– Реальность навсегда изменилась в тот момент, когда я положила трубку. И, думаю, осознание этого удержало меня на краю в тот день, – Лидия разглаживает тонкими пальцами льняную салфетку, лежащую на столе, и поднимает на меня глаза. Они ярко-зеленые, как молодая трава, и это естественный цвет – Лидия не носит линзы. А я вспоминаю, как увидела ее впервые, пять лет назад. Тогда вся она была серой и почти безжизненной, даже глаза потеряли природную яркость.

Лидия привезла маму в дом-интернат для людей с психическими заболеваниями, где я работала врачом-терапевтом. У ее мамы была терминальная деменция, она уже никого не узнавала и нуждалась в постоянном присмотре и уходе. И, как это нередко бывает, когда члены семьи часто навещают у нас своих родных, со временем мы с Лидией стали общаться чуть ближе.

Сейчас моей пожилой пациентки уже нет в живых, но Лидия осталась частью моей жизни, и мы иногда видимся за чашкой чая – просто поговорить. Ей почти 60, и я зову ее Железная Лиди – так я мысленно назвала эту женщину, когда впервые услышала ее историю. Потом стало ясно, что в ней гораздо больше любви, чем железа, но имя уже прижилось, и она всегда смеется, когда его от меня слышит. А я рада, что ей хватает сил улыбаться – в этой своей новой реальности.

Все изменилось одним летним вечером, за три года до нашей встречи. Ничего не предвещало беды, и Лидия без каких-либо дурных предчувствий ответила на телефонный звонок с незнакомого номера. И не сразу поняла, что случилось, когда сухой официальный голос сообщил, что ее дочь с мужем и двумя детьми погибла в автомобильной аварии. Они возвращались домой после отпуска на море, Лидия ждала их завтра и уже накупила любимых лакомств для встречи, а теперь… Голос продолжил: «Сожалею, но нужно организовывать» – и продиктовал координаты для связи. Она механически все записала. А потом отключила звонок, подняла от телефона глаза и поняла, что как раньше уже не будет. Что она больше не мама, не бабушка и не теща, и никогда уже не станет ими снова. Она осталась дочерью, учителем младших классов и живым человеком, хотя в последнем уже не была уверена. Казалось, она сама сейчас сомнется, сломается, как сломались жизни и судьбы ее любимых людей. Но в новой реальности оставалась пожилая мама, которая уже не могла жить одна и за которой совсем некому было бы присматривать, если бы с ней что-то случилось. И Лидии пришлось сделать вдох – первый в странной, другой жизни.

Она давно уже может вспоминать об этом без слез, а тогда, в день нашего знакомства в интернате, они текли безостановочно. Ей надо было кому-то рассказать, выгрузить свою накопившуюся боль, и мой простой вопрос «Вы в порядке? Может быть, нужна помощь?» разрушил удерживаемую из последних сил плотину. Она заговорила:

– Я не отдала бы мать, никогда. Мы были очень близки всю ее жизнь, но химиотерапия… Да, это парик, хотя и очень хороший, почти в цвет своих волос, такой же медно-рыжий, и мало кто замечает… Рак молочной железы, мне делают химию, чтобы прооперировать, и потом снова будут препараты, и это так тяжело переносится. А мама давно в подгузниках и уже не ходит, ее надо поднимать и поворачивать, а я и сама… Если бы Ленка была жива, мы бы управились, такая у меня девчонка была боевая, и внуки были все в нее. Почему были? Потому что три года назад водитель фуры уснул за рулем на трассе и выехал на встречку, и в легковушке ни у кого не было шансов.

В тот день я подумала, что это очень сильная женщина, раз она не сломалась после такой потери, а теперь борется за свою собственную жизнь. Но только много позже, когда опасная болезнь осталась позади, я смогла спросить у Железной Лиди, как получилось, что она не просто осталась жить, но сумела снова стать счастливой – после всего, что случилось. Мы много говорили об этом и с ней, и с другими людьми в самых разных кризисных обстоятельствах, и большинство отмечали первую, самую важную веху на пути к возвращению в жизнь – принятие того, что реальность изменилась навсегда.

Конечно, я хорошо знала о модели стадий горя, которую предложила Элизабет Кюблер-Росс в 1969 году. Думаю, вы тоже о них слышали: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие считаются классической последовательностью в проживании горя. Однако многие упускают из виду, что это лишь ориентировочная модель – стадии могут повторяться, каких-то может не быть вовсе. Но, как правило, принятие случившегося все же считалось итоговой фазой горевания, а Лидия утверждала, что осознала и приняла произошедшее сразу. Это не укладывалось в мои представления, и я решила исследовать вопрос подробнее.

Оказалось, что модель пяти стадий давно уже подвергается серьезной критике в профильных академических сообществах, потому что за прошедшие полвека накопилось достаточно исследований, опровергающих ее. Так, например, известный психолог Уильям Уорден в «модели задач скорби» ставит принятие реальности утраты на первое место из четырех этапов, и эта модель сейчас широко используется в работе кризисных психологов.

Но мы с вами не будем углубляться в то, как правильно проживается горе и какое оно бывает. Это совершенно не влияет на главную цель – найти в вашей личной постапокалиптической реальности дорогу к новому, устойчивому счастью. А это возможно, только если вы соберете нового себя.

Когда в вашу жизнь пришла тяжелая травма – утрата близкого, или тяжелая болезнь, или крах всех ожиданий и планов по какой-то другой причине, – вы навсегда перешагнули порог прошлого. Ничего не будет как раньше, даже если потерянное вдруг вернется.

– В то время все вокруг было серым, – Аня, моя давняя приятельница, задумчиво крутит в руках ключи от машины, и брелок-медалька на них отсвечивает золотом. Медальки у Ани везде – в стилизованном комплекте из сережек и кулона, в принте на кошельке. И дома огромный, во всю стену, стеллаж с кубками и медалями. Аня – профессиональная спортсменка и призер многочисленных соревнований. Была в прошлом.

Вся жизнь Ани с раннего детства строилась вокруг тренировок, соревнований и побед. Каждая награда обретала почетное место на стеллаже, который папа сделал ей под заказ. Аня не помнит, каким было ее детство до большого спорта, – кажется, она занялась легкой атлетикой прямо в роддоме. Ну или сразу после выписки из него. Дочь – олимпийская чемпионка – такой была мечта ее отца, ведь он сам в свое время не смог достичь больших успехов в спорте. Анна смогла, и это давалось ей будто бы легко и естественно. До того самого дня, который разрушил всю ее прежнюю жизнь.

Аня получила на тренировке серьезную травму, из-за которой перенесла несколько сложных операций и потом заново училась ходить. Ни о каких соревнованиях больше не могло быть и речи, врачи были категоричны. Что делать со своей жизнью девочке 16 лет, которая не мыслила себя вне спорта? Дело усугубляло огромное чувство вины перед отцом, хотя в случившемся с ней Аня была совсем не виновата. Но видеть сперва, как он испугался – не за нее и ее здоровье, а за рушащиеся перспективы, – а потом и равнодушие к ней, когда стало ясно, что Аня больше никогда не вернется в спорт, – это было больнее, чем переломы костей и разрывы связок.

Вернувшись из больницы, Аня убрала все свои награды в кладовку. Родители пытались было возражать, но она, послушная и «правильная» девочка, впервые устроила им скандал. И они смирились, решив, что, наверное, так ей будет легче.

Но это не помогло. Да, она жила, училась, готовилась к экзаменам, но внутри… Там все было мертвое, выжженное, покрытое тонким слоем серого холодного пепла. Потому что жизнь теперь потеряла смысл.

Я узнала ее через несколько лет после этого случая, когда передавала в приют для животных старые вещи. Из ненужных одеял, простыней и футболок там делают подстилки для питомцев, и я в тот день искала, кому отдать свой мешок. Пробегавшая мимо девушка перехватила у меня вещи, тут же пристроила их на стеллаж, поблагодарила и представилась: «Аня, директор этого безобразия». Гладкие, довольные жизнью животные в вольерах никак не тянули на безобразие, и я спросила, что она имеет в виду. Оказалось, заболели сразу двое сотрудников, поставщик отменил заказ кормов, и это все нужно решать прямо сейчас. У меня был выходной, и я осталась помочь, покоренная энтузиазмом этой улыбчивой девушки-торнадо. Так и началась наша дружба.

Уже много позже Аня рассказала свою историю жизни и то, как выбралась тогда из своего пепельного безвременья. Первое время после травмы ей было не с кем делиться переживаниями: все подруги были «из спорта», и оказалось, что им больше не о чем говорить с выпавшей из прежней жизни Аней. Одноклассники дружили своими сложившимися компаниями и кружками по интересам, девушка же новых увлечений так и не завела. Родители… «А что родители? – горько усмехнулась Аня, рассказывая об этом. – Мама была рада, что я жива и хожу, да у нее и других дел было полно – дом, работа… Отец отстранился, выстроил стену. Это сейчас я понимаю, что он так пытался унять разочарование и горечь от разрушения ЕГО надежд и мечтаний в отношении меня. А что там с МОИМИ надеждами и мечтами, его уже не волновало. Мне стало незачем жить, ежедневно вставать с кровати, чему-то учиться… Я тогда серьезно думала о том, чтобы умереть».

То, как Аня описывала свое состояние в тот период, очень похоже на ощущения многих людей, перенесших значимую потерю. Причем потеря – это необязательно собственная тяжелая болезнь или смерть близкого.

 Нередко значимой утратой для нас становится то, что не имеет физического воплощения: наши мечты, стремления, надежды, наш статус и самоопределение в этом мире.

«Что за ерунда! Выдумали тоже – смыслы какие-то искать! Радоваться надо, что живы да здоровы, а не философию разводить! Всем известно, что смысл у человека – пожить подольше, детишек народить и помереть в свой срок!»

Примерно такой комментарий я получила однажды в своем телеграм-канале, где делилась кусочками этой рождающейся книги с моими читателями. Многие рассказывали мне свои истории жизни, полные таких потрясений, которые не каждая мелодрама положит в основу сценария, потому что зрители не поверят сюжету. Но иногда были и такие вот слова – полные сомнений в необходимости наполнять свою жизнь смыслом, чтобы выбираться из кризисов. Чтобы вас не мучили такие сомнения, давайте посмотрим, как это работает с точки зрения психологии.

Когда человек проходит через серьезные потрясения (мы помним, что это не только потеря близкого, но и другие кризисные ситуации), он всегда теряет в них какую-то часть себя.

Первая из трех дорог, ведущих через безвременье к выходу в ту жизнь, где вы будете цельным, а ваше счастье – стойким, это дорога «Делать». Она называется так потому, что смыслы, которые поддерживают человека на этом пути, – очень близкие, телесные, связаны с действиями. На этой дороге есть два форпоста – ближний и дальний. Ближний, что понятно по названию, хорошо виден от того путеводного камня, с которого начинался ваш путь, и многие люди идут в своем кризисе именно к нему. Дальний чаще всего скрыт в тумане, и разглядеть его можно, разве что дойдя до Ближнего и всматриваясь в следующий участок. Давайте пойдем сначала к ближнему форпосту и посмотрим, чем эта дорога может вас наполнить.

Вспомните историю Железной Лиди, которую я рассказывала в первой главе. Она говорила, что удержалась в новой, ужасной для нее реальности только благодаря своей маме. А точнее, из-за того, что мама была больна и очень в ней нуждалась. Деменция – непростая болезнь, она истощает силы ухаживающих родственников, я писала о ней в своей книге «Растворяющиеся люди». Но иногда и она может быть чем-то, что не даст ухаживающему рухнуть в бесконечное горе из-за других тяжелых событий в жизни.

Лидия понимала, что мама не сможет жить одна. Что без нее она не сумеет приготовить обед, помыться и сменить одежду. А это значило, что, как бы тяжело ни было, следует остаться и жить – ради мамы, которая в ней нуждалась, если уж нет сил и желания жить ради самой себя. Да и «самой себя» почти не стало, как говорила о том времени сама Лидия. Слишком глубока была рана от потери тех частей ее личности, которые были матерью и бабушкой.

– Я помню тот день, когда в серой хмари, которой стала моя жизнь тогда, что-то поменялось. В то время я жила на автомате, словно бежала в бесконечном колесе, – рассказывала Лидия в одну из наших встреч в любимой кофейне. – Я не могла дать себе время остановиться и почувствовать хоть что-нибудь: наверное, понимала, что могу просто сломаться.

Она замолкает на мгновение, и я вижу, что она возвращается мыслями в те страшные дни сразу после. Спрашиваю:

– Ты же выехала туда, на место трагедии?

– Да, и для этого пришлось сначала договориться с коллегой, чтобы она побыла с мамой. Одну ее уже тогда нельзя было оставлять, и взять с собой ее я не могла. Потом эти бесконечные бумаги, согласования, транспортировка их домой… Похороны. Это все делала я, у мужа Лены только бабушка и оставалась из родных. И вот эта суета и не давала мне рассыпаться. А потом случился паровозик.

– Паровозик? – переспрашиваю я, уже догадываясь, что будет дальше.

– Да. Сашин паровозик, внука младшего. Вернулась после похорон, дома прибралась и увидела его. Синее колесо из-за дивана выглядывало. Видимо, он его забросил туда в последний приезд в гости, а я и не заметила. Вот тогда и накатило.

Лидия зябко поводит плечами, вспоминая, и продолжает рассказ:

– Я ведь понимала, что это конец. И что все навсегда изменилось, но тогда стало так больно, так тяжело… Ты знаешь, мы ведь горюем не только о том, кого потеряли, но и о себе.

Это действительно так. Прощаясь, мы провожаем счастливые дни, которые провели с тем, кого больше нет, и оплакиваем те дни и годы, которые никогда не сделаем счастливыми вместе. Прощаемся с тем собой, которого видели в своем будущем. Лидия говорила, что в тот момент ощущала, как становится все тоньше, легче, какой-то пустой и бессмысленной. Потому что прощалась с Лидией – учительницей внука, Лидией – бабушкой выпускников, с еще десятками неслучившихся Лидий. Несбывшиеся ожидания ранят очень сильно.

– А что вывело тогда из пустоты? – спрашиваю я, стараясь не столько даже услышать ответ, сколько просто отвлечь, вытащить из тех воспоминаний.

– Синий паровозик, – улыбается Лидия. И в ответ на мое замешательство продолжает: – Я ведь так и сидела на полу, держа его в руках. Мама вышла из своей комнаты, забрала у меня паровозик и унесла его в холодильник. Я такому уже давно перестала удивляться: болезнь – она и есть болезнь. Но тогда этот ее «обычный» чудной поступок что-то во мне переключил. Да, часть меня все еще выла глубоко внутри о своей потере, но другая часть начала прикидывать, не закончились ли мамины лекарства и есть ли в холодильнике что-то, кроме синего паровозика.

Лидия снова мягко улыбается, и я понимаю, что забота о матери стала якорем, смыслом, который шаг за шагом выводил ее из серой зоны пустоты и безнадежности.

– Забавно, да? Я ведь понимала и то, что мама неизлечимо больна, и то, что я ее не вылечу от деменции. Но в тот день я решила, что, пока могу, буду заботиться о ней, как когда-то заботилась обо мне она, и свои последние годы она проведет в тепле и уюте. Это было нужно для нас обеих, и у меня почти получилось.

