнал небесного лося. Селькупы ковш Большой Медведицы отождествляли с самим небесным лосем, а три звезды ручки ковша – это три преследователя лося: тунгус (эвенк), остяк (хант) и самоед (ненец). Эвены считали, что этими тремя охотниками были эвен, эвенк и юкагир, поспорившие, кто из них лучший следопыт. Они погнались за огромным зверем и не заметили, как оказались в Верхнем мире. Там бог Сэвэки превратил лося, трех охотников и собаку в звезды за то, что они без его позволения поднялись на небо. Об этом говорит эвенская загадка: «Три человека пешком всю жизнь преследуют снежного барана, и не отстают, и не догоняют» (ответ: Большая Медведица). У чукчей Большая Медведица называлась Дикий Олень.

Малая Медведица иногда понимается как теленок большого лося (у эвенков) либо же как охотники, которые ловят диких оленей сетями (у нганасан): впереди важенка с теленком, сзади – притаившиеся охотники.

Созвездие Плеяды у ненцев, энцев, обских угров – это утиное гнездо; у чукчей и коряков – сито, или решето, либо группа оленей, в которую целится искусный стрелок. Нганасаны толковали это созвездие как охотников: говорили, что они ловят сетями души умерших людей и убитых оленей. Якуты называли созвездие Плеяды юргял, что означает «продушина», подразумевая отверстие, через которое на землю идет холод. В якутской сказке богатырь шьет себе «рукавицы из тридцати пар волчьих лап, чтобы заткнуть юргял, когда она будет дуть-разить холодом-стужей». Негидальцы, удэгейцы, нанайцы называли созвездие Плеяды Семь Сестер, а хакасы и тувинцы полагали, что это шесть девушек. Тувинцы говорили, что раньше их было семь, но одну забрал себе Долан-бурхан (Большая Медведица), и после этого на земле стало теплее.

Хакасский миф

Однажды семь братьев-ханов украли одну из дочерей Хан-Чигетея; он бросился в погоню, но братья по зеркальной поверхности Небесного озера поднялись на небо и превратились в семь звезд Большой Медведицы. Хан-Чигетей выстрелил в них из лука и пригвоздил стрелой к небу – с тех пор Большая Медведица кружит вокруг его стрелы, ставшей Полярной звездой. Алькор – это украденная дочь Хан-Чигетея, а оставшиеся шесть сестер – Плеяды. Сам же Хан-Чигетей превратился в созвездие Волопас и вечно гонится за Большой Медведицей. Когда он догонит семерых братьев-ханов, наступит последний год мира.

Планеты у северных народов называются «кривоходящие звезды», потому что они постоянно меняют свое положение на небе. Венера у чукчей именовалась «светлая звезда», «большая звезда» и «большой глаз». Иногда ее называли «многоодежная», так как она неодинаково светит в разное время суток. Кометы у чукчей известны как «дымящиеся звезды» – раньше люди верили, что в кометах живут какие-то существа, которые день и ночь готовят себе пищу. Про падающие звезды чукчи говорили, что они съезжают с неба на санках. Коряки думали, что такие звезды везут подаяние небесным беднякам: те, что летят от земли к морю, везут оленину, а те, что от моря к земле, – китовый жир.

Можно еще многое рассказать о том, как видели звездное небо народы Севера, но пора переходить к следующим сюжетам. Любознательного читателя отошлем к списку рекомендованной литературы и каталогу фольклорно-мифологических мотивов Ю. Е. Березкина, о котором речь шла выше.

ОСЬ МИРА

Одним из важнейших символов архаической модели мира является священная вертикаль, axis mundi – ось мира. В разных этнокультурных картинах мира она может иметь различное воплощение. В культурах Севера ось мира наиболее часто представлена в виде древа, прорастающего сквозь все миры и соединяющего их. Например, в якутском и долганском мифологическом эпосе олонхо действие происходит в трех мирах – небесном Юэхээ Дойду, земном Орто Дойду и подземном Аллараа Дойду. В центре мироздания – мировое древо Аал-луук мас, крона которого – в Верхнем мире, ствол – в Среднем, в корни уходят в темный Нижний мир. В мифах селькупов «дерево неба с почками» имеет семь ветвей на правой, солнечной, и семь ветвей на левой, ночной, стороне; на верхних ветвях сидят кукушки – священные птицы, покровительницы рождений; в дупле дерева хранятся души еще не родившихся детей, а в семи корнях живут семь змей, охраняющих дорогу в Нижний мир. В мифах народов Алтая три сферы Вселенной связывает либо дерево пай кайынг («богатая береза»), либо темир-терек («железный тополь»), на ветвях которого находятся зародыши детей и скота. Изображения мирового древа встречаются на бубнах, одежде, утвари и других предметах.

Шаманское дерево.

krotova_art / Shutterstock

Суклам – спинка женской нарты. Кеты.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

Рисунок мирового древа на сукламе.

Иванов С. В. Материалы по изобразительному искусству народов Сибири XIX – начала ХХ в. М.; Л., 1954. Вклейка к с. 88, рис. 75

Три части мирового древа – крона, ствол, корни – символизировали три мира шаманского космоса, что подчеркивалось изображением в соответствующей части особых существ. У кроны дерева рисовали птиц, рядом со стволом – копытных животных, у корней – змей, ящериц, лягушек, рыб.

Изображение нанайских родовых деревьев на куске бересты.

Иванов С. В. Материалы по изобразительному искусству народов Сибири XIX – начала ХХ в. М.; Л., 1954. С. 239, рис. 108–1

Ритуальное дерево с привязанной жертвой – оленем. Рисунок селькупского шамана.

Прокофьева Е. Д. Костюм селькупского (остяко-самоедского) шамана // Сборник музея антропологии и этнографии. Т. 11. М.; Л., 1949. С. 374, рис. 38

Ритуальные коновязи у озера Байкал.

Shutterstock

Зримым воплощением мирового древа было реальное дерево, около которого совершались обряды и на которое вывешивались жертвы божествам и духам.

Еще одним вариантом мировой вертикали была сэргэ – ритуальная якутская коновязь. Ее украшали образами мифических зверей, приношениями из ткани. На столбе коновязи вырезали горизонтальные канавки, верхняя из которых предназначалась для коней небожителей айыы, средняя – для лошадей обычных людей, а нижняя – для коней демонов абаасы, обитателей Нижнего мира.

Подобные ритуальные коновязи, воплощающие идею мировой оси, были также у бурят, алтайцев и некоторых других народов.

Другим воплощением мировой оси было живое существо. Так, на обтяжке селькупского бубна, о котором шла выше, мы видели изображение ящерицы – родового духа-помощника шаманов: оно расположено по центру рисунка и, по сути, выполняет роль оси мира.

На кетском бубне в роли такой вертикали изображен «мировой человек» – это Бангдэхып (Сын земли), женившийся на дочери небесного бога Еся. Он стал первым шаманом кетов и выступает как дух-помощник владельца бубна. Пять длинных линий на его голове означают, по словам шамана-рассказчика, «мысли шамана».

Рисунки на кетском бубне.

Shutterstock

По другим трактовкам, на бубне изображен легендарный кетский шаман Дох. Глубинный смысл, объединяющий этих персонажей, заключается в том, что они играли роль связующего звена между мирами Вселенной, а также между предками и потомками, между прошлым и будущим. Так, Бангдэхып, родившийся на земле из деревянной колоды, не имеет ни отца, ни матери (мифологический мотив одиночества первого человека). Его связь с Верхним миром выражается в том, что он женится на дочери неба, спущенной на землю ее отцом; когда после ссоры жена уходит от него обратно на небо, Бангдэхып отправляется туда же и возвращает ее на землю. Основные сюжеты, в которых фигурирует Дох, также повествуют о его шаманских путешествиях: в верховья (на юг), в теплую страну богини Томэм; в низовья (на север), к богине смерти Хоседэм; на небо – в поисках лучших мест жительства для своих сородичей (Дох считался предком одного из двух родовых подразделений кетов) и т. д. Дох сохраняет связь с живущими на земле поколениями кетов и после своей смерти: он научил людей правилам поведения, сформулировал основные моральные и правовые установления. Как отмечал В. И. Анучин, Доху «приписывается создание правил енисейского обычного права и многих правил философской и житейской мудрости. В большом ходу у енисейцев полупесни-полупритчи, которые речитативом поют шаманы, и каждая глава такой притчи неизменно заканчивается словами: “Так Дох говорил (рассказывал)!”» [5, с. 7].

Образ «мирового человека» обычно занимает центральное место в композиции бубна: он либо нарисован на внешней стороне обтяжки, либо вырезан на вертикально расположенной рукоятке бубна.

Разрисовка алтайского бубна (см. ниже) наиболее ярко передает мифологическую идею тождества макро– и микрокосмоса, природы и человека. В верхней части бубна, по сторонам от головы «мирового человека», нарисованы солнце, луна, утренняя и вечерняя Венера. Мелкие звезды в виде точек покрывают всю поверхность бубна, что придает ему масштабность мироздания. Две дуги, состоящие из пяти полос каждая, между которыми расположены точки-звезды, изображают радугу (по другим толкованиям – Млечный Путь). Поперечная линия на месте рук осмыслялась как тетива лука, а отходящие от нее вниз короткие прямые отростки – как стрелы. Ниже помещены антропоморфные фигуры взявшихся за руки и как бы пляшущих «небесных дев» – дочерей светлого небесного божества Ульгеня, которые считались помощницами шамана. Внизу слева нарисован шаман с бубном и колотушкой (на бубне, в свою очередь, тоже нанесена антропоморфная фигура, аналогичная главному изображению). Внизу справа мы видим дерево с привязанной к нему жертвенной лошадью, около нее – фигуру шамана.

Рисунки на алтайском бубне.

Иванов С. В. Материалы по изобразительному искусству народов Сибири XIX – начала ХХ в. М.; Л., 1954. С. 642, рис. 84

На рукоятке другого алтайского бубна (см. ниже) вырезаны две антиподально расположенные головы. Верхнее изображение осмыслялось как шаман-предок, а нижнее – как его жена, дочь верховного божества Ульгеня, дающая шаману магическую силу во время камлания.

Алтайский бубен с двухголовой рукояткой. Рисунок Г. Гуркина.

Потапов Л. П. Алтайский шаманизм. Л., 1991. Вклейка к с. 192, рис. 2

Ненцы вырезали на рукоятках бубнов семь личин шаманских духов-предков, а ханты – глаза и рот духа бубна. У эвенков сам бубен символизировал голову: верхняя его часть называлась «макушка», нижняя – «подбородок», а резонаторы или отверстия под ними – «уши учителя шамана».

Следующей ипостасью мировой оси был огонь. Вьющиеся струйки дыма и языки пламени, танцующие над домашним очагом или охотничьим костром, соединяли сферы космоса. Недаром во многих культурах огонь считался не только домашним божеством, но и посредником между людьми и другими божествами и духами. Люди кормили «бабушку-огонь» (как говорили эвенки) кусочками пищи, одаривали ценными подношениями (например, ханты клали в огонь красную ткань для Нэй-анки, Огня матери, – «семиязычной женщины в красном одеянии»), а также просили ее передать дары обитателям Верхнего и Нижнего миров. В ответ через огонь (и от него) человек получал предсказания и помощь.

В мифах народов Алтая мировой вертикалью могла быть и гора, упирающаяся вершиной в небеса.

Наконец, воплощала мировую ось и река. Так, у кетов осью Вселенной считался Енисей. В его верховьях (ассоциирующихся с небом, верхом, теплом) живет благожелательная богиня Томэм, оттуда прилетают птицы и приходит весна. А в низовьях Енисея (понимаемых как подземелье, низ, холод) обитает злая Хоседэм – она поедает души людей и владычествует в загробном мире, который находится на острове в устье Енисея.

Казалось бы, река течет в горизонтальной плоскости – как она может связывать Верхний, Средний и Нижний миры? Обратимся к данным лингвистики и мировой мифологии. Так, в русском языке мы говорим «верховья» и «низовья» реки, как будто реки текут сверху вниз. В Древнем Египте считали, что река Нил, называвшаяся тогда Великая река (Ятрау), берет свое начало в небесных сферах. Одновременно бытовало и другое мнение: воды Нила попадают на землю из Нижнего мира. Впрочем, если учесть, что священная река проходила круговой путь по всем мирам, никакого противоречия не будет. По ней плыл в ладье бог солнца Ра, и люди видели его свет только тогда, когда ладья показывалась из Дуата, загробного мира. Священная река была похожа на уроборос – змею, кусающую свой хвост.

Уроборос. Барельеф.

Shutterstock

Считается, что этот символ появился в Древнем Египте и означал вечность, Вселенную, цикл смерти и возрождения. Хотя не исключено, что аналогичные символы, наделенные схожим смыслом, возникли независимо и в других культурах.

Такой же круговорот жизни воплощало и мировое древо – например, на нанайских женских свадебных халатах делали изображения родовых деревьев, которые символизировали продолжение рода и плодовитость.

У каждого нанайского рода было свое дерево, в ветвях которого жили души людей в виде птичек-оми, спускавшихся на землю, чтобы войти в чрево женщины из этого рода. После смерти душа человека отправлялась в загробный мир Буни, находящийся под землей, чтобы через какое-то время снова стать птичкой-оми и вновь обрести жизнь в своей родовой группе. Так люди, их души и тела, участвовали в круговороте природы и жизни, подобно водам священной реки.

Нанайский женский свадебный халат.

Отрисовка Алины Шамгутдиновой

По представлениям эвенков, в верховьях «водяной дороги-реки» – в Верхнем мире – живут души людей и оленей, за их счет пополняется число живущих на земле. Вдоль среднего течения реки – в Среднем мире – обитают живые люди и животные. В низовьях находится мир мертвых, куда шаман провожает душу умершего. Зримым воплощением мировой реки была реальная река.

Несмотря на то что в восприятии людей реки имеют отношение к вертикали мироздания, текут они все же по этой земле, а значит, связаны и с горизонталью мироустройства. В культурах Севера, как и в других местах ойкумены, кроме вертикального членения мира на три сферы, существовало и горизонтальное разделение – на четыре стороны света. При этом вертикальное и горизонтальное членения Вселенной не были независимы друг от друга; образующиеся сегменты мироздания совпадали: Нижний и Верхний миры ассоциировались с определенными сторонами света. С какими именно? Давайте узнаем это из записей этнографа.

Из полевого дневника этнографа

В начале июля я приехал к лесным ненцам, живущим в среднем течении реки Пур. Пур течет с юга на север и впадает в Тазовскую губу. В целом лесные ненцы живут на севере Западной Сибири, в Обско-Енисейском междуречье. В этот регион предки ненцев пришли, по всей видимости, в I тысячелетии н. э. с Саянского нагорья.

Я изучал ненецкую мифологию и попросил рассказать, как устроен мир. Старик Айваседа сказал: «Раньше в реках течение было в обе стороны, но злой Кавшанг вэ'ку пустил реки течь в одну сторону, и с тех пор люди стали болеть и умирать». Я нарисовал в блокноте реку и отметил направление по сторонам света. «А как у вас хоронят?» – спросил я, проверяя рабочую гипотезу. «Хоронят на высоком берегу реки головой на север, иногда вместо гробов в лодках, рядом оставляют перевернутые нарты покойного, передней частью на север», – ответил старик. «Нижний мир находится на севере», – решил я.

Вечером Айваседа постелил постели головой на восток. Мне спать было неудобно, и я попытался переложить подушку в противоположную сторону. «Головой туда еще належишься», – остановил меня хозяин. Похоже, Нижний мир находится на западе.

Утром я разговорился со стариком Вэлла из соседнего чума. Он рассказал, что злому духу Кавшанг вэ'ку ненцы жертвовали черного оленя: ритуал совершали после заката солнца, голову оленя поворачивали к западу. Иногда этому духу просто оставляли кусок черной материи в корнях крупной ели. А Нуму, верхнему светлому божеству, приносили в жертву белого оленя: ритуал совершался днем на самых высоких местах, оленя обращали головой к востоку. «Значит, Верхний мир находится на востоке», – подумал я.

Затем старик Вэлла сообщил, что весна наступает потому, что Нум с юга посылает теплый ветер и перелетных птиц – уток и гусей, они приносят весну. Кажется, Верхний мир все же находится на юге.

Вечером старуха Пяк рассказала, что души нерожденных детей живут в виде птиц в кроне большого дерева, а умершие живут в его корнях.

Я задумался: «Как же сориентировать это дерево по сторонам света?»

«Предположим, что мир мертвых и Нижний мир – одно и то же, тогда он находится на севере; это дополнительно подтверждается тем, что нарты покойного обращали на север и при этом переворачивали. При этом мир мертвых, он же Нижний мир,

также находится и в другой стороне света – на западе, куда старик запретил класть подушку. Это дополнительно подтверждается описанием ритуала в честь Кавшанг вэ'ку. А Верхний мир находится на востоке, что следует из описания ритуала в честь верховного божества Нума, при этом юг также связан с Верхним миром, оттуда Нум присылает тепло. Следовательно, Нижний мир ассоциирован с севером и западом, а Верхний – с востоком и югом», – решил я. Таким образом, при проекции горизонтальной модели мира на вертикальную в ненецкой картине мира происходит совмещение двух сторон света в одном направлении – верх (восток и юг) и низ (запад и север). Значит, дерево душ кроной направлено в область одновременно востока и юга, корнями – одновременно на север и запад. Наверное, добыча полезных ископаемых вызывала у местных жителей опасения и недовольство отчасти потому, что она подразумевает проникновение под землю. А это Нижний мир, мир злого духа Кавшанг вэ'ку, откуда может прийти зло, болезни и смерть.

Как же появился этот прекрасный и столь сложно устроенный мир?

Среди всех мифов человечества, пожалуй, самые распространенные и узнаваемые – мифы творения. В них повествуется о происхождении мира и его элементов, земного ландшафта и созвездий, растений и животных, человека и его культуры. Эти мифы еще называют этиологическими (от греч. αιτία – причина), поскольку в них говорится о том, как и почему возник тот или иной элемент мироздания. Такие мифы легко узнать – они заканчиваются особой формулой «с тех пор» (с тех пор на луне видно шамана, с тех пор у бурундука три полоски на спине, с тех пор собаки не разговаривают, с тех пор люди стали умирать…). Начинаются же такие мифы часто с сообщения о том, что когда-то – давным-давно, на заре времен – дела обстояли иначе, чем сейчас: на луне не было пятен, собаки умели говорить, а люди были бессмертными. Таким образом, точкой отсчета в этиологических мифах служит современное состояние мира, именно его они призваны объяснить, показать, как и почему получилось то, что мы видим вокруг себя, – будь то хорошее (например, жизнь на земле), плохое (болезни и смерть) или нейтральное явление, вроде пятен на луне. Современное состояние мира в мифах творения – это своего рода вершина горы, высшая точка, откуда человечество смотрит назад; предел, за которым может быть только разрушение мира (о нем мы поговорим в конце книги).

Характерная и крайне любопытная черта этиологических мифов – близость концепций сути и происхождения. Ответ на вопрос «Что это такое?» может состоять в рассказе о том, как это появилось, и наоборот. Поэтому довольно трудно, иногда даже невозможно отделить рассказ об образах мира от повествования о его происхождении. В предыдущей главе, например, встречались такие случаи: эвенки, отвечая на вопрос «Что это такое?» о Большой Медведице, обязательно вспомнят историю о погоне охотника Мани за лосем Хэглуном.

В этой главе используется альтернативный подход – повествования о происхождении мира и форм жизни будут иногда сопровождаться констатацией начального и конечного (современного нам) состояний. Тем не менее сейчас мы сосредоточимся не на статичных образах сложившегося космоса, а на динамике, на историях о том, как появилось все, что существует в этом мире.

Зачем вообще люди придумывали этиологические мифы? Для чего человеку нужны подобные истории? Во-первых, чтобы объяснить особенности окружающего мира себе и своим детям; это когнитивная функция мифов. Во-вторых, чтобы найти в этих рассказах успокоение и утешение – мало что беспокоит людей так же сильно, как неизвестность и неопределенность; это психотерапевтическая функция мифов. В-третьих, чтобы передать знания молодому поколению и воспитать его в соответствии с коллективными ценностями; это социализирующая функция. В-четвертых, чтобы объединить сообщество вокруг главных идей и сподвигнуть его на совместную деятельность; это функция социальной интеграции. В-пятых, чтобы в образной форме «зашифровать» и сохранить ценности и правила жизни сообщества – жизненно необходимая процедура в условиях тотальной устности; это функция сохранения культуры. В-шестых, чтобы обосновать и санкционировать существующие социальные институты, законы и правила жизни – напомню, что Бронислав Малиновский называл мифы хартией институтов культуры, то есть своего рода конституцией архаической эпохи; это конституирующая функция. Наконец, в-седьмых, чтобы дать волю поэтической фантазии (а тяга к творчеству возникла еще на заре человечества) и возможность удовлетворить любопытство и потребность в развлечении; это рекреационная функция мифов.

Правда, я допустила неточность, написав, что люди «придумывали» мифы. С этим не согласятся ни ученые, ни носители традиции. С одной стороны, с точки зрения фольклористики мифы и в целом фольклор не имеют автора, точнее, являются продуктом коллективного творчества, когда авторство принадлежит всему народу. В условиях устной традиции каждый рассказчик вольно или невольно меняет текст, но никто из исполнителей не считает себя его автором. С другой стороны, с точки зрения носителей традиции, люди не придумывали мифы, а лишь передавали из поколения в поколение близко к тексту то, что рассказывали очевидцы сотворения мира или непосредственно божества и культурные герои. Все, о чем говорится в мифах, – истинная правда, сколь бы фантастическим ни было их содержание (например, что люди некогда были бессмертны или что вода в реках текла в обе стороны). Просто в начале мира, во времена первотворения, все было совсем не так, как в наши дни.

В научной литературе время сотворения мира называют также термином «времена сновидений», по выражению одного из племен австралийских аборигенов. И действительно, у многих народов есть представление, что в эти времена человек попадает во сне, а окончательно вернется туда после смерти. Шаманы погружаются в эти времена, когда совершают камлания – символические путешествия по пространству и времени. Там, во «временах сновидений», продолжает создаваться мир, действуют божества и духи, животные могут разговаривать, а люди – летать по воздуху. По сути, «времена сновидений» – это не время, а вечность.

Поскольку все, что говорится в мифах, понималось как истинная правда, их содержание считалось не просто важным, а священным. Особенно это касалось мифов эзотерических, содержавших тайные сведения, которые могли быть доступны только определенным людям – например, мужчинам, прошедшим инициацию, или кровным родственникам по отцу или матери. Эти тайные знания под страхом смерти нельзя было разглашать непосвященным или чужакам. А что именно делало мифы тайными, эзотерическими? В первую очередь конкретная информация (имена, географические координаты), связывающая содержание мифа с настоящим. Например, именно так звали героиню мифа – и значит, она прародительница рассказчика; именно в эту скалу ушел первопредок; именно за этой речкой хранится в лабазе священное изображение богатыря – покровителя местного народа. Эти знания должны были хранить «свои», а «чужим» доставались рассказы о «неких» безымянных героях и местах.

Шаман и шаманка. Литография.

Pauly Theodore, de. Description ethnographique des peuples de la Russie. Par T. de Pauly. Publie a I'occasion du jubile millenaire de I'Empire de Russie. Saint-Petersbourg, 1862

Однако не все мифы были тайными – существовали экзотерические, общедоступные версии мифов, а также полностью открытые мифы. Большинство мифов творения являются открытыми: они повествуют о происхождении Вселенной, общего дома человечества, следовательно, могут быть доступны любому человеку на планете.

Все этиологические мифы строятся по одной и той же схеме: некто сотворил неким образом нечто/некоего. В этой схеме мы имеем актанта (деятеля), предикат (действие) и объект, он же результат творения. О происхождении каких объектов сообщают этиологические мифы? Что создается в ходе творения мира? Это могут быть природные объекты (земля, вода, солнце, луна, звезды, животные и растения и т. д.), человек или культура (орудия труда, жилище, обрядовые установления, особенности социальной организации, обычаи). В соответствии с тремя типами создаваемых объектов мифы могут быть космогоническими, антропогоническими и социогоническими.

КОСМОГОНИИ: СОЗДАНИЕ ВСЕЛЕННОЙ

Набор предикатов (действий) в мировых космогониях достаточно обширен – это могут быть как простые действия, характерные для архаических мифологий охотников-собирателей эпохи неолита (например, спонтанное превращение), так и сложные, свойственные религиозным системам Древнего мира (например, возникновение Вселенной из взрыва мирового яйца).

Мифологии народов Севера в большинстве своем архаические, хотя в них встречаются и заимствованные мотивы, в основном из христианства и буддизма. Назовем основные мотивы северных космогоний.

Спонтанное творение. В одном из мифов самых северных жителей Евразии, нганасан Таймыра, пригодная для жизни земля возникает будто бы сама собой: покрывавший ее лед растаял, на ней выросла трава, затем появились северные олени и люди – мужчина и женщина, основатели человеческого рода. По мифологии эвенов, на земле сам собой вырос лес, появились олени. В космогонии орочей земля в начале времен была покрыта водой, затем море отступило, и выросла земля. На покрывавшей землю воде были волны, от этого на земле образовались горы.

Миф эвенков

Когда верхушка земли, подобная чума верхушке, величиной с ушко шкурки головы дикого оленя, прорезывалась; дерево, будучи деревом, лишь деревенеть начинало; средняя земля Дулин Дуннэ своей черноземной землей лишь чернеть начинала; гора, словно стоячий хвост белки, ввысь устремляться начинала, увеличиваясь; Янэ-река, подобно горностаю блестящей белой шерсти, поблескивать начинала; на поверхности средней земли Дулин Буга, посреди моря появилась-росла Нюнгурмок – девочка-сирота. После этого земля увеличиваться стала [44, с. 12–14].

Добывание. Если в предыдущем случае творение – это чаще всего спонтанный и анонимный акт, то здесь уже появляется намеренно действующий персонаж, ответственный за налаживание жизни на земле. Он тем или иным способом добывает природные и культурные объекты – находит, обменивает или похищает у первоначальных хранителей. Так, Ворон, культурный герой чукотско-корякской и эскимосской мифологии, похищает мячи у некоего божества – из этих мячей получаются небесные светила. А в эвенском мифе, о котором речь шла выше, земля в начале времен состояла лишь из камней. Орел полетел на край земли, принес оттуда в перьях песок и развеял его по камням – так возникла плодородная почва, на которой уже сами собой смогли вырасти разные растения, в том числе олений мох – ягель; с тех пор эвены не убивают орла. Заметим, что орел не только добывает землю, но и переносит ее из одного локуса в другой. Иными словами, здесь мы встречаем следующий предикат творения – пространственное перемещение.

Пространственное перемещение. Мы уже знакомы с картой звездного неба северных народов – многое из того, что мы видим сейчас на небосводе, появилось в результате перемещения с земли: Большая Медведица – это картина космической охоты на огромного лося, пятна на луне – самодовольный шаман или девочка-сиротка. У кетов известно созвездие Dejtdγdn, что значит «кузнецы» (по-видимому, это Кассиопея); о нем есть такой миф: в то время, когда земля росла, семеро кузнецов изготовляли на ней нож; внезапно они переместились на небо и превратились в звезды. Схожим образом описывается появление небесных светил в мифологии чукчей, коряков и ительменов: Ворон бросает в небо похищенные мячи – и они превращаются в солнце и луну. В мифе нганасан самый первый олень, у которого один рог был из камня, а второй – из мамонтовой кости, бросил вверх свой каменный рог – из него возникли тучи, пошел снег; когда же первый олень бросил кверху свой мамонтовый рог, то ударил мороз, а небо стало ясным.

Пожалуй, самый распространенный на Севере миф с предикатом «пространственное перемещение» – это вылавливание кусочка ила со дна Мирового океана. Из этого кусочка на поверхности воды постепенно вырастает суша, на которой зарождаются живые существа. Этот миф известен нганасанам, ненцам, селькупам, обским уграм и, по всей видимости, является прауральским космогоническим мифом, то есть он возник в те давние времена, когда уральский праязык еще не разделился на отдельные языки [38].

Нганасанский космогонический миф

Рассказчик: Нёрё Нгуомдя, Таймыр, 1930-е годы

В старину вода доходила до неба. На ней лежала гагара. Кто-то сказал: «Ну, гагара, пропали мы: как станем людьми, век обитая в воде? Ты хорошо плаваешь и можешь нырять. Наверное, под водой есть земля, вытащи ее. Вот мы тогда наверху воды на земле проживать станем. И птицы, и звери где на воде своих детенышей держать станут? Вот если бы они стали жить на земле, тогда бы себе товарищей произвести могли». Гагара на это сказала: «Я не решаюсь, боюсь, сама пропаду, как достану?» «Плохо, если ты боишься, плохо, – сказал голос. – Ты, каменушка[8], ныряй, может быть, принесешь твердую для ступни ноги землю. Ты, гагара, боишься, зачем ты боишься? Как ты думаешь, где же наши соседи будут жить, когда нас много будет?» Говорит на это каменушка: «Я землю как-нибудь, может, и найду, но я на гагару рассердилась. Когда мы станем жить спокойно на земле, ты [гагара], однако, получишь наказание». Каменушка нырнула. Три дня ее не было, на четвертый день вечером голова ее показалась, и она выплыла. Как увидели, каменушка держала во рту травинки, ягель и другие растения. «Вот распределим, – сказали, – землю сделаем». Стали [голоса] хвалить каменушку: «Теперь станем судить гагару. Ты, гагара, отказалась принести землю только из-за лености. Если бы только одна вода была, было бы не ладно, ты это знала и могла принести землю, но поленилась. Мы тебя наказываем. Ты отныне, прилетая сверху, садись только на воду, гнезда себе устраивай только на мокром месте. Если ты снесешь яйца на сухом месте, должна будешь, не сумев подняться, сидя на яйцах же, пропасть. Отвели тебе место для носки яиц около воды. Ты только от воды и будешь жить. Ты, самое большее, два яйца снесешь. Ты, каменушка, должна жить спокойно, должна находиться на сухом месте. Пусть у тебя будет много птенцов за то, что принесла землю» [50, с. 41–42].

Гагара.

Shutterstock

Каменушка.

Shutterstock

Этот миф, повествуя о возникновении земли, объясняет особенности гнездования двух птиц. А в другой версии этого мифа толкуются и различия в их внешнем облике: у гагары после ныряния остались растрепанные перья на макушке, а у птички, доставшей со дна океана землю, выступила от напряжения кровь. С тех пор у всех птиц этого вида на оперении присутствуют красные пятна: на голове и на боках (если в мифе фигурирует каменушка); на макушке (если ныряет чомга); вокруг глаз и на горле (когда речь идет о красношейной поганке), а у краснозобой казарки, изображенной на гербе Таймырского Долгано-Ненецкого округа, – на груди.

Миф о ныряльщике за землей (иногда в роли ныряльщика выступает и гагара, иногда землю добывают обе птицы) широко распространен в Сибири – кроме уральских народов, он известен кетам, эвенкам, нанайцам, негидальцам, алтайцам, бурятам, якутам, юкагирам, чуванцам, корякам и другим коренным народам Севера, а также русским старожилам Сибири. Встречается этот мифологический сюжет и в других частях света, от Древнего Египта до Полинезии.

Краснозобая казарка.

Shutterstock

Эвенский миф

Гагара достала со дна моря еле видимую на глаз пылинку глины и положила на ладонь парня. «О, как можно из такой пылинки создать землю?» – подумал он. Бог кончиком пальца взял пылинку глины и положил на левую ладонь. Видит парень, что пылинка глины на ладони Бога уже стала комочком величиной с желудок белки. Положил этот комочек на край плота. Оглянулся парень, видит, комочек стал величиной с копыто оленя. А вечером уже стал величиной с желудок лося. Видит: утром его плот стоит, причаленный к берегу острова [58, с. 157].

А в мифе нивхов водоплавающая птица иначе решает проблему. Чирок (в другом варианте – кряква) плавает по Мировому океану, хочет снести яйца. Но как сделать гнездо, если вокруг одна вода? Птица придумывает выход: выщипывает себе перья, пух и вьет из них гнездо. Ее утята вырастают и делают так же. Гнезда соединяются в остров, который в итоге превращается в большую землю.