Мы уже много раз говорили с ней о том, что она действительно сделала все, что могла, но она не всесильное божество и не может вернуть маме молодость или здоровье. И то, что она была вынуждена отдать ее в интернат, чтобы вылечить собственную тяжелую болезнь, – вовсе не ее вина. И что эти три года следования по дороге «Делать» наполняли ее жизнь смыслом через заботу о больной маме.

Этот путь чаще всего первым ложится под ноги идущих в безвременье, потому что основан на том, что делать попросту НАДО, что требует обязательности и регулярности. Так, мой читатель Виктор говорил, что после гибели супруги от несчастного случая забота о двоих маленьких детях легла на него и она удержала его на краю, не позволила утонуть в горе. Детей нужно было кормить, водить в садик и школу, нужно было быть им опорой и утешением. Конечно, он горевал, но ежедневные рутинные дела держали его на плаву.

Другой мой читатель, Иван Сергеевич, пожилой инженер в крупной архитектурной компании, нашел смысл в заботе о внуках, когда его должность неожиданно сократили и он остался за бортом профессии. Работа была для него всем, разве что супруга, ныне покойная, могла поспорить с ней за место в его сердце. У внуков все было в порядке с родителями, и не требовалось замещать им мать или отца. Просто Иван Сергеевич раньше в силу занятости проводил с ними не так много времени и считал близнецов-первоклассников кем-то вроде несмышленых малышей: милые, родные, крутятся под ногами – и хорошо. Но однажды, когда на третьем месяце вынужденной и слишком резкой пенсии он не знал, куда себя деть и как заглушить тоску и ощущение бесполезности жизни, ему позвонила дочь. Случился аврал, необходима срочная командировка, а ее муж уже несколько дней был в отъезде по своей работе. Иван Сергеевич, конечно, согласился провести три дня с внуками, хоть и нервничал слегка, как он там справится с малышами. Приехал и в первый же вечер пропал.

Они с ребятами, которые оказались не такими уж и малышами, возвращались домой из школы, как вдруг старший, Никита, остановился и засмотрелся на работающий подъемный кран.

– Деда, а как он работает? Почему он умеет так высоко поднимать эти грузы? – спросил мальчишка.

– Тебе это правда интересно? – удивился Иван Сергеевич, не совсем веря, что «малышу» хочется такое узнать.

И тем же вечером они втроем мастерили кран из пустой катушки от ниток, найденного конструктора и шнурков от ботинок. Иван Сергеевич объяснял, как все устроено и почему работает, а внуки задавали все новые и новые вопросы. Ближе к ночи, уложив их спать, утомленный, но абсолютно счастливый бывший инженер Петров и сам заснул так крепко, как давно не спал.

С тех пор он при любом удобном случае приезжал провести день с внуками: забирал из школы, отпускал дочь с мужем в театр и в рестораны и даже настаивал, что им нужно больше времени проводить вместе, если они долго никуда не выходили. Потому что две пары одинаковых голубых глаз, с восторгом следящие за его руками, когда он рисовал им простые схемы и чертежи, делали его совершенно счастливым.

Надо сказать, что путь по этой дороге до ближнего форпоста не всегда безоблачен для идущего. Иногда на нем могут подстерегать ловушки, замаскированные под ровные крепкие булыжники. И нужно уметь прислушиваться к себе, чтобы их вовремя заметить. Что может помешать вам на этом пути:

• Полное погружение в заботу о близких, когда их нужды и желания ставятся выше ваших собственных. Я не говорю об экстренных ситуациях помощи, как, например, получилось у Ивана Сергеевича, когда дочери срочно понадобилось уехать. Это нормально и правильно – помогать родным, если вы можете эту помощь оказать. Но если такое повторяется постоянно, если вы чрезмерно устаете и, что еще хуже, искренне считаете: «Да что я, куплю себе эту обувь потом, в старых сапогах могу еще одну зиму проходить, а вот дочке новые духи надо» – подумайте, не слишком ли много себя вы отдаете в эту заботу.

• Тотальная усталость, она же – выгорание. Не успевая позаботиться о себе в попытках накормить внутреннюю пустоту заботой о близких, вы быстро догорите до основания. Тогда может стать еще хуже, и вы вернетесь в ту точку, откуда начинали путь, но только еще более опустошенным.

• Ожидание благодарности от тех, о ком вы заботитесь. Безусловно, отдача в виде взаимности, оценки и признания важности вашей помощи радует и наполняет. Но случается, что человек идет в эту самую заботу и помощь только для того, чтобы быть на пьедестале, чтобы его благодарили и падали ниц при его приближении. Или хотя бы всем рассказывали, какой он молодец. Этот мотив приводит к внутренним конфликтам, потому что заботитесь вы не из любви и желания помочь, а по другим причинам.

• Тревожность и гиперопека. Если весь фокус вашего внимания – только на близких и их жизни, она приобретает сверхценность для вас. Вы можете начать видеть проблемы там, где их нет. Сравните: «Не пообедал школьник – ничего, побольше к ужину проголодается, особенно если погуляет на улице», – думает близкий без избыточной тревожности. И «О боже, он, наверное, заболел. Температуры нет? Горло не болит? Это точно рак, завтра надо отвезти его на анализы. А может, его в школе обижают? Что делать, что делать?». А ребенок всего-то сэкономил где-нибудь на проезде и чипсов наелся по дороге домой, а рассказать боится, потому что у вас же гипертревожность и он будет полчаса слушать, как у него разовьется язва и отвалится все, что не отвалилось. Не надо так.

• Торможение собственного роста. Избыточный фокус на заботе о близких может не позволить вам обратить внимание на другие пути, которые мерцают рядом, приглашая шагнуть и на них тоже.

Как не оступиться и не попасть в эти ловушки? Ответ прост: фокус на себя. Находите время остановиться и почувствовать, как вам сейчас. Достаточно ли вы спите, едите, гуляете? Есть ли какие-то хобби или дела, которыми вы любите заниматься, но к которым давно не приступали, потому что другие важнее? Не забросили ли вы заботу о своем состоянии?

Понимаю, «остановиться и подумать» может немного напугать, особенно если вы еще не вполне отгоревали свою потерю. Вам даже может показаться, что этим вы снова откроете крышку на том колодце, в котором дремлет бездна печали.

Но здесь нет необходимости окунаться в прошлое – важно оценить, как вам сейчас, в своем настоящем. Достаточно ли тепла и заботы вы даете себе, заботясь о своих родных.

И если всего достаточно – это прекрасно, вы на верном пути. А пока пойдем дальше по дороге «Делать», она раскрыла нам еще не все свои секреты.

Нередко люди не задерживаются на ближнем форпосте, а продолжают путь. У кого-то нет родных, нуждающихся в заботе и помощи, а кто-то со своими родными в сложных отношениях и не готов быть рядом. Но если внутренняя пустота требует заполнения смыслами помощи, человек ищет эти смыслы в других, и необязательно в людях, родных по крови. Не всегда это даже люди – вспомним историю спортсменки Ани, которая помогала в приюте для животных. Но это всегда кто-то, кому вы очень нужны.

Как вы уже знаете, я работаю врачом в доме-интернате для людей с психическими заболеваниями, в «тяжелом» отделении для паллиативных больных. И среди сотен разных судеб и историй жизни иногда встречаются совершенно удивительные люди. Наталья Петровна была именно такой.

Невысокая худенькая женщина привезла к нам сына Сашу. В прошлом двухметровый красавец-спортсмен, сейчас он не мог даже встать с кресла-коляски, почти не говорил и нуждался в постороннем уходе. А у нее не было физических сил на то, чтобы его поднимать и поворачивать, к тому же из-за болезни Саша нередко был агрессивен и пытался ее ударить. Иногда у него получалось.

Саша не родился таким. В детстве он рос и развивался как все, хорошо учился, после техникума отслужил в армии и устроился на завод. Он не выпивал, не хулиганил, даже не курил никогда. Ему просто не повезло оказаться не в том месте и не в то время: однажды по дороге с работы на него напали неизвестные, избили и ограбили. Случайно обнаружившие его прохожие вызвали скорую, и Саша попал в больницу. Только никто не знал, как его зовут, потому что он был в коме, а документов при нем не оказалось. Мать искала его неделю, а когда нашла, поняла, что в их жизни ничего уже не будет как раньше.

Саша вышел из комы, но не восстановился. Оно и неудивительно: врачи говорили, что с такими травмами головы он и выжил-то чудом. Наталья Петровна сначала ухаживала дома, но со временем стало ясно, что она не справляется, а помогать было некому. И тогда она решила оформлять его в интернат.

У нас он прожил несколько лет, и мама исправно ходила к нему почти каждый день. Приносила что-то вкусное ему и соседям по комнате, читала всем книги вслух… Саша умер внезапно, от тромбоэмболии, и я совсем не ожидала увидеть Наталью Петровну снова через пару недель после похорон. Она пришла навестить других ребят. И дочитать им «Трех мушкетеров», которых Саша дослушать не успел.

Так продолжалось около года, пока однажды она не сказала, что подруга зовет ее волонтером в онкологический хоспис. Там тоже люди, требующие внимания и ухода, но, в отличие от наших пациентов, они и могут дать тому, кто заботится, большую обратную связь. На самом деле, облегчить боль и страдания человека, который понимает, что обречен, даже труднее, чем позаботиться о тех, кто не осознает твоих слов и не может ответить.

Наталья Петровна прошла по дороге «Делать» сначала до ближнего форпоста, и потом, когда ее сына не стало, а пустота на месте материнской части ее личности требовала заполнения, отправилась к дальнему. Туда, где новым смыслом ее жизни стала забота о тяжелобольных людях. Быть нужным, видеть, как твои действия приносят облегчение и радость другим, – вот то, что способно наполнить голодную бездну у таких людей и успокоить ее надолго, если не насовсем.

Для того чтобы альтруистическая забота стала смыслом, наполняющим вашу жизнь, необязательно быть волонтером хосписа или дома-интерната. Сергей, один из моих читателей, встретил свой смысл на кладбище. Только не сразу это осознал.

Той весной перед Пасхой Сергей пришел убрать с могилы жены налетевший за зиму мусор. Его жена умерла полгода назад, и Сергей отчаянно скучал. И по ней, с которой они прожили более 30 лет душа в душу, вырастили двоих детей; и по себе самому, который всегда ясно видел цели своей жизни. Поднять бизнес, выучить сыновей, дать им старт для дальнейшего роста, купить для жены дом с землей, где она могла бы сажать обожаемые цветы, а он – готовить мясо на огне по выходным. А теперь? Бизнес уже не требовал постоянного руководства – Сергей отладил все безупречно; дети жили на другом конце земного шара и не собирались возвращаться. Цветы в этом году снова взошли, как и каждую весну, да только что ему с ними делать теперь, без его Леночки? Болезнь обнаружилась у нее слишком поздно, когда ничего уже нельзя было сделать. Продать дом и вернуться в город Сергей не мог – это было все равно что предать жену.

Закончив убирать ветки и листья, он уже направился к выходу, как вдруг заметил худенького, бедно одетого паренька. Тот быстро, но аккуратно собирал с памятников и столиков оставленные там поминальные конфеты.

Сергей хотел прикрикнуть на мальчонку, как вдруг остановился. Увидел, как к тому подбежали два совсем маленьких ребенка с охапками веток и обрывками пакетов и парнишка сложил принесенное в мешок, а малышне выдал по конфете. Этих детей Сергей уже видел в деревне, они жили с пожилой бабушкой. Он вспомнил досужие разговоры сельских: мол, отец давно ушел из семьи, а мать пару лет назад уехала в столицу на заработки, да там и сгинула.

Тут дети заметили пристальное чужое внимание и мгновенно спрятались за паренька, а тот закрыл их собой и, насупившись, смотрел на Сергея. Кажется, ожидал окрика или ругани – вон как сгорбился и вжал голову в плечи. У Сергея защемило в груди, и он понял, что просто так уйти уже не может. И сделал шаг.

Прошли месяцы, прежде чем Ваня – так звали паренька – начал ему доверять. Его младшие братья освоились быстрее, да и бабушка была только рада помощи по хозяйству – все же дом в деревне давно требовал мужских рук. Сергей не отказывал в просьбах, но и Ваню привлекал к работе. Однажды, когда они вместе латали прохудившуюся крышу, Сергей спросил, почему в тот день на кладбище малышня собирала мусор, ведь они могли бы просто набрать конфет и уйти? «Ваня посмотрел на меня, как на дурачка, вот ей-богу», – писал Сергей, когда рассказывал мне эту историю.

– Дядь Сереж, ты чего? Нельзя просто забрать и уйти, это неправильно. Это не нам принесли, а умершим. А вот если сделать чего хорошего, убраться хотя бы, а где и покосившуюся табличку прикрутить обратно – вот тогда мы как бы заработали, а не забрали у них те конфеты, – объяснил простую для него истину Ваня.

«Я тогда как озарение какое получил. Понятно стало, что с ним дальше делать. Ванька гордый, даром что дырок на носках – по две на палец, а денег у меня просто так никогда не брал и бабушке не разрешал. И я решил дать ему возможность эти деньги зарабатывать. В четырнадцать лет Ваня никуда еще не мог бы трудоустроиться, да и не было в деревне работы. Разве что у своих, сельских, подай-принеси – да там чаще продуктами расплачивались. А на яйца и капусту новую обувь не особо купишь. Нужен был бизнес – и уж что-что, а это я организовывать всегда умел».

Сергей не хвастался – у него действительно отлично получилось. Он создал «Лесных тимуровцев» – некоммерческую организацию, которая сотрудничает с местным лесничеством и следит за вырубками, занимается уборкой сухостоя, лечением больных деревьев и прочими важными для лесов делами. Содержит эту организацию основной бизнес Сергея, который на фоне возвращения шефа в активную деловую жизнь внезапно тоже пошел в гору. А волонтерами – «тимуровцами» – стали Ваня, его одноклассники из школы в райцентре, которых тоже заинтересовала эта работа, и несколько нанятых Сергеем в штат лесничих. Теперь их район – образцово-показательный в области, у Вани есть деньги на свою маленькую семью, а Сергей, по его словам, «абсолютно счастлив». Усыновлять Ваню и братьев он не планирует, но и бросать смысл, так неожиданно найденный в помощи детям и заботе о лесе, тоже не собирается. А с пионами и розами его любимой жены неожиданно помогла Ванина бабушка, и теперь на цветочных клумбах полный порядок. Как и в сердце самого Сергея.

Дорога заботы, ежедневных маленьких дел во имя счастья тех, кто рядом – будь это родные люди или просто те, кто нуждается в вас, – вот один из трех основных путей наполнения жизни новым смыслом. Люди, которые идут по нему, начинают видеть мир яснее и шире, чем раньше, обретают новый опыт и встраивают его в свою жизнь. Ощущение себя нужным этому миру, понимание собственной ценности для других людей тоже вносит большой вклад в сборку нового себя. И если первая часть, до ближнего форпоста, естественна и понятна для большинства людей, то вторая, к форпосту дальнему, – сложнее и неочевиднее. Потому что забота о родных – часть нашей жизни, в отличие от заботы о чужих. Но если ваше сердце радуется, принося добро другим, – это прекрасно, и я надеюсь, что на этом пути вы в полной мере обретете ту цельность, которая вам необходима.

Если же нет или если на одной этой дороге вам тесно и хочется вплести в ваш путеводный клубок нить другого цвета – пойдемте в следующую главу, на дорогу «Мечтать». Может быть, ее смыслы найдут в вас теплый отклик.

«Я осталась жива, и вдобавок мне есть ради чего жить. Ради живописи», – так однажды сказала всемирно известная художница Фрида Кало. Когда ей было 18 лет, Фрида попала в тяжелую автомобильную аварию. Множественные переломы, в том числе позвоночника, надолго лишили ее возможности ходить, но уже через два месяца она попросила кисти и краски. Лежа в постели, смотрясь в зеркало на потолке, она рисовала автопортреты на специально сделанном для нее подрамнике. И яркие краски, заполнявшие холст, расцвечивали монотонный больничный быт, давая надежду на будущее. Фрида шла по дороге «Мечтать», наполняющей смыслом через творчество и реализацию таланта или призвания.

Я назвала этот путь так, потому что творчество – это процесс создания нового, чего-то, чего раньше не существовало. Путь, который невозможен без воображения и способности мечтать, представлять. Дорогу «Мечтать» выбирают люди, тонко чувствующие красоту мира и способные передавать ее через творчество. Или те, кто ощущали внутри себя такую потребность, но никогда раньше даже не смотрели в эту сторону, потому что всегда есть кто-то талантливее или потому что считали: «Где я – и где творчество?».

Именно так всегда думала Лена, одна из давних читательниц моего блога. Точнее, так думала ее мама, строгая властная женщина советской закалки, для которой единственно достойным вариантом будущего дочери была профессия экономиста или бухгалтера, стабильная работа в отделе крупного предприятия и жизнь «как у всех». А танцы – достойное внеклассное занятие для девочки. «Фигура хорошая будет и осанка правильная. Глядишь, жениха завидного потом найдет, Ленка-то девка симпатичная», – так говорила Матушка многочисленной родне на семейных ужинах, и Лена привычно сжималась в комок где-то глубоко внутри. Ей не хотелось в бухгалтерию, ей хотелось лететь над сценой, но Матушка…

Даже сейчас, много лет спустя, Лена называет ее именно так – привычка. Матушки уже нет в живых, ее длительная болезнь и привела Лену в мой блог: она искала информацию и помощь. Но это случилось не так давно, а тогда, тридцать лет назад, Матушка царила в своей семье. И Лена не смела ослушаться: поступила в «надлежащий» университет, устроилась в «правильное место» и работала экономистом. Даже замуж вышла за перспективного коллегу – все, как планировала Матушка для ее, Лены, счастливой жизни. Но счастлива она не была, хотя не понимала почему. Дом – полная чаша, на море два раза в год, работа стабильная, муж всем подругам на зависть… – Пока однажды внезапно вся ее налаженная жизнь не слетела с давно проложенных рельсов.

Однажды вечером муж Лены не пришел домой. Она прождала час, другой, безуспешно пытаясь дозвониться на выключенный сотовый телефон. Потом обзванивала морги и полицейские участки – безрезультатно. А наутро выяснилось, что он исчез не один.

Оказалось, он перевел огромную сумму со счетов компании, где они с Леной работали, в заграничный банк и ночным рейсом вылетел в одну из стран Азии. Вместе с лучшей подругой Лены, с которой та дружила со студенческих времен. И, словно мало было этого двойного предательства, вскоре Лене предъявили обвинение в сговоре с мужем, мошенничестве и хищении имущества компании: супруг имел доступы к ее паролям и электронным подписям и большинство махинаций провел от имени Лены.

Это был крах всего – карьеры, семьи, финансовой безопасности. Да и физической безопасности тоже: Лене чудом удалось избежать тюремного заключения, с помощью команды адвокатов доказав, что она непричастна к преступлениям супруга. Но часть его долгов, которые тоже всплыли в процессе разбирательств, пришлось гасить ей: коллекторам было все равно, кто будет платить.

Тот период своей жизни Лена вспоминать не любит, и это понятно. Я благодарна ей, что она нашла в себе силы поделиться со мной своей историей для этой книги. Она сказала тогда, что выбраться ей помогло возвращение в мечту: она снова стала танцевать. Но эта дорога не была простой.

Лена потеряла работу, осталась с долгами и судебными разбирательствами, глубокой раной в душе от предательства мужа и близкой подруги и с совершенно неясными перспективами на будущее. Поддержки в родительской семье она не нашла: Матушка обвинила во всем Лену, сказав, что та недостаточно старалась и, значит, была плохой женой, раз муж ушел к другой. Ну а то, что он крупно подставил ее на работе, – сама виновата, клуша этакая, внимательнее надо быть к своим документам. Папа только беспомощно молчал, впрочем как и всегда.

И вот тогда, стоя на пепелище собственной жизни, Лена отчетливо увидела, что больше она не хочет жить ВОТ ТАК. Она рассказывала мне, что в тот момент маленькая девочка Лена, всегда послушная и делающая только то, что ей было велено Матушкой и другими значимыми взрослыми, рассыпалась в пыль. Умерла, не выдержав крушения планов и не справившись с давлением обстоятельств. И в сером пепельном безвременье Лена вдруг вспомнила, что когда-то мечтала танцевать. Жила от тренировки до тренировки, старательно училась, чтобы только Матушка не решила, что танцы мешают учебе, а значит, их надо оставить. И только там, в танцевальном зале, Лена становилась собой настоящей.

Спрятанная глубоко внутри, погребенная под слоями других личностей Лены – экономиста, жены, дочери, хозяйки, – Лена-танцовщица все эти годы ждала возможности проснуться. И теперь, когда не было этих строгих «правильная Лена должна…», она распрямилась, отряхнула от пепла танцевальное платье и шагнула на дорогу «Мечтать».

Лена устроилась на работу в крупную танцевальную студию. Правда, по профессии, экономистом-бухгалтером, потому что кто бы взял тренером девушку без спортивного образования или побед в танцевальных соревнованиях? Зарплата была куда ниже той, к которой она привыкла, но бонусом шла возможность посещать занятия взрослых групп и тренироваться бесплатно. И Лена танцевала каждый свободный вечер.

Сначала тело, за годы офисной работы забывшее навыки, отзывалось неохотно. Скрипело суставами, ныло по вечерам – совсем как Матушка, которая сперва бушевала, потом ворчала, потом жалобно стенала: «Кто же в старости подаст стакан воды, ведь ты с этими танцами скоро по миру пойдешь». Но Лена, оставившая большую часть себя прежней на пепелище той, старой жизни, никого не слушала. Удивлялась временами, почему позволяла так обращаться с собой раньше, но не винила себя за это. Да, было, но теперь она идет другими дорогами к новой себе.

Вместе с внутренней уверенностью в правильности сделанного выбора с каждой тренировкой крепли ослабшие мышцы, вспоминались забытые движения и танцевальные связки. Учителя говорили, что у Лены определенно талант и, если бы она в детстве ушла в профессиональный танцевальный спорт, она бы… Но Лена не сожалела и об этом: сделанного все равно не изменить, так есть ли смысл сожалеть? И работала – упорно, методично, как она умела.

Теперь, много лет спустя после тех событий, Лена руководит собственной танцевальной студией. Она получила профильное образование в хореографии, а первое, экономическое, позволило ей организовать студию и сделать ее вполне рентабельным бизнесом. Она смеется, что благодарна первому мужу за то, что он сделал, – ведь без этого кризиса не пришло бы нынешнее счастье. Не было бы танцев, радости, удовлетворенности собственной жизнью. С новым мужем Лена тоже познакомилась благодаря танцам: он руководил строительной фирмой, с которой она заключила контракт на ремонт помещения под будущую студию. Завершая свой рассказ, она написала: «Если бы не та детская мечта о танце, не уверена, что я смогла бы выбраться. Мне было бы не за что уцепиться, не о чем мечтать, не к чему стремиться. Моя мечта снова лететь над сценой дала мне новый смысл для жизни, которую я строила на месте разрушенной старой».

Я уверена, что в мире еще много таких людей, как Лена, которые нашли свои смыслы в реализации талантов. Они не всегда бывают публичными, хотя и среди известных людей немало таких примеров. Так, солистка всемирно известной поп-рок группы Roxette, Мари Фредрикссон, 17 лет боролась с раком головного мозга. Она прошла через операцию, химиотерапию и облучение, заново училась ходить, говорить и даже держать ложку самостоятельно. Но Мари, которая с детства не мыслила себя без музыки и творчества, упорно шла к цели. Она смогла восстановиться, вернулась на сцену, записала несколько новых альбомов и ездила в гастрольные туры. Ее не стало в декабре 2019 года, но она перестала выступать только за три года до смерти.

Виктор Франкл, о котором мы уже говорили выше, писал в своих воспоминаниях: «Я убежден, что выжил отчасти и благодаря твердому намерению восстановить утраченную рукопись»[2]. Когда он попал в концлагерь, его незаконченная книга «Доктор и душа» и заметки по ней были утрачены. Но мысли, которые Франкл хотел выразить в этой книге, были для него настолько важны, что он не позволял себе пасть духом в периоды тяжелейших испытаний.

Даже если вы не гениальный писатель, художник или певец, это не значит, что дорога «Мечтать» не для вас. Далеко не всегда нас вдохновляют какие-то сверхдостижения или яркие победы.

«Хорошо, когда сразу понятно, где твой талант и куда саморазвиваться, – можете сказать вы. – А вот я никогда ничем таким не занимался, книг не писал, песни не пел и не собирался даже. Таким вот обычным людям, что, совсем дорога „Мечтать“ не подходит?» Я могла бы продолжить убеждать вас, что таланты бывают разные и для меня умение варить борщ – гораздо более труднодостижимая вещь, чем способность писать книги. Но вы мне не поверите – и зря: мой борщ я вам категорически не рекомендую, в отличие от книг. Если вы твердо уверены, что творчество – не ваша история, что ж, давайте посмотрим на ту часть дороги «Мечтать», которая вьется яркой лентой прочь, к еле различимому в тумане дальнему форпосту.

Как и в первой части этого пути, здесь большую роль играет способность человека быть открытым новому, чувствовать и проводить через себя красоту. Но есть и различия.

Путь обретения смыслов, о котором мы говорили в предыдущей главе, основан на извлечении красоты из себя. Человек реализует свои таланты, раскрывает творческие способности, создавая новое и делясь своим внутренним миром с другими. Нынешняя же дорога скорее про поглощение прекрасного, способность его замечать и впитывать, перерабатывая в опыт то, что человек получает с внешними стимулами. Может показаться странным утверждение, что любование закатами и восхищение природой способно привлечь в жизнь после кризисов новые смыслы, но это действительно одна из важных дорог. О том, как это работает, мне рассказал Миша.

Миша однажды «постучался» ко мне в личные сообщения в телеграме с вопросом, какие книги по принятию горя и проживанию потери я могла бы посоветовать. Оказалось, его брат-близнец тогда находился на пороге смерти от саркомы Юинга, онкологического заболевания костей. Несколько лет борьбы оказались безрезультатны, и вся семья проживала крайне тяжелый период прощания с близким. Терять родного человека всегда больно, а когда это вчерашний студент, у которого вся жизнь должна быть впереди, боль гораздо сильнее.

Мы с Мишей тогда поговорили, я посоветовала ему несколько подходящих книг, и с тех пор мы не теряли друг друга из виду. Сейчас он закончил учебу и специализируется в нейропсихологии, поэтому история, которую он разрешил опубликовать в этой книге, объединяет его личный путь восстановления после кризиса и его профессиональные познания в этой сфере.

«Больнее всего в тот момент было понимать, что Саша никогда не проживет те эмоции, которые мы хотели прожить с ним вместе, – писал мне Миша в одной из наших бесед. – У нас же все всегда было на двоих – комната, одежда, друзья, мысли, мечты. Случается, что близнецы, похожие внешне, очень различаются характерами и интересами – мы бывали на близнецовых тусовках и всегда удивлялись такому. Мы-то с ним были и внутри тоже одинаковые. Тем тяжелее было в Сашины последние дни, когда никакой надежды уже не оставалось. Он сам уже смирился, принял неизбежное и даже находил силы утешать всех нас, а вот я…»

Миша рассказал, что у них с братом была общая сокровенная мечта – своими глазами увидеть Японию. И не просто взять и прилететь из Петербурга на другой конец планеты, а проехать через всю нашу страну, останавливаясь в заранее выбранных ключевых точках. Ребята подростками были в Карелии и сильно впечатлились красотой природы тех мест, они в принципе любили походный быт, горы и такую активность. После того путешествия они разработали маршрут мечты – через Казань, Байкал, Владивосток, с конечной точкой в Токио. Братья разметили маршрут на огромной карте, наклеили фото красивейших уголков природы и памятников архитектуры, собрали в отдельную папку свои заметки. Дело было за малым – заработать на путешествие. И ребята совмещали учебу в институте и подработки, ведь у них была цель.

«Знаешь, Мих, где мы допустили ошибку? Надо было в той карте в списке дел писать не „заработать полмиллиона“ и „закончить вуз“, а еще и „дожить“», – Миша цитирует мне слова брата, сказанные им в один из последних дней. Туман обезболивающих ненадолго отступал, и, пока боль еще не захватила жертву снова, Саша мог общаться с близкими. «Саня всегда был на позитиве, в любых ситуациях. Он даже на смертном одре шутил так, что прибить хотелось. Пару секунд злишься, пока не вспомнишь, что вообще происходит, но этого хватало», – делился Миша своими воспоминаниями. Именно брат заставил его пообещать, что Миша все-таки доберется до Токио по тому самому их маршруту. «Я тогда и думать не мог о путешествии, мне оно вообще казалось предательством. Как это – я поеду без брата? Буду там в Байкале ноги мочить, на Фудзи любоваться – один? Но Саня был непреклонен. Пообещал являться во снах, занудно выть над ухом и требовать исполнения последней воли – отвезти его прах в Японию и там развеять. А зная брата, я был уверен, что с него станется».

Сейчас уже трудно сказать, понимал ли тогда Саша, что своим настойчивым желанием отправить брата в путешествие он возвращает его к жизни, или просто хотел хотя бы так приобщиться к мечте. Но это сработало.

Из той многомесячной поездки с остановками в разных городах и ночевками в живописных природных заповедниках Миша привез не только тысячи фотографий и тонны впечатлений, но и себя нового. Когда я спросила его, что было самым-самым в том путешествии, точкой пересборки, он надолго задумался. Я уже хотела извиниться за дурацкий вопрос – в самом деле, как можно выделить что-то одно в таком масштабном деле, – как он ответил: «Однозначно это была ночь на Ольхоне».

Ольхон – это самый крупный остров Байкала, туристический центр и при этом место древних шаманских традиций, сохраняемых и поныне. Многие едут туда, чтобы прикоснуться к тайнам этих земель, и в «маршруте мечты» братьев был этот пункт – ночевать на Ольхоне. Миша говорил, что весь путь был для него целительным, но летнее звездное небо, отражавшееся в водах Байкала, что-то в нем тогда изменило.