Биологическое порождение. В мифе нганасан, когда землю еще покрывал лед, первый мужчина, весь белого цвета, нашел первую женщину. Она сказала, что уже родила червей, птиц и все живое. Вместе они родили ребенка-травинку, от него ледяная земля стала постепенно покрываться травой, а затем на свет появился второй ребенок – олень. По мифам коряков, вначале были две пары божеств: Ыган и Ыга родили Солнце и Ночь, а Чынгу и Тонга – культурного героя ворона Кутхиняку и его сестру Митчгынэ. Митчгынэ вышла замуж за Солнце и родила звезды и Луну. Отец-Солнце наказал своим детям следить за тем, что происходит внизу, а его шурин Кутхиняку отправился добывать землю и налаживать жизнь на ней. Культурный герой Ворон у ительменов именуется Кутху, у чукчей – Куркил. С этими персонажами связан следующий предикат творения.

Ворон Кутху. Деревянная статуэтка.

Shutterstock

Превращение. Ворон Кутху сотворил землю из своего сына по имени Сымскалин, рожденного его женой Илькхум. А ворон Куркил создает землю так: испражняется в небе, его экскременты падают и превращаются в материки, острова и горы; его моча, достигнув земли, становится пресной и превращается в реки. На земле вырастают деревья, Куркил стесывает с них щепки и бросает в воду: сосновые щепки превращаются в моржей, дубовые – в тюленей, щепки от кедрового стланика – в белых медведей, от каменной березы – в китов, от других древесных пород – в рыб, крабов и прочих морских обитателей; а щепки, упавшие на землю, становятся сухопутными животными.

В эвенкийском мифе медведь, спасший девушку от преследований ее брата, умирает, а части его тела превращаются в культурные объекты: из его шкуры возникает жилище, из кишок – домашние олени, а из головы и плеч медведя появляются старик и старуха, которые становятся родителями для спасенной девушки.

В мифе эвенов в похожей роли существа, из тела которого создается мир, оказывается олень.

Эвенский миф

Рассказчик: С. Е. Дьячков, Якутия, 1978 год

Люди прежде жили на небе, хорошо жили. У девушки умерли родители, она нанялась в работницы к одному богачу. Тот решил ее выдать за старика, а она любила молодого и отказалась. Такой отказ был для жителей неба большим грехом, поэтому они решили изгнать ее с небес – посадили на старого восьминогого оленя и отослали на землю. Земля была тогда покрыта водой. Олень от усталости стал падать с неба и велел девушке выдирать его шерсть и кидать вниз – шерсть превратилась в бревна, и девушка сделала из них плот. Из подшейной шерсти оленя она сплела сети и ловила рыбу, так они кормились. Однажды олень сказал девушке: «Я очень сильно постарел, скоро я умру, поэтому убей меня сейчас. Если ты меня не убьешь, то и сама умрешь». Девушка заплакала. Олень сказал ей: «Сделай надрез на спине, тогда я умру. Шкуру мою постели на воду – превратится в землю, раскидай мою шерсть – будет лес, голову положи на середину, а кости, разломав, разложишь вокруг нее. Но не убивай моих вшей, они будут оленями. Без оленей не сможешь прожить ни один день. Сердце и легкие мои положи возле себя, когда спать ляжешь, не забудь – сердце слева, легкие справа». Девушка сделала, как он велел: шкуру постелила на воду, в центре положила голову, по краям – кости, сердце положила слева от себя, легкие – справа. Из шкуры возникла земля, из шерсти – леса, из черепа и костей – горы, из вшей – дикие олени, сердце превратилось в мужа-богатыря, легкие – в мальчика и девочку. Последний вздох оленя стал ветром, хруст ломаемых костей – громом [57, с. 212–213].

Рисунок эвенкийской статуэтки медведя.

Иллюстрация Веры Пошивай

Сотворение демиургами. Этот предикат в мифологии северных народов чаще связан с созданием человека, чем с происхождением Вселенной, однако иногда он встречается и в космогонических мифах. Так, согласно якутскому мифу творения, божества Ар-тойон, Юрюнг-тойон и Сюгэ-тойон создают небо и землю, а Адсйарай бёго – метеоры. У байкальских эвенков творец Буга создал свет и отделил его от тьмы. В мифе забайкальских бурят прежде была одна вода, и только лягушка находилась на ней. Бог перевернул лягушку брюхом кверху и устроил на ней Вселенную: на каждой лапе он создал отдельный тип (двипа)[9], на одной из лап поместил Зампу-тип (Джамбудвипа)[10]. На пупе лягушки он воздвиг гору Сумбур-агула, на ее вершине находится Полярная звезда, Алтан-гатасун («золотой кол»). У эвенков-орочонов история с лягушкой звучит иначе: вначале были вода и небо, в воде жили змея и лягушка, на небе светили солнце, луна, звезда Чолбон (Венера) и жила Энекан Буга, хозяйка Вселенной. Змея была старой, уставала и мерзла в воде, поэтому попросила лягушку достать землю и укрепить ее на воде, чтобы она могла отдыхать и греться на солнце. Лягушка нырнула, достала землю, но, когда начала ее укреплять, земля стала тонуть. Лягушка испугалась, что змея будет ругать ее за беспомощность, перевернулась, стала лапами поддерживать землю – и так и осталась до наших дней [31, с. 19–20]. Когда лягушка шевелит лапами или головой, происходят землетрясения.

Амулет в виде лягушки. Западная Сибирь. Кон. XIX – нач. XX в.

ГАУК «Новосибирский государственный краеведческий музей»

Интересен мотив землетрясений. Как правило, он связан с движениями водного существа, которое держит землю, как в случае эвенкийского мифа о лягушке или мифов шорцев и хакасов. В шорском мифе Бог укрепил землю на трех китах; когда киты меняются местами, происходят землетрясения. У хакасов в мифе творения фигурируют три окуня – землетрясения случаются, когда они виляют хвостами. Ту же историю с тремя рыбами встречаем у тунгусо-маньчжуров Амура и Сахалина, а также у нивхов. Однако не всегда существо, вызывающее землетрясения, является опорой мироздания. Когда появилась земля, говорится в мифе эвенков-орочонов, хозяйка Вселенной Энекан Буга поселила на ней мамонта Сэли. Это не понравилось змею Дябдару, и он начал изгонять мамонта с земли – они дрались до тех пор, пока не провалились под землю. После этого, помирившись, стали духами Нижнего мира; кучи земли, которые они наворотили во время драки, превратились в горы, а углубления – в реки и озера. Похожий мифологический сюжет встречается у ненцев: мамонт наворочал горы и овраги, образовал озера и реки. Нум разгневался, утопил мамонта, и теперь мамонт живет под землей и под водой, прокладывая себе путь рогами (рогами люди считали бивни, которые находили в отложениях на берегах рек), от этого бывают громкий треск льда при ледоходе, обвалы берегов рек в половодье, землетрясения. Любопытно, что ненцы, селькупы, обские угры, кеты представляли мамонта как водное чудовище, иногда как громадную щуку, которая может выплыть из озера или реки и утащить человека.

В космогонических мифах часто встречается мотив соперничества демиургов. Обычно антагонистами становятся братья. Один – добрый и мудрый – творит мир и все полезное для людей, которых планирует создать (Сэвэки у эвенков, Ульгень у алтайцев, Нум у ненцев). Другой – злой и хитрый – портит творение брата и создает все вредное: зиму, горы и болота, колючие растения, хищных и ядовитых животных (Харги у эвенков, Эрлик у алтайцев, Нга у ненцев). В мифологии якутов и долган добрые божества айыы создали землю очень красивой и ровной, но злой дух абаасы затоптал и исцарапал ее – так появились реки, озера и горы.

В мифологиях, подвергшихся влиянию христианства, творец и его противник иногда называются Бог и черт. В мифах хантов в начале времен было только море, верховный бог Торум насыпал на него горсть земли. Появился черт, сделал болота, кочки и ямы. У чулымцев гагара достала землю со дна океана по просьбе Бога. Черт запросил половину земли – Бог отказал. «Ну, хоть кол воткнуть», – сказал черт, и Бог разрешил. Черт воткнул кол и вытащил обратно, а из дыры в земле вылетели комары и мошки. Бог заткнул дыру, но те вредные насекомые, что успели вылететь, с тех пор живут на земле и досаждают людям. Похожий сюжет есть у алтайцев, телеутов, шорцев и бурят. А согласно кетской мифологии, вредные насекомые появились по другой причине: женское демоническое божество Хоседэм сожгли на костре, и ее пепел превратился в комаров, оводов и гнус. Такую же историю рассказывают ненцы о лесной ведьме Парнэ.

Другие животные тоже возникли в первоначальные времена, тогда же, как утверждается в мифах, они обрели те или иные особенности внешнего вида и образа жизни. Например, у хантов существует миф о ссоре медведя с бурундуком: бурундук хотел, чтобы медведь был ему старшим братом, а медведь – чтобы бурундук был ему старшей сестрой. Хватил медведь в сердцах бурундука лапой, но тот успел убежать – с тех пор на спине бурундука остались полоски от когтей медведя.

А в мифе эвенов ссорятся медведь и собака. Любопытно, что в этом мифе о временах творения говорится с точки зрения современного рассказчику мира – мира, в котором уже существует ружье.

Эвенский миф

Рассказчик: И. Е. Балаганчик, Якутия, 1996 год

Вначале Бог сотворил собаку, затем – медведя. Бог сделал так, чтобы они враждовали между собой: собаке дал очень мало силы, но больше разума, чем у медведя. А медведю – много сил, но меньше разума, чем у собаки. Сколько бы ни было сил у медведя, у него лапа была без большого пальца, и поэтому он не мог ничего и никого схватить, поймать – все выскользало из-под его лап. А если бы у него был большой палец, он бы всех зверей и птиц ловил лапами и деревья бы рвал лапой. А сейчас он ничего не может сделать. Собака очень испугалась, когда узнала, что медведь хочет попросить у Бога большие пальцы. Тогда собака тоже решила попросить у Бога ружье. Бог очень долго думал: «Если я дам пальцы медведю, он всех зверей разорвет в клочья лапой. А если дам ружье собаке, то она никого в живых не оставит». Бог решил не давать медведю пальцы, а собаке ружье [57, с. 212–213].

Миф о том, почему у медведя нет большого пальца, очень древний, его варианты широко распространены в Евразии. Интересно, как эвены его рассказывали, когда у них еще не было ружей?

Независимо от того, как создается мир и его элементы, процесс творения может быть волевым актом самого творца либо ответом на чью-то просьбу. Так, в эскимосском мифе в начале времен была сплошная тьма, Ворон закаркал: «Кау, кау» («свет, свет») – и стало светло. А в чукотском мифе ворон Куркил создает сушу по приказанию антропоморфных существ, которые возникли у горизонта из пыли, образовавшейся от трения неба о землю. У нганасан птичка просит Моу-нямы, шкура которой покрыта льдом, оттаять, чтобы стало теплее, поэтому в тундре есть лето; а мышка хочет долгую зиму, чтобы ее не нашли под снегом, – Земля-мать исполняет и эту просьбу, и теперь зима в тундре длится 9 месяцев.

В другом мифе нганасан мы встречаем закономерность, о которой уже упоминалось выше, – о необходимости что-то создать говорится ретроспективно, с точки зрения уже сотворенного космоса: надо сделать огонь, чтобы люди, которые появятся позже, могли согреться; надо у шестиногого лося убрать две ноги, чтобы будущие люди могли его догнать на охоте. Боги вообще очень предусмотрительны.

Нганасанский миф

Рассказчик: Нёрё Нгуомдя, Таймыр, 1930-е годы

«Вот наша земля без солнца замерзла бы, кто будет создавать солнце? Замерзнет земля, и мы все умрем. Делающий землю сделал ее, кто-то должен сделать солнце». Создали солнце. «Хозяин солнца, хотя ты и хозяин, но вот гром тоже должен помочь солнцу согреть землю». Создали гром. Так солнце и гром имеют один корень. «Если будет одно солнце, вся растительность сгорит. Чтобы этого не случилось, пусть гром будет с дождем», – сказали. С этого времени, как создалась земля, люди стали появляться из земли. Наверху нгуо (бог) есть, людей уродивший. Он подумал: «Как я один буду, хорошо бы как-нибудь людей создать. Чтобы люди размножались, надо создать месяц. От этого месяца беременные женщины должны знать время родов». Так говоря, месяц создал он. Вот почему каждая женщина по месяцам высчитывает время родов [50, с. 42].

Важно подчеркнуть, что для мифологического сознания все описанные способы творения Вселенной эквивалентны: они часто сочетаются или заменяют друг друга. Так, в одном палеоазиатском мифе Ворон добывает свет, пробивая клювом небесную твердь, в другом – похищая световые мячи и кидая их на небо. В одном мифе Ворон приносит людям огонь, а в другом – создает из дерева инструменты для добывания огня.

Похожие предикаты (добывание, перемещение, создание, порождение) мы встречаем и в мифах о происхождении человека – антропогониях.

АНТРОПОГОНИИ: СОЗДАНИЕ ЧЕЛОВЕКА

Мифы о происхождении человека представляют собой либо часть космогоний, либо отдельные повествования. В обоих случаях человек обычно появляется уже после того, как мир создан. Например, у хантов бог Торум спустил своего сына на землю в золотой люльке. Мальчик сделал из земли мужчину и женщину, дунул на них – и они ожили. Затем Торум создал морошку и бруснику и сказал людям: «Питайтесь ими». В другом хантыйском мифе, наоборот, Торум и его мать сначала создали ягоды, а уже потом – человека.

Хантыйский миф

Мать Торума и Торум подумали, что на земле надо кому-то ягоду собирать. Подумали и решили человека сделать. Они только вечером подумали – утром уже готовы мальчик и девочка. Их на проволочке на землю спустили. Мать Торума и Торум видят, как живут люди, им весело. Они ведь людей на землю спустили, дали им ум [36, с. 509].

В более редких случаях мы видим противоположную ситуацию: сначала появляются люди, а потом боги создают для них землю и все остальное, что нужно для жизни. Например, ненецкий верховный бог Нум сделал первого человека на небе. Внизу была лишь вода, поэтому он решил создать для человека землю.

Как же возникает человек? Это зависит от того, какой предикат используется в мифе и какой мифологический герой осуществляет творение. Если речь идет о спонтанном возникновении, то люди сами появляются на земле. Так, в мифе нганасан Коу-нямы (Солнце-мать) растопила лед, птичка прилетела, бросила травку. Моу-нямы (Земля-мать) ожила, из ее шкуры поползли черви, обросли шерстью, как медведи; затем шерсть отпала, они стали как люди, принялись рожать детей. А вот как рассказывается об этом в мифе нивхов: когда появилась земля, на ней выросли разные деревья, и, когда смола лиственницы коснулась земли, появились люди-нивхи.

К сожалению, в электронной версии книги мы не смогли предоставить вам для просмотра некоторые иллюстрации, которые вошли в бумажную книгу. Поэтому предлагаем вам ссылки на публичные ресурсы, где вы сможете ознакомиться с изображениями. (Редактор электронной версии книги.)

Рекомендуем посмотреть.

Койка (священный предмет), изображающий Моу-нямы – Землю-мать, и приношения. Нганасаны. Таймырский автономный округ, Дудинский р-н. Сер. XX в.

© Российский этнографический музей, Санкт-Петербург, изображения, 2023

Если в мифе говорится о создании человека из подручного материала, то действовать будет творец-демиург, а материалом ему послужит привычное для этой местности вещество (глина, камень, дерево). В одном чукотском мифе творец создает человека из костей нерпы, в другом – из земли, глины, травы. В мифе селькупов человек произошел из развилки березы. Миф их соседей хантов дает сразу две версии: изготовление человека из глины и превращение березовых веток в мужчину и женщину. В других хантыйских мифах человек появляется из слюны Нуми-Торума или от рыбы (ногти людей – это остатки рыбьей чешуи), а в нанайском мифе – из капли крови культурного героя.

Согласно мифу якутов, Матерь Божия сделала из песка двух мужчин и женщину. У телеутов Ульгень сотворил тело человека из земли, а кости из камней. Эвенки рассказывают: бог Буга, чтобы сделать человека, взял железо на востоке, огонь – на юге, воду – на западе, землю – на севере. Эти элементы он превратил соответственно в сердце, теплоту, кровь, мясо и кости. Так Буга создал мужчину и женщину [66, с. 34]. Бурятский миф повествует о том, как бог Эсэгэ Малан вместе с матушкой Эгэ Юурэн создали землю из пылинок, добытых со дна океана, а оставшиеся частички пыли разбросали по поверхности воды. Смешавшись с водой, пылинки превратились в крохотные живые существа; некоторые застряли в прибрежной гальке, выросли, стали людьми. В другом бурятском мифе боги Шибэгэни-бурхан, Мадари-бурхан и Эсэгэ-бурхан увидели птицу ангата, велели ей нырнуть, достать черную землю, красную глину и песок. Птица нырнула, достала. Тогда боги разбросали по воде черную землю, красную глину и песок, сотворили землю, на ней выросли травы и деревья. После этого создали человека: из красной глины – тело, из камня – кости, из воды – кровь; так сделали мужчину и женщину.

Мужчину и женщину демиурги иногда создают из одного материала, а иногда – из разных: например, выстругивают их из разных пород дерева. У хакасов Бог сделал человеку жену из ребра – здесь, конечно, очевиден библейский мотив, а вот миф хантов вполне аутентичен: Светлый мальчик, сын Торума, после создания земли высморкался, от этого возник червь-змея, превратившийся в мужчину. Он встретил женщину. Они спросили друг друга, из чего каждый возник: он – из соплей Светлого мужа-отца, она – из черной земли. Она легла и стала тянуть его к себе. Оказалось, что у него гениталии под мышкой. Она оторвала их и поставила на место, после чего мужчина и женщина вступили в брак и родили много детей.

Кетский миф

Сначала Есь на землю пустил одного мужчину. Смотрит – ничего не получается: шить не умеет, варить не умеет. Бабу пустил. Смотрит – справляются. Бабы брюхатые ходят, все делать умеют [35, с. 65].

Очень часто боги создают первую пару людей, а последующие поколения рождаются естественным образом. У народов Амура есть такой миф: небесный дух Абукаэньдули создал по собственному подобию мужчину и женщину, они вступили в брак и родили множество людей, поколение за поколением. У хантов Бог создал мужчину (пырись) и женщину (эква), от них произошли люди, которые разделились на роды и племена.

В архаичных мифологиях божества иногда сами рождают человека. Так, в нганасанском мифе божество Моу-нямы, мать всего живого, рождает и человека.

У хантов богиня Тёрас-най-анки, дочь Торума, родила первых людей. В мифах манси богиня Земли Калтащ-эква в виде птицы снесла яйцо в гнезде на мировом древе. Из этого яйца вышла первая женщина-прародительница. Да, биологическое порождение может быть весьма необычным. В нанайском мифе первыми людьми, неизвестно откуда взявшимися, были брат Ходай и сестра Мяменди. Однажды Мяменди укусила свой палец – и из него пошла кровь. Как только капля крови упала на землю, появились три человека: мужчина и две женщины. У женщин стали рождаться дети, и таким образом произошли все люди, которые до сих пор живут на земле [30, с. 237].

Если в мифе повествуется о добывании, то действует чаще всего культурный герой: он не создает человека, а находит его и помогает ему стать полноценным существом – так чукотский Ворон встречает человека-оленя и разделяет его на человека и оленя, учит человека говорить, отправлять естественные надобности, вести себя культурно.

Демиурги используют иной подход: чтобы сделать человека полноценным, они оживляют слепленную из глины или вырезанную из дерева фигурку и наделяют ее душой. У ненцев хозяин земли вылепил из глины мужчину и женщину и вдунул в изображения душу. У хакасов Бог выливает душу на человека. Кетский создатель Есь качает в люльке деревянную фигурку человека – «воспитывает».

Очень интересный, хотя и редкий мифологический мотив – происхождение человека от животных. В якутском мифе Юрюнг айыы тойон создал сначала коня, от него произошел полуконь-получеловек, а уже от этого существа – человек [78, с. 148]. В мифологии эскимосов люди происходят от собак, чей облик за несколько поколений изменился на человеческий, либо от брака собаки и человека. А по мифу эвенов, человек произошел от медведя.

Эвенский миф

Рассказчик: И. И. Тарабукин, Якутия, 1977 год

Медведи однажды узнали, что высоко на горе растут красные ягоды, от которых умнеешь. Они нашли эти ягоды и съели их, от этого у них родились маленькие существа, ходящие на двух ногах. Медведи сказали: «Они будут могущественнее нас, они ходят двумя ногами, у них есть руки. Все хватают руками. Сделаем так, чтобы чего-то у них не хватало». Медведи выдернули людям всю шерсть, оторвали им уши, побили их. Оттого что их били по лицу – у людей лицо плоское, плохое зрение и нюх; оттого что оторвали большие уши – плохой слух. Люди и медведи разошлись в разные стороны, и люди с тех пор не трогают медведей, так как произошли от них [57, с. 233–234].

В других мифах, наоборот, говорится, что медведь произошел от человека. Так, нганасаны рассказывают, что жила некогда девочка-сирота, ее обижали люди, а потом уехали без нее, и осталась она на стойбище одна. Заплакала бедная сиротка, поднялась на горку, там ее увидел хозяин земли, пожалел, обещал защитить – и превратил в медведя. Так появились медведи. А в мифе хантов один богатырь заблудился в лесу. Чтобы продраться сквозь бурелом, он снял одежду и полез нагишом. Мох на колоде, через которую он перелезал, стал его шерстью, а свою одежду он не смог найти и превратился в медведя.

Кукушка – по мифам хантов, ненцев, энцев, эвенов – раньше тоже была человеком. Это была женщина. Однажды она заболела и попросила детей принести воды. Дети играли и не захотели помочь матери. Тогда мать сказала: «Не нужна я своим детям», взяла доску для шитья и приспособила ее как крылья, взяла наперсток и надела его как нос – и превратилась в кукушку. Улетела кукушка, увидели дети, бросились за ней: «Мама, мама, вот вода, вернись», но она не вернулась. С тех пор кукушка бросает своих детей в чужие гнезда, а там, где бежали ее дети и порезали ноги о траву, выросли красные таежные ягоды.

Есть очень любопытный ненецкий миф, по которому птица-ныряльщик, оказывается, изначально тоже была человеком! Нум сделал первого человека на небе, но внизу была лишь вода, и тогда он решил создать для человека землю. Превратил его в гагару и велел нырять. В первый раз гагара принесла в клюве песок, во второй раз – ил, в третий раз – кусочек земли. Нум слепил землю, бросил на воду, да забыл вернуть гагаре человеческий облик, и с тех пор она плавает и плачет.

В мифах многих народов Севера люди не были первыми разумными существами, созданными на земле. Так, у нганасан на земле, еще покрытой льдом, появились первые живые существа – дямада («имеющие горло»). Им было холодно, и они подослали птичку ущипнуть Моу-нямы, Землю-мать. Та сблизилась с Коу-нямы (Солнце-мать), от этого потеплело, а лед стал таять. Из шкуры Моу-нямы выползли голые черви кальсюо – первые люди. Коу-нямы заявила дямада, что они дети Земли и должны жить на ее теле, после чего покалечила их и превратила в каменных идолов фала-койка («священные камни, скалы»). В нганасанском же мифе говорится, что раньше на земле жили людоеды Нерому-мунтату'о (Медно-красные), их уничтожает культурный герой Дяйба-нгуо.

Эвенский миф

Раньше земля была покрыта льдом. Шаман неба заставил спуститься на лед непослушных и неподдающихся ему богатырей. У этих богатырей от холода на теле появился волосяной покров. Когда постепенно потеплело, лед стал таять и богатыри начали плавать на плоту. Появились звери, рыбы. Постепенно потомки этих богатырей выродились. Так появились первые люди. Когда оставшиеся богатыри хотели уничтожить первых людей, шаман неба превратил их в камни. Тем самым он спас первых людей от уничтожения. Уцелевшие богатыри стали чучунами – дикими людьми [58, с. 157].

В мифах чукчей говорится, что сначала на земле жили великаны, которые затем превратились в скалы. Хантыйский бог Торум первыми создал существ из стволов лиственницы – эти великаны назывались менквами. Время, когда на земле жили менквы, – менквенг-торум («менквов эпоха»). Менквы были антропоморфны, но от людей их отличал высокий рост, острая голова, железное тело и длинные ногти. В некоторых мифологических рассказах сообщается, что у менквов один глаз посреди лба и рот сзади. Менквы оказались глупыми, они убежали в лес, где и живут до сих пор. После этого Торум создал людей из сердцевины лиственницы, сплетенной лиственничными корнями. Люди были мохнатыми, и Торум их уничтожил. Наконец, он сделал настоящих людей: сплел их из тальника и обмазал глиной – и наступило «человеческое время, кукольное время». В мифах северных народов первых неудачных существ, представляющих для людей опасность, уничтожают боги и культурные герои либо эти существа сами уходят на окраины обитаемой земли, в леса и горы, где становятся демонами, людоедами или «дикими народами», столкновение с которыми, как правило, грозит человеку бедой.

В антропогонических мифах обычно говорится о происхождении первого человека или первой пары людей, но подразумевается создание всего народа или даже всего человечества – недаром названия народов, этнонимы, означали буквально «человек» (так переводятся, например, этнонимы «ненец», «кет», «нивх», «хант» и другие). Однако есть и такие мифы, в которых повествуется о происхождении разных народов. В эвенском мифе бог Сэвэки вылепил из глины сначала мужчину и женщину эвенов, а затем русских и якутов. В чукотском мифе коряки сами возникли из собачьего помета, эвены – из забытой рукавицы, русские – из огнива. В мифе нивхов люди появились из древесной смолы: нивхи – из смолы лиственницы, поэтому красные; белотелые ульта (ороки) – из смолы пихты, а айны – из еловой смолы.

Нганасанский миф

Моу-нямы (Земля-мать) парня и девку родила, говорит: «На земле ходите. Ребят родить будете». Так было. Родили семь парней, семь девок. Говорит тогда девка: «Пусть имя им будет: лёса (русский), ня (нганасан), ася (долган), одя (тунгус), юрак (ненец), остяк (хант)» [62, ч. I, с. 80].

В ненецком мифе говорится: когда люди населили землю, то стали строить ступенчатый дом. Человек в железных рукавицах и бакарях[11] (так описывается верховный бог Нум) ударил рукавицами – людей разбросало, и заговорили они на разных языках. В этом мифологическом рассказе прослеживается влияние библейского предания о Вавилонской башне.

В мифологии народов Амура есть такой сюжет: когда люди перестали помещаться на земле, небесный дух Абукаэньдули срубил самое большое и толстое дерево на небе, поставил его на краю земли, и человечество с тех пор стало развиваться вдоль ветвей этого дерева. Так в мире появились различные народы. Удивительно красивый и точный образ – здесь и мировое древо, и древо языков народов мира.

Важные вопросы, на которые призвана отвечать мифология, – откуда на земле в целом и в человеке в частности появилось зло? Почему наряду с добрыми поступками человек способен на дурные и жестокие? Отчего люди болеют и умирают? Мы уже знаем, что создание скал и болот, колючих растений и кровососущих насекомых, хищных и ядовитых животных мифологическое сознание связывало с действиями вредного брата творца. Может быть, и здесь причина в его кознях?

Действительно, во многих бедах и несчастьях виноват злой и хитрый соперник создателя – он портит людей, потенциально идеальных и бессмертных. В бурятском мифе бурханы-творцы, создав человека, загадали: чья свеча наутро будет гореть, в чьем горшке вырастет цветок, тот оживит людей и станет им покровительствовать. Шибэгэни-бурхан проснулся и увидел, что перед Мадари-бурханом горит свеча и в его горшке вырос цветок. Он подменил свечу и горшок на свои и лег спать. Наутро он был признан победителем, но Мадари-бурхан сказал ему: «Теперь оживленные тобой люди тоже будут красть и ссориться».

В мифе телеутов Ульгень, сотворив тело человека, отправился искать ему душу и наказал собаке, у которой еще не было шкуры, сторожить свое создание. Пришел брат творца Эрлик и соблазнил собаку шерстяной шкурой. Собака пустила Эрлика к человеку, тот вложил дудку ему в зад и дунул, тем самым оживив его. Когда Ульгень вернулся, он хотел истребить людей, но Лягушка уговорила его оставить их такими, как есть. Похожий сюжет имеется в мифологии ненцев: человек в железных рукавицах и бакарях (бог Нум) вылепил мужчину и женщину и пошел за душами для них, велев собаке охранять свое творение. Тут явился человек с черным лицом (Нга, брат Нума) и оживил кукол. Когда Нум узнал об этом, он сказал, что теперь люди станут болеть.

Этот сюжет в северных мифологиях чаще всего используется для объяснения того, почему люди болеют. С незначительными вариациями он встречается практически у всех коренных народов Сибири и Дальнего Востока – от ненцев до бурят.

В мифе эвенков бог Сэвэки вылепил фигурки людей из глины и положил их сушиться под охраной собаки, своего помощника-караульщика. Харги, старший брат бога Сэвэки и хозяин Нижнего мира, попросил собаку показать ему фигурки, пообещав дать ей шубу. Собака тогда еще была без шерсти и мерзла, поэтому охотно впустила Харги в пещеру. Тот оплевал фигурки и обмазал их слюной. Узнав об этом, Сэвэки вывернул людей наизнанку – с тех пор люди подвержены болезням (кашлю, насморку и т. д.), а источник этих болезней находится у людей внутри. Шубу собаке Сэвэки оставил, но лишил ее умения разговаривать и приказал всегда служить человеку.

У чулымцев Бог сделал собаку и человека, пошел за душой и велел собаке охранять человека. Черт попросил собаку показать ему творение Бога, посулив собаке накормить ее и осыпать черной шерстью. Собака согласилась и разрешила черту взглянуть на человека, а черт проткнул пуп человека и наплевал туда. Вот поэтому люди и болеют. А собаку в наказание Бог подчинил человеку.

В ненецком мифе верховный бог Нум сотворил собаку и человека. Сказал он собаке: «Береги хозяина», а сам ушел. Собака позабыла о своем долге, а тут пожаловал Нга и разбросал пепел, превратившийся в человеческие хвори и недуги. Когда Нум вернулся и увидел, что произошло, он пнул собаку. С тех пор левый бок у собаки вдавлен.

Ненецкий миф

Рассказчик: Я. Сэротэтто, Ямал, 1990 год

Из таб (глины-песка) Нум Вэсако (Старик) сделал человека и собаку. Сказал им: «Сейчас пойду и принесу вам одежду. Собака, ты охраняй человека. Если кто-нибудь придет, ты должна лаять». Нум Вэсако ушел. Пришел Нга Вэсако. Собака хотела залаять, но Нга Вэсако сказал: «Молчи, не лай. Я тебе одежду дам». Одел собаку, а человека кругом оплевал. Нга Вэсако ушел. Пришел Нум Вэсако, одел человека, а собаке сказал: «Ты почему не лаяла, когда пришел Нга Вэсако? Ты на всю жизнь обрекла человека на болезни. Человек отныне будет твоим хозяином» [13, с. 400].

У якутов творец Юрюнг айыы тойон создал статуи людей и поместил их в каменный дом, около которого поставил сторожа и велел ему не пускать в дом злого духа абаасы. Злой дух подкупил сторожа, пообещав ему теплую шубу, зашел в дом и испачкал нечистотами статуи людей. Увидев содеянное, Юрюнг айыы тойон превратил сторожа в собаку, а статуи вывернул наизнанку. С тех пор люди внутри полны грязи.

В бурятском мифе боги-демиурги бурханы создали людей покрытыми шерстью, а собаку, наоборот, голой. Шибэгэни-бурхан поднялся на небо, а собаку оставил сторожить людей. Вскоре явился демон Шитхыр. Собака начала лаять, но тот соблазнил ее, дав ей шерсть и пищу. Шитхыр оплевал людей и ушел. Когда Шибэгэни-бурхан вернулся, он проклял собаку, велев ей грызть кости и есть экскременты. Он соскреб с людей шерсть, оставив волосы только на голове, так как она не была оплевана, потому что люди держали на голове руки.

В другой версии эвенкийского мифа творения злой дух Харги не оплевывает человека, но вредит ему иначе, причем тоже не без «помощи» нерадивого караульщика – собаки. Младший брат Харги сделал собаку и человека, человека полностью покрыл панцирем – крепкий будет. Положил человека и собаку в два разных амбара и пошел делать реки. Собаке он строго-настрого наказал не давать ключи от амбара, где лежит человек, старшему брату. Но старший брат перехитрил собаку – прельстил ее теплой пестрой шкурой, и собака открыла амбар. Проник старший брат в амбар и содрал с человека панцирь, оставил лишь ногти на пальцах. Когда младший брат вернулся, он наказал собаку, лишив ее способности говорить.

У народов Сибири и Дальнего Востока существуют и другие мифологические сюжеты, объясняющие возникновение болезней, – правда, эти сюжеты встречаются редко. Так, в мифе ненцев говорится, что Бог решил заселить землю живыми существами. Появились звери, рыбы и люди, население земли увеличилось. Бог сказал: «Это нехорошо; надо, чтобы умирали». Создал тогда Бог болезни, и теперь земля стала лучше – ее население сильно вырасти не может и совсем вымереть тоже не может. В этом мифе представлен один из мотивов, объясняющих происхождение смерти. В мифологии северных народов наиболее часто встречаются три таких мотива: спасение земли от перенаселения, соперничество богов, ложная весть.

В первом случае землю от перенаселения спасает своей волей творец или культурный герой. Ненецкий Нум создает болезни, чтобы люди умирали и освобождали место для новых поколений. В хантыйском мифе говорится о временах, когда люди были бессмертными и о них заботились две прародительницы, Пор-нэ и Мось-нэ. Пор-нэ озабочена тем, что размножившимся людям будет недоставать пищи. Мось-нэ предлагает сделать реки масляными, а Пор-нэ видит выход в том, чтобы люди стали смертными. Концовка рассказа звучит так: «Пор-нэ хоть и злая, но умная, а Мось-нэ глупая, хоть и добрая». Нанайский культурный герой Ходо, осознав, что людям на земле уже не хватает места, прокладывает путь в подземный мир мертвых Буни и сам становится его владыкой. В другом нанайском мифе эта роль приписывается женскому персонажу Мамилжи. Она решила, что людей чересчур много, и умерла, чтобы показать им путь в загробный мир.

Мотив соперничества богов обычно связан с двумя братьями-творцами. Эвенкийский Буга создал человека, люди начали размножаться, и, когда их народилось много, его брат Бунинка потребовал себе половину. Тогда Буга пообещал ему порочных людей после их смерти, а добродетельно живших на земле он брал себе. По всей вероятности, этот мотив отражает влияние христианства. В приведенном далее нганасанском мифе мы видим состязание двух женских божеств, по итогам которого заключается соглашение: отныне всех умерших забирает себе хозяйка Нижнего мира.

Нганасанский миф

Когда-то две бабы говорили: «Сперва я буду имеющих горло держать! Нет, я буду сперва держать». Так спорили. Потом они на какую-то землю попали. Упали там и в две важенки превратились. Одна важенка белая, другая важенка черная. Стали они там драться. Ни одна одолеть не может. Потом черная важенка как-то сильнее стала. Убежала тогда белая важенка куда-то. Это Сырада-нямы (Мать Подземного льда) была, а черная – Моу-нямы (Земля-мать). Так она первая стала всех дямада – имеющих горло – держать. Белая важенка сказала ей, убегая: «Ну, теперь твоя сила сильнее стала. Теперь ты будешь всех дямада хранить сперва у себя. Теперь ты всем глаза давать будешь, глаза родить будешь – и зверям, и людям. Однако не всегда так будет. Сперва они все у тебя жить будут, потом я их себе забирать буду. Они все у меня жить будут» [62, ч. II, с. 12].

Третий мотив – ложная весть, или ошибка посланника. Верховное божество посылает к людям своего помощника с наказом сообщить, что́ надо сделать, чтобы первый умерший возродился (например, положить его на растущее дерево). Однако помощник забывает наставление, путает или нарочно искажает информацию (например, велит людям положить умершего на мертвое дерево), и в результате люди становятся смертными. В кетском мифе небесный бог Есь однажды услышал плач, раздающийся с земли, и отправил своего сына узнать, что случилось у людей. Люди сказали посланнику, что у них умер человек. А до этого люди жили вечно и никто из них еще не умирал. Сын Еся сообщил новость отцу, а Есь велел передать людям: «Пусть сделают лабаз высотой в семь саженей и покойника на него положат. На седьмой день человек оживет». Сын Еся пришел к людям и говорит им: «Вы яму в земле в семь саженей выкопайте и спустите туда вашего человека». Люди так и сделали. Есь очень рассердился на своего сына и превратил его в собаку, сказав: «Теперь иди вниз к людям, с людьми живи». С тех пор люди стали смертными, а собаки живут у людей.

А в мифе хантов несчастного посланника, снова собаку, обманывает зловредный соперник творца – так же, как и в мифе о происхождении болезней.

Хантыйский миф

Собака Торумом проклята. Раньше человек умирал, а потом оживал всегда. Один раз он умер, а собака пошла к Торуму и спрашивает, как его оживить. Торум говорит: «Положи ему на ноги камень, а на голову гнилушки, он и оживет». Собака понесла гнилушки и камень человеку, а навстречу черт: «Клади гнилушки на ноги, а камень на голову». Собака так и сделала. Когда человек встал, камень ему лоб пробил, и он совсем умер. Собака снова пошла к Торуму: «Я камень ему на голову положила, а он совсем умер». Тогда бог ее проклял: «Носи шубу, и что хозяин во двор положит, то и ешь!» Раньше собака человеку настоящим товарищем была, из одной посуды с ним ела, чистой была [36, с. 75].

СОЦИОГОНИИ: ПОЯВЛЕНИЕ КУЛЬТУРЫ

Возникновение человеческой культуры – следующий этап после создания Вселенной и самого человека. Культурогенез часто является составной частью мифов творения: обустроив Вселенную и создав человека, божества учат людей жить на земле, создают необходимых для человечества животных и растения, снабжают людей нужным инвентарем – жилищем, орудиями труда, огнем, ритуальными предметами и т. д.

Например, в мифе ненцев хозяин земли, вылепив из глины людей и вдунув в них душу, задумался: «Как люди будут жить без огня?» Взял он тогда из земли железо, а хозяин неба достал с неба кремень. Они высекли огонь, а затем создали для людей дикого и домашнего оленей. В другом ненецком мифе гагара и утка договорились, что утка принесет землю со дна Мирового океана, а гагара будет своим носом болезни выпускать, прокалывая больных. С тех пор шаман при лечении колет больного носом железного изображения гагары.

Рекомендуем посмотреть.

Огневая доска гыр-гыр. Чукчи. Приморская обл., Анадырский край. Кон. XIX в.

© Российский этнографический музей, Санкт-Петербург, изображения, 2023

В чукотских мифах культурный герой Ворон встречает первых людей, которые произошли из пыли, образовавшейся в результате трения краев неба и земли. Эти люди дикие – они волосатые, не умеют говорить, не знают огня, уничтожают все вокруг. Ворон «социализирует» их: учит говорить, справлять естественные надобности и совершать половой акт, пасти домашних оленей, правильно разделывать и есть моржа и дикого оленя – иными словами, учит их вести себя подобающим образом по отношению к другим людям, к животным и божествам. Ворон дает людям одежду и деревянные «огневые доски» – инструменты для добывания огня. Это антропоморфная доска (контуры ее напоминают фигурку человека) с углублениями для лучкового сверла[12]. С тех пор огневые доски считаются священными, называются гыр-гыр, что значит «амулет, семейная святыня», их держат в каждом доме как духов-хранителей. Углубления, получающиеся на доске от сверления, считаются глазами духа, а скрипящий звук, возникающий при трении, – его голосом.

Человеческая культура – это одежда, жилище, приготовленная на огне пища, орудия труда и культовые предметы, речь и правила поведения. Всем этим наделяют людей создатели. Однако важнейший мотив социогонических мифов – это установление брачных правил, в частности запрета на инцест. Почему так? Дело в том, что основной смысл мифов творения – победа над хаосом, установление порядка, космоса. Природными символами хаоса в мифах являются мрак, бездна, Мировой океан, смешение стихий (неба и земли, земли и льда) и т. д. – творцы устраняют эти элементы в процессе космизации. Персонажами, воплощающими хаос, в мифах выступают чудовища, первобытные великаны (например, дракон, проглотивший солнце, или змей, устроивший наводнение) – с ними борется культурный герой, налаживающий жизнь на земле. А в человеческих обществах главным символом хаоса считаются неупорядоченные отношения полов. Недаром, говоря про первобытных людей, ученые XIX века приписывали им промискуитет, то есть беспорядочные сексуальные связи, – таким образом они старались подчеркнуть дикость первобытного общества (как выяснилось в XX веке, это неправда – у человечества всегда были довольно строгие брачные нормы). Подобный подход к описанию других народов существовал и в древности, он известен со времен Античности и сохранился вплоть до наших дней – называя какой-то народ врагом, политики будут ссылаться прежде всего на нарушение «брачных норм», отсутствие «половых табу». Разумеется, это свойственно и фольклору: в исторических преданиях такой прием использовался для характеристики других народов, в быличках – для выделения «чужих» в собственной среде (например, ведьм и колдунов), в социогонических мифах – для пояснения того, как формировалось человечество.

Итак, в социогониях повествуется о происхождении общества, его обычаев и норм, то есть социального космоса, из неупорядоченных и нерегулируемых, хаотических способов существования людей. Главный символ социального хаоса – инцест, брак между кровными родственниками. Мифы, будучи священными установлениями, своего рода конституцией архаической эпохи, строго запрещают людям вступать в инцестуальную связь. Но как именно мифы это делают?

В некоторых мифах говорится об инцесте первопредков, обычно брата и сестры. Их инцест необходим – они первые люди на земле и только так могут дать начало человеческому роду. Однако при этом их инцест наказуем и запрещен следующим поколениям. Так, в мифе ульчей инцест брата и сестры, родившихся от первой пары людей (появившихся из дерева), всячески осуждается: звери и птицы, встретившие их в лесу, смеются над ними и дразнят. В конце концов от стыда они превращаются в духов болезней, наказывающих людей за инцестуальные отношения. У нганасан божества-нгуо за подобный проступок карали людей заболеванием гениталий, которое приводит к смерти. В эскимосском мифе рассказывается о том, что солнце прежде было девушкой, а луна – ее братом. Брат влюбился в сестру и приходил к ней по ночам, когда было темно. Чтобы узнать, кто ее посещает, девушка вымазала ладони золой и испачкала лицо любовника. Поняв наутро, кто к ней приходил, она в ужасе убежала из дома. Брат бросился ее догонять. Они убежали так далеко, что оказались на небе и превратились в светила. Луна светит не так ярко, как солнце, потому что испачкана золой, от этого же на ней и пятна. С тех пор браки между родственниками запрещены.

Второй мифологический способ обосновать запрет на инцест – предложить альтернативу. Во многих мифах народов Севера появляется герой, спасающий девушку от инцестуозных преследований ее брата и становящийся ее мужем. Как правило, это медведь или персонаж, каким-либо образом связанный с медведем.

Медведь. Деревянная статуэтка. Эвены. 1919.

The National Museum of Finland (по лицензии CC BY4.0)

У народов Амура (в частности, у нанайцев, нивхов, орочей) распространен миф, в котором девушка, преследуемая братом, убегает в лес и становится женой медведя; брат находит ее и по ошибке убивает сначала ее мужа-медведя, а затем и ее саму. Перед смертью сестра завещает брату воспитать ее детей-медвежат в своем селении – так возникает традиция медвежьего праздника (о нем мы поговорим во второй части книги). В мифе эвенков бог Сэвэки создал землю, чтобы спасти брата и сестру, которые плавали на плоту. Тогда брат убил медведя, съел его мясо и превратился в богатыря. После этого он женился на своей сестре, и от их брака появились люди.

В мифе хантов говорится, что когда-то, еще до возникновения человеческой эпохи, жили на свете брат и сестра Мось. Брат нашел где-то женщину, чтобы сделать ее своей женой (или вырезал себе жену из дерева), но сестра убила невестку и, подменив ее, вступила в инцестуальный союз с собственным братом. У них родился сын. Узнав правду, брат убил свою сестру и ребенка, ибо считал преступным жить с сестрой как с женой, и тем самым наложил запрет на инцест. Во второй части мифа рассказывается о том, как душа женщины Мось превратилась в растение порых; его съела медведица, у нее родились два медвежонка и человеческая девочка. К их дому-берлоге пришли люди, убили медведей, а человеческая девушка стала женой богатыря Усынг-отыра. Перед смертью мать-медведица заповедала дочери правильно похоронить ее и сыновей, благодаря чему после смерти они превратились в созвездие Большая Медведица. Так миф устанавливает брачные нормы и обряды медвежьего праздника.

Брачные нормы, предписывающие заключение брака за пределами определенной социальной группы, называются экзогамией – буквально «брак с чужим» (от греч. экзо, что значит «снаружи, вне», и гамос, что значит «брак»). Экзогамные нормы подразумевают, что нельзя вступать в брак внутри своей родовой или территориальной группы. Медведь – это тот самый правильный «чужой», в мифах он выступает оператором, способствующим отказу от инцеста и установлению нормального брака – вне своей группы.

Надо отметить, что инцест понимался в архаических обществах весьма широко: это неподобающие отношения не только внутри группы кровных родственников, но и внутри классов людей, не все из которых являются родственниками. С этой точки зрения инцест для архаического общества это не просто биологическое кровосмешение, а нарушение принципа разделения социальных связей по происхождению (родственники) и по браку (свойственники), и в этом смысле инцест практически совпадает с нарушением экзогамии.

Так, у хантов и манси прослеживается деление всех родовых и территориальных групп на две фратрии, или половины, – Пор и Мось. Эти фратрии экзогамны, то есть внутри них браки запрещены, но возможны между ними. Об этом и говорит миф о брате и сестре Мось. Нормальный брак – это брак между фратриями Мось и Пор (Усынг-отыр – основатель фратрии Пор), и здесь он заключается при участии медведя-посредника.

Еще один мифологический способ утвердить правильные брачные нормы – показать людям пример, создать прецедент. Так действуют божества, прежде всего палеоазиатский Ворон. Если браки Ворона и его детей носят инцестуозный характер, то они всегда оказываются неудачными, и наоборот: правильный брачный союз, то есть заключенный с «чужим» – женщиной-травой, женщиной-китом и т. д., обязательно будет счастливым. Иная «видовая» природа супруга или супруги в данном случае является метафорой социальных различий. Подобный принцип мы видим в тотемических классификациях: каждая экзогамная группа носит имя того или иного животного, растения или другого природного объекта. Иногда такое существо считается предком данной группы людей, но это не обязательно. Главное в тотемизме – разделение племени на отдельные классы с природными именами для строгой организации брачных отношений. Все знают, что медведи могут заключать браки, например, с зайцами, а гуси – со щуками, и никто не запутается в системе браков, установленной божествами и первопредками.

Кроме установления экзогамных норм, брак культурного героя с представительницей того или иного класса существ оказывается средством достижения и других целей. Это мифологический способ освоения природного пространства и превращения его в пригодный для жизни людей мир. В качестве приданого за жену Ворон добывает необходимые людям объекты. Он вступает в брак с женщиной-травой, женщиной-лососем, женщиной-шишкой, облачной женщиной, то есть с теми существами, которые персонифицируют природу. Таким образом происходит своего рода «социализация» природы, ее окультуривание, и между представителями двух сфер устанавливаются нормальные отношения, включая обмен благами. В вариантах чукотского мифа старший сын Ворона Эмэмкут женится на женщине с Середины моря, которая управляет погодой, на женщине-черемше, женщине-раковине, женщине – белом ките, которая пригоняет своих сородичей под гарпун мужа и обеспечивает ему успешную охоту. Желанные женихи для дочери Ворона Тинианавыт – это дети хозяина неба, облачные люди, во власти которых находится погода, а значит, удачный промысел морского зверя и рыбная ловля. Отсюда следует, что брачные приключения палеоазиатского Ворона и его детей – это символическое выражение возникновения социума и правил его организации: установление экзогамии через отказ от кровосмешения, установление брачных связей с существами, персонифицирующими природные силы, от которых зависит хозяйственное благополучие.

Интересный вариант подобных мифов есть у народа манси: культурный герой Тарыг-пещ-нималя-сов добывает рыб и перелетных птиц, женившись и на дочери Водного владыки, и на дочери Южной женщины. В качестве приданого он забирает из водного мира рыб, а с теплого южного неба – перелетных птиц, в результате чего они становятся доступными для людей Среднего мира. Любопытно, что он также заключает брак с дочерью ведьмы, которую, как и дочерей хозяев водного и небесного миров, привозит к себе домой, тем самым лишая мир ведьмы ее враждебности.

Здесь же упомянем широко распространенный в мировом фольклоре, в том числе у народов Севера, сюжет о браке с чудесной супругой: лесная женщина, став женой героя, доставляет мужу и его родственникам определенные блага (морских зверей, если она женщина-морж; мед, если она пчела, и т. д.). И наоборот: девушка, вышедшая замуж за звериного супруга, обеспечивает своим родителям безбедное существование. В сюжетах о браках с животными или существами из иного мира (то есть с «чужим родом») также метафорически выражается нормальная экзогамия – это главное общественное установление, знаменующее социальную упорядоченность. В этих историях речь идет о мифологических героях, а не о людях, однако хитрость в том, что такие герои символизируют человеческую общину. По словам известного исследователя мифологии Е. М. Мелетинского [34, с. 60], миф об отказе от инцестуального брака в пользу экзогамного и есть яркий пример социогенного мифа.

Итак, мы рассмотрели устройство мифологической Вселенной народов Севера и познакомились с повествованиями о ее происхождении. Далее мы подробнее поговорим об обитателях этой Вселенной, о божествах и демонах, и о том, как устроена жизнь людей в Среднем мире в окружении других существ – животных, растений и духов.

Боги, сотворившие мир, продолжают жить в нем. Люди приносят им жертвы, просят их о помощи, рассказывают о них истории. Что же мы узнаём о богах из этих рассказов и обрядов? Можно выделить три основных типа первого божества: демиург, культурный герой и первопредок. Демиург создает Вселенную, человека и его культуру из подручных материалов. Культурный герой обычно имеет дело с уже существующим миром, в котором он «наводит порядок», помогая людям обустроиться там. Первопредок, возникший, как правило, сам по себе, дает начало человеческому роду. Эти роли творца появились в мировой мифологии в разное время. Самая древняя фигура – первопредок, он встречается в наиболее архаичных мифологиях; затем появляется культурный герой, образ которого, как писал Е. М. Мелетинский [33, с. 25–28], может эволюционировать к демиургу, но может также развиваться в сторону эпического или сказочного героя.

В архаичных мифологиях черты и характеристики первопредка, культурного героя и демиурга часто неразделимы: изначальное божество и порождает (как первопредок), и создает (как демиург), и добывает, очищает, космизирует мир (как культурный герой). Таков палеоазиатский Ворон, объединяющий эти три роли. Любопытно, что в мифологиях родственных народов – чукчей, коряков и ительменов – эти роли комбинируются по-разному. Чукотский Ворон, Куркил, эволюционировал от культурного героя к демиургу, это видно по его функциям: он не только защищает человека и учит его всевозможным премудростям, но и создает земной ландшафт, растения и животных. При этом в чукотской и корякской мифологии есть и другой персонаж-творец, названия которого переводятся как «верхнее существо», «Вселенная», «наружное пространство», «надзиратель» и «наблюдатель». Ворон Кутхиняку у коряков, как и Кутх у ительменов, скорее, первопредок (люди произошли от брака его сына и дочери), а также культурный герой, первый могучий шаман.

Ворон из эскимосской сказки. Иллюстрация Дж. Карлсона. 1922.

A treasury of Eskimo tales by Clara K. Bayliss. New York, Crowell, 1922

Почему именно Ворон занимает столь важное место в мифологии многих народов Севера (кроме палеоазиатов, это еще эскимосы и индейцы Северной Америки)? Согласно концепции французского антрополога Клода Леви-Строса, основная цель мифологии – преодолеть противоречия в осознании мира, главное из которых – противоречие между жизнью и смертью. Ворон – удачный символ такого преодоления. Он питается падалью, животной пищей, но сам не убивает, поэтому являет собой компромисс между хищниками и травоядными. Он связан с землей, на которой ищет корм, и при этом, как всякая птица, ассоциируется с небом. Поскольку Ворон – неперелетная птица, он выполняет также роль посредника между зимой и летом. Он участвует в мифах о создании суши из первоначального океана, пресной воды – из соленой, а значит, выступает как связующее звено между этими оппозициями. В мифологии Ворон имеет двойную, зооантропоморфную природу; есть сюжеты об изменении им пола, следовательно, Ворон снимает противоречия между животным и человеческим, женским и мужским началом. Такое преодоление противоречий называется медиацией. Ворон – универсальный посредник, медиатор между небом и землей, сушей и водой, человеческим и животным, мужским и женским, жизнью и смертью. В мифах Ворон – мудрый шаман и одновременно плут, совершающий глупые поступки; тем самым нивелируется противоречие между серьезным творцом и его комически-демоническим дублером, шутником и вредителем, плутом-трикстером.

В мифологиях других северных народов эти роли разделены между двумя персонажами. Мы уже упоминали мотив «соперничество демиургов», чаще всего братьев: мудрый и добрый брат творит мир и все полезное для людей, а его антипод, трикстер – все вредное, включая болезни и дурные качества людей. У разных групп эвенков такими демиургами-антагонистами являются Сэвэки (или Экшери) и Харги, Сэвэки и Авасы, Буга и Бунинка; у эвенов – Хэвки и Аринка; у алтайцев – Ульгень (Кудай, Тенгри) и Эрлик; у ненцев – Нум и Нга; у селькупов – Нум и Кызы; у энцев – Нга и Тодоте; у хантов и манси – Нуми-Торум и Куль-отыр (у манси) или Кынь-Лунг (у хантов); у кетов – Есь и Дотет; у якутов и долган – Айыы-тойон и Аллараа-огоньор (Адьарай Беге); у бурят – Шибэгэни-бурхан (Эсэгэ Малан) и Шотхор. После создания мира и целой череды приключений демиурги расходятся в разные стороны: благой и серьезный творец уходит в Верхний мир, а его комически-демонический антипод – в Нижний мир. В некоторых мифах отрицательный персонаж протыкает землю, проваливается в образовавшуюся дыру (из которой появляются вредные насекомые) и становится хозяином Нижнего мира.

По мифу алтайцев, когда творец Кудай заснул, его брат Эрлик схватил горсть земли и побежал. Где он прыгнул, появилась гора, где наступил – ложбина, земля стала неровной. Кудай согласился дать Эрлику землю размером с конец его костыля, Эрлик провалился в эту дыру, из нее вышли все гады и насекомые.

В некоторых сюжетах северной мифологии воплощением зла является не антипод демиурга, а первые обитатели Вселенной – чудовища, великаны и демоны. Они олицетворяют хаос. С ними сражаются культурные герои, наводя порядок в космосе и на земле.

Интересен мифологический сюжет об избытке небесных светил, из-за чего на земле были жара и засуха. Он распространен не только в Северной Азии, но и в Центральной и Юго-Восточной Азии, а также в Северной Америке. В мифах народов Нижнего Амура и Сахалина (нанайцев, негидальцев, ульчей, орочей, ороков и удэгейцев) повествуется о том, как в начале времен на небе жили три солнца – три сестры. Жизни на земле тогда еще не было – земля плавилась, а вода кипела. Культурный герой Хадау (Хадай, Кадо) выстрелами из лука убил двух сестер – и земля остыла и затвердела, а неровности, которые на ней остались, превратились в горы. Затем Хадау создал животных и человека, научил людей добывать огонь и шить одежду, дал им в помощники собаку и установил брачные нормы. Чтобы земля не страдала от перенаселения, Хадау проложил дорогу в Нижний мир: железный котел, которым было закрыто отверстие в земле, он заменил на дырявый, и с тех пор души людей уходят в мир мертвых Буни.

Нанайский миф

Вначале на земле жило двое людей: брат Ходай и сестра Мяменди. Откуда они появились – неизвестно. Однажды сестра Мяменди укусила палец. Побежала кровь. Но как только капля крови упала на землю, из нее сейчас же образовалось три человека: один мужчина и две женщины. У женщин стали рождаться дети, и таким образом произошли все люди, которые до сих пор живут на земле. Но солнце было не одно, а три. Было слишком светло и жарко. Говорит сестра Мяменди брату Ходай: «Что ты не возьмешь лук и не прострелишь лишнее солнце; разве не видишь, что людям трудно жить?» Послушался Ходай своей сестры Мяменди, взял лук со стрелами и поднялся на высокую гору. Натянул он лук и выстрелил в одно солнце. Попала стрела в намеченное солнце, и оно потухло. Выстрелил Ходай в другое, и оно потухло. После этого людям стало жить легче и они стали плодиться еще больше. Наконец их стало так много, что жить стало тесно. «Что ты, старик, не откроешь дверь на тот свет?» – сказала сестра Мяменди. Пошел старый Ходай искать дверь на тот свет. Долго он ходил и, наконец, нашел и отпер.

Люди стали умирать… [30, с. 237–238]

В мифологии алтайцев, тувинцев, монголов и ойратов[13] герой Эрхий-мерген (Большой палец – стрелок) или Тарбаган-мерген (Сурок-стрелок) выстрелом из лука сбил лишние солнца, которых изначально было несколько. Пытаясь попасть в последнее солнце, он промахнулся и превратился в тарбагана – степного сурка. В других вариантах этого мифа лучнику препятствует божество, которое отрубает ему большой палец или превращает его в тарбагана. С тех пор у тарбагана четыре пальца, а людям запрещено употреблять в пищу мясо этих животных, так как под мышками у сурка якобы осталась человеческая плоть. Также в сурка нельзя стрелять из лука: он утащит стрелу в нору и станет оборотнем. Свое отражение в мифе нашел и тот факт, что степные сурки являются переносчиками чумы: Эрхий-мерген и поныне продолжает состязание с солнцем, а его подземные стрелы (чума) страшнее небесных.

Степной сурок.

Shutterstock

Культурный герой в мифах народов Севера может быть либо самостоятельным небесным божеством, как нанайский Хадау, либо сыном бога, как мансийский Мир-Суснэ-хум, либо первым человеком, который стал богом благодаря своим подвигам, как нганасанский Дяйку (Дяйба-нгуо).

В мифах нганасан Дяйку – мальчик-сирота, которого воспитывает бабушка (в ее образе узнается богиня земли Моу-нямы). После смерти бабушки Дяйку отправляется в путешествие по миру. Он побеждает великанов-людоедов, принуждает их оставить людей в покое и отдать им стада диких оленей и рыболовецкие угодья. Затем он спускается в Нижний мир, где борется с Сырада-нямы, матерью подземного льда. Закончив обустраивать землю, Дяйку случайно оскопляет себя и оказывается на небе, став богом-нгуо.

Нганасанский миф

Рассказчик: Сейме Турдагин из рода Линанчера, Таймыр, 1961 год

Пришли три нгуо (божества), молчат, на бакари (обувь) себе смотрят. Говорит им парень: «Идите куда хотите. Делайте что хотите. Только прошлым худым делом не занимайтесь. Рыбу, оленей не держите, землю не трясите. Пусть люди плодятся, живут». Ушли нгуо. Ничего так больше не делают. Мелких нгуо тоже послал в их земли Сыруны-нюо (парень). Сказал, чтобы люди больше их глазами не видели. Так стало. Этот-то парень сам стал нгуо (богом). Имя его Дяйба-нгуо, Сирота-нгуо. Он о людях-то позаботился. Сам человек… [62, ч. I, с. 53]

В образе Дяйба-нгуо присутствуют черты не только культурного героя, но и трикстера – плута и озорника. В некоторых мифах он ведет себя неумело и нелепо – вместо весла гребет травинкой, не знает, мясо каких зверей можно употреблять в пищу, охотится на мышей. Отчасти эти поступки объясняются тем, что он первый человек, которого никто ничему не научил, хотя иногда это просто уловки. Многие свои подвиги он совершает хитростью, обманывая своих сильных, но глуповатых противников. Подобный культурный герой есть во всех уральских мифологиях: у энцев это Дюба-нга или Ди'а, у ненцев – Иомбо, у селькупов – Ича. Аналогичные персонажи имеются и у соседних народов: Дебегей у юкагиров, Альбэ у кетов, Одёлоко (Оёлоко) у долган, Ивуль у эвенков. Все они предстают маленькими и слабыми человечками, которые побеждают своих врагов с помощью плутовства и коварства. Например, в одном эпизоде культурный герой отбирает у злого духа рыболовные угодья, ссылаясь на волю неба – с неба раздается глас, подтверждающий притязания героя (на самом деле это говорит его бабушка, которую он специально посадил на дерево). Когда коренные народы Севера познакомились с русскими сказками, эти персонажи-трикстеры стали отождествляться с Иванушкой-дурачком и другими подобными героями, также трикстерами по своей сути. Любопытно, что в северных мифах о трикстере иногда встречается разделение его на два персонажа: так, могут действовать или два идентичных героя, которые используют свое сходство для обмана (например, два Ди'а в энецком мифе), или серьезный культурный герой и плут-озорник (также энецкие Дюба-нга и Ди'а), что напоминает нам сюжеты о соперничестве братьев-демиургов.

В мифологии обских угров подвиги совершают культурные герои разных типов – с функциями первопредка либо бога-творца. Манси рассказывают, что первый мужчина Мось чудесным образом родился из колена старухи. Он появился на свет в виде камня и стал богатырем. Едва он вырос, ему пришлось сражаться с многоголовыми людоедами Ялянями. Когда богатырь Мось наконец одолел последнего семиглавого великана, он сжег его тело на костре, а из пепла появились комары и мошки. В мифологии манси есть и культурный герой Мир-Суснэ-хум (у хантов – Миршэтиви-хо), его имя означает «Смотрящий за миром человек». Он – младший сын верховного бога Нуми-Торума, родившийся между небом и землей в то время, когда его мать, богиня Калтащ-эква, была сброшена с неба мужем, Нуми-Торумом, в наказание. Мир-Суснэ-хум рос на земле с матерью, ставшей богиней Среднего мира, поэтому иногда он носит имя Эква-Пыгрись (у хантов – Эква-Пырищ) – «Женщины сынок». Как культурный герой и посредник между мирами, он создал на земле первоначальное изобилие, одолел враждебных людям чудовищ, сделал гусей и уток перелетными и научил людей охотиться на них. С тех пор Мир-Суснэ-хум почитается как божественный покровитель хантов и манси. Каждую ночь он объезжает землю на своем крылатом коне Товлынг-лув с золотой гривой и серебряными копытами, передает людям наказы своего отца и проверяет, всё ли в мире в порядке.

Небесный всадник Мир-Суснэ-хум (второй и пятый фрагмент узора). Рисунок на жертвенном покрывале манси. Кон. XIX – нач. XX в.

The National Museum of Finland (по лицензии CC BY4.0)

Наряду с медведем, также сыном Нуми-Торума, Мир-Суснэ-хум – главный объект религиозного почитания обских угров. Известны как антропоморфные, так и зооморфные изображения этого божества, на которых Мир-Суснэ-хум выглядит как гусь (одно из его имен – Лунт-отыр, Гусь-богатырь). Скорее всего, культ Мир-Суснэ-хума имеет южное происхождение. Об этом свидетельствуют такие его атрибуты, как конь (коней в Западной Сибири не было до прихода туда русских), металлы (у его коня серебряные копыта и золотая грива) и солнце. Существует гипотеза, что образ Мир-Суснэ-хума восходит к восточно-иранскому богу Митре, который, согласно Авесте, священным текстам зороастризма, также «озирает всю землю». Некоторые характеристики «смотрящего за миром» (например, его божественное происхождение – он сын бога, выросший на земле, или посланник неба среди людей) способствовали отождествлению его с Иисусом Христом в ходе христианизации коренных народов Западной Сибири. Трактовка образа Мир-Суснэ-хума во многом зависит от того, к какому фольклорному жанру относится история с его участием: в мифологическом эпосе он предстает как серьезное божество, «золотой богатырь», «властелин-старик», «повелитель», а в мифологических сказках – обычно под именем Эква-Пыгрись – выступает как плут и озорник, близкий к нганасанскому Дяйку или селькупскому Ича.

Якуты (вид на Лене). Литография.