«Это было как озарение, ощущение сопричастности с миром. Я осознал тогда, что мы – песчинки в масштабах Вселенной, да даже в масштабах нашей планеты. Это озеро было за тысячи лет до меня и будет таким же еще тысячи лет, когда от меня не останется и следа. Прибрежные камни видели миллионы закатов и восходов, и все равно – вот я здесь, встречаю рассвет вместе с ними. Эта красота – сначала чернильная глубина неба с рассыпанными звездами, потом потрясающий восход, – все это как будто отпечаталось на мне, стерло пыль с души и раскрасило меня заново. В ту минуту я был как никогда в настоящем, „здесь и сейчас“, и был полон надежды на то, что в этом прекрасном мире есть место не только печали и горю, но и настоящему счастью».

Миша отметил, вспоминая ту ночь, что эта эмоциональная разрядка действительно изменила его состояние – довлеющая над ним тоска по брату отступила, давая место росткам умиротворения и спокойной уверенности. Он не исцелился полностью, но определенно сделал шаг к новому себе. Довершил процесс пересборки конечный этап их с братом маршрута и потрясающие воображение реалии природы, культуры и архитектуры Японии.

Саша остался там, как и наказал брату в свои последние дни. Миша вернулся на родину совсем другим. Он говорит, что в путешествии много думал о том, зачем мы приходим в этот мир, каково предназначение каждого из нас и как его обрести, если ни в чем пока не уверен. Он считает, что причиной таких изменений стала не столько сама цель – отвезти брата к месту его упокоения, – сколько пройденный путь. А также все то, что он увидел, впитал на этом пути: возрождающаяся к новым жизненным циклам природа, вечная красота мира вокруг нас и гармония тех творений рук человеческих, которые наши предки оставили после себя. Он пока не нашел ответы на все свои вопросы, но его дорога только начинается.

А мы вновь вернемся к путеводному камню и познакомимся с последним из трех путей обретения смыслов – дорогой «Думать».

– Лёша, я давно у тебя хотела спросить, но все как-то не с руки было. А тут, если уж речь зашла об этом, все же спрошу. Как так получается, что ты счастлив?

Я сидела на краешке его кровати, потому что интернат у нас старый, планировка комнат такова, что не везде можно поставить дополнительный стул. А выйти в холл Лёша не мог – он даже сидеть не мог, только лежал. Всю жизнь, с самого рождения. Я звала его по имени и на «ты», потому что ему так нравилось. Интернат был его домом, другого у него и не было никогда, и за многие годы все те, кто был рядом, становятся почти семьей. Вот и Лёша, если вдруг обратиться к нему по имени-отчеству, вполне мог обидеться или встревожиться: «домашние» же так не разговаривают.

В ответ на мой вопрос он посмотрел на меня с долей недоумения и даже жалости и сказал:

– А я не знаю, как бывает по-другому. Вот я вижу, что вы все ходите, двигаетесь, но это как в телевизоре – сам я не знаю, как это было бы. Как море или горы – тоже только по телевизору видел. А раз все равно мне этого никогда не получить, так смысл расстраиваться? Я уж тогда выбираю радоваться.

Эти его слова произвели на меня тогда неизгладимое впечатление. Не то чтобы я не понимала, что мы сами во многом определяем свою жизнь через свое отношение к происходящему, но одно дело – абстрактное знание, и совсем другое – живой тому пример.

Лёша был детдомовским отказником. Мать оставила его в доме малютки: он родился раньше срока, а выживаемость недоношенных детей с ДЦП и пороками сердца в 70-х годах была крайне низкой. Но, видимо, воля к жизни у этого крошечного ребенка была так велика, что он выжил вопреки всему. После детского дома для детей с отклонениями в умственном развитии он попал в ПНИ – психоневрологический интернат. Отклонений там почти и не было – скорее последствия дефектов раннего развития, ведь с ним в первые годы его жизни почти не занимались. После дома малютки в те годы, особенно если ребенок рождался с ограниченными возможностями здоровья, очень вероятна была педагогическая запущенность.

Когда я впервые его увидела, только придя в свое отделение совсем молодым врачом, была поражена. Физическое истощение, тяжелейшие неврологические проблемы – ДЦП, тетрапарез и контрактуры, когда руки и ноги не двигаются и из-за этого постепенно скручиваются, застывают в определенном положении, обычно сгибательном. И при этом – неиссякаемый позитив и воля к жизни. Интеллект у Лёши был нарушен незначительно: он все понимал, знал всех сотрудников по именам, неплохо говорил. Речь была не слишком разборчива, но говорил он «все по делу».

 И вот представьте: живет человек, запертый в беспомощном, обездвиженном теле, нуждается в постоянном уходе. И все равно оптимист. Он никогда себя не жалел, прожил полноценную жизнь и умер в 53 года, хотя должен был умереть в первые месяцы. Кто-то возразит: разве же можно счесть такую жизнь полноценной?

Последняя часть пути обретения счастьестойкости – самая непростая и для идущего, и для того, кто пытается показать ее другим. До ближнего форпоста человек шел, осознанно выбрав свое отношение к случившемуся с ним, а вот дорога до форпоста дальнего пропускает не каждого. Не потому, что кто-то лучше других, нет. А потому, что шагнуть на нее – внутренний подвиг, на который способен не каждый человек. Или, по крайней мере, способен не сразу.

Это происходит, когда человек, переживший трагедию или серьезный кризис, решает отыскать для себя ценность в произошедшем. Найти в последствиях личного апокалипсиса светлую часть, которая запустила глубокие изменения к лучшему. И в этом решении – основная трудность.

Иногда человек, перенесший тяжелый кризис, чаще всего утрату близкого, запрещает себе даже смотреть на эту часть дороги «Думать». Ему кажется, что попытка извлечь ценность из случившегося – будь то новый опыт, возможности для роста – самое настоящее предательство по отношению к тому, кого больше нет. Как будто, если увидеть, какие изменения к лучшему произошли в жизни потом, «после», это будет равносильно признанию: «Как хорошо, что тебя не стало, видишь, какой я теперь молодец». Или, что еще хуже, даст мирозданию сигнал: «Смотри, как я умею обращать трагедию в опыт и рост. Не хочешь повторить? Отними у меня еще кого-нибудь важного, кого я люблю!»

Но это в нас говорит неутихшая боль. Если человек ощущает подобное, высока вероятность, что его горе еще живо, оно грызет душу изнутри. И тогда ему действительно еще рано шагать по этой дороге – она ему не откроется, спрячет уходящую вдаль тропу за плотным туманом безвременья. Так было когда-то со Светланой, читательницей моего блога. Три года назад она написала под одним из постов, где я как раз говорила о том, что в любой ситуации можно найти зерно смысла, ценности и опыта, гневный комментарий. Мол, как вы можете такое писать, у меня ребенок умер недавно, а я должна найти смысл в том, что его не стало? Вам бы сначала пережить такое, а потом советовать!

Я тогда действительно ничего не смогла ей возразить, да и ни к чему это было: такая свежая, горячая, яростная боль слышалась за ее словами, что любое взаимодействие грозило сделать только хуже. Я выразила сочувствие и надежду, что горе со временем хоть немного утихнет, а рана затянется. И каково же было мое удивление, когда именно Светлана стала одной из тех, кто откликнулся на мою просьбу в блоге, когда я просила поделиться своими историями проживания потерь для этой книги.

Время действительно сгладило остроту эмоций, и Светлана могла говорить, не падая в океан горя, как было раньше. Она рассказала, что ее шестилетняя дочь погибла, утонув в реке. Это была неглубокая речка, и летом, чуть только становилось тепло, местная ребятня с утра до вечера пропадала на песчаных берегах. Дочку одну туда Светлана не пускала, только с кем-то из взрослых. Тем более что они с семьей на все лето приезжали жить к родителям и дома всегда кто-то был. Вот и в тот день Маша ушла на речку вместе с дедом, поэтому, когда в дом влетел испуганный соседский мальчишка с криками «Теть Свет, беда!», Светлана в первую секунду подумала, что ее отцу стало плохо. Жара, возраст, сердце больное… И даже услышав сбивчивое «Маша… там, на речке…», не поверила в то, что случилось самое страшное. Но стремглав побежала к берегу.

Маша лежала на песке, очень бледная под ярким июньским солнцем, и не дышала. Кто-то из оказавшихся рядом взрослых пытался проводить реанимационные мероприятия, другие звонили в скорую, дети испуганной стайкой толпились поодаль. «Все это я отчетливо помню и сейчас, как наяву. Никогда не забуду, наверное, Машины широко открытые глаза, в которых отражалось солнце, – писала она о случившемся. – Это потом, когда врачи приехали, продолжили ее откачивать, вводили что-то, все стало смазываться в памяти. Я уже ощущала, чуяла сердцем, что девочки моей больше нет, но еще не верила умом. И только когда кто-то из медиков сказал „Все, время“, из меня будто выпустили весь воздух. И мир умер».

Много позже она узнает, что все решили доли секунды. Дедушка Маши отвлекся на мгновение и не заметил, как девочка, плескавшаяся в речке вместе с другими ребятами, ушла под воду. Ошибочно думать, что тонущий человек кричит, просит помощи, – такую картинку рисует нам кинематограф для большей драматичности событий. На деле же тот, кто потерял опору на дно и запаниковал, кого утаскивает течением, не может крикнуть – не хватает воздуха. Он изо всех сил пытается вдохнуть, выбраться из-под воды. Молча.

За гвалтом и брызгами купающихся дедушка Маши не сразу разглядел, что головы внучки в синей панамке не видно среди детей. Да, он тут же кинулся к берегу, стал звать ее, и все те, кто был рядом, пытались помочь. Но к моменту, когда кто-то из взрослых, побежавших вниз по течению, увидел на воде Машу, было уже поздно.

Мне трудно даже представить ту глубину боли, которую испытывает мать, держа на руках погибшего ребенка. То бескрайнее горе, в котором она изо дня в день задыхается потом. Отчаяние, непонимание, зачем вообще теперь жить, а главное как. И, конечно, ни о каком поиске опыта, пути для глубинных изменений не может быть и речи в этот первый, острый период.

Важно помнить, что каждый человек проживает горе по-своему, идет своими дорогами и в своем темпе. И даже в похожих ситуациях утраты у разных людей может быть разная скорость восстановления. Это нормально, и никогда не следует торопить другого, призывая его поскорее освоить все инструменты помощи, починить себя и снова стать прежним. Прежним он не станет никогда, а в попытке бежать быстрее, чем способен, может и вовсе сбиться с пути, потеряться в своем сером скорбном безвременье.

Но в то же время нужно бережно показать человеку возможные дороги. Не заставлять идти, если в его сердце пока нет на это ресурса, но подсветить то, что он не видит сам, погруженный в горе. Светлана говорила так: «Я тогда очень разозлилась на вас из-за того поста. И это была первая по-настоящему сильная эмоция за несколько месяцев, пускай и негативная. Как смеет эта женщина, думала я, рассказывать мне, что в Машиной смерти я могу найти какой-то смысл, обрести опыт – и что там еще она предлагает! Но, как ни странно, эта мысль надолго засела в моей голове: что даже в трагедии можно увидеть зерно будущего».

Сначала размышления об этом вызывали у Светланы только гнев, затем появился задумчивый интерес. И сейчас, через три года после тех событий, она может уверенно сказать, что да, так и есть. Смерть Маши не перестала быть огромной трагедией для всей семьи, но она же стала катализатором для глубинной трансформации.

Когда Светлана рассказала свою историю для этой книги, она отдельно попросила включить ее в главу про поиск ценности случившегося. Отчасти из-за того, что сама когда-то горячо отрицала даже возможность эту ценность найти, а отчасти потому, что ей удалось очень четко сформулировать для себя, что с ней произошло из-за этой утраты.

Светлана говорит об этом так: «Я много думала над этим в тот период, понимая, что мысли скачут и никак не складываются в целое. Тогда я стала вести что-то вроде дневника, писала просто по странице каждый день обо всем на свете. Что чувствую, думаю, какие события случались. Это помогало держаться, но потом я заметила, что и мысли мои стали четче, появилась ясность в голове. Благодаря записям мне удалось выстроить три основных сферы, где я изменилась из-за случившегося».

Первая зона, в которой Светлана ощутила изменения, – самовосприятие. «Я стала относиться к себе по-другому. Поняла, что во мне есть большая внутренняя сила, жизнестойкость, крепкость. Я не сломалась и до сих пор не очень понимаю, как это все тогда пережила. Но знаю, что пережила и выстояла, и это добавляет мне уважения к себе и своим возможностям. Раньше, помнится, я постоянно переживала, волновалась: что, если увольнение? а вдруг дефолт, кризис, ядерная война? Теперь я знаю, что у меня есть силы пережить все что угодно – ну, разве что, ядерная война под вопросом», – шутила Светлана, рассказывая о своих изменениях. Ее спокойная сила чувствуется даже на расстоянии – так бывает, когда видишь крепкое, раскидистое дерево вдали и знаешь, что корни его уходят глубоко в землю, а крона выдержит любую бурю.

Эта новая уверенность и сила составили ядро зарождающихся метаморфоз. Следующей сферой, в которой Светлана заметила перемены, была ее собственная личность. После всего пережитого она стала гораздо эмпатичнее к другим людям, более мягкой и мудрой в общении. «Помню, однажды в магазине стояла в очереди к кассе и поймала на себе взгляд девушки. Такой, знаете, презрительно-брезгливый, как мы на таракана смотрим. Это были первые недели после того, как Маши не стало, мне очень плохо было, сил не хватало ни на что. Даже за собой следить с трудом удавалось. Ну я и выскочила в тот день за продуктами как была – грязные волосы в пучке, несвежая одежда, серое, опухшее от слез лицо. На сильно выпивающую женщину была похожа, наверное. Я тогда обиделась на этот взгляд – мол, посмотрела бы я на тебя, красавица, в такой ситуации! А позже, когда стало легче, вспомнила тот день и подумала: а ведь та девушка ничего не знала. Просто сделала неверный вывод на основе того, что видела, и своих домыслов. И как током прошибло: а сколько раз я делала так же и не замечала? Придумывала себе что-то про человека, а оказывалось-то все по-другому… Теперь стараюсь сначала разобраться в ситуации, если меня это касается, и просто не делать скоропалительных выводов там, где я случайный прохожий». Светлана стала больше задумываться об универсальных истинах, видеть мир в полутонах и оттенках, и причиной этого считает собственную трансформацию. Пускай и в результате крайне болезненной потери.

И, наконец, третье изменение, которое она отметила, – это рост возможностей. Когда человек пытается справиться с кризисом, он ищет внешние ресурсы – в близких людях, занятиях, поддержке сообществ. Или ресурсы внутренние – духовность, поиск ответов на экзистенциальные вопросы. Все это требует от человека усилий, но и дает свои результаты. Светлана говорила, что стала гораздо ближе с родителями, они вместе проживали потерю дочери и внучки. Горе сблизило их с мужем – хотя оно же может и разделить людей, в их семье этого не случилось. Светлана, как и многие из тех, про кого я рассказывала в предыдущих главах, заполняла образовавшуюся пустоту всеми смыслами, до которых могла дотянуться, – и заботой о близких, и возвращением к некогда любимому рукоделию, – заплетая свои дороги в один крепкий путь.