Pauly Theodore, de. Description ethnographique des peuples de la Russie. Par T. de Pauly. Publie a I'occasion du jubile millenaire de I'Empire de Russie. Saint-Petersbourg, 1862

В якутской и долганской мифологии роль культурного героя и покровителя людей выполняет орел, сын небесного божества Хомпоруун хотой, глава всех птиц. Некогда он передал людям с неба огонь, а сейчас, прилетая с юга, приносит с собой весну. Небо и южная сторона света – воплощения Верхнего мира, где на высшем, девятом, ярусе живут добрые божества айыы во главе с творцом Юрюнг айыы тойоном, а на низших ярусах обитают другие айыы и абаасы Верхнего мира во главе с божеством Улу тойоном. Сумеречные края Нижнего мира, освещенные тусклыми светилами, населены злыми демонами – абаасы Нижнего мира. В якутском и долганском эпосе олонхо повествуется о том, как сложилось такое разделение сфер: давным-давно началась война между племенами Юрюнг айыы тойона, Улу тойона и Арсан Дуолая, предводителя демонов. Битва длилась многие века, и мир уже был на краю гибели. Тогда для предотвращения катастрофы воюющие стороны решили заключить мирный договор, по которому разделили Вселенную на три части. Верхний мир был отдан племенам Юрюнг айыы тойона и Улу тойона, Средний – человеческому племени айыы аймага («родичи айыы»), прародителям народа саха, а нижний – демоническому племени Арсан Дуолая. Верхний мир строго сегментирован. На высшем его ярусе живет владыка неба, создатель мира Юрюнг айыы тойон (Белый господин старец); на восьмом и седьмом ярусах обитают божества судьбы Одун хаан, Чынгыс хаан, Дьылга хаан тойон, Танха хаан тойон и Билгэ тойон. На шестом ярусе неба живет Хаан Дьаасын тойон – бог грома и молнии. Родоначальник шаманов, сказителей-олонхосутов и кузнецов Улуу Суорун располагается на пятом ярусе. Четвертый ярус занимает «горбоносый орел» Хомпоруун хотой, божество птиц, третий – божество лошадей Дьэсегэй тойон. На втором ярусе живут божества плодородия айыысыт, покровители семьи и хозяйства: Нэлбэй Айыысыт, способствующая рождению детей; Исэгэй Айыысыт, отвечающая за увеличение поголовья рогатого скота, и Норулуйа – покровительница собак и лисиц. Они живут на нижних слоях неба или там, где небо сходится с землей, чтобы быть ближе к людям и их нуждам. Так, считалось, что Исэгэй Айыысыт приходит на землю во время отела коров и помогает их благополучному разрешению от бремени. После отела хозяева стада совершали обряд проводов богини. Среди этих божеств была и Иэйиэхсит, защитница людей и посредница между ними и айыы. Ее представляли в виде богато одетой женщины или кобылицы светлой масти.

Якутское заклинание Айыысыт при родахВ мой священный огоньЖелтое маслоВот влил я,Госпожа Айыысыт, ешь!Когда яНаходилась в утробеГоспожи-женщины,Матушкой ты мне была,После этого,Когда я стала юной,Вместо Николы[14] ты мне была,Когда я состарилась,Иэйиэхсит для меня ты была,Когда пожилой я стала,Ангелом моим ты была! <..>Душой раздобрись-ка,Видом смягчись-ка,Весело улыбнись-ка <..>Мягкая, ласковая,Почтенная, важнаяГоспожа Айыысыт,Бабка-созидательница, моя милая!Ну, четырехремешковыеИз лосиной замши завязки своиВмиг отвяжи,ВосьмиремешковыеИз оленьей замши завязки своиВраз развяжи,ЗолотогрудогоЖаворонка-судьбуСо стрелой, оперенной орлиными перьями,Ты ведь уже предназначила,Ну же, счастьем нас одари-ка!Золотогрудого птенчика-будущееНожницами с медной насечкойТы ведь уже послала,Госпожа Айыысыт![45, с. 273–277, № 46]

В жертву богам айыы люди приносили молочную пищу – кумыс, топленое масло. Главным ритуалом почитания айыы был праздник Ысыах, где люди обращались к этим божествам с просьбой о ниспослании благополучной и счастливой жизни, устраивали жертвоприношения и исполняли обрядовый хороводный танец осуохай.

Кумыс, топленое масло и угощения – подношение богам на праздник Ысыах.

Shutterstock

Получается, что в мифологическом космосе якутов и долган на самом верхнем ярусе неба живут только добрые божества айыы, в Нижнем мире – только демоны абаасы, а на нижних слоях неба и на земле – и те и другие, причем оба племени принимают активное участие в жизни людей, помогают и мешают им. У других тюркских народов Сибири мы видим иную организацию пантеона: два мужских божества – небесный бог и его подземный антипод – и женское земное божество между ними. Например, у алтайцев это Ульгень (Тенгри), Эрлик и богиня Умай («лоно, матка»). Так пантеон из трех главных божеств отражает троичность мироздания.

Похожую картину мы наблюдаем в мифологии уральских народов. Как и у алтайского Тенгри, имя верховного бога ненцев и селькупов Нума буквально означает «небо», «погода». Тот же смысл у имен высших богов родственных народов – Нга у энцев, Ньылы-тыа-нгуо у нганасан, Нуми-Торум у обских угров. Их антиподы – хозяева Нижнего мира: Нга у ненцев, Кызы у селькупов, Тодоте у энцев, Фаннида у нганасан, Куль-отыр у обских угров. А божество Среднего мира, земли, всегда женское: Я-небя или Я-мюня (Земли мать или Земли лоно) у ненцев, Ылэнта-кота у селькупов, Дя-меню'о у энцев, Моу-нямы у нганасан, Калтащ-эква или Анки Пугос у манси и хантов.

Хозяйка Среднего мира – это обычно сестра и супруга небесного бога, их брак дает жизнь всему на земле. Она – богиня плодородия, рождающая и хранящая все живое. У чуда рождения могут быть разные образы и метафоры. Так, Ылэнта-кота хранит в дупле мирового древа души еще не родившихся людей и посылает их на кончиках лучей утреннего солнца. У хантов солнечные лучи – это косы Анки Пугос, с ними она отправляет во чрево женщин души детей в виде маленьких птичек. Моу-нямы рождает глаза – основу жизни – и вкладывает их в лоно всех живых существ женского пола. Однако в уральских мифологиях богиня земли не только дарует жизнь, но и забирает ее. Она сама, или иногда ее «темная сторона», тесно связана со смертью. Могила – это обратная сторона утробы, колыбель для мертвых. Так, Ылэнта-кота дает новорожденным люльку, а умершим – гроб. Ненецкая Я-небя – мать всего живого, а ее другое имя, Я-мюня, – это лоно, принимающее мертвых. Упомянем здесь и кетскую Хоседэм: жена верховного бога Еся, изгнанная им с неба, стала хозяйкой не Среднего мира, а Нижнего – мира мертвых, расположенного на севере, в низовьях Енисея. Она приносит людям холод, болезни и смерть, пожирая их души – ульвей. Нганасанская Сырада-нямы, хозяйка Нижнего мира и соперница Моу-нямы, есть не что иное, как второе лицо последней. Она и рождает жизнь, и забирает ее во тьму, чтобы снова вернуть под свет солнца.

В круговороте жизни, кроме хозяев трех уровней мироздания, двух братьев и сестры, участвуют и другие божества. У обских угров это братья и сестры верховных божеств – богиня солнца Хотал-эква, бог луны Этпос-ойка, богиня огня Най-эква, бог грома Сяхыл-Торум. Также в мифах упоминается их отец Корс-Торум (у манси) или Нум Курыс (у хантов), который создал мир, но затем передал власть над ним своему старшему сыну Нуми-Торуму, а сам удалился на покой.

Пантеон нганасан отличается рядом особенностей, что связано, видимо, с досамодийским, палеоазиатским следом в культуре этих самых северных жителей России. Одна из наиболее ярких черт их мифологии – это то, что в ней больше женских божеств, так называемых матерей природы, чем нгуо, мужских персонажей. Кроме уже упомянутых Моу-нямы, Сырада-нямы, Коу-нямы (Солнце-мать) и Кичеда-нямы (Луна-мать), это земные божества – Быды-нямы (Вода-мать), Ту-нямы (Огонь-мать), Баби-нямы (Диких оленей мать). Есть у нганасан и культурная героиня Нейминьг (буквально «игла»), подарившая людям умение шить меховую одежду.

Нганасаны, в отличие от их соседей, оленеводов-ненцев, еще 70 лет назад были охотниками на дикого северного оленя. Их мифология отражает традиции древнего населения Сибири, неолитических охотников. В мифах другого северного народа – эскимосов, арктических охотников на морского зверя, – также велика роль женских божеств, хозяек мироздания. Эскимосская богиня Седна – владычица океана, она распоряжается погодой и морскими обитателями и обычно ведет себя враждебно по отношению к мужчинам. Только она решает, какой охотник достоин добычи. Если люди совершают плохие поступки, их грехи, как грязь, запутываются в волосах Седны. Тогда она сердится и не дает людям моржей и тюленей.

Седна – хозяйка моря у эскимосов.

The National Museum of Finland (по лицензии CC BY4.0)

Для присваивающего хозяйства, к которому относится охота и собирательство, характерно восприятие окружающего мира как дарующей среды – щедрой, но строгой. Для таких культур типичен образ женского верховного божества – богини плодородия, матери всего живого. У эскимосов, живущих на краю океана, главным дарующим божеством была хозяйка моря. У жителей материка им оказывается богиня земли. Некоторые женские высшие божества изначально являлись воплощением земли, как нганасанская Моу-нямы; другие, как Калтащ-эква у хантов, в начале времен сошли из Верхнего мира на землю; третьи же, как якутские Aйыысыт, периодически спускаются с нижнего яруса неба, чтобы помогать людям. Давайте внимательнее рассмотрим земных божеств и духов, узнаем, на какие категории их можно разделить и есть ли среди них персонажи мужского пола.

В фольклористике принято разделять мифологию на высшую и низшую. К первой относятся мифы о верховных богах, творцах и культурных героях. Ко второй – представления о божествах, более близких земному миру: о духах природы, домашних охранителях, демонах болезней и т. п. Если высших богов люди почитают и молят о милости, то с божествами низшего порядка они находятся в несколько иных отношениях. Таких духов можно не только попросить о помощи, но и обменяться с ними дарами или услугами и даже наказать провинившееся божество или прогнать его.

Разделение на высшую и низшую мифологию ввел немецкий фольклорист Вильгельм Мангардт. Важно понимать, что он основывал свою концепцию на изучении представлений о духах растительности, характерных для земледельческих народов. У охотников, рыболовов и скотоводов тайги и тундры мы видим несколько иную картину: между высшими и низшими божествами нет четких границ, есть много переходных категорий. Кроме того, верховные боги и культурные герои не только создали Вселенную и человека, но и до сих пор принимают активное участие в жизни людей.

Какие же категории божеств и духов Среднего и Нижнего мира мы можем выделить? Это нейтральные по отношению к людям духи-хозяева местности и владыки промысловых животных; благожелательные духи-хранители и помощники; вредоносные духи и демоны болезней. Характер этих мифологических персонажей, их поведение и способ взаимодействия с людьми зависят от того, к какому фольклорному жанру относятся истории о них. Если в космогонических мифах людей или еще нет, или они пассивный объект деяний богов, то в мифологических рассказах о недавних событиях люди становятся полноправными участниками происходящего, именно люди своими поступками влияют на то, каким будет настроение земных божеств и духов. Вот почему из поколения в поколение передаются правила, регламентирующие взаимные обязательства людей и их божественных соседей.

Итак, с кем же соседствуют люди в Среднем мире? В мифологии обских угров сыновья Нуми-Торума стали земными богами, хозяевами рек и озер, тайги и тундры, животных, птиц и рыб, а также покровителями людей, посредниками между небом и землей. Младший сын Мир-Суснэ-хум стал покровителем всех хантов и манси. Остальные шесть сыновей превратились в родовых покровителей и локальных божеств, между которыми распределена территория расселения обских угров и промысловые животные. Так, старший сын Полум-Торум (Топал-ойка) стал хозяином реки Пелым, владыкой ее рыбы и обитающих в окрестностях диких зверей. Нёр-Торум (Нёр-ойка) стал покровителем оленей, он живет на горе Ялпынг-Нёр у озера Ялпынг-Тур, там до сих пор находится его святилище. Ас-ях-Торум, владыка реки Оби (по-хантыйски она называется Ас-ях), живет в верховьях Оби и распоряжается рыбой и пушными животными. Ауття-Отыр живет в низовьях Оби, в его владении морская рыба. Сяхыл-Торум – хозяин Малой Оби, Тахыт-котль-Торум – владыка Средней Сосьвы.

Река Обь.

Shutterstock

Каменные или деревянные изображения этих божеств хранились (а кое-где хранятся и до сих пор) на территории их владений в особых амбарчиках-лабазах. Люди приносили этим богам жертвы, изготовляли для них специальную одежду. Места вокруг святилищ считались заповедными – там нельзя было охотиться, ловить рыбу и собирать ягоды.

Лабаз.

Shutterstock

Кроме этих родовых покровителей, землю населяют, согласно мифам обских угров, множество духов: ханты называют таких духов лунг, а манси – пупыг. Они живут в лесу, в реках и озерах – словом, повсюду. Владыка вод Йенк-лунг (Вит-хон, Вит-кан) появился во времена творения: Нуми-Торум, сотворив рыбу, велел ему следить за ее плодовитостью. Йенк-лунг наделяет людей рыбой по своей воле. Ханты и манси перед началом рыболовного сезона приносят ему дары – чай, табак, хлеб, красную ткань, – чтобы в ответ Йенк-лунг послал людям рыбу. Также к этому божеству обращались при эпидемиях, принося в жертву животных. Хозяин леса Вонг-лунг покровительствует лесным зверям, он может быть и доброжелательным, и зловредным для человека – в основном это зависит от поведения последнего в лесу.

По представлениям кетов, в лесу охотник может встретить кайгусь – хозяина или хозяйку лесных зверей. Кайгусь является человеку как в зооморфном облике (соболем, белкой, медведем), так и в антропоморфном. В мифологических рассказах кайгусь выступает законодателем охотничьей этики, предписаний, в которых регулируются отношения людей с промысловыми животными. Если человек соблюдал эти предписания – он был удачлив в промысле, и про него говорили: «У него есть кайгусь, который на охоте бежит впереди него». А за порядок в сфере рыбной ловли отвечал ульгусь – водяной, с которым у человека также было соглашение: человек угощал его хлебом, чаем, табаком, а в ответ просил даровать хороший улов.

В мифологии самодийских народов окружающий мир также изобилует жизнью. Кроме богов земли и воды (например, Моу-нямы и Быды-нямы у нганасан), существовали хозяева рек, озер, гор, леса, даже отдельных скал и больших старых деревьев. Хозяева леса (пэдара ерв у ненцев, мога биомо у энцев, мачиль лозы у селькупов) и воды (ид ерв у ненцев, бидо биомо у энцев, юткыль лозы у селькупов) обычно благожелательны к людям и помогают в промысле. Если же человек нарушает правила (рубит живое дерево, промышляет сверх меры, не уважает добычу и т. д.), духи могут наказать его – лишить удачи и даже жизни. Кроме хозяев стихий, есть и покровители промысловых животных и домашних оленей – так, ненецкий Илебям'бэртя и энецкий Ирео-понеде распоряжаются оленьими стадами и помогают оленеводам. Илебям'бэртя («дарующий средства к жизни») некогда по воле Нума превратил диких оленей (илебц) в домашних (ты) и научил ненцев оленеводству. Так же и в мифологии коряков: покровитель диких оленей и охоты на них стал покровителем оленеводства.

Есть в мифологии самодийцев и локальные божества (например, Мархы у ненцев реки Надым), и родовые покровители (например, Яптик-хэсе, покровитель одного из родов ямальских ненцев). В ненецких тундрах можно встретить святилища, где высятся деревянные скульптуры в окружении оленьих черепов и рогов – остатков жертвоприношений. Это сядэи, изображения духов-хозяев священных мест. У каждого рода свое святилище, куда люди совершают паломничества с просьбами о здоровье и благополучии [15, с. 208–236][15].

Подобные святилища можно встретить и в тайге. У кетов на родовых священных местах расположены деревянные антропоморфные фигуры размером от полуметра до пяти метров в высоту, завершающиеся остроконечной головой; лицо и ребра изображены на них косыми зарубками. Это доси – сыновья хозяйки места Холай и защитники рода или семьи, которым принадлежит священное место. Изображение самой Холай вырезали прямо на стволе растущей лиственницы. Это дерево считалось священным деревом рода, воплощением мирового древа, а Холай понималась как символическая мать родового шамана. Такие святилища кеты посещали раз в год, в период летнего солнцестояния, когда начинался рыболовный сезон, и, как правило, добавляли к святилищу еще одну, новую фигуру дося.

Доси. Пески возле д. Канготово, р. Енисей. 2023.

Фото О. Б. Христофоровой

Личина Холай на стволе дерева. Этнографическая коллекция М. А. Прудченко, с. Туруханск, Красноярский край. 2023.

Фото М. А. Прудченко

По представлениям якутов, в Среднем мире, кроме людей и животных, обитают бесчисленные духи иччи – хозяева природных стихий, локусов (лесов, гор, рек, озер и т. д.) и того, что создано руками человека (жилых и хозяйственных построек, инструментов, бытовых предметов). Иччи наделены сознанием и волей, они охраняют места своего обитания и те предметы, в которых живут. Для людей они не опасны, но требуют почтительного отношения к себе, а взамен оказывают человеку покровительство и помогают ему. В числе наиболее почитаемых иччи – хозяйка земли Ан дархан хотун («изначальная важная госпожа»), седая старушка, живущая на священном родовом дереве и способствующая росту растительности. Также почитается Бай Байанай («богач Байанай») – хозяин леса, животных и птиц, покровитель охотников. Его представляли в образе веселого седого старика в меховых одеждах. Бай Байанай любит, когда к нему относятся с уважением. Перед началом охоты ему приносили жертву-угощение и обращались с мольбой об удаче в промысле.

Молитвы якутского охотника Байанаю

Темный наш бор, дай промысла! Глубокая наша река (вода), не препятствуй! Зеленый наш лес, помоги, подай твоих высокопряморогих, самых крупных девятиклыкастых! Дух темного леса, подай нам помощи!

Господин Байанай, шумящий молодец с волосяною дохою[16], сын твой Бючюн, дочь Кюлюмь, будьте веселы (улыбайтесь)! А (ты), сидючи верхом на черном самце-олене с четырьмя ногами, подобными березовым кольям, и с пятном на лбу, путешествуя в утренние сумерки, держа две плетки из березовых шестов, погоняй нам зверя с восьми холмов, с девяти пустых оврагов, направляй к нашим промышленным снарядам, к нашим загородям, направляй мимо идущих, поворачивай пристающих! [74, с. 207–208]

Забайкальские буряты. Литография.

Pauly Theodore, de. Description ethnographique des peuples de la Russie. Par T. de Pauly. Publie a I'occasion du jubile millenaire de I'Empire de Russie. Saint-Petersbourg, 1862

В мифологии народов Алтая божества и духи Среднего мира были разделены на несколько категорий. Во-первых, как и у обских угров, покровителями отдельных родов алтайцев считались сыновья верховного бога Ульгеня – Каршит, Каракуш, Караш, Бурча-каан, Буура-каан, Бакты-каан, Дьажил-каан и другие. Эти имена носили и некоторые горы Алтая – «родовые» горы, где обитали божества тоси, покровители отдельных алтайских родов. Сыном Ульгеня иногда называли и Дьайыка – небесного духа, посредника между Ульгенем и людьми. Во-вторых, Средний мир считался населенным многочисленными эе (ээ, ия, ийе – буквально «хозяин») – духами-хозяевами местности (гор, долин, урочищ, рек, источников, ледников, болот и т. п.), напоминающими якутских иччи. Как и якуты, алтайцы и хакасы выделяли среди всех эе хозяина горной тайги таг-ээзи. Значимой мифологической фигурой был и суг-ээзи, хозяин воды. Люди верили, что эти духи всегда пребывают в охраняемой ими местности и живут семьями. Обычно они невидимы, но могут представать в человеческом виде (в облике старика или молодой женщины) или в виде животного. Людям, которые соблюдают этикет взаимодействия с природой, духи эе покровительствуют, а нарушителей наказывают.

Любопытна легенда о происхождении духов эе. Когда Ульгень сверг с неба Эрлика, вслед за ним на землю попа́дали и его слуги. Тот, кто упал на гору, стал хозяином горы, упавший в реку – хозяином реки и т. д. Этот остроумный сюжет был воспринят от русских, где так же объясняется происхождение леших, водяных, домовых и подобных им духов, или «чертей». В восточнославянской мифологии, отчасти основанной на Священном Писании, черти некогда были ангелами и составляли свиту Сатаны, низвергнутого с неба воинством архангела Михаила.

Интересные представления о духах-хозяевах местности, природных и рукотворных объектов были у тувинцев (духи ээрены) и бурят (эдзеты, эжены). В бурятской мифологии некоторые из таких духов-эдзетов (ханы, хаты, нойоны) считались детьми бога Тенгри, спустившимися с неба. Они разделяются на благожелательных западных, живущих на Саянских горах и в других районах Прибайкалья, и злобных восточных, обитающих на «восточных горах» и возглавляемых самим Эрликом. Обычно эдзеты не показываются людям, но, говорят, бывают исключения. Так, Орболи Саган-нойон, дух-хозяин леса, владелец лосиных и оленьих стад, является людям в виде старика огромного роста, который едет верхом на лосе. Он покровительствует охоте и скотоводству. А если вы встретили седобородого старца в белых одеждах, то перед вами Уха Лосон, дух-хозяин воды и владелец рыб. К нему обращаются с просьбами об удачном речном промысле.

Лесные тунгусы. Литография.

Pauly Theodore, de. Description ethnographique des peuples de la Russie. Par T. de Pauly. Publie a I'occasion du jubile millenaire de I'Empire de Russie. Saint-Petersbourg, 1862

В мифологии тунгусо-маньчжурских народов мир также населен разнообразными духами-хозяевами (эдени, эндури). У эвенков промыслу покровительствовал дух-хозяин леса и диких зверей Синкэн – седой старик, похожий на якутского Байаная. У народов Амура зверями ведал дух Калгама, или Калдяма, – великан с остроконечной головой, двупалыми руками и лосиными ногами. У него в охотничьей сумке хранятся шерстинки – души промысловых животных. По мифологическим рассказам, если охотнику посчастливится заполучить эту сумку, он всегда будет удачлив в охоте. Бытовали также рассказы и о другом божестве – хозяине тайги. Он мог иметь вид медведя (Дуэнтэ эдени) или тигра (Дусэ эдени).

Дух-хозяин воды Тэму эдени покровительствовал рыболовам, если они соблюдали правила обращения с рыбой и одаривали духа в ответ. Чтобы добиться расположения Тэму эдени, перед началом рыболовного промысла и в конце его совершали обряд «кормления воды»: опускали в воду ритуальные блюда (из муки, ягод) и табак, произнося при этом слова благодарности и выражая надежду на хороший улов.

Антонио Зено Шиндлер. Эскимос. Ок. 1893. Smithsonian American Art Museum

В мифах палеоазиатов также существовали духи-хозяева – этын у коряков, этын и авынральын у чукчей. Писвусъын – чукотско-корякский хозяин зверей, прежде всего диких оленей, – описывается в мифах как человечек маленького роста; ездовыми животными ему служат мыши и птицы. Хозяин морских зверей у чукчей – Кереткун, у эскимосов – Касак. В честь Кереткуна и Касака прибрежные чукчи и эскимосы проводили осенние праздники. Ительмены почитали владыку земных зверей Пилячуча, хозяина моря Утлейгана, владыку рыб Митга, посылающего рыбу в реки. У нивхов хозяин леса Пал ыз имеет антропоморфный облик и живет со своими родственниками, лесными людьми. По мифологии эскимосов, Средний мир населен духами, самые распространенные из которых – инуа, хозяева природных стихий, локусов, объектов, животных, предметов и даже состояний человека (например, сна). Инуа может принимать вид маленького человечка с деформированными чертами лица или вид миниатюрной копии того объекта, духом которого он является. Духи гор похожи на людей, но их рты и глаза расположены вертикально; они умеют быстро бегать и иногда ловят людей, заставляя их бегать вместе с собой. Духи моря живут на прибрежных островках или под водой, в голодные годы они жалеют людей и посылают им добычу – морских животных.

В мифологии многих народов Севера самыми важными фигурами являются духи-хозяева леса и воды. Это неудивительно – в их ведении находятся основные средства пропитания сообществ охотников и рыболовов. С этими духами-хозяевами у людей устанавливались особые отношения: обе стороны должны проявлять взаимное уважение и обмениваться дарами. Духи обеспечивали людей пищей – давали им животных и рыбу, а люди в ответ дарили то, чего не было у духов: хлеб, табак, чай и ткань. Добыв зверя или рыбу, человек должен был правильно разделать добычу, прежде всего полагалось оставлять в тайге или возвращать в воду вместилище души (обычно это глаза), чтобы животное возродилось. С той же целью череп и кости зверя нужно было поместить на дерево или на специальную изгородь. Считалось, что духи любят порядок и тишину, поэтому перед охотой и на промысле запрещалось громко говорить и смеяться. В то же время жители Севера верили, что духи, как и люди, любят развлечения, поэтому на охоту брали сказителей: вечерами у костра они рассказывали сказки, а духи в благодарность посылали людям добычу. Согласно представлениям многих народов (кетов, селькупов, алтайцев, нанайцев, эвенков и других), дух-хозяин леса может являться в облике молодой женщины. По мифологическим рассказам, она посещает приглянувшегося ей охотника в его лесной избушке и одаривает своего возлюбленного – посылает ему везение на охоте. Как правило, отношения людей и духов были честными, но иногда та или иная сторона нарушала этот баланс. Например, если появлялся медведь-людоед или тигр-людоед, то его убивали безо всяких почестей, как преступившего закон. Если же человек промышлял зверя без меры или неуважительно обращался с добычей, духи наказывали его неудачей в охоте, болезнями и даже смертью.

В северных мифологиях широко распространено представление о том, что духи-хозяева природных сфер могут завести любовные отношения с человеком и даже создать с ним семью. Так происходило в начале времен, когда брак с представителем иного вида живых существ был способом избежать инцеста, так случается и в наши дни. Ханты рассказывают, что пропавших в лесу девушек забирает себе в жены лесной хозяин Вонг-лунг, а утонувших – водяной Йенк-лунг.

На Девичьей горе жил (сейчас не знаю, живет или нет) лесной человек, черт. Он еще девку взамуж брал. Лесной человек – Вонг-лунг. Взял он одну девушку честную, добросовестную из Колтогорска. Люди искали, искали. Едут мимо горы, смотрят – она сидит на горе и что-то делает. Потом мох открылся и оттуда закричали, что мальчик плачет. Она сразу поднялась и ушла. Это была ее cвекровка. Сначала, когда женится, со cвекровкой не разговаривает, пока ребенка не будет. Рассказывают, что там заблуждали люди. Это она их водит. Его сроду люди не увидят, хоть он ходит на охоту. Он сам себя переделывает в семьдесят семь шкур, может в зверя, может в птицу, хоть в кого. <..>

Сейчас в интернате в Корликах работает воспитателем хант с р. Сыня. Несколько лет назад он тоже работал здесь, а потом учился. В то время у него была неприятность. Он не отпустил из школы домой девочку, а она тайком убежала ночью. Ханты пошли по ее следу искать. Девочку не нашли. След ее потерялся. Вначале были нормальные следы, потом стал заметен только один след и видно, что край полы пальто чиркнул по снегу. Дальше искать не стали, все понятно стало. А именно, ханты поняли, что девочку унес по воздуху Вонг-лунг… [32, с. 167–168]

Женские духи природы, как правило, не забирают к себе мужчин навсегда, а становятся их «лесными женами». В мифологии хантов лесная женщина Мис-нэ приносит удачу охотнику и выходит за него замуж; у них рождается сын, но люди в селении обижают ее, и она возвращается в тайгу. У селькупов хозяйка леса, оборачивающаяся то соболем, то человеком, вступает с понравившимся охотником в любовную связь и дарит ему удачу в промысле. Тот же сюжет встречаем у кетов.

Кетский мифологический рассказ-песня «Кайгусь скалистой горы»

Рассказчица: О. В. Тыганова, пос. Суломай на р. Енисей, 1972 год

Человек играет на кате [смычковый музыкальный инструмент], поет:

– Пусть ко мне явится кайгусь.

Кайгусь стала собираться, спустилась:

– Человек кэтэ, ты, что ли, хочешь, чтобы кайгусь скалистой горы от своих кайгусей к тебе спустилась?

Человек:

– Черного соболя я по следу гоняю?

Кайгусь:

– Я ли не скалистой горы Богдейгет-кайгусей дочь? Пока не тронь меня, не тронь! Не тронь моего волка [подставное название соболя], по следу не гони! Не мои ли волосы в косы заплетаются, зачем их развеваешь, качаешь? Я ведь Богдеев дочь, скалистой горы Богдей-кайгусей дочь. Скалистой горы Богдей-кайгуси отцы меня ожидают. Уж не хочешь ли ты, кэтэ, съесть дочь Богдей-кайгусей? Пусть теперь мои волосы обвиваются. Дома меня, кайгусь скалистой горы, родители ожидают, чтобы на охоту идти. Кэтэ, кэтэ! Ты говоришь, что черных соболей хочешь? Моего зверя не убивай, чтобы твои потроха потом не слиплись! Потом мои следы, шаги повторять будешь.

Пока же, кэтэ, кэтэ, не тронь меня, не тронь! Отцовские корни назад тянут, но косы их дочери вокруг кэтэ обвились; тебя, кэтэ, обвили. Говорила раньше – не тронь меня, не тронь. Теперь твоей женой стала [35, с. 139].

В этом рассказе человек с помощью магического действия музыки привлекает и привораживает к себе женщину-духа. Она называет его кэтэ, что значит «человек из фратрии Кэнтаан», а себя – Богдейгет (Богдей), то есть «представитель фратрии Богдеденг». Это две экзогамные половины, на которые делилось кетское общество. Значит, здесь перед нами не только мифологическая история, но и притча о правильном, экзогамном браке – браке с чужим, метафорически описанная через образ лесной женщины. Так мифопоэтическое сознание решает сразу две задачи – утверждает нормы человеческой культуры и говорит о чудесном источнике охотничьей удачи. Рассказы о лесной жене, дарующей везение на охоте, есть у многих народов Сибири. К мифологическому сюжету о «чудесной супруге» восходят и всем известные русские сказки о Василисе Премудрой и Царевне-лягушке.

Кроме божеств природных сфер и локусов, в мифах и ритуалах народов Севера упоминаются духи, изображения которых человек хранит в своем жилище или носит с собой. Такие духи благожелательны, их единственное назначение – помогать человеку в разных делах и нуждах. Однако если человек относится к этим духам неуважительно или пренебрегает своими обязанностями (не кормит духа, не одаривает его новой одеждой и украшениями, хранит в неподобающем месте), духи могут и покарать своего хозяина.

У ненцев такими помощниками считаются духи хэхэ («священный»). Это небольшие фигурки, обычно из дерева или камня, одетые в ненецкую одежду – малицу или совик[17], если дух мужчина, или в ягушку[18], если женщина. Иногда фигурка хэхэ состоит только из одежды, часто в несколько слоев – ею одаривают духа за помощь. Хэхэ хранятся в чуме на почетном месте – напротив входа, за очагом. Во время перекочевок фигурки духов-хранителей возят в сундуке или чемодане на священных нартах хэхэ хан. В число семейных духов входят: миниатюрные изображения духов-хозяев животных, а также родовых покровителей, чьи святилища расположены в тундре; антропоморфные фигурки нгытарма, изображающие покойных шаманов и старейшин; мяд пухуця («чу́ма старуха») – «домашняя версия» богини земли Я-небя, покровительствующая материнству. В отличие от мужских духов, мяд пухуця наследуется по женской линии и хранится на женской половине чума. К ней обращаются за помощью в беременности и родах, а в награду шьют ей новую одежду и дарят украшения. Другие духи незаменимы в мужских делах: помогают найти заблудившихся в пурге оленей, обеспечивают удачную охоту, влияют на погоду. В благодарность их угощают оленьей кровью и жиром, наливают водки и наряжают в обновки.