О синтезе путей мы поговорим дальше, в следующей главе, и в завершение этой я хочу пожелать вам не бояться. Посмотреть на случившееся спустя время, увидеть, что изменилось к лучшему в вас и вокруг вас из-за этой потери, – не значит предать память или навлечь беду. Это значит, что вы смогли пройти далеко по дорогам безвременья, вы меняетесь и растете – и это прекрасно. Если же вы пока видите лишь серый туман, застилающий все вокруг, не отчаивайтесь. Вам требуется покой, равновесие и время – хотя бы для того, чтобы дочитать эту книгу до конца.

В пирожковой было неожиданно уютно. Современная кофемашина подмигивала половичкам времен СССР на полу, молочные бидоны, украшающие полки, прекрасно сочетались с модными стульями. Я ждала своего собеседника и думала, что это место, соединившее в себе эпохи, идеально подходит для нашей встречи.

С Андреем мы познакомились на его авторской телепередаче «Под абажуром», куда меня пригласили поговорить про деменцию и сложности ухода за такими больными. Незадолго до этого вышла моя книга «Растворяющиеся люди», посвященная этой теме, а у Андрея оказался личный опыт такого ухода. Мы записали прекрасный выпуск, его можно посмотреть, перейдя по QR-коду.

И вот теперь, несколько месяцев спустя, о встрече попросила уже я.

Десять лет в одном доме с угасающей от деменции матерью, семь из которых – постоянный тяжелейший физически уход «в одни руки», могут сломать кого угодно, и я не раз видела такие семьи. В них ухаживающий истощается, бледнеет, становится прозрачной тенью себя, а иногда и умирает по-настоящему, опустошив резервы и не найдя выход из своего вечного безвременья. Но Андрею удалось не только не сломаться, остаться мужем, отцом, востребованным журналистом, но и сохранить интерес к жизни и глубокое восхищение ею. Я понимала, что он сумел сплести в одну прочную путеводную нить все те дороги, о которых мы с вами говорили здесь раньше, и хотела, чтобы он поделился со мной своим опытом. С его согласия я публикую здесь его историю без изменения имен и событий – это чистая правда тяжелого, но трансформирующего опыта.

«Я любил ее больше всех на свете, хоть и почти не помню в детстве, юности», – задолго до нашего знакомства писал Андрей о матери в одном из своих постов в социальной сети. Мама была врачом, как и отец, и бабушка, но с отцом они не виделись с раннего детства, после развода родителей. Маленький Андрей жил с бабушкой и дедом – мама много работала, поздно приходила домой, временами и вовсе почти пропадала. Пыталась устроить свою личную жизнь, но всегда безуспешно. Яркая, красивая, искрящаяся любовью для других, она редко находила время для сына. И хотя бабушка с дедушкой окружили его теплом и заботой, мамы – родной, уютной, принадлежащей только ему – никогда не хватало.

Шли годы, осталась позади учеба в школе и в институте, Андрей женился и после рождения первенца съехал с семьей в съемную квартиру. Дедушка к тому времени уже умер, и мама с бабушкой остались вдвоем. Мама тогда еще работала, но вскоре стала выпивать. Сначала изредка, «по праздникам», потом все чаще, вечерами, запираясь в комнате. Это страшно – видеть, как близкий человек уходит в туман алкоголизма, и не иметь возможности его удержать. А удержать не удается никогда, если только человек сам не ищет помощи, но это случается очень редко. Зачем нужна ему такая «помощь», которая уведет от блаженного забвения, пускай и иллюзорного? Да, назавтра будет только хуже, тоска и горечь будут сильнее – но тут, в моменте спасительного алкогольного опьянения, человек забывает о своей боли.

У Тани, матери Андрея (она просила сына и внуков называть ее по имени, никаких «бабушка», и мы исполним ее желание и в книге), болела жизнь. Несостоявшаяся женская судьба, уходящая с годами яркая солнечная красота, а с нею и восхищенные взгляды мужчин, их интерес и внимание. А больше опереться было и не на что. Так иногда случается с очень красивыми женщинами: старение воспринимается как тяжелейшая утрата, и не все выходят из этого кризиса в принятие. Таня не смогла, и близким оставалось беспомощно смотреть, как она находит спасение в алкоголе. А потом случилось самое страшное.

Умерла бабушка Андрея, и через полгода у Тани случился инсульт. После него она стала быстро уходить в деменцию, пришлось установить группу инвалидности и съехаться в одну квартиру: Андрей с женой и тремя детьми и Таня, нуждавшаяся в постоянном уходе. Как еще один ребенок, только взрослый. Об этом периоде Андрей рассказывал так:

«После инсульта она сперва затихла, почти не говорила, отказалась от телевизора, радио, чтения. А потом будто свет погас в ней совсем, лицо скорчилось в гримасу отвращения, остро прочертились злые морщины.

– Таня, пора! Вставай, идем мыться!

Вхожу утром в ее комнату, в нос шибает привычный душный запах мочи. Это и есть теперь запах моей мамы. Она ненавидит подгузники, рвет их в клочья. Полная смена белья. Мои движения короткие, отточенные годами. Мокрое одеяло, простынь, одежду, клеенку и маму в охапку – и в ванную. Полоскать, в стиралку, Таню намылить. Она воет на все голоса:

– Сволочь! Сука! Гестапо!

Это про меня. Мыться она не любит. Вообще, она считает меня то слугой, то отцом, то не пойми кем. Про сына не вспоминает, разве что изредка и чаще под другими именами. Пока она одевается, нужно быстро успеть помыть и проветрить ее комнату, накрыть завтрак. Одна из побочек деменции – бесчувственность к сытости. Если не опекать Таню на кухне, она будет есть все, что найдет, пока не рухнет от переедания. Так уже было пару раз по моей оплошности. Она жадно, бессмысленно ест, мутно глядя стеклянными глазами из-под набрякших век в какие-то свои миры. Доев, медленно, подволакивая правую ногу, идет к себе, матерясь и проклиная меня за то, что больше не даю ей еды. Она уходит в комнату, оттуда снова слышны проклятия:

– Чтоб ты сдох!»

Трудно представить, что испытывает сын, слыша от матери такие ранящие до самых глубин души слова. Даже понимание, что в Тане говорила болезнь, не слишком облегчало эту боль – проклятия и оскорбления снова и снова ударяли по маленькому Андрею внутри взрослого человека. Он все еще ждал свою родную, любимую маму – безнадежно, но преданно. И при этом никуда не девался физический, бытовой уход изо дня в день, из месяца в месяц.

Но именно в этом изматывающем уходе и была первая из дорог Андрея, которая впоследствии станет основой на пути к восстановлению и возвращению в жизнь. Сначала этот уход был для него обязанностью, долгом взрослого сына, потом – попыткой дать внутреннему ребенку маму, которой у него не было, пусть даже такую. Андрей и сам не уверен, становилось ему в тот период лучше или только хуже, но… Прошлого уже не изменить, мы можем лишь оглянуться назад и принять то, что с нами было, как данность.

В какой-то момент Андрей понял, что задыхается, погибает на этом пути. Он сознательно старался оградить жену и детей от ухода за Таней. Отчасти – из любви и желания защитить их от такого стресса, отчасти – из потребности выполнять возложенный им на себя долг. Но такой уход «в одни руки», да еще совмещенный с удаленной работой из дома, привел к почти полному погружению в эту травмирующую реальность. В ней остался лишь рабочий кабинет и требующая неустанной заботы мать. Больше ничего.

Андрей вспоминает это время как период изоляции, дистанцирования даже от самых близких. Он почти не проводил время с детьми, мало общался с супругой и совсем избегал друзей. В тот период он, будучи раненым сам, часто ранил близких, словно это могло уменьшить его боль.

«Как-то сын спросил:

– Пап, ты нас еще любишь?

А я рявкнул:

– Дайте хоть минуту тишины!

Видел, как он сжался, но не смог подойти – будто, если обниму, рухну сам. Потом подслушал, как дети шептались:

– Папа всегда злой…

Стыдно сейчас… Но тогда я просто не умел иначе».

Сценарий прошлого грозил закольцеваться: мать была недоступна для него маленького, занимаясь собой, а теперь и Андрей становился недоступен для близких, занимаясь только ею. И вот там, на самом дне вязкого, мутного болота, где он тогда находился, он вдруг понял, что ему нужно что-то еще. Свет, воздух… Общение? Дело?

Тогда и родилась, а потом и успешно воплотилась идея телепередачи «Под абажуром», куда Андрей стал приглашать интересных ему и зрителям гостей. Он говорит, что первые месяцы дались тяжело: приходилось буквально заставлять себя выходить, созваниваться, организовывать и согласовывать… Но с каждым разом сил становилось больше, отдача от проекта и интерес зрителей вдохновляли идти дальше. И этот участок дороги «Мечтать», который он вплел в свою дорогу «Делать», сбалансировал ее и выровнял путь. Помните, в четвертой главе мы говорили о ловушке чрезмерного погружения в заботу о другом? В случае Андрея именно творческий проект вывел его из опасной зоны. Даже в самые трудные дни он находил в себе силы вести передачу. Каждый новый гость – бизнесмен, врач, ученый – становился для него не просто собеседником, а своеобразным проводником в мир, где боль отступала перед мыслью, творчеством, диалогом. Так дорога «Мечтать» превратилась в мост между двумя его реальностями: той, где он был сыном, запертым в четырех стенах с безумной матерью, и той, где он оставался Андреем – талантливым журналистом, умеющим слушать людей и говорить о важном. А значит, вела его к новому себе, к тому, кем он стал и остается по сей день.

Дорога «Думать» присоединилась позже, когда творческая самореализация дала ему время выдохнуть и силы посмотреть на то, что происходит в его жизни. «„Столько хороших людей умирает, а Таня живет. Почему?“ – однажды буднично невзначай спросил сын», – рассказывал об этом переломном моменте Андрей. «Меня тогда потрясла эта мысль. И то, что он сказал это вслух. Я понял тогда, что больше всего боюсь ее смерти. Она уйдет непрощенная мной, уйдет однажды непоправимо».

В этот момент в нем начало просыпаться осознание необходимости прощения и принятия, а еще – твердая уверенность в том, что происходящее имеет свой глубинный смысл. Что все эти испытания – не только боль и страдания для него, но и фундамент для изменений самой сердцевины личности. Он осознал, что надо быть терпимее, ценить жизнь, любить и оставаться любимым, становиться опорой и верным другом подрастающим детям – и не повторить тот страшный сценарий далекого родителя, в который сыграли его собственные мама и папа. Это только самые первые кубики смыслов, которые Андрей отыскал для себя в страданиях, перенесенных за годы изматывающего ухода.

«О таком непросто говорить, – смеется он за чашкой чая в уютной пирожковой, где мы встретились тем весенним утром. – Сидим тут с тобой – журналист и писатель, а слов для того, в чем конкретно я изменился, подобрать толком не можем». И это почти правда: мы перекидываем друг другу мячики смыслов, пытаясь обернуть словами то, что понимаем о произошедшем. И все равно их не хватает, потому что трансформация человека, прошедшего глубокий, разрушающий до основания кризис, сродни рождению его заново. А чудо появления на свет тоже трудно описать словами.

Но оно случилось, это рождение. Через синтез трех путей, по которым Андрей шел не одновременно, но вплетая последующие к первым. И, что еще важнее, через гармонизацию, выравнивание этих путей. Если вы когда-нибудь пробовали заплетать косичку-колосок себе или кому-то другому, вы поймете, что я имею в виду. Невозможно получить прочную косу, если одна прядь толстая, другая средняя, а третья – вообще как шнурочек из трех волосков. Все рассыпется или будет кривым и неровным. Так и с синтезом дорог.

– Чтобы идти по дороге «Мечтать», мне пришлось забрать часть времени и энергии из дороги «Делать», – говорит Андрей, задумчиво крутя в руках чашку. Чая в ней давно не осталось: мы проговорили несколько часов. – Я смог отпустить ее, делать для матери только то, что необходимо, сохраняя себя. Оказалось, я вполне могу уйти на 2–3 часа из дома. К тому же она становилась тогда все слабее, больше лежала. Когда убрать надо только в кровати, это чуть легче.

– А про интернат или частный пансионат вы с семьей никогда не думали? – спрашиваю я.

– Почему-то даже и мысли такой не возникало, – отвечает Андрей. – Когда я за ней ухаживал, очень остро ощущал, что любовь может быть ранящей, болезненной и невзаимной, но она все равно остается любовью. Казалось, отдать ее в посторонний уход – это все равно что сознаться в нелюбви. Эта дорога «Делать» меня чуть не убила, но она же и дала исцеление внутреннему ребенку.

– А две другие дороги – что они дали?

– На пути «Мечтать» я учился диалогу с другими людьми, гостями передачи, а через это – и с самим собой. Дорога «Думать» дала понять, что прощение начинается с признания своей боли и слабости, права на чувства и на саму жизнь. А значит, и принятия ответственности за свою жизнь на самого себя.

Тани не стало несколько лет назад, и сейчас, оглядываясь в прошлое, Андрей с уверенностью говорит, что это испытание было важной частью его собственного роста как личности. «Правда, я бы с радостью без такого опыта обошелся, – шутит он и добавляет: – Но там, наверху, однозначно виднее. Значит, таким был мой путь, и я за него благодарен».

Если вы сейчас проходите этап соединения ваших собственных путей, подумайте: все ли три дороги у вас равны, или какая-то из них доминирует? И если они не равнозначны, то безопасно ли это для вас, не тяготит ли? Или, быть может, какая-то из дорог остается незамеченной вами?

Вам необязательно через силу стараться непременно выровнять все дороги сразу, в нашей истории перфекционизм – лишний багаж. Но окинуть взглядом и уже пройденный участок, и еще только намечающийся будет очень полезно.

Это позволит понять, есть ли там ловушки и перекосы. А про инструменты, которые помогут выстроить дом для нового себя, мы поговорим во второй части. Листайте дальше – она уже за следующим поворотом.

– Я себе тогда сказала: «Ира, ты вообще клинический психолог или кто? Вспоминай давай уровни работы с телом, которые ты в практике с клиентами применяешь, и вперед!» Сработало отлично.

Ирина, моя читательница, хорошо знала, как важно научиться выстраивать работу тела так, чтобы оно оставалось верным другом долгие годы. В конце концов, именно тело – то единственное, с чем мы приходим в этот мир и с чем из него уходим. Но даже она не сразу заметила, что отодвинула заботу о себе на задворки жизни, и это едва не стало фатальной ошибкой.

Ирина долго ухаживала за мужем с неизлечимым онкологическим заболеванием. Он умирал у нее на руках, и последствия этой потери она проживала очень непросто. «Сначала мне казалось, что я в норме. Ну, устаю больше обычного, сплю плохо. Но ведь я только что похоронила мужа, мы тридцать лет душа в душу прожили… Нормально – не хотеть есть, не иметь сил даже на бытовые дела, думала я. А потом все посыпалось как-то сразу и резко, – говорила Ирина. – Однажды я просто отключилась за рулем. Потеряла сознание и улетела в кювет, по счастью никого не сбив. Машину только изрядно помяла, но обошлось без травм. В больнице обследовали и сказали, что у меня физическое истощение, дефицит веса, анемия и другие проблемы со здоровьем. А я и не замечала ничего. Потом уже только поняла, что так психика защищалась от боли, отключая чувствование на всех уровнях».

Так бывает: тело кричит о помощи, когда мы уже не можем его игнорировать. Мы не думаем о нем, как не думаем о фундаменте дома, пока грунтовые воды не размоют опоры и в стенах не пойдут трещины. Так же и тело терпеливо и молчаливо, пока стресс и переживания не нарушат его работу. И даже тогда мы часто его не слышим и потому пропускаем сигналы о неполадках.

Авария встряхнула Ирину. Она говорит, что остро осознала хрупкость своей собственной жизни и то, как близко была к тому, чтобы не только себя погубить, но и кого-то другого. Это стало поворотной точкой. Ее личное пепельное безвременье к тому моменту уже закончилось – но новая жизнь казалась шаткой. Ей стало ясно: нужно выстроить не просто привычки, а прочную внутреннюю структуру. Дом, в котором можно не выживать – жить. Дышать полной грудью, радоваться, а не прятаться. А какой же дом без кирпичиков? Нет, бывало, конечно, что дома строили из соломы или из веток, но потом первым же ветром все сдувало. Никакой стойкости, правда? Поэтому в этой части книги мы начнем возводить прочный дом для нашей души, где каждая глава – кирпичик устойчивости на долгие годы. И начнем мы с фундамента, то есть тела.

Самый первый, базовый слой работы с ним – это физиологический минимум. То, что сможет удержать его в рабочем режиме, чтобы в буквальном смысле не слететь с дороги, как произошло с Ириной. На этом уровне главное – обеспечить телу хотя бы основные потребности, такие как сон, еда и движение. Речь не идет о безудержном ЗОЖе или о перфекционизме в достижении идеального питания, восьмичасового сна или ежедневных тренировках. На это у вас, скорее всего, просто не хватит энергии. Речь о том, чтобы маленькими шагами двигаться к восполнению этих очень важных для организма дефицитов.

«Первым делом я занялась сном, – говорит Ирина о пути восстановления тела. – Дефицит сна повышает уровень стрессовых гормонов, нарушает работу мозга и вообще очень вреден для тела. У меня были трудности с засыпанием, качество сна было плохое – я часто просыпалась среди ночи и долго не могла уснуть. Любой шум на улице сразу выдергивал меня из сна. Тогда я заказала в спальню шторы блэкаут, стала спать с открытым окном, чтобы было свежо и прохладно, и подобрала подходящие мне беруши. Сон стал налаживаться, а добавление ритуалов – ванна с лавандовым маслом и спокойная музыка, а не новостные каналы вечером, совсем поправили дело».

Пищевые дефициты и нехватку железа Ирина восполняла с врачом. Но она отмечает, что в целом стала следить за питанием, не пропускала приемы пищи и довольно скоро вернулась к своему обычному весу. «Мы же заправляем машину до того, как она израсходует весь бензин и заглохнет посреди дороги? Вот и я сначала напоминала себе, что надо поесть, выбирала любимые продукты и блюда. А когда поняла, что вещи больше не висят на мне как на вешалке, сказала себе спасибо за эту заботу».

«С движением было сложнее: тело как будто закостенело в своем нежелании шевелиться, но я понимала, что без этого мне будет сложнее идти дальше, – вспоминает Ирина про последний сектор базового уровня. – Я начала с потягиваний утром после пробуждения – ни о какой активной зарядке тогда и речи идти не могло. Потом заметила, что растяжка вошла в привычку, стало хотеться большего. Надо двигаться понемногу – прогулка после работы в хорошую погоду, лишний раз выйти в магазин за молоком. Все это – тоже важные сигналы телу, что оно живое».

Не всегда люди реагируют на стресс отсутствием аппетита, бессонницей и апатией. Мы все разные, наши телесные реакции тоже могут отличаться, и это нормально. Если вы, восстанавливаясь после травмирующих обстоятельств, наоборот, «впадаете в спячку» – спите по 12–16 часов, но все равно просыпаетесь уставшим – или замечаете, что стали есть больше обычного, – не паникуйте. Это не «слабость воли» или провал дисциплины. Возможно, так ваше тело пытается сказать: «Мне страшно, мне тяжело, позаботься обо мне».

Если обстоятельства позволяют хотя бы ненадолго отпустить вожжи, залечь в берлогу – пусть даже на пару дней, – это может быть полезно. Если нет – попробуйте искать опоры в мелочах. Например:

• Какое время пробуждения дается легче?

• Можно ли сделать утро приятнее – пусть даже просто запахом любимого кофе?

• Когда хочется есть – это точно голод? Или тревога, которую вы пытаетесь успокоить едой?

Эти вопросы – не для осуждения, а для того, чтобы научиться слышать себя. И если не получается в одиночку – нет ничего страшного в том, чтобы пригласить «переводчика» в виде врача или психолога. Это тоже форма заботы о себе.

Следующий уровень работы с телом – заземление. Оно нужно, чтобы вернуть контакт с «здесь и сейчас», вернуть себя в настоящее, когда ум уносит нас в травмирующее прошлое или в тревожное будущее. Заземление помогает вспомнить, что тело – единственное, что реально в мире, который кажется таким зыбким. Можно использовать два подхода: от ума к телу, или от тела к уму. Отслеживайте и запоминайте ощущения в теле, которые могут возникать как отклик на чтение этой главы дальше, про описание различных практик.

Техники «от ума к телу» основаны на том, чтобы с помощью разума возвращать себе осознание телесности:

• Практика «5–4–3–2–1»: в моменты рассоединения с телом нужно переключаться на то, чтобы назвать 5 любых предметов, увиденных рядом (стол, цветок, кошка и т. д.), затем назвать 4 услышанных звука (птицы за окном, шелест ткани блузки), 3 касания (даже если вы находитесь в одиночестве, спина касается стула, ваших ног касается ткань брюк или юбки и так далее). Следом нужно уловить и назвать 2 запаха (хлебной корочки, нагретого солнцем деревянного стола) и 1 вкус. Попробуйте сделать это прямо сейчас – и отметите, как проясняется в голове, снижается тревожность, а главное, вы телом ощущаете состояние «я здесь». Необязательно застывать на месте, напряженно оценивая пространство, – можно двигаться в поисках этих стимулов, включаясь в детективную игру с самим собой. Важно: если у вас из-за особенностей здоровья нет, например, обоняния или выпало какое-то другое чувство, его можно заменить на то же количество ощущения температуры. Дотроньтесь до холодного оконного стекла или горячей батареи и назовите свои ощущения.

• Сканирование тела – еще одна техника «от ума к телу». Примите спокойное расслабленное положение лежа или сидя, закройте глаза и мысленно пройдитесь по телу от макушки до пят, замечая, где в теле есть напряжение, или тепло, или онемение. Важно не давать оценку своему состоянию – «Я вся зажата, какой кошмар, я никогда с этим не справлюсь!», – достаточно просто наблюдать свое состояние и по возможности помочь себе расслабить зажатые мышцы.

Техники «от тела к уму», напротив, действуют непосредственно на рецепторы. Например, можно окунуть руки в холодную воду на 10 секунд, а затем сконцентрироваться на покалывании в них. Это фокусирует нас на реальности через телесные ощущения.

Ирина говорит, что ей лучше всего помогало сочетание практики сканирования тела и тактильных ощущений при массаже. Для этого она ходила в соседний с домом торговый центр на массажное кресло популярной фирмы. «Я старалась не просто лежать там свои 5–10 оплаченных минут, а сосредотачиваться на ощущениях в теле, на том, как боль в мышцах сменяется теплом, а потом расслаблением. И с каждым разом после таких сеансов я чувствовала себя все более живой».

Третий слой – ресурсный, про мягкое наполнение и расслабление. Цель его – дать телу понять, что оно в безопасности и таким образом снизить уровень стресса. Прекрасно работают следующие практики:

• Теплая ванна с ароматной солью или маслами, а если такой возможности нет, горячий душ тоже подойдет.

• Дыхание по квадрату. Чаще всего используют дыхание на 4 счета. Сделайте вдох, считая про себя до четырех, затем задержите дыхание еще на 4 счета, после чего следует спокойный выдох за 4 счета и снова такая же задержка дыхания. Считать можно до 5, 6 или другого комфортного периода – главное, чтобы у вас получилась одинаковая продолжительность вдохов, пауз и выдохов. Изменение баланса кислорода и углекислого газа при таком дыхании снижает тревожность и способствует расслаблению. Если непривычно и трудно разобраться, как правильно дышать, можно установить на телефон одно из многочисленных бесплатных приложений для дыхательных практик из магазина программ вашего смартфона.

• Если пауза после выдоха некомфортна, можно использовать дыхание «4–7–8». В этой методике вдох длится 4 секунды, затем задерживается дыхание на 7 секунд, а потом – спокойный выдох в течение 8 секунд. Такое соотношение фаз дыхания нормализует биоритмы головного мозга и снижает тревожность. Попробуйте сделать три цикла дыхания прямо сейчас. Заметили, как замедляется пульс? Тело реагирует мгновенно, расслабляя мышцы и успокаиваясь.

• Для наполнения тела чувством безопасности можно добавить «уютные» стимулы. Зажгите ароматизированные свечи или аромалампу с запахом ванили, хвойных деревьев – важно, чтобы вам они нравились; выключите верхний свет и оставьте приятный полумрак. Укутайтесь в мягкие ткани – плед или приятный телу свитер, включите любимую спокойную музыку. Все это – элементы выстраивания телесной безопасности и расслабления.

В некоторых случаях телу нужно не расслабление, а, наоборот, вывод напряжения, сброс накопившихся эмоций. Вы почувствуете свой вариант, даже просто читая эти строки. Если описание практик третьего уровня вызвало у вас раздражение, нежелание это делать – все в порядке, возможно ваш вариант – экспрессивный слой. Отследите, как тело реагирует на его практики:

• Сброс напряжения через движение без системы. Здесь помогает бить кулаком в подушку, громко кричать в безлюдном месте или хотя бы в ту же подушку дома, рвать листы бумаги (газеты, ненужные записи – что угодно) на мелкие кусочки. Или расхламить кладовку и распилить старый, давно раздражавший сервант. А еще можно спонтанно танцевать на пределе сил, но не разученный ранее танец, а «дикий индейский» – когда тело просто двигается в рваном ритме, не зная, каким будет следующее движение.

• Разрядка через экспрессивное творчество. Это рисование на холсте красками без кисти, просто руками. Или лепка из глины, где массу нужно мять, давить, скручивать. Или стирка штор и покрывал в ванной вручную.

• «Молчащий бунт». Там, где вы не можете выплеснуть свои чувства активно, можно до боли напрягать и расслаблять мышцы. Например, сильно сжимать кулаки, считая до 10, а потом разжимать. Или выполнять упражнение «Планка» столько, сколько тело способно выдержать, переплавляя напряжение в физическую усталость.

Если тело отзывается на какие-то из прочитанных вами сейчас вариантов радостным предвкушением – смело действуйте. Все практики можно сочетать, комбинировать и придумывать свои, подходящие именно вам. Здесь нет и не может быть директивных правил и последовательностей – только вы определяете, как для вас правильно. Я могу лишь предложить возможные направления работы и напомнить, что главное – слушать себя.

Может так случиться, что в течение жизни навык слышать себя у вас не развился. Или тихий телесный голос стал совсем не слышен в грохоте разрушений вашего мира. Ничего страшного – вспомнить голос тела несложно, это не медитативное просветление и не магия. Это скорее пристальное внимание к тонким сигналам тела и психики. Возможность замечать:

• хочется ли вам сейчас двигаться или остановиться;

• появляется ли тепло в груди, когда вы представляете прогулку, ванну, музыку, или радостно гудящая струна под сердцем при мысли о походе в кино;

• становится ли легче, когда вы просто не заставляете себя, или вам нужны опоры и строгие рамки, чтобы идти дальше.

Иногда слышать себя – это разрешить себе не делать. Иногда – попробовать и отказаться. А иногда – заметить: «Мне тяжело, я не хочу, но хочу снова хотеть».

До столба на обочине оставалась ширина моей ладони, половина удара колотящегося сердца, доля секунды. Я почти лежала на руле, благодаря своего ангела-хранителя, новые зимние шины и сухую дорогу: если бы не они, все могло сложиться иначе. В серых апрельских сумерках стремительно удалялись фонари грубо подрезавшей меня «Тойоты», и только мысленное «Вот козлина!» могло догнать лихача.

Тем удивительнее оказалось увидеть эту же машину на обочине пять километров спустя. У нее было спущено колесо, а водитель копался в багажнике, почти зарывшись в него с головой. Я притормозила рядом – каюсь, больше из желания сказать: «Так тебе и надо», но увидела совершенно растерянное, полное какой-то детской беспомощности лицо водителя и передумала язвить. Пригородная малолюдная дорога, сгущающийся вечер – у «Формулы-1» явно намечались проблемы. Поэтому я все же съехала на обочину и предложила помощь.

Оказалось, у Ильи – так звали незадачливого гонщика – на яме пробило колесо, а запаски в машине не было. Компрессора тоже не было, а вот у меня он был с собой. Но дыра оказалась такой неприятной, что доехать до шиномонатажа без подкачки у него точно бы не вышло. Поэтому я получила в залог за свой компрессор деньги, мы обменялись телефонами и разъехались.

Я была уверена, что он не перезвонит, и заранее настроилась заказывать новый насос. Но Илья позвонил. Сбивчиво, неловко поблагодарил за помощь и предложил встретиться, чтобы обменяться обратно. Принимая позже от него свой компрессор, я не удержалась от пожелания ездить чуть медленнее и без таких резких маневров – может, тогда колеса целее будут. На что Илья совсем смутился и сказал:

– Простите за тот случай, на меня это не слишком похоже – так гонять. Просто навалилось все последнее время, семейные сложности… Как только снова приходится разговаривать с бывшей – злость такая, будто все внутри закипает. И вожу уже будто не я.

– Такое напряжение ведь может стать по-настоящему опасным. Для вас и для других тоже, – заметила я.

– Да я уже думал о психотерапевте, на самом деле, – признался Илья. – Ощущение временами, что меня от взрыва удерживает какая-то тонкая корочка, как на вулканической лаве. Или на льду перед паводком – река уже полна воды, лед трещит и еле сдерживает ее натиск. Страшно иногда думать, что будет, если я не удержу поток.

– Так для этого и нужен помогающий специалист. Лед на реке тоже иногда взрывают, чтобы ослабить напряжение и избежать разрушений. Сходите, действительно, хотя бы на первую консультацию, а там определитесь, – сказала я.

Мы в тот день расстались почти на два года. Илья написал мне снова, когда я просила читателей моего блога поделиться своими историями для этой книги. «Здравствуйте, Юля! Это невезучий лихач с компрессором, точнее без него. И вообще, бывший лихач!» – всплыло сообщение в телеграме, и я сразу вспомнила тот памятный апрельский вечер. «Мне кажется, вашим читателям может помочь моя история, – продолжил Илья. – Правда, она местами напоминает плохой турецкий сериал, особенно в начале. Но жизнь иногда бывает правдивее сериалов».