Рекомендуем посмотреть.

Мяд пухуця. Кон. XIX в.

© Российский этнографический музей, Санкт-Петербург, изображения, 2023

Рекомендуем посмотреть.

Изображение духа-хозяина оленей Илебям'бэртя. Нач. XX в. Фигурка представляет собой белый совик, внутрь которого вложен миниатюрный аркан. Хранилась в священной нарте хэхэ хан, должна была способствовать сохранению оленьего стада.

© Российский этнографический музей, Санкт-Петербург, изображения, 2023

У нганасан семейные и личные духи-охранители называются койка, что значит «вместилище [духа]». Обычно их вырезали из дерева, затем «оживляли», вставляя глаза из синего или черного бисера, надевали на них одежду и подносили им подарки. Койка также могли быть из камня, кости или металла. Среди нганасанских койка можно встретить и деревянную фигурку Моу-нямы, Земли-матери, и духов-хранителей семьи, и личные амулеты (например, лапу медведя или фрагмент метеорита в специально сшитой меховой одежде). К койка обращались за помощью в охоте, при болезнях, потере оленей, когда нужно было отомстить врагу и т. д. Если койка помогал, его кормили оленьим жиром и делали ему подарки – бусы, подвески, колокольчики и монетки. Среди приношений могли быть старинные вещи, привезенные издалека, – средневековые бронзовые зеркала, индийская и китайская скульптура и т. п. Со временем особо почитаемые койка «обрастали» целыми связками подарков, из-за которых самого койка бывало почти не видно. Если же койка не выполнял просьбы, владелец мог наказать его, не давая ему еды, и даже выбросить, предварительно умертвив – лишив глаз-бусинок. Обычно так поступали с деревянными койка. С каменными духами-хранителями, фала-койка, дело обстоит сложнее – они считаются частью тела Моу-нямы, поэтому уничтожить их нельзя. Хорошо, если кто-то из соседей или родственников пожелает взять такую фигурку себе, значит, койка сам захотел перейти к другому человеку.

В числе домашних святынь кетов может быть изображение лесного хозяина кайгуся – антропоморфная фигурка, обтянутая шкуркой пушного зверька (белки, горностая, соболя) необычной расцветки, либо сама эта шкурка. Однако самыми главными домашними духами-хранителями (точнее, хранительницами) у кетов были алэлы, или алэл бам («алэл бабушка»). В отличие от остроголовых и «голых» лесных духов досей, алэлы – это небольшие антропоморфные фигурки, изготовленные чаще всего из дерева, круглоголовые и наряженные в одежду из меха и ткани.

Алэлы. Этнографическая коллекция М. А. Прудченко, с. Туруханск, Красноярский край. 2020.

Фото О. Б. Христофоровой

Алэл из камня, оклеенная шкуркой росомахи. Этнографическая коллекция М. А. Прудченко, с. Туруханск, Красноярский край. 2023.

Фото М. А. Прудченко

Алэлы имелись в каждом доме и наследовались по мужской линии. Их просили о здоровье и благополучии семьи, взамен угощали, одаривали новой одеждой и украшениями. С их помощью гадали – о судьбе человека, о пропажах. Проситель приносил для алэл бам обновку: кусок красивой материи, бусы, монеты. На фигурку надевали подарок и просили дать нужную информацию. Затем алэл подбрасывали, задавая вопросы, и она падала на подушку, накрытую специальной тканью. Если алэл упала лицом вверх – это означало «да», если лицом вниз – «нет».

Суклам с изображением мирового древа, солнца, луны и оленей. Возле нее – домашние святыни: изображение человеческой души ульвей, железная птица есьденг, амулет из лапы крота. Этнографическая коллекция М. А. Прудченко, с. Туруханск, Красноярский край. 2020.

Фото О. Б. Христофоровой

Старики говорили, что алэлы по ночам ходят по дому. Кеты верили, что если сама собой падает посуда, то это алэлы сообщают, что их нужно покормить или дать обновку. Алэлы могли отомстить своим хозяевам, если те плохо обращались с ними, однако и люди могли наказать алэл за отсутствие помощи. Во время переездов алэлы помещались возле суклам – спинки женской нарты, которую украшали мифологическими символами.

Орекеннеры.

Иллюстрация Веры Пошивай

У алтайцев, телеутов, тувинцев, бурят домашние духи-хранители также были женского рода и назывались эмегендер, эмеген, эмегельджи («бабушки»). Они считались духами-предками хозяйки дома. Обычно они представляли собой полотняные мешочки, набитые паклей, с глазами-бусинами. Эти воплощения семейных покровительниц передавались по наследству по женской линии. Эмегендер заботились о роженицах и младенцах, им особо молились в случаях бездетности, младенческой смертности и детских болезней. У кумандинцев покровительница женщин звалась куртыйяк. Семейные охранители шорцев называются орекеннеры – это сшитые вместе антропоморфные фигурки: две символизировали семейную пару, а несколько – семью с детьми. Хранили их в берестяном туесе, рядом клали шкурку пушного зверя. Если люди забывали кормить домашних хранителей или не дарили им подарки, семейные духи могли отомстить хозяевам, наслать на семью несчастья и болезни. Люди, которые боялись духов и не хотели соблюдать старинные обычаи, избавлялись от подобных культовых предметов, тем самым спасая себя от возможных неприятностей. Фигурки уносили в лес, сжигали, отправляли вниз по течению реки на плотике из веток либо закапывали на могиле кого-то из родственников головами вниз, чтобы они не нашли дорогу домой.

Были у народов Алтая и мужские духи-покровители, которые изготавливались мужчинами. Курмуш или эр-кижи («мужчина») у телеутов, онгоны у бурят, джули у нанайцев, мухды у эвенков и подобные им культовые предметы у других народов представляли собой антропоморфные фигурки из дерева. Телеутский тор кижи, хранитель дома, «хозяин переднего угла», выглядел как берестяная маска с бородой и усами из беличьего хвоста, носом из дерева и глазами из свинца. Эти духи охраняли семейное благополучие, покровительствовали охоте и другим мужским делам. Перед охотой, а также дважды в год – осенью и весной – их «кормили» молочной кашей саламат без соли, а раз в десять лет приносили в жертву барана.

Джули – покровитель семьи и дома у нанайцев.

Иллюстрация Веры Пошивай (по изданию: Антропология перемен: судьбы этнографов Казанского университета на рубеже эпох: каталог выставки, 16 октября – 8 декабря 2017 года / сост. Ф. Ф. Башкирцева [и др.]. Казань, 2017. С. 82)

Сэвэн хозяина тайги в виде тигра. Ульчи, с. Кольчем, Ульчский р-н, Хабаровский край. XX в.

© Государственный музей истории религии, Санкт-Петербург

У эвенков и тунгусо-маньчжурских народов Дальнего Востока деревянные изображения духов, в том числе духов-охранителей, домашних оберегов, назывались сэвэны. Бывало также, что из дерева вырезали сэвэны духов природы – духа-хозяина тайги в виде тигра или медведя либо хозяина воды в облике рыбы или человека верхом на рыбе. Такую фигурку тоже держали в доме и кормили, испрашивая удачу в промысле и исцеления от болезни. Так поступали в случае, если шаман определял, что неудачи и болезни преследуют человека из-за того, что он обидел хозяина тайги или воды. После исцеления фигурки могли перенести в лесную избушку, где духа продолжали периодически кормить для обеспечения удачи на охоте или рыбалке.

Гычгый – прибор для добывания огня и дух-покровитель домашнего очага и домашних оленей у коряков.

Иллюстрация Веры Пошивай (по изданию: Горбачева В. В. Обряды и праздники коряков. СПб.: Наука, 2004)

У народов северо-востока России определенные духи-хранители помогали в охоте на дикого оленя и морского зверя, в домашнем оленеводстве. Чукчи называли их коравагыргын, коряки – йорелгын, ительмены – ажулинач, хантай, ажушак. У коряков защитниками поселения выступали предки-покровители – аппапил («дедушка»), его материальным воплощением был деревянный столб с вырезанной на нем личиной, и аняпэль («бабушка»), ее «телом» был небольшой камень в кожаном чехле, хранившийся в доме. Домашние духи у чукчей и коряков назывались общим словом оккамак, или откамак, что значит «деревянный дух». Среди них были связки семейных охранителей в виде фигурок мужчины, женщины и их детей – «помощники в несчастьях». Важнейшим из оккамак считался деревянный прибор для добывания огня посредством трения, представлявший собой доску с вырезанным на ней изображением головы духа-покровителя домашнего очага и стада домашних оленей. У чукчей огневые доски назывались гыргыр, а у коряков – гычгыч/гычгый.

Божество огня и особенно домашнего очага было, пожалуй, одним из главнейших хранителей человеческого сообщества. С помощью огня согревались, готовили пищу, освещали ночную тьму и совершали ритуальные очищения. По «голосу» очага гадали о настоящем и будущем. Огонь выполнял роль посредника и помогал передавать жертвы и просьбы другим божествам. Дух-хозяин огня часто мыслился как антропоморфное существо. Например, у обских угров это было женское божество: Най-эква, то есть Огненная женщина, у манси, а у хантов – Нэй-анки (Огня мать) или Нэй-ими (Огня старуха). Ее считали сестрой Нуми-Торума и представляли женщиной в красном платье, поэтому приносили ей в дар красную ткань. По верованиям юкагиров, богиня огня Лочид амаи выглядит как маленькая девочка. У народов Алтая хозяйкой огня также была женщина – От-энэ (Огня мать). Эвенки почитали хозяйку огня – бабушку Того Мушун, живущую под очагом, – как прародительницу и хранительницу рода. Нанайцы называли богиню очага Мать-фадзя, нивхи – старухой Ткурызь. У кетов, долган и бурят дух домашнего очага также считался женщиной. По представлениям эвенов, огонь – это мужчина, поэтому и называли его огонь-отец. А у орочей в очаге жило целое семейство – старик, его жена и дети, а также собака.

Нганасаны почитали Ту-нямы и Ту-десы, мать и отца огня. Койка огня делали из раздвоенного сучка дерева в виде человека с двумя головами – мужчины и женщины. Этот койка был главным хранителем семейного очага.

Койка домашнего очага, хранитель семьи. Деревянная фигурка в шубке из шкуры дикого оленя. Две головы фигурки обозначают мужа и жену, сбоку привязана люлька с младенцем. Изготовлена нганасанским шаманом к свадьбе сына. Нач. 1970-х гг. Экспонат частного музея О. Крашевского, плато Путорана, туристическая база «Бунисяк».

© Частный этнографический музей нганасанской культуры О. Крашевского, плато Путорана, туристическая база «Бунисяк», Норильск

В якутской мифологии дух-хозяин домашнего очага Ан дархан тойон («изначальный важный господин») считался одним из главных иччи. Он был покровителем семьи, защитником от всякого зла. Его представляли седобородым стариком маленького роста, ежедневно «кормили»: клали в огонь первый кусок пищи и просили о благополучии дома. Дух-хозяин огня выступал в роли посредника и при общении с божествами других сфер, включая богов Верхнего и Нижнего мира.

Якутский обряд

Отправляясь на охоту за «промыслом пищи», промышленник прежде всего старается заручиться расположением бога огня и, чтобы задобрить его, подливает масло в огонь и приговаривает: «Госпожа Байанай с шапкой из головной шкуры! Пусть, выезжая в темный лес, никогда не возвращаюсь я с неокровавленными тороками (т. е. без убитого зверя)!» А при недостатке промысла на волков и лисиц прибавят: «Создай-ниспошли нам редкоклыкастых (зверей)». Наливши масла в огонь, становятся на колени и, прижавши руки к сердцу, кланяются огню и потом, выехав, не оглядываются назад [74, с. 207].

При помощи огня общались с ушедшими в иной мир. Если огонь в очаге вспыхивал без причины, это означало, что «заговорили» покойные родственники. В этих случаях огонь – и умерших – «кормили».

Считалось, что огонь нужно тщательно охранять. Нельзя выносить огонь из дома, давать его другим людям – иначе они заберут с собой семейное счастье. Эвены говорят: «Посторонним нельзя позволять обходить свой огонь». Разжигать огонь в очаге может только хозяйка, чужим делать это запрещается. У ненцев, нганасан и некоторых других народов сам хозяин дома и тот не смел прикасаться к очагу – даже трубку ему раскуривала от угольков жена.

К огню относились предельно уважительно. Возле домашнего очага нельзя было произносить плохие слова, ссориться – чтобы не обидеть дух огня. Запрещалось плевать в очаг, бросать в него мусор – чтобы не замусорить глаза духа. Ни в коем случае нельзя колоть дрова слишком близко от костра, втыкать в костер либо класть рядом с ним нож или топор – поранишь хозяина огня. Давайте узнаем, какие еще запреты существуют у народов Севера.

Не бросай в огонь иголку – подавится дух-хозяин огня (эвенки).

Нельзя помешивать огонь острым предметом – не любит дух-хозяин огня (эвены).

Брать угли острым орудием – грех: огненный дух боится (якуты).

Грех – накладывать уголек на нож и этим зажигать табак; уголек следует брать голыми руками (ительмены).

Не шевели огонь ножом – ранишь ноги бабушке-огню, рассердится (эвенки).

Не плюй в огонь. Если плюнешь, будет рана. Если плюнешь, заболит язык (эвенки).

Нельзя позволять ребенку мочиться около костра. Помочится – будет недержание мочи (эвенки).

Если у кого-нибудь гноятся глаза – это мстит за неуважение Пузя ани (Огонь-мать) (удэгейцы).

Дух огня предупреждал людей о настоящих и грядущих событиях – о присутствии души покойного или демона болезни, о скором приходе гостей и т. д. Его языком были потрескивающие дрова, всполохи пламени, летящие искры, отскочивший уголек. Эвены и эвенки говорили так: «Если трещит огонь в костре, значит, жди пургу»; «Треск в печи – к беседе с гостем»; «Если утром пощелкивает огонь в костре – будет хорошо, если вечером – будет худо». Когда огонь необычно потрескивал, нганасаны говорили: «Огонь сказал». Если это случалось во время сборов в дальний путь, поездку откладывали, считая, что таким образом духи-хозяева огня предостерегли людей от беды. По представлениям обских угров, огонь в очаге своим свистом предупреждает о появлении злых духов и грядущем несчастье.

Иногда такую информацию огонь предоставлял, что называется, по своей инициативе, в других же случаях человек сам обращался к огню с вопросами. Нганасаны, чтобы погадать о судьбе человека, клали в огонь очага грудную кость куропатки и произносили: «Ту-нямы, Огонь-мать, мать матери моей, посмотри хорошенько мою дорогу». После того как кость нагревалась, ее вынимали и пристально рассматривали. Если гребешок кости изгибался в сторону огня, считалось, что человека ждет удача, при этом гадающий должен был положить кость себе на голову. Если гребешок изгибался в противоположную от огня сторону, кость разламывали и бросали, говоря: «Разве это действительно что-либо будет означать?» С помощью огня нганасаны гадали и о пропажах. Так, если терялись домашние олени, брали тонкую палочку, конец ее заостряли, а середину настругивали. Воткнув палочку в снег или в землю, зажигали стружки и просили духа-хозяина огня помочь найти оленей. Искать пропавших оленей следовало в той стороне, куда падал конец палочки. Если огонь предсказывал правильно и оленей находили, одного из них помечали тамгой (клеймом) духа-хозяина огня. Собираясь на охоту, нганасаны внимательно наблюдали за тем, как ведет себя огонь в очаге. Если огонь не трещал, это означало, что охотника ждет неудача. В таком случае человек говорил: «Эй! Огонь мой не трещит, плохо будет» – и не ходил в этот день на охоту. Если огонь сулил успешную охоту и человек действительно добывал оленя, он кормил огонь, приговаривая: «Вот, Огонь-мать, тебе пай – ты сказала, что промышлять будем».

Негидальцы считали, что подя, дух-хозяин огня, знает, будет ли охота удачной, а потому, собираясь на охоту, примечали, как трещит огонь: треск, похожий на выстрел, предвещает удачу; если же треск похож на крик, то лучше и не ходить, все равно вернешься с пустыми руками. Люди верили, что подя не просто сообщает об удачной охоте – он ее и обеспечивает. Если хозяина огня хорошо угостили вечером, то ночью, пока люди спят, он отправляется на охоту. И наутро человек добывает именно тех зверей, чью тень-душу поймал подя.

Вместе с тем дух огня у народов Севера – это источник не только благожелательной помощи, но и сурового возмездия за нарушения связанных с ним табу. В селькупской сказке женщина рассердилась на огонь за то, что отлетевшая искра обожгла ее ребенка, – грубо бранясь, она изрубила очаг ножом и залила его водой. После этого ей не удается развести огонь в своем очаге, а во всех домах, куда бы она ни зашла, огонь гаснет. Старая бабушка, догадавшись, в чем причина, умоляет духа-хозяйку огня смилостивиться и не дать умереть всему селению. Божество огня долго молчит и наконец соглашается, если взамен ей отдадут ребенка нарушительницы табу. Виновница горько плачет, но все же ей приходится заплатить такую цену за свой проступок. Похожий сюжет разворачивается и в хантыйской быличке.

Обиженный огонь

Рассказывают, что ехали двое – муж и жена. Захотели развести костер, а огонь никак не загорается. Тогда муж рассердился и начал топором рубить огонь. Говорит:

– Я все равно в другом месте разведу огонь.

Поехали в другое место, и там никак не могут развести огонь, нигде не могут развести. Потом ехали, ехали и приехали снова на это же место, где он костер рубил. А там сидит женщина в красном платке и плачет. У нее по лицу кровь течет.

– Зачем ты меня так изрубил? Больше ты нигде не разведешь огонь, пока не отдашь мне дочь свою.

У них была дочь, в дневной люльке сидела. Мать заплакала и не хочет отдавать, а муж, раз он изрубил огонь, должен был рассчитаться. Поставил люльку с ребенком на костер, костер сразу и разгорелся. Она взяла ребенка [36, с. 180].

Также у охотников, рыболовов, скотоводов Севера были личные амулеты, которые люди всегда носили с собой и считали своими помощниками. Такими амулетами могли быть части тела животных (носы, лапки), приводившие зверей этого же вида под ружье охотника. Это мог быть коготь медведя, отпугивающий злых духов, которые мешают промыслу; либо лапка крота, отгоняющая медведя, если нет нужды с ним встречаться. Амулетом могла стать шкурка пушного зверя редкой расцветки или размера. Часто амулетами становились предметы необычного вида, найденные в необычном месте или при особых обстоятельствах: камешки диковинной формы, похожие на животных, птиц или рыб; «громовые стрелы» – белемниты или ископаемые каменные орудия; предметы, обнаруженные внутри добычи. Люди считали, что эти предметы посылают им божества и духи-покровители животных в знак своего благоволения; такие амулеты люди воспринимали как материальное воплощение удачи. Если же человеку в тайге или тундре попадалось что-то необычное, но воспроизводящее по форме предмет человеческой культуры (например, чум или котел), такую находку ни в коем случае не следовало брать. Люди думали, что это насмешка злых духов, такой предмет мог принести неудачи и болезни.

Амулет с когтем бурого медведя.

The National Museum of Finland (по лицензии CC BY4.0)

Нюля из нганасанского pода Линанчеpа получил свой амулет – фала-койка (камень-койка) в день первой удачной охоты на дикого оленя. Первый самостоятельно добытый олень – важное событие в жизни любого нганасанского юноши, оно знаменует его вступление в совершеннолетие. «Сам он рассказывал, что первого оленя добыл весной, когда животные мигpиpовали на севеp; Нюля с отцом и младшим бpатом матеpи пошел по Аваму ввеpх, чтобы встpетить оленей близ Тагенаpских озеp. Весна в тот год была затяжная, и дикий [олень] несколько задеpживался. Нюля рассказывал, как его отец и младший брат матери напрасно высматpивали оленя и даже не увидели, как пороз [самец оленя] сам выбежал на паpня. “Будто наpочно искал”, – пояснял рассказчик. У него с собой даже не было pужья. Стаpшие забрали ружья себе. У Нюли был только маут [ремень] и фонка – копье для поколки. Нюля подпустил оленя совсем близко (он бежал, не обращая внимания на парня) и удаpил его фонка в бок, туда, куда били взpослые во время поколки. Олень был убит, и младший брат матери его освежевал и съел кусок мяса (так положено по обычаю – первый кусок достается родственнику матери). Когда он стал вываливать внутренности и разрезал желудок, то там оказался камень. “Это тебе Моу-нямы [Земля-мать] дала”, – сказал Нюле его отец и велел взять камень, хpанить его и pегуляpно “коpмить”. Нюля так и сделал. Он утвеpждал, что если попpосить этот камень об удаче на пpомысле, то во сне услышишь, как тебе койка говоpит: “Эй, Нюля-нюо, иди тихонько за Комогу-моу, там я к тебе оленей позову” – или дает еще какой-нибудь полезный совет. Веpа в сверхъестественную силу у стаpого охотника была столь сильна, что он не предпринимал никаких действий, не испросивши на то помощи у фала-койка» [60, с. 260].

Нанайские охотники носили на поясе амулет эдехэ – связки антропоморфных фигурок. Считалось, что, когда их угощаешь, они передают дары другим духам и божествам, которые в ответ посылают добычу.

Северный олень.

Shutterstock

Духи-хранители передавались по наследству: по женской линии, как эмегендер или мяд пухуця, либо по мужской, как койка или алэлы (обычно младшему сыну). Если не было сыновей, кеты передавали свои алэлы другим кровным родственникам-мужчинам, а если род пресекся – считалось, что дух покинул фигурку, и ее относили в лес. У нганасан при отсутствии наследников оберег койка могли взять посторонние, чтобы духи не остались неприкаянными и не наслали болезни. Если владельцы не могли соответствующим образом ухаживать за койка, они во избежание наказаний со стороны духа отвозили его в тундру, при этом вынимали у фигурки глаза-бусины, тем самым умертвляя койка, чтобы он не отомстил.

У телеутов и других народов Алтая девушка, выходя замуж, забирала эмегендер матери с собой. Со временем в семьях накапливалось много старых куколок. Иногда их заменяли одной или несколькими новыми фигурками, вкладывая внутрь каждой немного набивки из старых кукол. Считалось, что в кудели, которой были набиты куклы, заключена частица души предков. Старые эмегендеры складывали в мешок, относили в лес и подвешивали на дерево. В последние десятилетия многие коренные северяне стали отдавать свои семейные святыни в музеи, полагая, что духам это, скорее, понравится. Нередко хозяева, передавая изображения духов в музей, просят заботиться о них и иногда кормить. Сотрудники музеев исполняют эти просьбы.

Дух-хранитель домашнего очага у хантов. XX в.

The National Museum of Finland (по лицензии CC BY4.0)

В научной литературе XIX–XX веков домашние и личные святыни народов Севера называли чужими для них словами: «идолы», «фетиши» (как позитивное исключение отметим использование бурятского термина «онгоны» [23]). Почитание этих предметов считали фетишизмом, то есть поклонением бездушным материальным объектам. Однако важно иметь в виду, что для носителей традиции объект почитания из дерева, камня, кости или ткани был не бездушным предметом, а зримой оболочкой невидимого существа, обладающего сознанием, волей и чувствами. Обмазывая рот деревянной фигурки жиром жертвенного оленя, надевая на нее новую миниатюрную шубку, люди совершали вполне рациональные с точки зрения их культуры действия – дух оказал им помощь, как еще могли бы они отблагодарить его в этом физическом мире? А если дух-хранитель «провинился», как человек мог наказать его? Только лишив пищи, побив или выбросив его материальное воплощение.

По мифологическим представлениям северных народов, в Среднем мире можно встретить не только благожелательных духов, но и вредоносных демонов. Кто-то из них постоянно живет рядом с людьми, кто-то приходит на время из Нижнего мира. Изображения злых духов тоже делались – в основном как временные, чаще всего в лечебных целях, хотя и в некоторых других тоже. О злых духах мы поговорим позже, а сейчас познакомимся с другими обитателями земли: с иными людьми, своего рода «альтернативными человечествами»; с самими людьми и их духовной природой; а также с особыми людьми – шаманами.

Трудно провести границы между природными духами и «иными людьми», живущими по соседству с сообществами «настоящих людей». Те и другие, по верованиям народов Севера, имеют и физическую, и духовную природу; те и другие могут быть благожелательными, нейтральными и вредоносными по отношению к обычному человеку. Различия между природными духами и «иными людьми», пожалуй, только в рассказах о них и в обрядах: с духами-хозяевами местности и промысловых животных люди искали сотрудничества, регулярно приносили им жертвы, рассказывали об их покровительстве и помощи. «Иных людей» сторонились, жертв им, как правило, не приносили, а в историях говорилось об удивительных и нередко опасных встречах с ними.

«Альтернативные человечества» в мифологии народов Севера можно разделить на несколько типов. Во-первых, это существа, появившиеся на земле или созданные богами до сотворения человека, а ныне ушедшие на окраины ойкумены, живущие в труднодоступной тайге или тундре, в горах и на островах. Во-вторых, полумифические племена, прежде населявшие территории, которые сейчас заняты людьми, и оставившие после себя археологические памятники (считается, что представители этих племен и в наши дни иногда появляются на земле). В-третьих, это другие народы, живущие по соседству или пришедшие издалека. Коренные жители Севера часто воспринимали чужаков как полудемонов и уж точно отличали от самих себя – «настоящих людей». В архаической мифологии «иными людьми» признавали и тех, кто предстает перед «настоящими людьми» в облике животных, птиц или растений, хотя в среде себе подобных, в собственных селениях, эти существа имеют антропоморфный вид. Это четвертый тип «альтернативных людей». К пятому типу можно отнести души умерших, которые живут своей жизнью в Нижнем мире. Наконец, к разряду особых существ причисляли и шаманов – правда, они составляли не отдельный тип людей, а, скорее, являлись посредниками между всеми упомянутыми «человечествами», выполняли роль связующего звена между «параллельными» мирами.

По мифологическим представлениям северных народов, на земле, в Среднем мире, до сих пор живут существа, появившиеся во времена первотворения, еще до того, как был создан человек. Обитают они в труднодоступных местах и внешне могут выглядеть по-разному, но их облик всегда чудовищный – это великаны, карлики, странные создания (без головы, с одной ногой, без отверстий в теле и т. п.).

По мифологии обских угров, в глубине тайги живут опасные для человека великаны-людоеды менквы. Аналогичные персонажи встречаются и в мифах самодийцев. У нганасан великаны-людоеды называются сигэ, у селькупов – пюнэ, у ненцев – няд-нгаворта («мох едящие») и сюдбя. Сюдбя фигурируют не только в эпических песнях сюдбабц, где с ними борется герой, но и в запретах, регламентирующих повседневную жизнь: «Нельзя детям вечером играть возле реки или озера – сюдбя заберет»; «Не оставляй на ночь открытыми вход в чум и котел с пищей – сюдбя придет и будет есть».

Подобный персонаж присутствует и в мифологии якутов, эвенков и эвенов – это чучуна́ (чучуны, мюлены), дикие люди. По рассказам, чучуны были обросшими шерстью либо носили звериные шкуры. Они жили в тундре, в пещерах, умели стрелять из лука и бросаться камнями, нападали на людей по ночам и крали у них оленей и еду. Чучуны могли говорить, но их речь была непонятной. И в мифологии, и в научных работах существуют разные мнения о том, кто такие чучуны. Народы Севера иногда считали этих существ другим народом, воинственным и диким, иногда – злыми духами (в якутском языке есть слово чуучус – «злой дух»; русские старожилы Севера называли чучун сендушными, «тундровыми», от слова сендуха, «тундра», – по аналогии с лешими и водяными). Ученые-этнографы имели даже больший спектр мнений: вымышленные мифологические существа (Г. Ксенофонтов); реальный народ, находящийся на первобытной стадии развития (П. Драверт); береговые чукчи-охотники, которых на отколовшихся льдинах занесло далеко на запад, к берегам Якутии, где они дичали и вынуждены были нападать на чужие стойбища, чтобы выжить (И. Гурвич). Есть и еще одно мнение, высказанное советским историком и антропологом Б. Ф. Поршневым: чучуна – это не что иное, как «снежный человек» (в 1950-е годы этот концепт еще обсуждался в научной среде). А снежный человек, полагал профессор Поршнев, – это реликтовый палеоантроп, возможно, неандерталец, вымерший в других частях света и сохранившийся в северных тундрах. Поршнев входил в Комиссию по изучению вопроса о «снежном человеке», которая в 1958 году организовала экспедицию по поиску этих существ. Однако никаких доказательств существования ископаемых гоминид найдено не было, а взгляды Б. Ф. Поршнева не получили поддержки в научном мире. Тем не менее кое-кто до сих пор верит в реальность снежного человека и предпринимает попытки отыскать его следы (правда, по-прежнему безрезультатно). Под влиянием этих квазинаучных идей (они называются криптозоология) снежными людьми в массовой культуре и интернет-фольклоре стали иногда считать и обско-угорских менквов, и ненецких сюдбя и няд-нгаворта.

В мифах народов Севера фигурируют и другие странные существа, обитающие на земле, – это не люди, но и не духи. Они живут своей жизнью и не заинтересованы в контактах с людьми, впрочем, и люди не хотят встречаться с ними. И все же иногда такие встречи случаются и могут принести обеим сторонам несчастья либо, наоборот, удачу.

В мифологии ненцев описаны существа мал тэнга («закупоренный зад») – создания без рта и заднего прохода, которые питаются запахом пищи, после чего она превращается в нечистоты. Похожие персонажи упоминаются и в нганасанских преданиях – это живущие далеко на Севере загадочные сюпся: они не имеют отверстий на теле, поэтому, как и мал тэнга, питаются лишь запахом пищи, а еще по-особому зачинают и рождают детей. По мифологии нганасан, все живые существа появляются из глаз, которые дает Земля-мать. У женщин и самок животных глаза за время беременности обрастают плотью внутри организма, у птиц – внутри яйца в гнезде, у рыб – в нерестилищах. У сюпся глаза также являются основой жизни, но созревание плода протекает по-своему. В одном нганасанском предании рассказывается о том, что девушки, украденные сюпся, слышат, как ночью те смеются в чуме. Утром они находят под кукулем (спальным мешком) тарелку, на которой лежат два глаза. Оказалось, что это ребенок сюпся, зачатый ночью [62, ч. I, с. 79]. В другой истории говорится о том, как молодой человек из рода Линанчера, охотясь на дикого оленя, нашел девушку сюпся, привез ее к себе в стойбище и решил взять в жены.

В мифологии палеоазиатских народов множество подобных странных существ. По соседству с ительменами в Среднем мире жили горные духи камулы («малые души»). Они обитали преимущественно на дымящихся, огнедышащих сопках. Ительмены считали, что это дым от жилищ горных духов, где они топят печи. Камулы охотятся на китов – мясо они съедают, а сало и кости используют для обогрева. Люди боялись таких соседей и старались не тревожить их: существовал не только запрет на купание в горячих источниках – нельзя было даже приближаться к этим местам, потому что камулы готовят в них пищу. Проходя мимо сопки или горячего источника, ительмены оставляли там какой-нибудь подарок для горных духов, чтобы не разозлить их.

Горячий источник в Наличевском национальном парке, Камчатка.

Shutterstock

Эскимосы и алеуты верили, что в горах живут и великаны, для которых человек – карлик, и карлики, для которых человек – великан. Они сами занимаются охотой, но также могут отнять добычу у встреченного человека. Иногда встреча с ними сулит удачу. Рассказывают, что двое охотников, увидев карликов, решили взять по одному на счастье, но, сколько ни шли, оставались все на том же месте, пока не отпустили пленников. Но все же, как правило, эти персонажи безразличны к людям, как и другие странные создания – с половиной тела, со ртом на груди, существа в виде струны, полузвери-полулюди и разные иные.

Алеуты. Литография.