Илья рассказал, что, когда мы встретились, он как раз разводился с женой. Они прожили вместе 12 лет, познакомились в студенчестве. Илья всегда был, что называется, «хорошим мальчиком»: отлично учился в школе, поступил в вуз на факультет информационных технологий. Ирина очаровала его с первого взгляда – легкая, яркая красавица с целой вереницей поклонников. Он даже и не надеялся, что такая девушка обратит на него внимание, когда они познакомились на дне рождения приятеля. Но она отнеслась к юноше благосклонно, вскоре они начали встречаться, а через полгода поженились. «Помнится, до меня долетали слухи, что Ира ветрена, встречается параллельно еще с несколькими молодыми людьми, – говорил он о том времени. – Но я думал, это парни завидуют, да и доказательств не было, одни разговоры».

В первый год брака у них родился сын Егор, Илья совмещал учебу с подработками, а Ирина оставила институт и занималась малышом. Карьера Ильи с годами быстро шла в гору, жена не горела желанием работать или доучиваться, но он считал это вполне нормальным: «Мужчина – добытчик в семье, так и должно быть». Пока однажды Ирина не заявила, что подает на развод и уходит к другому.

– И ладно бы просто развод, это можно как-то пережить, – делился своей болью Илья. – Но она заявила, что уходит к биологическому отцу Егора. Сказала, что забеременела от него специально, надеялась, что он уйдет из семьи. Но не вышло, и Ира в поисках решения поняла, что может «соблюсти приличия», выйдя за меня замуж. Она же тогда мне практически сама предложила «быть вместе навсегда», – горько усмехался Илья.

– Вы ей поверили? Может, она солгала, что это не ваш ребенок, чтобы вы ее отпустили? – спросила я.

– Не поверил, конечно. Сделал тест ДНК и убедился, что ребенок, которого я любил всем сердцем и продолжаю любить и сейчас, – биологически мне чужой.

– Это же ужасно. Как вы пережили такое? – Ощущаю, как по спине бегут мурашки от одной только мысли, какую боль от двойного предательства испытывал тогда Илья.

– Сначала был как замороженный. Суды, раздел имущества, ее попытки признать мое отцовство недействительным – это все было очень тяжело. В какой-то момент я очнулся от своей «заморозки» и начал «взрываться» по пустякам – на коллегу, поставившего машину на мое привычное место, на родителей, пытавшихся «лезть в мою жизнь», хотя они хотели только помочь. Я мог швырнуть чашку в стену, если кофе остыл, а потом чувствовать себя ужасно от стыда. Еще и убираться приходилось, – пытался шутить Илья, но было видно, что ему до сих пор неловко за свои чувства.

Это частая история – когда мы пытаемся отречься от гнева на ситуацию, на людей и обстоятельства, которые причинили боль. Потому что впитали установки «Хорошим девочкам нельзя злиться», «Хороший мальчик должен быть спокойным». Но подавление злости, гнева и других «негативных» эмоций ведет к их «загниванию» внутри нашей личности. Там они и лежат, отравляя нашу жизнь, временами прорываясь вспышками ярости, как это было у Ильи.

 Однако злость – это не слабость и не что-то недостойное хорошего человека. Каждый из нас имеет право на злость и гнев, тем более если с вами поступили несправедливо. Более того, нередко злость – первое чувство после «разморозки», в которую погружают себя люди в кризисе.

– Боже мой, Игорь, это самый вкусный хлеб из всех, что я когда-либо пробовала! – Я потянулась отломить еще от хрустящей теплой корочки и поймала довольную улыбку моего собеседника. Еще бы, каждому кулинару нравится, когда его творение хвалят и тянутся за добавкой. А уж когда к вершине мастерства шли такие извилистые пути, как у него, это вдвойне приятно.

С Игорем мы познакомились, когда он пришел в интернат навестить своего друга Николая. После тяжелого инсульта тот нуждался в уходе, престарелая мать была не в силах его даже поднять, поэтому мужчина оказался у нас. Игорь посещал Николая 2–3 раза в месяц, приносил гостинцы и заходил спросить, не нужно ли ему чего-то особенного, лекарств или дополнительных средств ухода. Он всегда держался уверенно и спокойно. Было видно, что он привык руководить людьми и разрешать проблемы. Как-то раз я спросила его о профессии, и оказалось, что Игорь занимает руководящую должность в крупной компании.

Когда однажды он без предупреждения исчез, мы первым делом подумали о проблемах со здоровьем: одинокий мужчина под 60, серьезный бизнес… Через полгода, когда Игорь появился у своего друга снова, я едва его узнала. Он сильно похудел, словно бы стал ниже ростом, потерял присущую ему уверенность и лоск. Так на него повлиял крах дела всей его жизни – строительной фирмы, которую он растил много лет.

«Мы, сами того не зная, перешли дорогу одному из сильных мира сего, – много позже рассказывал он мне о случившемся. – Контракты, аукционы – это все непросто, знаете ли. Наша фирма помешала налаженной схеме теневого бизнеса, и нас решили „стереть“. Физически ничего такого, сейчас же не 90-е годы. Но вдруг нам отказывают поставщики, расторгают контракты постоянные клиенты, приходят внезапные проверки и раз за разом находят какие-то дурацкие, но очень дорогостоящие нарушения. Мы не выдержали такой массированной атаки, и все рухнуло. Хорошо хоть, обошлось без судебных разбирательств, как иногда случается. Но это стоило мне нескольких лет жизни и пары десятков килограммов». Он грустно улыбается, вспоминая эти полгода.

Так и получилось, что активный, деятельный, привыкший управлять своей жизнью человек вдруг оказался за бортом, никому не нужный и совершенно растерянный. «Я просыпался в 6:30, как и каждое утро. Многолетняя привычка – ведь к девяти надо было быть в офисе или на объектах. Только теперь никакой надобности вставать так рано не было, и это выбивало из колеи с самого утра. Одно время я пытался бегать в парке, но это раздражало; потом стал пить снотворное, чтобы не вскакивать почем зря. Не помогло, только голова была чугунная. А главное, пустота внутри ничем не желала заполняться – одна мысль о том, чтобы начать бизнес с нуля, приводила в ужас. Я попробовал искать работу в своей сфере, но везде получал отказы: наша история была на слуху и никто не хотел себе проблем. Мне казалось, я схожу с ума. Почти не выходил из дома, Колю тоже не мог навещать: почему-то было очень стыдно приходить к вам, как будто все узнают о моем крахе и будут злорадствовать. А потом со мной случился хлеб».

Вспоминая эту историю, Игорь улыбается и весь словно наполняется мягким светом. Наверное, так выглядит возрождение смысла жизни в человеке, который прошел глубокий кризис и построил нового себя. А Игорь именно построил – и себя, и новый бизнес, только в совершенно другой сфере. Это заняло у него несколько лет, но начало было положено именно в те темные, беспросветные месяцы тоски по утраченной жизни.

– До сих пор иногда думаю: а что, если б я тогда не пошел выкидывать мусор? Мог бы просто пакет на площадке поставить до утра – ну и что, что пахнет… Но почему-то собрался. Дошел до контейнеров, смотрю – в них роется старик, седой, заросший. Я его не раз видел в окрестностях – видимо, он жил где-то неподалеку. Подошел я, значит, а он вдруг шагнул мне навстречу.

– За пакетом? – улыбаюсь я, но Игорь качает головой.

– Тоже так подумал, но он спросил, не будет ли у меня сигареты. А я не курю давно… Но пока мы разговаривали, я заметил, что он не пьяный, да и вид у него не совсем уж опустившегося человека. Может, с головой не в порядке или еще что. А он вдруг вытащил из внутреннего кармана куртки какой-то блокнот в целлофане и говорит: нашел, мол, на днях книгу с рецептами – не хочу ли я ее купить у него?

– Купили?

– Вы знаете, да. Купил. Подумал вдруг, что не знаю, как он жил и что с ним случилось. Шальная мысль мелькнула: а вдруг я вот так же через год-другой буду… Ну, если не справлюсь, не вывезу это все. И буду, как он, находить в мусоре странные вещи, предлагать прохожим – а все будут презрительно морщиться… Ну и купил.

Дома Игорь развернул свое внезапное благотворительное приобретение. Пожелтевшие от времени листы были исписаны крупным каллиграфическим почерком. Игорь рассказывает об этом так: «Меня заворожили названия – „Старорусский ржаной хлеб на закваске“, „Пшеничная сдоба“ и еще много всего. Помню, пошел искать в интернете, что такое эта закваска, какая мука бывает. Потом, правда, в том же блокноте и про это нашел. И так меня увлекло, что почти всю ночь и просидел. А наутро испек свой первый хлеб».

– И какой он был на вкус? – затаив дыхание, спрашиваю я, по-детски ожидая чуда из сказки.

– Как кирпич из старого навоза! – от души смеется Игорь, и я смеюсь вместе с ним. Действительно, только в сказках все случается по мановению волшебной палочки, а в жизни чаще всего приходится не раз выкинуть плоды своих трудов, прежде чем получится что-то стоящее.

Отсмеявшись, Игорь рассказывает, как долго и упорно учился работать с тестом. «Я по-прежнему просыпался в 6:30, но теперь это меня не расстраивало. Напротив, одолевал азарт – получится ли сегодня? Сырой кирпич я достану из духовки или наконец пышный каравай? Стало ежеутренним ритуалом замесить тесто, поставить подходить, вымесить вручную снова… Это дело стало якорем для целого дня. Когда я разминал в руках липкое влажное тесто – представлял, как перемешиваю самого себя, чтобы вылепить нового человека из тех руин, которыми я стал. И однажды у меня вдруг получилось. В смысле, хлеб получился – до нового себя мне еще предстояло выпечь сотни таких буханочек. Но в тот день хлеб наконец-то вышел из печи такой, каким и должен быть: румяный, ароматный, с пышной ноздреватой мякотью и ароматной корочкой. И я понял, что снова контролирую если не весь мир, то хотя бы одну его часть».

 Действительно, повторяющиеся якорные ритуалы могут стать цементом, который будет скреплять кирпичики вашего нового дома. Наша психика так устроена, что старается найти утешение в стабильных, предсказуемых делах и задачах. Нам важно контролировать хоть что-то: это снижает тревожность и дает ощущение устойчивости.

– Я его ненавидела всем своим существом. Но бросить его умирать от голода, в луже собственных нечистот, у меня не получилось. Хотя я правда очень хотела. Но вот, привезла его к вам все же. – Приятная женщина чуть за сорок, сидящая напротив меня, смотрит мне прямо в глаза, словно ожидая моей реакции – осуждения или неодобрения.

– Знаете, я вот думаю: а смогла бы я не бросить, если бы пережила то же, что и вы? – отвечаю спокойно, возвращая ей такой же прямой взгляд, и она чуть расслабляется. И начинает рассказывать.

Мила – по паспорту она Людмила – оформляла в интернат отчима. У Михаила развилась деменция после инсульта на фоне многолетнего злоупотребления алкоголем. Это нередкая история, и нет ничего необычного в том, что родственники не в силах ухаживать за такими больными дома: работа, дети, занятость, жилищная стесненность – да мало ли причин. К тому же мать Милы давно умерла, и отчим жил один, пока с ним не случилась беда. Соседи заметили, что он не открыл дом, как обычно делал каждое утро летом, и пошли проведать. Они и обнаружили Михаила лежащим на полу в полубессознательном состоянии. Вызвали скорую и сообщили Миле. Так и получилось, что и в больнице ее записали как родственницу, и ей же «вручили» лежачего больного после двух недель в неврологическом стационаре. У Михаила были свои дети от первого брака, но он не общался с ними много лет, и они отказались принимать участие в его судьбе.

– Я не смогла его бросить, хотя все друзья, кто знал о моем прошлом, пальцем у виска крутили. Только муж поддержал, сказал, что надевать мантию Бога у нас права нет, за свои грехи он сам ответит. А мы сделаем так, как нам по совести. Хотя вот документы в интернат начали оформлять почти сразу, но все равно полгода это заняло. А видеть его каждый день, снова к нему прикасаться… – Мила прерывисто вздыхает и отводит взгляд, изучая что-то за окном, а я вспоминаю сухие строчки из документации пациента. «Судимость за насильственные действия над несовершеннолетней падчерицей» – несколько слов, за которыми сломанное детство.

Отчим появился в их доме, когда Миле было девять. Отца девочка не знала и приняла мужчину довольно быстро. Первые несколько лет в семье все шло гладко – до тех пор, пока Мила не начала взрослеть. Опустим подробности: к сожалению, взрослый человек вполне способен обманом и запугиванием заставить ребенка делать то, что ему нужно, и никому об этом не говорить. Так продолжалось несколько лет, и только в старших классах школы девушка смогла наконец рассказать обо всем матери. И получила второй удар.

Мать ей не поверила и обвинила в том, что она оговаривает отчима. А затем – в том, что она, Мила, специально его провоцировала, чтобы соблазнить. Грозилась выгнать из дома, а если она кому-то решит рассказать о случившемся, то вообще «ты мне больше не дочь, прокляну!».

– Я тот вечер плохо помню: шок и паника, наверное. Она кричала, била меня по лицу, по щекам, обзывала по-всякому. Отчима дома не было – на смену на завод ушел. Помню, я вырвалась от нее и убежала в чем была. Хорошо, весна стояла теплая. Шла не разбирая дороги, оказалась как-то у дома одноклассника, Вани Смирнова. Мы с ним даже и не дружили особо, да я и не искала помощи тогда. Мне казалось, жизнь кончена, раз мать со мной так. По-моему, я к речке шла, утопиться хотела, но сейчас все уже очень смазанно вспоминается. Ваня с собакой гулял, увидел меня зареванную – за руку домой к себе привел. Его родители кое-как успокоили меня, а поняв, в чем дело, сами за сердце схватились. И вызвали милицию.

Закрутилось все очень быстро. Оказалось, у отчима Милы уже была давняя судимость за совращение малолетней, о которой он никому не рассказывал, понимая, насколько серьезно это преступление. После окончания заключения он переехал на другой конец страны, и в городе Милы его никто не знал. Но базы данных помнят все, и когда за Михаилом пришли оперативники, он не стал отпираться.

Несмотря на это, Мила наотрез отказалась возвращаться домой. Синяки на теле девушки оказались достаточным аргументом, и ей разрешили остаться у Смирновых.

– Мать до конца жизни винила во всем меня. В том, что отчима посадили, что развалилась ее жизнь, что после второго срока отчим вернулся совсем другим – злым, много пьющим, вымещающим зло на матери. Это прозвучит ужасно, но она приняла его обратно, хотя на суде его преступления были однозначно доказаны и он сам признался во всем. А меня она вычеркнула из своей жизни.