Pauly Theodore, de. Description ethnographique des peuples de la Russie. Par T. de Pauly. Publie a I'occasion du jubile millenaire de I'Empire de Russie. Saint-Petersbourg, 1862

В чукотской мифологии есть племя великанов лолгылыт. Они живут на другом берегу моря внутри большой горы. Когда они разводят огонь, из отверстия на вершине горы выходит дым. Кроме того, в мифах чукчей рассказывается о существах под названием реккен – это чудовища с телом белого медведя и огромными ушами. У них один глаз на лбу, длинные заплетенные волосы, широкие одежды с длинными рукавами, которые волочатся по земле, а руки торчат из разрезов, сделанных по бокам. У их женщин длинные, до земли, волосы, а груди под мышками. Они живут в землянках, котелки их сделаны из травы, огонь их днем белый, а вечерами – красный, тогда его можно увидеть. Они охотятся в лодках, раскидывают сети на людей. Другие существа, людоеды кэле, ведут постоянную борьбу с чукотскими воинами. В отличие от одноименных духов болезни, о которых пойдет речь дальше, людоеды кэле вполне материальны и даже смертны. Их можно победить обычным оружием, а злых духов кэле – лишь магическими средствами и заговорами. По мнению В. Г. Богораза, изучившего и подробно описавшего верования чукчей, переход от одного разряда кэле к другому имеет постепенный и почти незаметный характер. Например, в одной из историй говорится, как племя кэле обитало на арктическом берегу. Чукчи вели против них войну, и кэле, не в силах противостоять, превратились в духов. В этом замечании очень точно отражено представление северных народов о населении этого мира – между духами, животными, первобытными существами, иными народами, прошлыми и настоящими, границы весьма зыбки.

Но все же мы видим, что «альтернативные люди» первого типа – это, как правило, дикие существа, образ жизни которых отличается от человеческого, культурного. Несколько иначе описываются иные народы, которые ранее жили на этой земле. Самым ярким примером мифологизации прежнего населения края можно считать ненецких сихиртя, или сиртя. Этот мифический народ жил некогда в тундре, а с приходом предков ненцев ушел в сопки, под землю. По одной из версий, их ненецкое название происходит от глагола сихирць («иметь землистый цвет лица» и «чуждаться, избегать»), по другой – от сирць («делать отверстие, дыру»). По ночам или в туман сихиртя выходят на поверхность земли, и их можно увидеть. Они очень маленького роста, со светлыми волосами и глазами. В отличие от кочевников-ненцев, сихиртя живут оседло. Они занимаются охотой и рыбалкой, а не оленеводством, хотя есть истории о том, что сихиртя владеют стадами я-хора («земляные олени») – мамонтов. Сихиртя обладают сверхъестественными способностями; они искусные кузнецы, и на их красивых одеждах много металлических украшений. Иногда на песчаных сопках в тундре люди находят бронзовые, медные, латунные предметы и считают их сихиртя еся, «железом сихиртя».

Логгин Хорис. Чукотская семья перед своим домом. Побережье Берингова моря. 1816.

Wikimedia Commons

Действительно, на Ямале археологи обнаружили следы древнего досамодийского населения. В IV веке до н. э. – II веке н. э. здесь существовала Усть-Полуйская культура. Эти люди были охотниками и рыболовами, знали кузнечное дело и гончарство. Возможно, предки ненцев, пришедшие на полуостров, называли аборигенов словом «сихиртя». Ученые полагают, что местное население постепенно было ассимилировано пришельцами и от него остались только археологические памятники, мифологические рассказы и топонимика – названия сопок, рек, озер. Впрочем, Усть-Полуйская культура была на Ямале, а предания и песни о сихиртя известны у ненцев от Мезени до Енисея.

Сихиртя еся («железо сихиртя») в ненецком чуме – две треугольные пластины на переднем плане. Ненецкое стойбище на р. Енисей. 2020.

Фото О. Б. Христофоровой

Сила мифологии такова, что свидетельствами существования сихиртя люди считают не только бронзу усть-полуйцев. Летом 2020 года в одном из ненецких чумов на Енисее мне показали красивую пряжку, по-видимому оловянную, от пояса XIX века. Дедушка хозяйки нашел эту пряжку в тундре, и она хранится в семье как сокровище – послание сихиртя, приносящее удачу.

Случай с Андреем Соболевым

Рассказчик: В. Пырерка, Малоземельская тундра. 1968 год

Как-то Соболев ехал на оленях по тундре и увидел девушку с ведрами. Он хотел ее догнать, а потом по ведрам и украшениям (они были из какого-то особого, тускло поблескивающего металла) догадался, что она сиртя. Девушка остановилась и протянула ему белый камень. Как только Соболев коснулся камня, он… проснулся и увидел себя лежащим на бугре в тундре. Камень был в руке. С тех пор Соболев «немного сошел с ума» – стал плохо спать, о чем-то тревожиться. (Соболев раньше умел немного шаманить – «заговаривал» кровь и т. д.) Камень этот Соболев бережно хранил. А в начале [Великой Отечественной] войны жена увидела камень в кармане брюк и выбросила его. Муж, узнав об этом, сказал: «Я больше не вернусь» [72, с. 65].

Как видим, встречи с сихиртя могут принести удачу, но обычно они опасны. Если дети заиграются в темноте снаружи чума, сихиртя могут их украсть, подобно людоедам сюдбя. Взрослых «настоящих людей» они могут напугать или проклясть. Говорят, что тот, кто обидел или даже просто увидел сихиртя, вскоре умирал. Однако существуют предания и о том, что раньше ненцы брали в жены девушек-сихиртя. В полевых материалах Г. Д. Вербова упоминается, что один ненец из рода Вануйта был женат на женщине-сихиртя. В. Н. Чернецов даже приводит имя ненца, который был женат на женщине-сихиртя. Одна ненецкая семья из архангельских тундр считает себя потомками сихиртя. А в городе Надыме записана песня «Сихиртя сё» («Песня сихиртя»), которая поется от лица невестки-сихиртя. Ее нужно петь с магическими целями – чтобы успокоилась вьюга, но запрещено петь в ясную погоду, чтобы не началась пурга.

Ненецкое предание (ва'ал) о сихиртя

Рассказчик: Иван Салиндер (пос. Ныда, 1962 год) слышал предание в 1920-х годах от Вэхэбта Тусяда с Ямала.

Жил в районе современного пос. Новый Порт рыбак-ненец с матерью. Они жили около сопки. Часто парень-рыбак поднимался на сопку и в шутку стучал по земле, говоря: «Старик-сихиртя, отдай дочь в жены, а то разрушу твой дом!» Как-то приходит рыбак домой ночью… Парень лег на постель и чуть было не уснул, как кто-то говорит, слышно, на улице: «Где ты? Я пришла». Парень испугался и не ответил. Входит девушка – маленькая, но красивая. Говорит: «Меня отец прислал, чтобы ты не разрушил дом». Парень все не отвечает, только смотрит. А на шестах для подвешивания котла висел осетр. Девушка как увидела его, так убежала. Больше не приходила. Парень свой чум перенес подальше от сопки [72, с. 61].

Похожие на сихиртя существа жили и на Таймыре до прихода туда нганасан. Об этом говорится в мифологических рассказах, которые на этот раз не подкреплены археологией. В публикации рассказа, записанного Б. О. Долгих в 1935 году и литературно обработанного, они названы «чукчами», но правильное их нганасанское название – сюпся. О них шла речь выше, когда мы говорили о странных существах с окраин ойкумены. В этом же рассказе они предстают как другая ипостась «иных людей» – как первонасельники края.

Нганасанское предание

Рассказчик: Номоптэ Порбин из рода Нинонгде, Таймыр, 1935 год

До прихода на Таймыр предков авамских нганасанов здесь жили еще чукчи. Ездили эти чукчи на оленях, но мясо не ели, а только нюхали. Когда пришли нганасаны, чукчи убежали за море. Чумы чукчей стояли на сопках. Рыбы они не знали. Раз увидели рыбу в котле – и убежали. Последний чукча попал рукой в пасть [ловушка на песца] крестьянина Андрея Аксенова около Чукча-сопки, желая вытащить оттуда приманку, да так и замерз. На сопке Чукча между Большой и Малой Волчьими реками лежат обломки чукотского ковшика и санки [63, с. 34].

Ненец. Открытка. 1934.

Российская национальная библиотека

Сюпся в этом рассказе живут на сопках, убегают от настоящих людей, боятся рыбы – в этом видим сходство с ненецкими сихиртя. Они не едят пищу, а питаются запахом – в этом их сходство с ненецкими мал тэнга. Многие черты образа сихиртя и сюпся напоминают также древний загадочный народ чудь – низкорослых и «белоглазых» жителей северных окраин Новгородской земли, предания о которых до сих пор распространены на Русском Севере. А еще все эти мифологические народы напоминают европейских гномов, эльфов, гоблинов и других волшебных существ, живущих, согласно преданиям, в горах и холмах севера Европы.

В историко-культурных исследованиях XIX – начала XX века была распространена теория эвгемеризма. Она предполагала, что загадочные народы, странные и волшебные существа – это результат мифологизации древними людьми реально существовавших соседних народов. В соответствии с теорией эвгемеризма, сихиртя – это усть-полуйцы, мифологизированные предками ненцев. А чудь – финно-угорское племя, воспринятое как волшебный народ пришедшими в эти земли славянами. Европейские фейри, в свою очередь, – это доиндоевропейское население Европы, отчасти вытесненное и уничтоженное, отчасти ассимилированное, память о котором осталась только в мифологии, топонимике, археологии и, возможно, в ДНК. В наши дни эта теория существует в виде криптоэтнологии – квазинаучных попыток найти «реальные корни» мифологии (подобно криптозоологии, ищущей реликтовых гоминид). Иногда криптоэтнологические концепции используются в политических целях для обоснования «исторических» прав на ту или иную территорию.

Конечно, неверно считать всех волшебных существ, духов, персонажей мифов и сказок отголосками древней этнической карты – многие из них «возникли» иными путями. Но определенно можно утверждать: иные народы, даже соседние, действительно воспринимались в древности (да и в наши дни тоже) как не вполне люди, как странные существа – иначе говоря, мифологизировались, причем, как правило, в негативном ключе: демонизировались.

Нганасанское предание

Рассказчик: Лонтерю Порбин из рода Нинонгде, Таймыр, 1935 год

Один раз сидит так девка в чуме. Вечер наступил, уже стемнело, как услышала она шаги… «Ну, – думает, – братья пришли».

Распахнулась дверь чума, вошел с шумом большой человек. Посмотрела на него девка и обмерла. Не брат стоит перед ней, а дикий человек Чинчир с разрисованной рожей.

Стал что-то говорить татуированный по-своему. Девка ничего не понимает, только дрожит вся со страху. Оглядел Чинчир чум. Видит, нет больше дома никого. Схватил девку в охапку и унес с собой [63, с. 49–50].

В этом историческом предании говорится о том, как девушку украл эвенк: нганасаны называли эвенков хоро-сочэма, «писаные рожи» или «шитолицые», – за обычай татуировать лица. Однако если читатель этого не знает, он вполне может принять «дикого человека с разрисованной рожей» за великана-людоеда, лесного человека или даже демона болезни.

В своих исторических преданиях нганасаны (как и любой другой народ) предстают в роли жертв нападений воинственных соседей – одя (эвенков) и юраков (ненцев). Если и нападают сами, то только в ответ. Соседи описываются как злобные захватчики с нечеловеческими чертами. Так, у одного из противников-эвенков, которого герой никак не мог убить, оказывается два сердца: «…одно обыкновенное, хорошее, а другое мохнатое, обросшее шерстью. <..> Мне отец говорил, что у худых людей два сердца – одно доброе, другое худое, которое зовет людей убивать» [63, с. 42]. Также в мифологических сказаниях два сердца – или вообще нет сердца – у великанов-людоедов.

В преданиях и песнях ненцев мы встречаем тунго, или тунгу, – великанов-людоедов, не имеющих сердца. Они обитают на втором подземном ярусе, но часто выходят на поверхность земли. Иногда они крадут ненецких женщин, иногда их самих берут в плен ненэй ненэче, «настоящие люди» – всё как и во взаимоотношениях с соседними народами. Вероятно, чудовища тунгу – это и есть демонизированные ненцами их соседи тунгусы (эвенки) [13, с. 423]. Есть в ненецких преданиях и колдуны-тавы (от «тавги» – нганасаны), и злодеи-манту (манто, манту – энцы). Это не злые духи, а физические существа – их можно убить, хотя это и нелегко. Но это и не вполне люди, хотя и внешне, и по образу жизни они похожи на «настоящих людей».

Если же речь идет не о соседних народах, а о пришельцах издалека – например, о русских, – то тут мнения расходятся. Иногда их также считают одним из человеческих племен (как в нганасанском мифе, где Земля-мать родила основателей семи народов, один из которых лёса – русский). Иногда их считают демонами, злыми духами. В ненецких преданиях русских называют Нга таты ню, то есть детьми Нга, владыки Нижнего мира, от младшей жены.

Кеты именуют себя кыныренг, что значит «чистые/светлые люди», противопоставляя мир людей миру «нелюдей», к которым относятся и представители других народов, то есть иного, чужого мира: эвенки, ненцы и русские. Они составляют отдельный класс мифологических персонажей, иногда, впрочем, отождествляются со злыми духами. Словом кынсь кеты называли и хозяйку Нижнего мира Хоседэм, и злых духов («чертей») вообще, и русских: «Ну, да, называли чёрта одинаково – что черти, что русские. Одинаковые эти все черти» [21, с. 209]; «Между собой остяки сидят и говорят – кто-то русский зашел, говорят: “О, кынсь пришел, – мол, – там!” Кынсь считался так, что “русский пришел”» [21, с. 208–209]. Однако такое наименование не означало прямого отождествления русских и демонов. Просто и те и другие считались опасными существами, с которыми нужно взаимодействовать осторожно: «Это иносказательное слово, когда нельзя было напрямую сказать о человеке, о существе очень важном»; словом «кынсь» кеты «не только русских называли, они называли опасных людей, имеющих большую могущественную силу, почти как у бога» [21, с. 208].

Якут. Гравюра Л. Ф. Лабруса. Ок. 1797.

Jacques Grasset de Saint-Sauveur, Costumes de Différents Pays, France, circa 1797. Los Angeles County Museum of Art

Сохранились якутские предания о том, как якуты впервые увидели русских. Две родовые группы якутов воевали между собой: одна из них побеждала, от второй осталось только шестеро мужчин. И тут ко второй пришли русские. Якуты вынесли им богатые подарки, и русские согласились встать на их сторону. Когда пришли воины из второго рода, русские стали стрелять. Бросились на них пришедшие, а русские убежали. Якуты из второго рода посчитали, что их пятнадцать человек. Приезжают домой и говорят: «Ну, наши враги дьяволами стали, вместо шести их стало пятнадцать, и у каждого по палке – как стукнет, так и убит человек!» Огнестрельное оружие русских произвело на якутов сильное впечатление, а историческая память об этом живет в загадке: «Все помирает от выплюнутых слюн волшебника-русского, не зная даже, что помирает от его слюн» [74, с. 117].

По материалам XIX века, якуты из-за постоянных притеснений со стороны русских считали даже грехом подойти к русскому. Все якутки боялись даже называть русского нуучча («русский»), а говорили торгуомай, атыыхыт («покупатель»). Если якутка входила в связь с русским, то ее называли нуучча мунгнаабыт дьахтара («женщина, замученная русским»). Такую якутку уже не называли якутским именем, ей не позволяли пройти мимо готовящейся пищи, а если она проходила мимо какой-нибудь чашки с пищей, то эту пищу уже не ели. По якутским поверьям, видеть во сне медные (то есть русские) деньги – к слезам, играть во сне в карты – к худу, водку во сне пить – к худу, видеть зажженные церковные свечи – к худу [74, с. 118].

Как видим, в мифологии народов Севера нелегко провести границы между «иными людьми», почти духами, и другими этническими группами: они говорят на ином, непонятном языке; они выглядят и одеваются иначе; у них иные орудия труда и войны, иные обычаи, они опасны, и от них нужно защищаться либо налаживать с ними отношения.

Еще более любопытно, что в северных мифологиях животные также воспринимались как «иные люди», близкие и духам природы, и «альтернативным человечествам». Животные, птицы, растения в своих селениях выглядели как «настоящие люди», у них были свои обычаи, они разговаривали на своем языке и даже понимали человеческую речь. С ними нужно было налаживать отношения, и они тоже встраивались в пищевые цепочки: человек охотится на некоторых животных, как на него самого охотятся великаны-людоеды и демоны болезней.

Сивуч.

Shutterstock

Попробуем прояснить мифологическую логику этого рассказа. В нем представлена система из трех частей: горный мир – человеческий мир – водный мир, причем каждый следующий уровень оказывается слабее предыдущего (человек слабее горных людей, сивуч слабее человека). С привычной для нас, человеческой, точки зрения, получается парадокс: верхний уровень системы оказывается ниже нижнего (впрочем, судя по удивлению нивхского медведя – «Как слабый человек мог победить страшного сивуча?» – для него это тоже парадокс). Однако никакого парадокса не будет, если увидеть, что со сменой уровня меняется и точка зрения, как если бы вертеть штурвал с тремя рукоятками: для сивуча человек оказывается вверху (сильнее), а медведь – внизу (слабее). В итоге система является замкнутой и внутренне согласованной. Это похоже на детскую игру «Камень, ножницы, бумага»: камень ножницы затупит, ножницы бумагу разрежут, но бумага камень завернет.

Любопытно, что в мифологии северных народов не только «настоящие люди» видят животных не в их истинном – человеческом – облике, а в звериной шкуре, но и наоборот – животные видят людей зооморфными! Например, эскимосы рассказывают, как родители послали сына жить среди нерп, чтобы он изучил их повадки и стал умелым охотником. Нерпы в глазах юноши имели человеческий облик. Однажды нерпа-учитель показала ему приближающуюся птичку и объяснила, что это охотник-человек, который идет их убить. Оказалось, что нерпы видят людей в облике птиц. По мифам эскимосов и палеоазиатов, в древние времена люди и животные были подобны друг другу, говорили на одном языке и мало различались своими обычаями. Они превращались друг в друга, просто надевая и снимая разные шкуры. В ритуалах, когда люди надевают шкуры или маски животных, они возвращаются в те времена первотворения.

Такая мифологическая логика противоречит привычному нам противопоставлению природы и культуры, животных и человека. Действительно, связь между ними гораздо более тесная и сложная, чем в современных представлениях. Можно выделить четыре основных мифологических сюжета, объединяющих людей и животных:

1) родоначальниками народа являются животные, например: ворон у палеоазиатов, лебедь у бурят и кумандинцев, собака у эскимосов;

2) животные происходят от человека, как медведь у нганасан и хантов или кукушка у обских угров и самодийцев;

3) животные и люди объединяются вместе: в том или ином животном или растении группа людей (клан, подразделение племени, брачная секция) видит свой символ или эмблему – этот тип объединения называется тотемическим; как правило, верят, что после смерти люди данной группы превращаются в животных или растения этого вида;

4) животные считаются людьми, но принадлежащими другим мирам, как в мифологическом рассказе нивхов, приведенном выше: люди-медведи и люди-тигры (нивхи, нанайцы), люди-чайки и люди-вороны (энцы), люди – белые медведи, люди-моржи и люди-косатки (чукчи и эскимосы) и т. д. Они живут в своих особых мирах и выглядят как животные или птицы лишь при контакте с людьми Среднего мира.

Нивхский мифологический рассказ «Храбрый гиляк и благодарный тигр»

Отец, его сын и сын его зятя втроем отправились на соболиный промысел. К балагану добравшись, сделали жертвоприношение морю, горе, а в балагане – огню. Когда они поели, пришел большой тигр и загородил входную дверь. Ночью отцу приснился разговор с этим тигром; на вопрос, зачем тигр пришел к ним, тот отвечает, что поскольку сын этого человека бахвалится, то тигр хочет померяться силой с юношей; попросил, чтобы отец и сын его зятя ушли, оставив в балагане только этого юношу.

Выпустив двух мужчин, тигр снова загородил выход. Герой, угрожая тигру топориком, заставил его податься назад; затем, изловчившись, вскочил на тигра, наступив между его ушей, и сразу же перелетел на росшую рядом толстую лиственницу. Тигр попытался было полезть на дерево за юношей, но попал шеей в развилину и стал задыхаться. Нивх спустился пониже и, ухватив тигра за затылок, потянул и таким образом высвободил его из развилины.

После того как герой поел, он опять увидел стоявшего снаружи тигра, явно чего-то ожидавшего. Юноша собрался было выстрелить, но тигр попятился, как бы давая понять, что не имеет враждебных намерений. Верхом на тигре герой добрался до горной плеши. Перед стоявшим там домом висело много тигровых шкур; тигр, стряхнув шкуру, превратился в человека, пригласил нивха войти в дом. Внутри сидели старик, старуха – родители человека-тигра и девочка, его сестра. Родители согласились на просьбу их сына в благодарность за его спасение отдать нивху свою дочь в жены. Угощали его и рыбой, и мясом выдры, и мясом медведя. На другой день, когда нивх возвращался в свое селение, шесть человек-тигров отнесли туда множество пушнины.

На другой год герой, нагрузив три лодки пушнины, отвез их на обмен к маньчжурам. Позднее, по возвращении, пошел на охоту, встретился у балагана со своими новыми сородичами-тиграми, которые его проводили в дом его будущей жены; на следующий день с женой отправились в свое селение [48, с. 93–94].

Курилец, гилячка, гиляк. Литография.

Pauly Theodore, de. Description ethnographique des peuples de la Russie. Par T. de Pauly. Publie a I'occasion du jubile millenaire de I'Empire de Russie. Saint-Petersbourg, 1862

Народы Амура воспринимали тигра и медведя как горных людей, хозяев тайги. Ареал распространения тигра в Сибири небольшой, а с медведем (бурым или белым) знакомы все коренные народы. Поэтому можно сказать, что этот большой, опасный и очень умный зверь был у северных народов наиболее важным животным. Медведь считался близким к человеку: он ходит на двух ногах, ест похожую пищу (рыбу и иногда мясо, клубни растений, ягоды, орехи и мед). Думали, что медведь понимает человеческую речь, поэтому не говорили о нем плохо, а также соблюдали много предосторожностей по отношению к нему.

По мифологии хантов медведь – это сын верховного бога Торума, отправленный им на землю во времена первотворения. Божеством или полубогом считали медведя и другие народы Севера. Особым человеком и хозяином тайги был медведь для народов Амура и Сахалина. Так, по верованиям ульчей и нанайцев, медведи – это дуэнтэни, «лесные люди», живущие в тайге в селениях так же, как живут простые люди, хусэгдэни. Дуэнтэни часто принимают вид медведя, иными словами, медведь – это не кто иной, как лесной человек в шубе.

Шаман верхом на медведе. Статуэтка. Эскимосы.

Wikimedia Commons

Некоторые народы полагали, что медведь – это превращенный человек, потому что его тело под шкурой похоже на человеческое. Есть рассказы, как, снимая с медведя шкуру, охотники якобы находили металлические пряжки: пряжка от ремня – это единственное, что оставалось от одежды человека, превращенного в медведя. Когда свежевали тушу добытого медведя, приговаривали: «Раздеваем тебя». В хантыйском языке есть слово хорти («свежевать»), но в отношении медведя употребляется только слово энгхесты, что значит «раздевать». Хакасы, снимая с медведя шкуру, говорили: «Не сердись, не умыкаем, мы твою теплую шубу снимаем. Мы тебя не раздеваем, а запылившееся освобождаем от пыли». Ханты, перед тем как приступить к вспарыванию шкуры, на брюхо медведя клали семь сухих сучков; начиная пороть, снимали первый сучок и, ломая его, говорили медведю: «Вот, смотри, это первую у тебя пуговицу расстегиваем».

Алтайцы считали, что у медведя, как и у человека, есть кут – душа. Кут медведя в течение трех дней после его смерти бродит по тайге, при его появлении огонь в охотничьем балагане гаснет и собаки начинают лаять. Кут медведя мог задушить человека, поэтому алтайцы стреляли в ту сторону, где они убили медведя, отпугивая его душу. А по пути домой клали сзади себя поперек лыжного следа палки, чертили на снегу круги, чтобы кут не пришел следом, – то есть поступали так же, как и при возвращении с похорон человека.

Бурый медведь в тайге.

Shutterstock

Кеты полагали, что в медведя вселяется ульвей – душа умершего родственника, и во время охоты по внешности и повадкам зверя определяли, кого из родных встретили. Если не удавалось узнать сразу, то позже гадали, подкидывая медвежью лапу: перечисляли имена недавно умерших сородичей, и на каком имени лапа упадет подошвой вверх, тот родственник и пришел. Кеты думали, что медведь приходит к людям по собственному желанию – «в гости». Умерший мог прийти в виде медведя к своим родным до семи раз.

Медведь понимает человеческий язык: если ты в тайге собираешь, например, ягоды или просто идешь и встретишь медведя, то скажи ему по-кетски, что не желаешь ему плохого, и он спокойно уйдет. Так же и у шорцев – если в лесу человек случайно встречал медведя, то снимал шапку и произносил по-шорски: «Иди своей дорогой, почтенный», и медведь его не трогал.

Охота на медведя сопровождалась особыми ритуалами. Когда шли на охоту, соблюдали запрет говорить о ней, он распространялся и на оставшихся в селении. Выманивая медведя из берлоги, прибегали к иносказаниям, чтобы он не понял намерений охотников. Добыв зверя, просили у него прощения или старались обмануть его, подражая голосам животных или говоря на других языках. Кости медведя не давали собакам, а бережно складывали на деревьях.

Правила поведения по отношению к медведю

Удэгейцы

Кости медвежьей головы вешали на ветку дерева, мордой в сторону восходящего солнца, чтобы и впредь добывать медведя. Если кости медвежьей головы бросить на землю, то потом на охоте ничего не добудешь. Кости медведя кладут в дупло дерева, выбрасывать их на съедение собакам – запрещено.

Медвежьи глаза не едят. Когда убьют медведя, вынимают его глаза и, расщепив дерево, кладут их в расщеп.

Заднюю часть медведя и голову не дают есть женщинам – запрещено. Если нечего было есть, то женщину, чтобы медведь не рассердился, кормили медвежьим мясом через отверстие в балагане (жилище).

Про медведя плохо не говорят. Если кто-то, хвастаясь, начнет говорить: «Я медведя не боюсь!» – а дух медведя услышит, то тому человеку будет плохо.

Если пошел охотиться на медведя, то из дома ни мусор, ни огонь не выносят – запрещено.

Из костей ног медведя делают побрякушки для детской люльки, чтобы сын, когда будет большим, стал удачливым охотником, когда начнет охотиться на медведя [70, с. 313, 315].

Нанайцы

Медведь хорошо знает, кто о нем плохо думает.

Медведь хорошо знает того, кто его ранил, находит и убивает. Даже если тот уже умер, медведь разворотит могилу и разгрызет его кости на мелкие части. Поэтому медведя нужно почитать [37, с. 415].

Эвенки

Когда убиваешь медведя, не тронь его глаз. Если заденешь, твои глаза ослепнут.

Про медведя нельзя плохо говорить, говори только хорошо.

Кости медведя не перерубай, голову не выбрасывай, положи на ветку у ствола, сделай могилу [71, с. 314–320].

При свежевании медведя нужно было имитировать диалог: человек, представляющий медведя, говорил: «Какие тут люди?» – а свежующий отвечал: «Остяк (или юрак, якут, русский)». Чтобы не ссориться с медведем, нельзя было говорить «эвенк» [11, с. 161].

Якуты

Устанавливая ловушку на медведя во время охоты, говорили: «Господин мой дедушка! Сделал я дом для твоего прихода: положил съедомую пищу, думая, что и впоследствии мы будем с тобой в дружбе». Когда придут и увидят уже попавшего в ловушку медведя, то вскрикивают «Уруй!» и говорят:

«Господин мой дедушка! Сказал я тебе: ночуй! Ты вот и лежишь-ночуешь в (том самом) моем доме; пусть и впоследствии мы будем друзьями!» [74, с. 215]

Мясо медведя ели, каркая, как вороны, и приговаривали: «Не мы тебя едим, но тунгусы или русские: они и порох делали, и ружья продают, а ты сам знаешь, что мы ничего того делать не умеем». Или же, когда ели мясо, разговаривали по-эвенкийски или по-русски.

При захоронении костей медведя говорили: «Дедушка, русские (или тунгусы) тебя съели, а мы нашли и косточки твои прибрали» [2, с. 116–117].

Бурый медведь.

Shutterstock

После удачной охоты привоз туши медведя в стойбище, приготовление и поедание его мяса сопровождались сложным комплексом обрядов – так называемым Медвежьим праздником. В Сибири Медвежий праздник представлен тремя типами: 1) обряд по случаю добычи медведя, имитирующий пребывание зверя в гостях у жителей селения, – у всех народов, практиковавших охоту на медведя; 2) обряд над медведем, выращенным в селении, – айнский тип, бытовавший и у других народов Дальнего Востока (нивхов, ульчей, орочей, ороков и негидальцев); 3) календарные «медвежьи игрища», проводившиеся зимой, – обско-угорский тип, распространенный у хантов и манси.

Первый тип праздника состоял в пышном приеме медведя в доме добывшего его охотника. Голову и шкуру медведя размещали на почетном месте, на глаза клали монеты; если это была медведица, украшали когти кольцами, а голову – платком. Медведя символически угощали, дарили подарки, развлекали песнями и плясками. Кеты по лапе гадали, кто из умерших родственников посетил живых. В это время мясо медведя варили и устраивали пир. После трапезы череп и кости медведя помещали на дерево или на специальный помост. Если был добыт медведь-самец, праздник длился пять дней, если самка – четыре дня, а если медвежонок – два-три дня.

Череп медведя и его ритуальная фигурка, оставшиеся с кетского Медвежьего праздника, который проводился в с. Келлог в середине 1990-х годов. Этнографическая коллекция М. А. Прудченко, с. Туруханск, Красноярский край. 2020.

Фото О. Б. Христофоровой

Второй тип Медвежьего праздника состоял в том, что медвежонка, добытого на охоте, привозили в селение и сажали в специальную деревянную клетку. В течение трех лет медвежонка выкармливала семья поймавшего его охотника (если же это была самка, то ее растили четыре года). Затем медведя торжественно убивали на особой площадке, сопровождая ритуалами, чтобы, как считалось, отправить его душу к горным людям-медведям. По завершении обряда устраивали трапезу.

Инородцы Сахалина. Медвежий праздник у гиляков. 1903.

Фото из части II книги: Дорошевич В. М. Сахалин (Каторга). Москва. Товарищество И. Д. Сытина, 1905

В ходе Медвежьего праздника третьего типа собравшиеся демонстрировали медведю – его символизировала шкура с головой и лапами, набитая сеном, – свои знания об устройстве пантеона, правил поведения, а также свои вокальные, актерские и другие способности. Исполняли «медвежьи песни» (сказания о приключениях сына Торума), пляски в берестяных масках разных существ и юмористические сценки. Такие «медвежьи игрища» устраивали каждую зиму в течение семи лет, после чего делался семилетний перерыв. Некогда эти празднества совершали только люди фратрии Пор, родоначальником которой считался медведь, и на них не пускали чужаков – людей фратрии Мось и инородцев. Но теперь «медвежьи игрища» стали общенародными, и на них пускают всех.

В целом Медвежий праздник состоял в торжественном приеме и пышных проводах души гостя-медведя в мир горных/таежных людей и был призван продемонстрировать им уважение и надежду на дальнейшее взаимодействие. Считалось, что, вернувшись в свой мир, душа медведя возродится и он расскажет, как хорошо его принимали люди, какими подарками одарили, как развлекали. После этого и он сам, и его сородичи захотят снова прийти в гости к людям, то есть стать добычей охотников.

Стоит заметить, что в целом охота и рыбалка представлялись северным народам как приход промыслового зверя, птицы или рыбы «в гости» к людям, где животные получали то, чего не было у них дома. Например, добытых морских животных охотники символически поили пресной водой. Чтобы душа животного возродилась, люди совершали необходимые ритуалы (оставляли в море или в тайге вместилище души – глаза, кончик носа), приносили жертвы-дары, благодарили животных и просили их приходить снова и приводить своих сородичей.

Эскимос в каяке на охоте. Гравюра. 1580.

Library of Congress, Washington

Люди выстраивали такие отношения дарообмена и взаимного уважения не только с животными, но и с растениями и с другими природными объектами. Например, на крайнем северо-востоке Сибири большим почетом окружен арктический мухомор: по-чукотски и по-ительменски этот гриб называется хвапак, или вапак, а по-корякски – ванак. Ворон Кутхиняку, культурный герой, предок-прародитель и могучий шаман, создал хвапак последним на земле, чтобы людям было веселее жить. Мухомор, ритуальная пища чукчей, коряков, ительменов, считается не растением, а также особым племенем людей. Они становятся видны как люди, если отведать кусочек мухомора. Да и сам человек превращается в это время в хвапак: вместо головы у него появляется шляпка гриба.

Собирать и есть мухомор нужно, соблюдая строгие правила, – иначе можешь никогда не вернуться из племени мухоморных людей. Чукчи, найдя гриб и готовясь его выкопать, обращались к нему примерно с такими словами: «Это ты меня звал. Я чуть было мимо не прошел… так бы и ушел, если бы ты меня не позвал». Цель этого обращения – убедить мухомор в том, что его собираются выкопать и съесть лишь потому, что этого хочет сам хвапак, а человек просто исполняет его желание [61, с. 23]. Однако «не надо много собирать. Если увидишь, обойди стороной и скажи: “Я тебя не видела, прости меня”», – учил одну женщину ее отец [14, с. 44]. «Пегтымельские чукчи говорят, что мухомор должен быть не сорван, а выкопан с корнем, и не рукой, а деревянной палочкой. Его нельзя жевать, а нужно проглотить целиком. Желательно даже не запивать его водой, а просто побольше набрать в рот слюны. Если гриб “полезет” легко – будешь помнить увиденное, если плохо – все забудешь» [14, с. 44].

Ели мухоморы, как правило, во время календарных ритуалов – например, сентябрьского ритуала мнгэгыргын, чукотского Нового года. Тогда простой человек мог увидеть то, что считалось доступным только шаманам. Во время «мухоморных путешествий» хвапак брал человека за руку и водил его по разным местам Вселенной, по Верхнему и Нижнему миру, показывая ему все, что там есть. «Многие чукчи боятся “принимать” мухомор, считают это делом или даже искусством “ясновидящих”. Рассказы о тех, кто случайно отведал хвапак, заканчиваются примерно так: “Разошлись они в разные стороны и все погибли”. Мухоморное “погружение” – рискованное путешествие в мир духов и умерших, ритуальная (а иногда реальная) смерть. Наталько рассказывал, как однажды, проглотив мухомор, он оказался в стране мертвых, прошел разные круги покойников, в том числе утопленников и светившихся “сгоревших”. Всюду его поторапливали, предупреждая, что если он задержится, то останется навсегда. Между светящимися “сгоревшими” пройти было особенно трудно. “Только когда я нужную песню вспомнил, сумел пройти”, – вспоминал Наталько» [14, с. 44].

В фольклоре ительменов есть предания о «мухоморных девушках», соблазнительных и опасных, заманивающих своими чарами охотников в лесные дебри.

Рисунок петроглифов на скалах возле р. Пегтымель, Чукотка. Они изображают людей-мухоморов, возможно, «мухоморных девушек».

Иллюстрация Веры Пошивай

Нелегко провести границу между духами природных сфер и «альтернативными человечествами», и так же непросто отделить тех и других от душ умерших людей, живущих своей особой жизнью в Нижнем мире, который одновременно и далеко, и совсем близко.

Человек у народов Севера мыслился сложно устроенным существом. У него было физическое тело и несколько душ, не менее двух – души-дыхания и души-тени. У разных диалектных групп обских угров считалось, что у мужчин пять или семь душ, у женщин – четыре или шесть. Из них две – важнейшие: душа-дыхание лил и душа-тень ис/ис-хор. Лил мыслилась как реинкарнирующая душа – после смерти она уходит в Верхний мир и позже возрождается в младенце той же родовой группы. Именно лил посылает будущей матери богиня земли Анки Пугос на солнечном луче. Душа-дыхание неотделима от человека, а душа-тень понималась как более самостоятельная – она может отделяться от тела и при жизни, например во время сна. Так, улум ис («сонная душа») путешествует в образе глухарки, пока человек спит. У разных групп обских угров телесная душа может принимать облик ящерицы, жука или человека. Полагают, что она покидает тело во время сна, обморока, тяжелой болезни, перед смертью, и ее может увидеть шаман и иногда даже обычный человек. Душа-тень ис после смерти человека некоторое время обитает рядом с могилой, а затем уходит в Нижний мир, в царство Куль-отыра. Там она живет еще столько же, сколько человек прожил на земле, затем начинает уменьшаться, превращается в водяного жучка (кэр хомлах) и, наконец, совсем исчезает.

Похожие представления и у ненцев: душа-тень проживает в мире мертвых срок своей земной жизни, затем превращается в черного жучка си. Увидев его в чуме, старики бросают си в огонь со словами: «Старина, согрей спину, это [очаг] наше солнце» [73, с. 24].

Нганасаны считали, что душу-жизнь человеку, как и другим живым существам, дает Моу-нямы. Зримым воплощением души являются глаза. Они попадают в чрево женщины и там обрастают плотью. После смерти тело человека уходит в Бодырбо-Моу (Мертвых земля) и там живет по-прежнему, но уже без души: считается, что у мертвых нет живых глаз – их заменяют глаза-бусины. Во время похоронного обряда глаза умершего закрывали ровдужной[19] или суконной повязкой красного цвета с нашитыми на месте глаз костяными кружками, корольками (раковинами каури) или темными бусинками – они назывались сеймити боба («глаз замена»): «Живых глаз на том свете нету, а это будут глаза, чтобы видел» [17, с. 95]. А душа человека после его смерти перерождается в младенца, этим ведает Бондуптуо-нгуо.

У ительменов, чукчей, коряков считалось, что одна из душ человека поднимается на небо, к верховному существу, а вторая (тень) – через погребальный костер отправляется в Нижний мир. Возрождается та душа, что ушла на небо, а за реинкарнацию отвечает верховное существо, небесный хозяин: через некоторое время он отправляет душу в чрево женщины из рода умершего. Люди могли это предвидеть еще до родов: если беременной женщине снилось, что кто-то из ее умерших сородичей поселился в ее доме, значит, его душа и придет на землю. Бытовали и специальные гадания: вскоре после рождения младенца старухи собирались возле колыбели и поднимали ее, произнося имена умерших родственников. Если при произнесении имени ребенок переставал плакать, или, наоборот, начинал, или подавал еще какой-то знак, значит, угадали и нарекали этим именем ребенка. Это делали не из простого любопытства, а по причинам вполне серьезным: считалось, что, если ребенка назвать неправильным, «не его» именем, он будет капризничать, плохо есть и расти, станет болеть. Если младенец долго и тяжело болел, могли решить, что неверно определили имя, и провести обряд заново.

Северо-Восточная Сибирь. Чукчи у яранги. Открытка. XX в.

Российская государственная библиотека

По мифологическим представлениям эскимосов, у всего в мире – у людей, у животных, у природных объектов – есть душа. Она называется инуа, буквально «его хозяин». Инуа имеет вид тела, в котором живет, но очень маленького размера. У человека и собаки, в отличие от других существ, есть несколько душ: инуа, тарнинга (содержавшая не только здоровье, но и потенциальные болезни), душа-имя.

У якутов считалось, что кут-сюр – душа, или жизненная сила человека, – состоит из нескольких частей: ийэ-кут («мать-душа»), буор-кут («земля-душа») и салгын-кут («воздух-душа»). Души (иногда только главную, мать-душу) создает верховный бог Юрюнг айыы тойон. Богиня Нэлбэй Айыысыт соединяет все три элемента в одну человеческую душу, приносит ее людям и внедряет в темя мужчины. При любовном соитии душа будущего ребенка переходит от мужчины к женщине.

Главная душа ийэ-кут находится в затылке человека и может на время исчезать; буор-кут располагается в теле, а салгын-кут – в спине человека. Если воздух-душа от испуга убегала, человек становился емюрях – припадочным. По другим данным, мать-душа была в сердце человека, а земля-душа – в его ушах. После смерти человека салгын-кут растворяется в воздухе, буор-кут остается в теле до его исчезновения, а ийэ-кут идет в Нижний мир на суд. Загробный мир Ёлюю сире (Страна смерти), или Анараа дойду (Тот свет), расположен на северо-западе, где солнце опускается за горизонт и находятся устья рек. У ворот стоят демоны – мужской Барыйа Хаан и женский Хара Бараахы. Они судят ийэ-кут. Человек, умерший в старости, не совершивший грехов, проходил в ворота и через некоторое время перерождался в Среднем мире. А тот, кто умер в молодости, был убит или убил себя сам, не мог пройти и отправлялся назад, где становился юёром и, бродя по земле, причинял вред живым. Также у якутов бытовала вера в бэриэччик, своего рода «энергетического двойника» человека. Считается, что бэриэччик ходит впереди человека и устраняет опасности.

У эвенков, эвенов, тунгусо-маньчжурских народов Амура духовная сущность человека состояла их двух частей – оми, жизненной силы, и панян, образа, или тени. Родовые запасы душ оми в виде птичек жили в Нгектар, или Нгеви, мире нерожденных душ. Он находился в Верхнем мире – в кроне мирового древа, растущего во владениях богини Омсон-мама (нанайцы), в истоках мировой реки (эвенки Енисея), на Луне (орочи), на звезде Чалбон (Венера) (эвенки-орочоны). Оми прилетают на землю в виде птичек, пушинок, хвоинок или спор гриба-дождевика. Попав в лоно женщины, оми дает начало будущему ребенку. Если ребенок умирал во чреве или до года жизни, то его оми возвращалась назад в хранилище душ и вскоре снова приходила на землю, может быть, к той же матери. Если женщина не могла зачать, шаман совершал камлание – добывание души. Во время ритуала он уходил в Нгектар и крал души, потом возвращался и бросал их в виде хвоинок на платок, который дети держали за углы; платок складывали и хранили.

Вторая душа, панян (буквально «тень»), появлялась в момент рождения либо в течение первого года жизни ребенка. Она имеет вид маленького человечка. Нанайцы считали, что душа оми превращается в панян: крылья становятся ручками, лапки – ножками. Душа панян является точной копией человека, и ее можно увидеть – как тень в солнечный день или как отражение в воде или в зеркале. Во время сна панян отлучается – ее похождения и есть сновидения (поэтому спящего нельзя было резко будить – чтобы панян успела вернуться). Панян могли похитить злые духи, тогда человек заболевал. После смерти человека его панян находилась в специальной подушечке, которая также называлась панян (примерно с середины XX века в этой роли выступает фотография покойного). Ее хранили в доме, периодически угощали. Так продолжалось от нескольких месяцев до нескольких лет – пока в селении не соберется несколько умерших для проведения коллективных больших поминок каса. Во время этого ритуала шаман провожал панян умерших в мир мертвых Буни, после чего с ними расставались навсегда.

По представлениям кетов, у человека семь душ. Седьмая, главная душа, или жизненная сила, называется ульвей. Она выглядит как маленький двойник человека. Ульвей может временно отходить от человека при жизни (во сне или при болезни) и совсем покидает его после смерти. Тогда ульвей уходит в Нижний мир, а через некоторое время снова появляется в Среднем. Ульвей бессмертна, переселяется из одного тела в другое. Кеты полагают, что ульвей их умерших родственников переходит в медведей.

Рассказ кетского охотника

Рассказчик: охотник В. Ф. Максунов, 1927 г. р., с. Бакланиха на р. Енисей

«Дед Федор Иванович четыре раза приходил – и годовалым [медвежонком], и очень старым <..> Дед-покойник Иван Петрович Хозов приходил пять раз. Последний раз пришел старый – зубов нет, век спит. Еле-еле вытащили [из берлоги], маут[20] олений привязывали <..> Сестра Татьяна уже три раза ко мне приходила. Первый раз пришла в 1953 году, через 8 лет [после своей смерти], потом долго не была; еще два раза приходила. Она же любила меня! Такая веселая была, разговорная! Радость большая, что пришла, красота и радость – все же показалась она мне… Первый раз на острове пришла. Я и не думал – она сидит, траву ест. Я домой – так и так. Егор Максимович вызвался со мной туда. Ночевали. Давай кругом обходить с собаками. Загнали в воду, она поплыла, потом на березу залезла, там и стреляли. Собаки лают, бежим – там медвежонок живой! На ветку [лодку] бросили, как гуся добыл! <..> Другой раз мимо берлоги ходил, сунулся – медведь там. Скорее домой! Ты как рано пришел? – спрашивают. Завтра пойдем на оленях! Вытащили матку с детьми. Мяса, жира было много. Это была Татьяна, сестра, и двое сыновей – один свой, другой материного брата. Кто хочет, ведь с семьей придет… Дети Татьяны умерли во время войны от кори. Теперь бы женаты были». На вопрос, как он узнал, что это была Татьяна с ребенком, В. Ф. Максунов ответил: «Лапой сказала [при гадании], век палец отрубленный [у медведицы был травмирован палец

на руке, как и у сестры]». В определенной степени оказалась полезной пытливость внучки В. Ф. Максунова, четвероклассницы, дважды присутствовавшей при наших беседах. На ее вопрос, может ли умерший действовать как живое существо, он ответил: «Ульвей-то ого живой! Человек умер, как медведь пришел, какой он покойник?» Девочке хотелось знать, почему именно медведем является умерший человек. На это последовало такое объяснение: «А он какой же зверь, он – человек. Голова только медвежья. Руки, ноги, грудь – все человеческое. Шкуру снимешь – человек и есть человек. Дашь палку, имает, как человек. Я сколько испытывал… Все слышит. Скажешь, отдай палку, отдает…» [4, с. 114–115].

Здоровье, сила, настроение человека зависят от состояния его ульвей. Она должна всегда находиться поблизости. Если ульвей оказывалась «склонной к побегам» (чем объяснялись частые болезни, обмороки, приступы эпилепсии и т. п.), то делали ее изображение из металла и хранили у старшего в роду в домашнем алтаре либо у шамана в коссуле (ящике с шаманскими духами-помощниками).

На фотографии ниже, кроме ульвей, мы видим маленькую фигурку в суконном халате, подпоясанном синим поясом. Рядом с ней – детская игрушечная чашка с блюдцем, миниатюрные лыжи и зимняя обувь, лук и нож. Это дангольс – изображение умершего родственника. Оно делалось по указанию шамана, если умерший постоянно снился. Считалось, что это происходит потому, что Хоседэм не пускает его ульвей в Нижний мир (если он умер слишком рано или не своей смертью) и он вынужден вернуться в Средний мир. Дангольс хранили на месте покойного, снабжали необходимыми вещами, периодически кормили и поили.

Две латунные фигурки слева – ульвей женщины и мужчины. По центру – дангольс, кукла-заместитель умершего. Этнографическая коллекция М. А. Прудченко, с. Туруханск, Красноярский край. 2020.

Фото О. Б. Христофоровой

Похожий обычай был у хантов и ненцев (в основном в родах хантыйского происхождения). Каждому умершему (кроме маленьких детей, души которых сразу улетали на небо) до погребения или сразу после него делали сидрянг – «тень», «двойник» (от слова сидя – «два»). Лицом ему служила пуговица или монета, телом – деревянный чурбачок, иногда тело отсутствовало – его заменяла специально сшитая маленькая одежда. В течение примерно трех лет сидрянг держали в жилище. Во время еды его сажали за стол и «кормили» паром от горячей пищи. У него были свои чашка, ложка и табакерка. Фигурку укладывали «спать» на место покойного, раз в месяц для него забивали оленя. По окончании этого срока сидрянг сжигали или хоронили в маленьком гробу неподалеку от места захоронения человека. Считалось, что после этой «второй смерти» умерший превращается в жучка си и связь с ним прекращается. По более ранним материалам, фигурку через три года оставляли в специально изготовленной деревянной избушке на кладбище и четыре раза в год приносили ей жертвы, пока избушка не сгниет. После этого всякое общение с «заместителем» умершего (соответственно и с самим покойным) прекращалось. Обские угры хранили фигурку до того времени, пока не удостоверялись, что родился ребенок, в которого вселилась данная душа.

Однако если покойный был шаманом, долгожителем или удачливым охотником, перед «вторыми похоронами» спрашивали сидрянг, приподнимая его голову, о том, не желает ли он стать нгытарма (ненцы; у хантов и манси – итэрма, иттарма, иттерма). В случае согласия (если голова сидрянг становилась тяжелой) с фигурки снимали одежду и прятали под корни дерева, а оставшуюся голову одевали в новое облачение. Ненцы других родовых групп (не хантыйского происхождения) фигурки сидрянг не делали. Лишь через семь – десять лет после смерти для некоторых умерших, прежде всего шаманов, долгожителей или других выдающихся людей, изготовляли фигурку нгытарма. Шаман шел на кладбище и, вернувшись, говорил родным, что труп разложился, покойник превратился в насекомое, «по земле ходит, на ноги встал, значит, жить будет, просится к родным в чум», после чего срезал верхушку одного из окружающих гроб деревянных шестов и делал из него изображение, которое хранилось в семье умершего. Глубоких стариков могли и при жизни называть нгытарма.

В отличие от духов хэхэ, нгытарма хранили не в священной части чума, а в изголовье постелей; возили в женской – «нечистой» – нарте (по мнению ненцев, все, что относится к покойному, – самай, «нечистое», и «другой нечистоты не боится»). Однако в отличие от фигурки сидрянг, которую считали чуть ли не живым существом, связь нгытарма с его прототипом менее выражена, что обусловлено более продолжительным сроком хранения фигурки в жилище (иногда нгытарма хранили «вечно» – в течение нескольких поколений). Кроме того, личина нгытарма представляет собой стилизованное изображение, тогда как «лицу» сидрянг придавали индивидуальные черты покойного. Нгытарма отличается от сидрянг еще по нескольким параметрам: его «кормили» редко – примерно раз в полгода, не укладывали «спать», но при этом у него были важные функции. Например, нгытарма использовали для гадания, предсказания погоды. Чтобы усмирить буран, фигурку нгытарма ставили на грузовую нарту. Полагали, что он охраняет чум, ищет потерявшихся оленей. Нгытарма шамана использовали в лечении – прикладывали к больному месту.

Рисунок фигурки нгытарма, изготовленной ненцами.

Иллюстрация Веры Пошивай (по изданию: Соколова З. П. О культе предков у хантов и манси // Мировоззрение финно-угорских народов: сб. науч. тр. / АН СССР, Сиб. отд-ние, Ин-т истории, филологии и философии; отв. ред. И. Н. Гемуев. – Новосибирск: Наука: Сиб. отд-ние, 1990. – 216, [1] с.: ил. С. 58)

Подобные трансформации – из души умершего в духа-покровителя – в целом характерны для культа предков; они наблюдались и у других народов Сибири. Так, у бурят хранителями-эдзетами становились души именитых людей, шаманов. Но все же большинство умерших отправлялись в мир мертвых, расположенный в Нижнем мире. Там они живут той же жизнью, что и люди на земле, – охотятся, ловят рыбу, ставят чумы или строят избушки, шьют одежду и готовят пищу. Только солнце светит там тускло, а небо – как туман. Иногда «солнцем мертвых» называли луну, иногда – полярное сияние.

В мире мертвых все наоборот: умерший человек там оживает, а убитые для поминальной трапезы олени становятся его ездовой упряжкой. Поэтому во время похорон все вещи, которые оставляют покойному, – одежду, охотничье снаряжение, швейные инструменты, посуду – ломают, рвут, разбивают, тупят. Там, в мире мертвых, все это станет целым и новым. Самого покойного одевают в некрепко сшитую одежду, надрывают ее и протыкают обувь, тело укрывают шубой, положенной поперек или подолом к лицу, левую полу кладут поверх правой – не как у живых: там, в загробном мире, все станет как надо. И припасов с собой дают покойному немного: кусочек мяса, по щепотке чая и табака – там у него будет обильная трапеза и полный кисет. Если положить умершему много еды, в мире мертвых она превратится в крошки.

По представлениям орочей, «загробный мир – это точная копия земли, вернее, как бы зеркальное и негативное ее отражение. Там все наоборот: старик, попадая в загробный мир, превращается в ребенка, ребенок – в старика, умный – в глупого, удачливый – в неудачника, весельчак – в унылого скептика, целая вещь – в разбитую, сломанную или разорванную, хорошая вещь – в плохую, и наоборот. Следствием такого представления о загробном мире является то, что орочи, хороня покойника, кладут в гроб изорванную специально для этого одежду, разбитую посуду и поломанное охотничье снаряжение» [1, с. 326–327].

Интересное и при этом редкое по своей позитивности описание загробного мира ительменов первой половины XVIII века приводит Георг Стеллер.

По представлению ительменов, Хаеч (хозяин Нижнего мира) является первым в подземном мире лицом; при приеме умерших и вновь там воскресших ительменов он поступает с ними по-разному: прибывшему туда в новой, красивой и очень хорошей кухлянке или шубе из собачьего меха и приехавшему на санях, в которые впряжены крупные, сильные и хорошо откормленные псы, он дает малоценную, старую и поношенную шубу и плохих собак, тому же, кто приехал в плохой одежде и на плохой упряжке и жил на земле в бедности, он дарит новую шубу, хороших собак и предоставляет лучшее и более выгодное в смысле питания место, чем прочим. И вот, покойники начинают там жизнь, схожую со здешней, строят остроги, балаганы, ловят рыбу, зверей и птиц, едят, пьют, поют и пляшут. По уверению ительменов, в преисподней гораздо веселее и приятнее, чем на земле: там меньше бурь, дождей и снега, чем на Камчатке, население чрезвычайно многочисленно и всего есть вдоволь; одним словом, там все устроено так, как было устроено вначале, во времена Кутки (Кутха), на Камчатке. Они уверены, что жизнь на земле с течением времени ухудшается, что людей становится все меньше и меньше, да и остающиеся порочнее прежних, что пища также убывает, потому что и животные вместе с людьми спешат перебраться в преисподнюю, например медведи с убивающими их охотниками, северные олени и каменные бараны вместе с убивающими их стариками [69, с. 160].

Важно при этом понимать, что, хотя в Нижний мир отправляется душа-тень человека, в новом мире она меняется и становится другой сущностью, более враждебной людям, чем душа-тень живого. Так, по представлениям тюркоязычных народов Алтая, у живого человека несколько душ: тын (дыхание, неотделимое от человека), кут (жизненная сила, похищение которой влечет за собой болезни и смерть) и сюр (призрак, двойник, который может отделяться от тела). А у умершего – одна «душа»: кёрмёс («невидящий»), дух умершего, причем бывает ару-кёрмёс («чистый») и дьяман-кёрмёс («нечистый, злой»). Поэтому умерших боятся – они могут причинить вред живым из обиды и зависти. Это представление широко распространено у северных народов.

Изображение умерших на берестяном тюктюйё.

Иванов С. В. Материалы по изобразительному искусству народов Сибири XIX – начала ХХ в. М.; Л., 1954. С. 579, рис. 33

Якуты, чтобы умерший родственник не стал вредоносным юёром, делали для него особые приношения. Их хранили в специальной сумочке тюктюйё, сшитой конским волосом из двух кусков бересты. На внешней стороне тюктюйё изображали умерших родственников, стараясь придать рисункам портретное сходство. Сумочку тюктюйё хранили в юрте на почетном месте, изображения периодически «кормили» – окуривали дымом от брошенного в очаг масла.

Ненцы тоже боятся мертвых – хальмеров. Хотя они вроде бы далеко – кочуют по своей темной стране под светом тусклого солнца, нами видимого как сполохи полярного сияния, – но по ночам могут оказаться рядом с чумами живых. Поэтому перед входом в чум, особенно в период траура, клали как оберег железные предметы – нож, топор. Но при этом хальмеры все же не так опасны, как нгылека – злые духи и демоны болезней, слуги хозяина подземелья Нга.

Полярное сияние. Гравюра К. Уимпера.

Wellcome Collection

У нганасан сыдангка, душа-тень умершего, также считалась вредоносным существом, но не таким опасным, как злые духи. Полагали, что она не приносит особых бед, она еще «не злая», «не ест» людей. Однако через несколько лет после смерти человека сыдангка превращается в нгамтэр'у – очень опасное и злобное существо. Место обитания нгамтэр'у такое же, как и у сыдангка: не только в Нижнем мире, но и около могилы, которая является частью Нижнего мира или входом в него. Нгамтэр'у может далеко уходить от этого места. Чаще всего рассказы о нгамтэр'у связываются с шаманскими захоронениями.

Из душ умерших происходят не только нгамтэр'у, но и злые духи баруси. Получается это так. В земле мертвых Бодырбо-Моу душа-тень сыдангка со временем «тратится» и превращается в нгамтэр'у – половинчатое (однорукое, одноногое, одноглазое), враждебное живым существо. Иногда говорят, что половинчатыми души-тени становятся по иной причине: когда покойник переплывает реку или океан, находящиеся перед землей мертвых, на берегу его встречают тамошние обитатели и по тамге на лопатке передового оленя определяют, чей же родственник прибыл. После этого один из близких родичей большим длинным ножом делит вновь прибывшего пополам: поганую часть бросает в воду, чистую – оставляет. «Режут вдоль и голову не жалеют. Так и ходит с одной ногой, одной рукой, половина головы, один глаз. Чистая часть в Бодырбо-Моу живет. Те, кто его встречает, тоже пополам. Заходи, раз чистый, в чум» [17, с. 60]. Нгамтэр'у, не так давно ушедшие в Бодырбо-Моу, хотят снова стать целыми, завидуют живым и потому стремятся им вредить, вызывая всякие болезни, в частности сумасшествие. Полагали, что нгамтэр'у имеет обыкновение забираться в голову и поедать мозг человека. Того, кто нгамтэр'у «в ум поймал», называют толымэйми'е («стал украденным»). Главная задача шамана в таком случае – убедить человека, что нгамтэр'у в него не вошел, иначе «совсем плохо будет. Кто застрелится, кто вешается, кто сам себя зарежет прямо в сердце. Раньше шаман выгонял нгамтэр'у» [17, с. 53]. По прошествии довольно длительного срока (около десяти лет) нгамтэр'у превращаются в баруси – еще более опасных болезнетворных духов (они питаются сердцами живых людей, забираются к человеку в голову и едят его мозг, грызут нилти – «дыхание»).

Сыдангка, нгамтэр'у и баруси воспринимаются нганасанами как близкие существа. Так, если во время еды падает кусок пищи, его не подбирают, а говорят: «Пусть баруси ест» или «Умерший родственник проголодался, пусть он ест». Разница между этими духами заключается в следующем: сыдангка еще сохраняет связь со своим прежним хозяином (если покойный снится, говорят: «Сыдангка такого-то приходила»); нгамтэр'у может принадлежать и неизвестному умершему (люди помнят, чья это душа только в том случае, если при жизни человек был шаманом или шаманкой); а баруси никогда не соотносится с определенным человеком. Нгамтэр'у и баруси ассоциируются также с коча, духами болезней; у восточных нганасан баруси и коча – синонимы. Многие болезни объясняются их происками. Со всеми этими вредоносными духами борются особые люди – шаманы.

У всех северных народов были слова для обозначения особых людей, призванных к необычным занятиям: саман/шаман у эвенков и нанайцев, кам у алтайцев, ойуун у якутов, боо у бурят, елта-ку у хантов, тадибе у ненцев, тэтыпы у селькупов, нгэда у нганасан, сенин у кетов, алман у юкагиров, ч'ам у нивхов, алигналги у эскимосов и др. У якутов, бурят, эвенков было также специальное слово для женщин-шаманок – удаган. Эти слова обозначали человека, совершающего ритуалы особого типа – камлания, – в ходе которых он общался с божествами и духами.

Из этих слов в русский язык и научную литературу вошли как родовые понятия эвенкийский термин «шаман» для ритуального специалиста (переводится как «исступленный», «вдохновленный» человек) и тюркский термин «кам» для ритуала общения с духами – «камлания». Хотя первыми северными «волшебниками», с которыми познакомились русские, были, скорее всего, шаманы ненцев и хантов.

Чем же занимались шаманы, для чего они проводили свои ритуалы? Они лечили больных и призывали удачу в промысле; добывали души детей для бездетных и души скота для потерявших стадо; усмиряли пургу и налаживали хорошую погоду; искали пропавших людей и оленей; оживляли фигурки домашних хранителей и наделяли силой промысловый инвентарь; толковали сны и гадали о будущем; провожали умерших в Нижний мир и изгоняли злых духов из мира людей. Если говорить в целом, шаман – это тот, кто устраняет несчастья и обеспечивает благополучие своей родовой группы.

Кумандинский шаман Сандра Апоков из аила Богучак. 1904 г.

ГАУК «Новосибирский государственный краеведческий музей»

Как же шаман или шаманка делает это? Путем взаимодействия с обитателями Вселенной: божествами Верхнего, Среднего и Нижнего миров, духами-хозяевами промысловых животных и демонами болезней, разными другими существами и народами, в том числе с соседними этническими группами и государственными чиновниками. Шаман – это знаток традиции, мудрец, воин, администратор, дипломат, а также музыкант и актер в одном лице.

Как получалось, что обычный человек становился способным к столь сложной деятельности? Достаточно ли здесь природного ума и талантов? У народов Севера ответ на это был один: человек по своей воле никогда не смог бы стать шаманом – если и попробует, то у него ничего не получится, люди его не признают, а духи накажут. На роль шамана человека избирают божества и духи, они же дают ему необычные способности и умения, свои дары и духов-помощников.

Обычно эту избранность окружающие замечали еще в детстве или даже до рождения будущего шамана. Так, нганасаны полагали, что рожденный в «сорочке» (то есть в плодном пузыре) предназначен быть шаманом; так же считали нанайцы, причем если ребенок полностью закрыт «сорочкой» – будет сильным шаманом, если наполовину – средним по силе. Селькупы думали, что если у ребенка завиток на макушке и острый взгляд – он будет шаманом. Необычные обстоятельства, сопровождавшие беременность или рождение ребенка (природные явления, поимка необычного зверя, большая удача в промысле и т. п.), считались знаками духов. Если ребенок с младенчества интересовался шаманскими атрибутами, был задумчив и молчалив, разговаривал с кем-то невидимым, у него были родимые пятна или еще какие-то особые знаки на теле, если его родители стали удачливы с его рождением – все это тоже свидетельствовало об избранности. Необычность рождения ребенка, особенности его внешности и поведения воспринимались как знак духов: считалось, что таким образом духи «метят» своего избранника – будущего шамана.

Бурятский шаман. 1904–1917.

Фотография А. К. Кузнецова. Library of Congress, Washington

Но главным признаком избранности была так называемая шаманская болезнь. Обычно она начиналась в подростковом возрасте, но могла проявиться и позже – у женщин, как правило, по окончании репродуктивного периода. В какой-то момент с будущим шаманом начинало происходить что-то странное: он то впадал в долгий, глубокий сон, то убегал из дома и в бессознательном состоянии блуждал по тайге или тундре, то пел странные песни, то как будто дрался с кем-то невидимым.

Шаман камлает. Селькупский рисунок.

Иллюстрация Веры Пошивай (по изданию: Прокофьева Е. Д. Костюм селькупского (остяко-самоедского) шамана // Сборник Музея антропологии и этнографии. М.; Л., 1949. Т. XI. С. 372, рис. 35)

Рассказы нанайских и ульчских шаманов об их становлении

Записаны этнографом Анной Васильевной Смоляк

С. П. Сайгор из с. Хумми с 6-летнего возраста был болезненным ребенком; окружающие считали, что он будет шаманом. В 20–25 лет он сильно болел как шаман, но «сопротивлялся» приходившим иногда духам. Во время Великой Отечественной войны был призван в армию, служил на Дальнем Востоке несколько лет, но часто лежал в госпиталях. Уже после войны был отправлен в санаторий, по дороге у него начался сильный припадок, он был снят с поезда, помещен в больницу почти на год. По возвращении домой, в конце 1940-х годов, был посвящен в шаманы, с тех пор приступы никогда не повторялись (запись 1970 г.).

Согласно рассказам шаманки Д. Д. из Ухты, перед тем как стать шаманкой, она долго болела, не спала ночами или кричала во сне, мучимая кошмарами, бросала семью, на несколько дней убегала в тайгу, борясь со злыми духами. Наконец ее уже взрослые (образованные) дети, по-видимому вняв советам родственников, уговорили мать поехать за помощью к шаману, уединенно жившему с семьей на оз. Удыль. Там Д. Д. прожила почти две недели, причем старый шаман ее сначала пытался просто лечить, а потом посвятил в шаманки. По ее словам, она вернулась домой вполне здоровой; духи стали приходить к ней преимущественно только по ее зову (запись 1958 г., с. Новая Ферма) [64, с. 36–38].

Якутский шаман. Открытка. 1913.

Российская государственная библиотека

Когда такое состояние продолжалось несколько месяцев или даже лет, родные начинали говорить: наверное, наш родственник и вправду должен быть шаманом. Тогда они искали старого шамана, чтобы он провел посвящение, по его указаниям шили костюм и изготавливали бубен и колотушку. После ритуала посвящения болезнь отступала, молодой шаман усмирял своих духов-помощников, и теперь они приходили к нему только по его призыву, когда он устраивал камлания.

То, что в научной литературе называется шаманской болезнью, не считается болезнью в медицинском понимании. Это внешнее проявление сложных процессов в психике человека, своего рода психологическая подготовка к профессии. Подобные состояния характерны и для профессионального становления других специалистов у народов Севера (и не только у них): сказителей, музыкантов, кузнецов и знахарей. Все эти профессионалы считались избранными высшими силами. Духи и божества наделили их особым даром и являются источниками вдохновения. Следовательно, чтобы получить «право на профессию», нужно пройти профессиональную подготовку. Конечно, и сказителя, и кузнеца, и шамана учат люди-специалисты. Но поскольку профессиональным даром наделяют, как считается, не люди, а духи, то должно присутствовать и духовное обучение. Безусловно, за приступами шаманской болезни не стоит простая имитация и симуляция; будущий шаман видит и чувствует все по-настоящему. Однако мы должны помнить, что человек – это символическое существо, и влияние культуры, ее символов и моделей на психику и даже на телесность человека весьма значительно.

Следовательно, то, что для окружающих было приступами странного поведения, для самого начинающего шамана должно было быть его обучением у духов. И действительно, рассказы шаманов это подтверждают.

Рассказ нанайского шамана о своем становлении

Записан этнографом Анной Васильевной Смоляк

Шаман М. Онинка из с. Дада рассказывал, что происходило с ним в 1940-х годах. Он также был в армии во время войны, замерз, чуть не потерял ноги, полтора года лежал в госпитале. Дома в конце 1940-х годов тяжело болел, мучился от нашествия духов, они заставляли его шаманить, грозили смертью. Он видел во сне умерших мать, брата, сестру, сына, дочь, какую-то хорошую женщину. «Каждую ночь они ко мне собирались, помогали мне петь, я пел, кричал по-шамански во сне, звал папу, маму. Все они на самом деле были моими шаманскими предками – деды, тетки, дяди, отец (не реальными: его отец и мать не были шаманами) и приходили из гора (шаманская “территория”). Наблюдавшие мое состояние опытные старики, слышавшие песни (не только шаманы), заранее знали, какой из меня будет шаман (большой или маленький), в зависимости от того, большая ли у меня гора». Во всей дальнейшей деятельности представления о гора и дёргиль (шаманских «территориях») постоянно присутствовали в его камланиях; эти места он «осваивал» еще в предшаманский период, когда та женщина (его дух аями) везде его водила, показывала шаманские сферы, дороги; он все узнавал от нее.

Описание шаманом Моло Онинка его «скитаний» и мучений в период «шаманской болезни» занимает 12 страниц машинописного текста. Перечисляются различные встречи его в потустороннем мире с духами в виде животных, людей, которые ему помогали, которых он запоминал, некоторые были его будущими духами-помощниками в шаманской практике. Это было путешествие шамана по его гора. Обычно шаманы скрывают свои секреты, к которым особенно относятся представления о гора и дёргиль, «колыбелях» шамана [64, с. 37].

В 1930-х годах на Таймыре этнограф Андрей Попов записал от нганасанских шаманов несколько рассказов об их становлении, в которых шаманы объясняли, почему именно они были выбраны духами на эту роль. Важное значение имел наследственный характер дара – практически все шаманы происходили из шаманских родов. Бывало, хотя и редко, по-другому – человек мог случайно войти в контакт с дямада (шаманскими духами) и подчинить их себе. Особенно сильным шаман получался, если его избирал сильный дух, – как в случае знаменитого шамана Дюхадие Нгамтусуо.

Изображение духа аями – покровителя шамана. Нанайцы. Сер. XIX в.

The New York Public Library Digital Collections

Рассказ нганасанского шамана Дюхадие Нгамтусуо

Таймыр, 1930-е годы

Я стал шаманом еще до своего появления на свет; во чреве моей матери, на пятом месяце ее беременности, нашла меня Оспа. Моя мать, будучи беременной, стала во сне женою Оспы. Она проснулась и рассказала своим, что ее будущий ребенок должен стать шаманом от Оспы… И действительно, я, говорят, родился в сорочке и этим самым подтвердил правдивость слов моей матери [51, с. 84].

В рассказах шаманов (они были довольно подробными – в записях Попова каждый рассказ занимает по 12–15 страниц, написанных убористым почерком) повествуется о путешествиях начинающих шаманов по миру духов. В то время как они неподвижно лежали в чуме или бегали по тундре, их души в сопровождении духов-спутников посещали разные места Верхнего и Нижнего миров, где не существует времени и можно видеть прошлое. Так, юный шаман наблюдает, как хозяйка воды Быды-нгуо распределяет рыбу между разными народами, а на птичьих островах спутники показывают ему утку-каменушку, доставшую землю со дна Мирового океана. Путешествует он по мифической земле времен первотворения, при этом уподобляясь Дяйба-нгуо – Сироте-богу, культурному герою и первому шаману. Как и Дяйба в свое время, молодой шаман должен узнать свое предназначение и стать кем-то бо́льшим, чем простой человек.

В течение своего путешествия шаман в сопровождении спутников посещает жилища разных обитателей мифической земли: матерей (нямы) и божеств (нгуо) земли, воды, подземного льда; духов-хозяев промысловых животных (барба); духов болезней (баруси). Он гостит в их чумах, отгадывает загадки и получает подарки-гостинцы. Это необходимо, чтобы в будущем божества откликались на его просьбы и призывы. Если шаман не познакомится с демонами баруси, то не сможет лечить вызываемые ими болезни, например: «Если душа умершего много будет думать об оставшихся, оставшиеся после него умирают. Я – начало такого рода болезней… Вот ты ко мне пришел, в будущем ты будешь приходить ко мне за советом» [50, с. 104].

Шаман верхом на медведе спускается в Нижний мир. Селькупский рисунок.

Иллюстрация Веры Пошивай (по изданию: Прокофьева Е. Д. Костюм селькупского (остяко-самоедского) шамана // Сборник Музея антропологии и этнографии. М.; Л., 1949. Т. XI. С. 369, рис. 31)

Бубен остякского шамана.

The National Museum of Finland (по лицензии CC BY4.0)

Кроме налаживания связей, начинающий шаман получает профессиональные знания и навыки. Важной частью практики шамана является доверие к себе, что и пытаются развить в нем спутники, обучая его толкованию символов: «Человек, проживая обычным путем, не становится шаманом. Сам себе не верит, хотя и создают его шаманом. <..> Вот эти люди (духи-спутники) все стараются создать из тебя шамана, а ты все не веришь. Но как же иначе будет?» [50, с. 99, 101]. Духи наставляют молодого человека, как делать изображения духов и использовать ритуальные атрибуты, как призывать духов-помощников и проводить обряды, как лечить болезни. Также шаман получает наставления морального свойства: не хвастаться (силой, амулетами); не отказывать в помощи нуждающимся; камлать только тем, кому это действительно необходимо; не использовать дар на пользу себе или во вред другим, например: «Если тебе встретится женщина – сирота или вдова, ты постарайся помочь ей своим шаманством. <..> Не отказывайся, потрудись, может быть, и поможешь. Если ты не будешь поступать так, как я говорю, здесь же перережу твое дыханье», – говорит божество юноше [51, с. 87]. Любопытно, как рефлексируют шаманы над тем, что они могут и помогать, и вредить людям, как в следующем рассказе.

Рассказ нганасанского шамана Дюхадие Нгамтусуо

Таймыр, 1930-е годы

Некоторые из худых моих духов, во время начала моего шаманства, все время подстрекали меня к скверным поступкам, говоря: «Ты обязательно должен съесть [убить] такого-то человека или оленя». Несмотря на их подстрекательства и мучения, я все время воздерживался от этого греховного поступка. Тогда мои три духа-начальника сказали: «Пока нашего шамана на десятом году жизни духи не заставили испить человеческой крови, надо отделить их и запереть» – и куда-то увели и заперли злых духов-подстрекателей. С тех пор они перестали беспокоить меня, и я не стал злым шаманом, по-прежнему остался доброжелательным.

Когда я призываю духов, мои духи-начальники выводят из местообитания необходимых из них и после камлания уводят обратно [51, с. 97–98].

Алтайский шаман с бубном.

Library of Congress, Washington

Интеллектуальному и нравственному становлению соответствует изменение физической природы шамана. В видениях шамана духи варят его тело на огне в медном котле, чтобы очистить от нечистоты Среднего мира и «воды материнского рождения». Во время варки меняют свою природу внутренности шамана, появляются лишние части тела – кости и мускулы. Шамана, получившего новое тело, дух-женщина выкармливает грудью и доращивает его в железной колыбели. Затем молодого шамана наделяют новыми органами чувств. Он получает особое, двойное зрение: «Вот ныне ты будешь иметь глаза, видящие огонь, другие глаза, видящие духов. С этими глазами ты будешь камлать» [50, с. 97]. Горло шамана «закаливают», ему даются новый, сильный голос и новый слух, чтобы понимать речь животных и растений. Духи выковывают шаману новую голову и новое сердце, «небоязливое».

Рассказ нганасанского шамана Дюхадие Нгамтусуо

Таймыр, 1930-е годы

По словам шамана, его сердце вырезали «духи начала сумасшествия» еще в начале его становления и все время своей болезни он жил «без сердца».

«И вот на седьмом году от начала моей болезни я поехал на оленях сам не зная куда и зачем.

И вот наяву, не во сне, встретился со мной человек и вложил мне через рот когда-то вырезанное сердце. Вот поэтому, должно быть, из-за того, что мое сердце варилось, закаливалось в течение нескольких лет, я могу распевать долго шаманские заклинания, не испытывая никакой усталости» [51, с. 93].

Итогом всех этих изменений оказывается новое качество человека. Пройдя в ходе своей умозрительной инициации сквозь пучину смерти, описываемой в терминах слепоты, сиротства, трансформации, герой получает новое имя, новое тело, обретает новый статус, которому, однако, не было присвоено в текстах шаманских рассказов никакого специального наименования, кроме слова «человек». Любопытно, что нганасанское слово нгэда («шаман») в этих рассказах не встречается. Шаман именует себя «человеком»: «Ты зачем пришел?» – задают ему вопрос «духи начала шаманства». «Чтобы дали мне разум, чтобы стать человеком»; «Бабушка и дедушка, как я стану человеком?» – спрашивает он духов болезни [50, с. 98]. «Так стал человеком, сейчас все-таки вырос», – подытоживает свой рассказ другой шаман [62, ч. II, с. 150]. Таким образом, цель пути будущего шамана – узнать свое происхождение, получить разум и стать человеком.

Шаман и его помощник. XX в.

Library of Congress, Washington

Но тут есть некоторое противоречие, ведь и до шаманской болезни, до инициации шаман был человеком, как все люди. Как это понять? Отгадка в том, что здесь неожиданно возникает омонимия: у слова «человек» появляются два значения, одно из них имеют в виду шаманы, второе – обычные люди. С позиции шаманов, всех людей можно разделить на две группы: 1) «настоящие», «простые», «обычные», «люди Среднего мира»; 2) люди «разумные», «выросшие», «полные» (так говорит шаман о себе до становления: «Тогда я не полный человек был» [62, ч. II, с. 155]). И словом «человек» шаманы называют представителей второй, своей группы. С позиции же «людей Среднего мира», человек – это человек «настоящий», а шаманы относятся к группе людей «необычных», «особых». Интересно, какова в этом вопросе точка зрения духов? Шаманские рассказы дают на это ответ: «настоящие» люди – это все нганасаны, обычная пища духов, подобно тому как дикие олени – пища людей; шаманы же – люди «отмеченные», подобные оленям с тамгой, то есть животным, посвященным духам и предназначенным для особой цели – коммуникации между мирами.

Отрицательные персонажи мифологии – вредоносные божества, духи болезней, всевозможные демоны – могут находиться среди людей, причиняя им зло, и даже постоянно жить в Среднем мире, как, например, якутские юёры. Но все же бо́льшая их часть населяет Нижний мир, где располагается и мир мертвых. В соответствии с космологией северных народов Нижний мир находился одновременно и под землей, и на севере либо на западе.

Так, в терминологии нганасан «на низу» означает не только «под землей», но и «на северо-западе». Полагали, что умершие уходят одновременно и под землю, и в сторону заката солнца. Землей мертвых Бодырбо-Моу, как и всем Нижним миром, владеет Сырада-нямы, мать Подземного льда. Среди значений слова сырада – белый, снег, холод, тьма, смерть. Погребальная одежда у нганасан всегда была зимней, так как считалось, что в Нижнем мире очень холодно. Сырада-нямы живет в вечной мерзлоте, во льдинах, плывущих по реке, в снегу и т. п., однако основная ее «резиденция» – под землей, ниже Бодырбо-Моу: там, в самом низу, стоит чум Сырада-нямы и ее сыновей – Намийятюма-Сырада-нюо (Девять Льда-матери парней). Эти парни ассоциируются с коча, духами болезней, они «грызут людей» подобно тому как люди едят оленей: эпидемии воспринимались как загонная охота Сырада-нюо. Есть в Нижнем мире и другие жители: Сюдя-нгуо (Оспа-бог), супруг Сырада-нямы; Коду-нгуо (Пурга-бог); бог зла Фаннида, который живет под верхним слоем почвы и с разинутой пастью ожидает умирающих людей; болезни коча; злые духи баруси и нгамтэр'у, происходящие из душ умерших. Впрочем, нганасаны говорили, что вредоносные баруси возникали не только из душ умерших, но и при жизни человека из брошенного им грязного предмета (например, запачканной кровью повязки), из обрезанных ногтей и волос.

У всех этих персонажей довольно примечательная внешность. У Сюдя-нгуо нет глаз и носа – только рот, которым он поедает людей. Коду-нгуо – это безглазый старик с дырочками на месте носа и большим ртом, из которого он дует, вызывая пургу. Болезни коча (головная боль, боль при травмах, рвота, «внутренняя болезнь», туберкулез и «старший над ними») описаны как шесть безглазых стариков, при которых живут шесть слепых же девок. Нгамтэр'у и баруси – ущербные существа, у которых есть только половина тела.

Постоянным местом обитания этих враждебных человеку духов был Нижний мир, а на землю они попадали временно, когда охотились на людей. Люди становились добычей Сырада-нямы, ее родни и слуг не по произволу, а по древнему ее договору с Моу-нямы, Землей-матерью, – по очереди владеть людьми и всеми другими живыми существами.

У других самодийских народов бытовали схожие представления: смертоносный владыка подземелья посылал своих слуг-демонов вредить людям, приносить им болезни и страдания по воле верховного божества. Так, энецкий Тодоте обитает под землей и питается людьми, охотясь на них при помощи подвластных ему злых духов амукэ/амули. Людей ему в пищу назначают верховный бог Нга и богиня земли Дя-меню'о. Тодоте вдувает в рот назначенному человеку свое холодное дыхание, от чего он заболевает и умирает.

Ненецкий владыка подземелья Нга посылает забирать человеческие жизни злых духов нгылека, червей смерти халы и духов болезней. Среди этих страшных духов, детей Нга, – Мерю-нга («оспа»), Ходэ-нга («туберкулез»), Якдэй-нга («чесотка»), Хэду-нга («убивающий все стойбище»), Тэм-нга («ломающий кости»), Нярм-нга («красные пятна»), Си-нга («цинга») [13, с. 419–420]. Живут эти страшные духи на нижнем ярусе подземного мира в семи красных чумах. С этим мифологическим представлением связан один исторический казус. Когда советская власть в 1930-х годах стала устраивать в ненецких тундрах центры ликвидации неграмотности и идеологической работы под названием «Красный чум», ненцы объезжали такие чумы стороной, опасаясь болезней и несчастий.

Ненцы полагали, что Нга и его посланники – болезни, духи нгылека, черви халы, мертвецы-хальмеры – каждую ночь охотятся на людей подобно тому, как человек днем ловит зверей, птицу и рыбу. В поисках пропитания демоны приходят в человеческие жилища. Нга и его дети незаметно проникают в рот человека – и он заболевает. Черви халы грызут изнутри плоть больного. Но ситуация поправима: Нга подчиняется воле небесного бога Нума, поэтому шаман может попросить его прогнать болезнь. И самого Нга можно задобрить: если вовремя приносить ему жертвы, он не будет насылать на семью болезни и смерть.

Среди многочисленных духов, составляющих низший уровень пантеона селькупов и обских угров, различались духи местности, природных объектов (лозы у селькупов, лунги у хантов, пупыги у манси) и вредоносные духи, демоны болезней. У хантов и манси они назывались кули, считались детьми и слугами владыки Нижнего мира Куль-отыра, брата и противника небесного бога Торума. Куль-отыр получает от небесного бога списки тех, кто должен умереть, отправляет за ними своих слуг и перевозит на лодке в мир мертвых, находящийся в низовьях Оби. Некоторые из его слуг живут на земле: например, Вит-куль, водяной злой дух, обитает в темных озерах и глубоких омутах. Невидимый дух Самсай-ойка приносит болезни; в селение, где эпидемия, нельзя ходить, чтобы Самсай-ойка не добрался по следам на твое стойбище.

В мифологии народов Алтая, Хакасии, Тувы вредоносные божества и духи живут и в Нижнем мире под предводительством Эрлика, и на земле. «Черные» духи хара тос (у хакасов), кара-бук (у тувинцев) и другие, в том числе аза, четкер, шулбу (монгольские по происхождению, появившиеся с буддизмом) приносят людям болезни. С этими духами борются шаманы.

По представлениям кетов, в лесу охотник может встретиться не только с благожелательными и дарующими удачу кайгусь, но и со злокозненными литысь. В мифе нивхов говорится, что злые духи милки, демоны болезней, живут на земле вместе с животными, потому что они родственники. Давным-давно, когда боги еще жили на земле, они стали добывать огонь. Они долго терли березовые палочки, но вместо огня лишь высекали искры. Черные искры превратились в медведей, а желтые – в злых духов. Если медведь нападал на людей, то его тоже звали милк.

В мифологии эвенков злые духи живут и в Нижнем, и в Среднем мирах. На земле они обитают в разных местах: в тайге, в горах, на берегах рек, в заброшенных поселениях. Они мешают охотникам и рыболовам на промысле, нападают на одиноких путников, вселяются в людей и крадут у них души, тем самым вызывая болезни. Есть и другая категория злых духов – души людей, умерших неправильной, неестественной смертью (утонувшие, заблудившиеся в лесу, убитые медведем на охоте, самоубийцы). Лишенные похоронного обряда, проводов в иной мир, они не попали туда, а застряли на земле. Из-за этого они завидуют живым и стараются навредить им: охотятся за ними, причиняют несчастья, нападают на спящих и высасывают из них кровь, мозг, жизненную силу, вселяются в людей и поедают их изнутри.

Демоны абаасы якутской и долганской мифологии живут во всех трех мирах – Верхнем, Среднем и Нижнем. Они огромного роста, чудовищной внешности и злобного нрава. Абаасы насылают на людей бедствия и болезни, питаются душами людей и животных. Если человек серьезно заболевал, это означало, что абаасы похитили его кут (душу); и шаман торопился их догнать и отобрать кут, иначе человек мог умереть.

Есть в якутской мифологии и другие злые духи, связанные по происхождению с человеком. Это дэриэт – «живой мертвец»: если на одинокого путника напал абаасы и украл его душу, а тело осталось непогребенным, то в него вселяется злой дух и действует во вред людям, пока тело окончательно не разложится. Еще один такой персонаж – невидимый юёр. Это бесприютная душа человека, умершего преждевременной или неестественной смертью, души некоторых шаманов, а также, после христианизации якутов, душа, лишенная церковного отпевания. Юёры навечно «застряли» на земле. Обычно они обретаются возле места своей гибели или погребения; в таких местах опасно находиться – завистливые и злобные демоны вызывают болезненные состояния и разные проблемы. Место, где лишил себя жизни самоубийца, огораживалось, чтобы ни скот, ни люди не приближались к нему. Полагали также, что юёры могут ходить по земле, вселяться в людей, сводить их с ума и говорить устами сумасшедших и шаманов о своих желаниях. Юёры могут мучить людей разными болезнями – «есть» их. Шаман, выяснив во время камлания, что болезнь причинил юёр, одаривал духа любимой им пищей, напитком, табаком, новой одеждой, иногда приносил в жертву скот. Удовлетворенный дух оставлял больного – и тот выздоравливал.

В мифологии народов крайнего северо-востока России представления о злых духах весьма подробны и отличаются яркими деталями. Чукотские кэле, ительменские кана, корякские нинвиты (у оленеводов) и кала (у охотников на морского зверя) обитают под землей и в западных землях. Видом они разные – как животные или как люди, остроголовые или многоголовые, одноглазые или трехглазые, с огромным ртом, острыми зубами и длинными ногтями, тощими руками и ногами, но могут принимать и любой другой облик. Они проникают в жилище через дымовое отверстие, похищают души людей, вызывают болезни и смерть.

Злые духи постоянно охотятся за людьми, называя их своими «дикими оленями» или «маленькими тюленями». Нападая на человека, они используют те же орудия охоты, что и люди. Удары по голове невидимым ножом или топором причиняют головную боль; пронзающие боли – это пущенные духами стрелы; язвы, опухоли, воспаления, зуд – это следы их укусов.

Чукотский рисунок, изображающий погоню кэле за человеческой душой.

Богораз-Тан В. Г. Чукчи: в 2 ч. Ч. II: Религия. Л., 1939. С. 16, рис. 8

Коряки считали, что без злых духов не было бы болезней, поэтому говорили о всяком больном: «Его ест нинвит». Любимыми лакомствами нинвитов были кровь и печень человека. Поэтому комаров считали посланцами нинвитов или даже самими демонами; думали, что выпитая комаром кровь достается нинвитам.

«Нинвит – это болезнь, зараза, всякая неудача, несчастье, всякая тревога, схватывающая человека по тем или иным причинам. Плохое настроение – это тоже результат вредоносной деятельности нинвита. Непонятные явления, необъяснимые вещи, необычные предметы, какой-нибудь странный камень, причудливая скала, уродливое дерево, уродливый щенок или олений теленок – все это причастно нинвитам», – писал С. Н. Стебницкий, живший среди коряков в 1920-е годы [68, с. 184].

С таким разнообразием злых духов и демонов может справиться, казалось бы, только шаман, но и простые люди имели средства защиты. Во-первых, никуда нельзя отправляться в одиночку и лучше не оставаться на ночь в доме одному. Если все же приходилось, то брали с собой собаку-«четырехглазку» – со светлыми пятнами над глазами. Считалось, что этой «второй парой глаз» собака видит духов и может защитить от них человека. Во-вторых, нужно было иметь в доме фигурки духов-хранителей, а при себе – амулеты, особенно из бисера. При нападении злого духа душа человека могла спрятаться в отверстии бусины, либо же это отверстие служило ловушкой для демонов – попав туда, они «начинали крутиться в отверстии по кругу, утрачивая свою силу» [16, с. 71]. Наконец, можно было прочесть особый заговор от злых духов.

Чукотские заговоры от духов кэле

Я превращаю жилище людей в закрытый железный шар. Он не имеет ни двери, ни окон. У него есть только маленькое дымовое отверстие сверху. Я укрепляю вокруг этого отверстия острое лезвие [круглого] ножа. Ни один кэле не может пройти сквозь это отверстие; ни один источник смерти ничего не знает о нем.

Когда приходит вечер, я призываю с обеих сторон входа в мой полог по одному большому медведю и говорю так: «Вы такие большие и сильные! При вашей помощи ничего дурного не может со мной случиться». Если кэле попытаются проникнуть в шатер, медведи поймают их, так как они очень свирепые и злые.

Если я боюсь нападения кэле, когда я сплю одиноко, я говорю: «Я делаю себя маленьким камнем. Я вхожу в камень. Он лежит на морском берегу. Разные ветры дуют на него, многие волны омывают егo. Я невредим» [10, с. 167].

Конечно, люди не думали, что, произнося заговор, они становятся камнем или их дом – железным шаром, но были уверены, что с помощью слов создавали видимую духами реальность.

В мифологии эскимосов также есть разные типы злых духов. Тугныгат представляют в виде человекоподобных существ огромного или, наоборот, крошечного роста либо с одной рукой и ногой, а также в иных странных обличьях. Тупилаки – невидимые чудовищные существа, состоящие из частей тел разных животных. Их создают шаманы для различных целей, как правило злокозненных.

Создание тупилака. Эскимосы.

Rasmussen K. Eskimo Folk-tales / translated by W. J. Alexander Worster. London: Gyldendal, 1913

Интересно, что у многих народов Севера вредоносные духи существовали не только как персонажи верований и герои страшных историй, но и в виде материальных предметов. Как в мифические времена Кутх и Мир-Суснэ-хум женились на дочерях демонов, чтобы приручить зло, так и люди делали фигурки злых духов, чтобы использовать их себе во благо. Например, манси вешали у входа в жилище изображение хозяина болезней Самсай-ойки, чтобы он охранял дом: другие духи болезней увидят, что место занято самим хозяином, и пойдут дальше. У народов Амура и Сахалина шаманы во время лечебных ритуалов выясняли, какой дух мучит больного. Поставив диагноз, шаман изготавливал сэвэн – изображение духа болезни – из дерева или бересты либо рисовал его на ткани или бумаге. Во время камлания шаман просил духа оставить больного и переселиться в изображение. Для этого он «кормил» и окуривал дымом сэвэн. Ульчи считали, что рахит у ребенка случается оттого, что дух болезни живота Онголяку съедает его пищу. Для исцеления нужно предложить духу так много еды, чтобы хватило и ему, и ребенку. Во время камлания-лечения часть пищи клали в отверстие, проделанное в животе сэвэна, а другую часть давали больному ребенку.

Сэвэн Онголяку. Ульчи. Хабаровский край, Ульчский р-н, д. Ухта. Сер. XX в.

© Государственный музей истории религии, Санкт-Петербург

Деревянные изображения некоторых духов – духа болезни спины, духа болезни живота, духа головной боли, духа болезней конечностей, духа сумасшествия и прочих – можно увидеть в Российском этнографическом музее и в Государственном музее истории религии в Санкт-Петербурге, а также в музеях Хабаровска, Комсомольска-на-Амуре и других городов. Иногда «лечебную» фигурку после ритуала уносили подальше в лес или уничтожали, вместе с ней уничтожая болезнь, иногда оставляли – вселив туда духа болезни и периодически его угощая, чтобы он не мучил людей. Так поступали не только в случае болезней, но и в случае других несчастий. Однажды на домашних оленей нганасанского шамана стал нападать волк. Шаман сделал из дерева изображение волка и присоединил к связке своих амулетов, чтобы иметь власть над ним.

Тупилак. Эскимосы.

The National Museum of Finland (по лицензии CC BY4.0)

У коряков бытовало даже «приручение» злых духов. Мы уже упоминали, что находка чего-либо, внешне напоминающего человека или его утварь, не к добру, это проделки злых духов. Но иногда и из таких находок можно извлечь пользу. Если попадалась ветка ольхи необычной формы, похожей на человека, то ее доделывали – вырезали лицо с углублениями на месте глаз и рта, а затем хранили в доме и «кормили». Таким образом злой дух нинвит становился домашним покровителем калак, защитником от демонов (поскольку он хорошо знает их нравы) и помощником как в промысле, так и в делах недобрых (например, наказать обидчика своего хозяина, вызвать пургу и т. п.).

По представлениям северных народов, зло в этом мире неизбежно, но не абсолютно. Смерти быть не должно – она появилась потому, что в мифические времена некто совершил глупую, но фатальную ошибку. С человеком случаются болезни и несчастья потому, что он сам совершил ошибку, грех, нарушил табу, этим обидел кого-то из значимых и сильных существ и тем самым навлек на себя и своих детей беду. Даже злые духи – это не абсолютное зло, просто так во Вселенной устроены пищевые цепочки. Нганасаны полагали, что баруси – это души мертвых, вышедшие из Бодырбо-Моу поохотиться на живых, так же как люди охотятся на диких оленей. Уже в XX веке они говорили приезжим русским: «Мы болеем и умираем чаще вас, потому что для баруси мы – как дикие олени, а вы – как домашние, а мясо дикого вкуснее».

Но как жители загробного мира и другие обитатели Вселенной (медведи и тигры, менквы и чучуна, сихиртя и соседние племена) могут быть опасными для человека, так и он сам представляет для них безусловную опасность. Если говорить о животных и соседних племенах, живущих в этом же Среднем мире, это понятно, тут игра «на равных». Однако человек может быть опасным и для обитателей иных миров: хотя и редко, но такое случается. Например, в чукотско-корякской мифологии все три мира населены обитателями. Верхний мир («облачная земля») населен «верхним народом» («облачными людьми», «народом рассвета»). Они называют людей на земле «нижними жителями». В Нижнем мире живет другой народ, «нижний» уже для жителей земли, которые будут для этого народа «верхними людьми». Похожие представления и у эвенков: мир (буга) состоит из трех частей, в Верхнем и Нижнем мирах жизнь течет так же, как в Среднем. Входом из Среднего мира в Верхний служит отверстие в небе – Полярная звезда, а в Нижний – норы и водовороты. Эти три мира не изолированы: оттуда приходят дети, туда отправляются умершие. Переместиться из мира в мир можно, лишь умерев в одном и родившись в другом. Но, как сообщает нам мифология, бывают и исключения: живой человек может нечаянно оказаться в ином мире и стать для тех обитателей опасным и вредоносным духом. В чужом мире земной человек невидим, его голос принимают за треск огня, только шаман может обнаружить его присутствие и отправить назад – вверх или вниз, в зависимости от того, куда попал человек. Например, эвенки рассказывали, что жители Верхнего и Нижнего миров не понимают их и выпроваживают, так как эвенки приносят им болезни. В нивхском предании охотник, зимой погнавшись за лисой, попадает в ее нору и, пробравшись через нее, оказывается в селении, где царит лето. Он хочет поговорить с местными жителями, но его никто не видит и не слышит. Случайно он причиняет живущим там людям болезни и беды, они зовут на помощь своего шамана. Лишь увидев там живой свою умершую невесту и услышав, что говорит шаман, герой понимает, что очутился в загробном мире, и уходит оттуда.

Костяная фигурка духа заразной болезни. Коряки.

Богораз-Тан В. Г. Чукчи: в 2 ч. Ч. II: Религия. Л., 1939. С. 17, рис. 11

В быличке хантов припозднившийся путник решил переночевать в придорожном селении. Зашел в один дом, видит: шаман камлает, все сидят с закрытыми лицами. Он поздоровался, никто ему не ответил, только шаман сказал: «Кто-то огонь заставляет свистеть. Нас едящий дух пришел». Шаман, камлая, выгоняет человека, тот уезжает и утром узнаёт, что был на кладбище среди покойников, то есть попал в Нижний мир.

Кетский миф «Про упавшего вниз человека»

Рассказчик: Ф. А. Серков, Туруханский район, 1958 год

Наш человек по белому свету ходил, в яму попал. Внизу там – земля, небо свое, люди ходят. Пришел человек к людям в чум, говорит:

– Дайте мне поесть!

А они не видят его, им слышится, что огонь говорит: «Чуккыт, чуккыт!»

Дров в огонь подбрасывают. Наш человек уголь есть не может. Снова попросил он еды, а людям кажется – огонь трещит. Необычно трещит – чуккыт, чуккыт! Люди шамана позвали, чтобы узнать, почему огонь так трещит. Шаман шаманил, узнал, что человек сверху упал. Говорит:

– Он есть просит, а вам слышится – огонь трещит.

Велел оленя забить. Привели оленя, забили, мясо сварили. Человек поел оленьего мяса. Его не видят, один шаман видит его. Человек сказал:

– Я наелся.

Шаман своим людям говорит:

– Он наелся.

Другим слышится – будто огонь трещит. Шаман говорит:

– Здесь этот человек жить не может. Забейте белого оленя!

Белого оленя привели, забили, шкуру сняли. Человека того в шкуру белого оленя завернули, посадили. Шаман его наверх поднял.

Человек, откуда упал, там и оказался [35, с. 119].