Миле невероятно повезло, что ей встретились неравнодушные люди, которые заменили ей семью, смогли дать ту поддержку и помощь, на которую оказалась не способна ее родная мать. Потому что человеку, каким бы сильным он ни был, очень трудно справляться с тяжелыми жизненными обстоятельствами в одиночку. А уж если речь о слабом, незащищенном подростке…

«Я после всего очень долго восстанавливалась, – говорила Мила об этом периоде. – Мне прописали работу с психологом, это была бесплатный специалист из центра помощи жертвам насилия. Я правда очень ей благодарна за признание того, что со мной все нормально и я не виновата. Что я имею право просить о помощи и принимать ее. Потому что мне тогда все время казалось, что я – обуза, всем доставляю только проблемы. Очень стыдно было за свою слабость. И в школе все узнали сразу, конечно, шептаться начали и злословить. Ванька с ребятами тогда пару носов разбили, и все разом прекратилось». Она улыбается, и я замечаю, насколько она красива, когда позволяет радости осветить ее лицо. «Наверное, это было самым главным для меня тогда – понять, что слабым быть не стыдно, это временно и случается с каждым из нас. И что люди вокруг готовы мне помочь, если я попрошу. Или побудут рядом, если мне нужно просто помолчать вместе с кем-то. Что если меня предали близкие люди, это не значит, что предают и обижают все и всегда».

С матерью Мила больше почти не виделась: ее лишили родительских прав, а Милу определили к временным опекунам. После окончания школы девушка поступила в один из вузов областного центра, успешно его закончила и не вернулась в родной город. Мила рассказывала о судьбе матери: «Я знаю, что она стала пить, и особенно много – после возвращения отчима из тюрьмы. Так за несколько лет и спилась окончательно. На похороны я не поехала: была беременна первым ребенком и не решилась так рисковать. Да и отчима видеть не хотелось совершенно, вспоминать все те ужасные вещи, что он делал. Я бы с превеликим удовольствием вообще никогда с ним не встречалась, но не вышло», – добавляла она.

– Мила, а почему вы все-таки не оставили Михаила? Вас же закон не обязывал его забирать, тем более что его кошмарным преступлениям не может быть оправдания? – спрашиваю я, потому что мне действительно очень важно понять, что движет человеком в такой вот ситуации.

И Мила отвечает:

– Знаете, я об этом думала. Оставить, отвезти его в дом и сдать соседям на руки, забыть. Чужой мне человек, злодей, столько боли в детстве причинил… А потом подумала: может, это мне проверка от вселенной? Ванины родители мне помогли тогда, хотя не обязаны были. И многие еще потом помогали. И останусь ли я собой, если так поступлю? Или это уже буду не я, а какая-то другая, желчная и злобная тетка, которой никого не жаль? – Мила улыбается, и я понимаю, что у злобной тетки тут шансов точно нет. Расплавится от внутреннего света этой женщины.

Мила собирается уходить и протягивает мне маленький прямоугольник временного пропуска, такой оформляет посетителям охрана на входе в интернат. «Людмила Смирнова» широко улыбается в ответ на мое зависание на фамилии:

– Мы с Ваней начали встречаться через 10 лет после окончания школы. Сразу после – разъехались, потерялись, а потом встретились на юбилее выпуска – и всё. Как и не было тех десяти лет. Хрустальную свадьбу недавно отпраздновали, трое детей у нас.

Мила забирает подписанный пропуск и уходит, а я остаюсь в раздумьях о том, какая сила скрывается в хрупких на вид людях. И сколько боли может вынести человек, если рядом есть тот, кто любит и поддерживает. Многие из нас с волнением следили за борьбой за жизнь известного фигуриста Романа Костомарова. В январе 2023 года он попал в больницу с тяжелыми осложнениями после простуды и в результате лишился кистей и стоп из-за гангрены. Впоследствии Роман говорил в интервью, что без близких не смог бы пережить болезнь и пройти длительную реабилитацию. Бесконечная сила любви и поддержки его жены, Оксаны Домниной, в буквальном смысле не позволила ему умереть. Оксана не требовала, чтобы Роман взял себя в руки и стал собой прежним, не ждала мгновенных результатов. Признавала его право чувствовать боль, страдать и быть слабым – столько, сколько потребуется. И брала на себя огромную часть организации быта, лечения, восстановления – все для того, чтобы у Романа были силы бороться. У них получилось.

 Но что же делать тем, кто совсем один? Без близких родственников и друзей, без того круга доверенных людей рядом, с которыми безопасно? Неужели этот кирпичик им совсем не подходит? Я уверена, что это не так. Одиночество – не приговор, а точка отсчета нового круга, если вы разрешите себе попросить помощи и принять ее.

В кофейне за соседним столиком сидели две девушки лет двадцати. Одна как будто недавно плакала, а вторая горячо убеждала ее в чем-то. Я ждала сына из секции, коротая время за чашечкой кофе, и думала, что же приключилось у девчонок? Расставание с любимым, проблемы в институте? Вдруг одна из них воскликнула:

– Лена, ну хватит уже! Восемь недель беременности это даже не ребенок еще! Я понимаю, ты переживаешь, но выкидыш случается почти у каждой женщины хоть раз в жизни, это нормально! Значит, этот ребенок был бы больной и то, что ты его скинула, к лучшему!

Вторая девушка, которая в этот момент промокала глаза платочком, застыла и сжалась, словно от удара. Что уж там, даже меня пробрало. Хотелось подойти и встряхнуть хорошенько горе-утешительницу, но та, не замечая реакции подруги, вдохновенно вещала на весь зал:

– Ты должна доверять вселенной, Лена. Ей лучше знать, как должно быть, а значит, все к лучшему. Да ты радоваться должна, что так случилось: что-то Дениска твой не разбежался тебе за этот месяц предложение сделать, да? Ты бы как одна ребенка тянула? Нам до диплома еще год!

К счастью, тут официант принес их заказ, девушка отвлеклась на пирожное, а я задумалась, как легко превратить поддержку в обесценивание и сделать еще больнее тому, кто и так страдает. Лена вяло ковырялась ложечкой в кремовой шапке своего десерта, видимо пытаясь перестать горевать усилием воли и начать «доверять вселенной». Увы, это невозможно, так же как невозможно «просто стать веселым, если тебе грустно», «просто стать богатым, если тебе не хватает денег». Вырастить в себе доверие и принятие нелегко, когда тебе не дают даже шанса на то, чтобы прожить свои чувства.

 На самом деле, базовое доверие – к миру, жизни как процессу и самому себе – это очень важный кирпичик в доме вашей души. Доверие – это не слепая вера в то, что «все к лучшему», и об этой фразе мы еще обязательно поговорим чуть позже. И не магия, которая превращает боль в сахарную вату. И уж точно не повод затыкать рот тому, кто страдает, бодрым «Ну хватит, жизнь-то продолжается!».

Анна Петровна в последние недели жизни забыла почти все. Единственного сына Юрия, свой возраст и даже имя, как это нередко бывает у людей с тяжелой деменцией. Она болела уже около 10 лет, три года из которых провела у меня в отделении. Родилась Анна Петровна в 1940-х годах в одной из глухих деревень нашей области и прожила там до старости, а когда не смогла уже жить одна, переехала к сыну. Юрий давно овдовел, дети выросли, и позаботиться о стареющей маме ему было не в тягость. Он ухаживал за ней много лет – деменция прогрессировала довольно медленно – и решился на оформление в интернат, только когда ему самому врачи строго запретили физические нагрузки и стрессы. «Сказали, надо беречь сердце. Да только как его беречь, когда оно сжимается, глядя на мать в этих стенах», – обронил Юрий в нашу первую встречу, в день поступления Анны Петровны в интернат.

Однако все оказалось не так уж и плохо: она быстро привыкла к новому месту, попросила только сделать полочку для ее икон. Юрий объяснил, что мама всю свою жизнь была очень религиозна, каждое воскресенье ходила в церковь в соседнее село и ежедневно молилась дома. Как ни странно, сам он при этом был абсолютным атеистом. Ученый-биофизик, он изучал термодинамику живых систем, и в его картине мира не было места вере в непознанное. «Я с детства был очень пытливым ребенком, мне интересно было докопаться до сути явления, будь то гроза или механизм работы настенных часов. И когда мама пыталась приобщить к вере, мучил ее вопросами, на которые она не могла ответить. Я не понимал, как это – просто верить? Да и сейчас не очень понимаю, честно говоря», – сказал Юрий, привезя тогда маме эту специальную полочку. Мы установили ее на положенное место, и пожилая женщина стала заметно спокойнее, обретя так нужный ей якорь.

– Я ведь раньше, до болезни, много спорил с ней из-за этой ее религиозности. Ругался даже, – вздохнул в тот день Юрий, наблюдая от дверей комнаты, как мать привычно кланяется изображенным на маленьких иконах святым и шепчет «Отче наш». Эта молитва была выучена много десятилетий назад самой первой и накрепко вплавилась в память Анны Петровны. – Все пытался наставить ее на путь истинный, доказывал, что нет никакого Бога, злился. А она улыбалась только, как в детстве, когда я забавное что-нибудь говорил. И не возражала.

– Думаю, просто вера была ее опорой, – предполагаю я, и Юрий задумчиво кивает.

– Да, так и есть. Ей не требовались доказательства или опровержения, она просто чувствовала, что для нее так правильно. Помню, сказала однажды, когда я опять разошелся в споре: «Вот ты человек науки, молекулы изучаешь и все знаешь про них. Но они же не сами по себе живут, это частицы других, больших элементов. Мы тоже из них состоим. Молекула никогда не узнает, что она часть чего-то целого. Но почему же ты хочешь лишить меня возможности ощущать, что я – часть чего-то бесконечно большего?»

– А вы что? Как ответили? – заинтересовалась я.

– Что тут ответишь? Никак. Махнул рукой да ушел чайник ставить. Но вы правы, она именно в вере находила опору, когда не стало отца – убило бревном на лесозаготовках, мне всего 12 было. И потом, позже, когда бабушка с дедушкой умерли. В ней всегда была какая-то ясность, устойчивость… Хотел бы я так верить, как она, – ответил Юрий и замолчал, печально глядя на мать, тихо сидевшую на своей кровати в государственном доме, который она уже не покинет.

Вера – действительно один из важных кирпичиков в построении нового себя. Это необязательно религия – ни мировая, ни местный культ. У многих людей есть иная форма опоры: тихое внутреннее ощущение, что ты – часть чего-то большего. Не всегда с именем и лицом – просто связь с жизнью, с миром, с тем, что больше нас.

Для человека в кризисе и после него такая вера может стать тем, что удерживает от падения. Как корни дерева, которые вцепляются в землю, когда ураган срывает с кроны листву и ломает ветки. Те, кто находит опору в чем-то за пределами себя, восстанавливаются быстрее. Не потому, что боль у них меньше, а потому, что корни – глубже.

Юрий исправно навещал Анну Петровну и нередко заходил ко мне, чтобы расспросить о мамином здоровье или прочих наших общих заботах. Я замечала, что ему нелегко давались эти посещения: большинству детей больно видеть любимого родителя истаивающим, словно догорающая свеча. Но Юрий твердо решил, что будет рядом с мамой до последнего. В один из таких дней и случился наш с ним памятный разговор.

Это было за несколько недель до смерти Анны Петровны. Юрий зашел ко мне после посещения мамы и сразу спросил, как так может быть: мама почти не говорит и ничего не понимает, но крестное знамение, совершаемое иссохшей, тонкой рукой, хоть и несколько перекошенное, все равно невозможно не узнать. Я вздохнула: предстояла мини-лекция о том, как устроена память и что с мозгом человека делает болезнь. Но Юрий, уже присевший на стул напротив, вдруг сказал:

– А вообще, это уже неважно. Я знаю, что она любила меня не меньше, чем своего бога, и мне этого достаточно. Но, понимаете, я хочу спросить… – Он замялся, формулируя свой вопрос, и я ожидала услышать что угодно, кроме его дальнейших слов. – Как вы думаете, мы умираем насовсем? Или есть что-то после? Я не верю в рай и ад, но в последнее время все чаще думаю, что мы не исчезаем навечно, просто… Рассеиваемся?

Я не задумалась ни на мгновение, потому что совершенно искренне верю: так и есть. В каждом из нас живет то, что делает человека личностью, позволяет любить, творить и создавать. И это не просто набор нейронов и связка электрических цепей. В нас есть душа, просто измерить ее мы пока не умеем.

– Да, именно так я и думаю. И когда-нибудь, в свой час, каждый узнает правду, но вам сейчас нужно другое, – ответила я.

– Другое? – Юрий недоуменно нахмурился, но подался вперед, внимательно слушая.

– Вы же понимаете, что Анна Петровна уходит. И для вас это больно. Многие люди, когда теряют равновесие, погружаясь в горе, чувствуют присутствие невидимой опоры, и это необязательно образ бога в религиозном смысле. Это скорее тонкий хвостик нити, которая держит вас в ткани мироздания. Но никто, кроме вас, не сможет найти этот хвостик. Потому что только вы знаете где-то внутри себя, к какой опоре эта нить ведет.

– И что же мне делать? – задумчиво спросил Юрий. – Как понять, где искать?

– Думаю, лучше всего прислушаться к себе, – ответила я. – Не к мыслям, они слишком шумные. А к тому, что остается, когда ум устает. К памяти тела, к мгновениям, когда чувствуешь: «Вот сейчас я живой». Может, это запах чая, заваренного так, как делала мама. Может, строчка из книги, до дыр зачитанной в детстве. А может, восторг ученого, познающего законы мироздания? Я не найду это за вас, но знаю, что оно существует.

Юрий задумчиво кивнул, как будто не вполне меня понял, но, казалось, что-то в нем слегка оттаяло. Я надеялась, что это освободилось место для его собственного кирпичика веры, но не надеялась когда-нибудь это узнать. Тем неожиданнее было увидеть его снова спустя несколько месяцев: Анна Петровна уже умерла, и ему не было больше нужды приходить.

Оказалось, Юрий зашел поблагодарить персонал за заботу о маме, а заодно рассказать, чем закончился его поиск.

– Я тогда долго думал, пытался логикой и памятью отыскать какие-то зацепки, но все напрасно. А озарение случилось – вы не поверите – за работой. Я так глубоко ушел в расчеты, сложный и интересный был проект, что совсем забыл о времени. Движение энергии, электрических потенциалов в клетках и между ними – это очень увлекательно. Потянулся за чашкой чая, а он ледяной уже. И тут вдруг вспомнил, как мама, пока еще была в памяти, нередко заходила в кабинет и меняла чашку на новую, с горячим чаем. Знала, что я в работе забываю все на свете, и согревала чай, потому что любила и заботилась. И это был тот самый теплообмен, движение энергии, только не в клетке, а между нами с ней. Понимаете?

Я видела: Юрий пытается объяснить, что осознал в тот момент, но, честно говоря, не очень его понимала. Но он не сдавался:

– Я в тот момент осознал, что ничего не исчезло. Все просто перешло. Как одна молекула превращается в другую, рассеивается тепло из чашки и согревается снова мамиными руками. Вся энергия маминых мыслей, слов, заботы – она не исчезла. Просто ушла в систему, встроилась в бесконечность движения частиц, из которых состоит все вокруг.

– Понимаю, – протянула я. Картинка действительно начала складываться. – Любовь тоже никуда не девается, верно?

– Да, потому что чувства – это тоже энергия! – воскликнул Юрий и продолжил: – Это не про рай и ад, не про религию и даже не про духовность, о которой вы говорили мне тогда. Это про физику! И мои чувства – любовь к маме и боль от потери – тоже не напрасны. Я все сохранил, прожил эту боль и рассеял, и она преобразовалась во что-то другое, мягкое, молчаливое и теплое.

– Во что же? – тихо спросила я, завороженная его словами.

И он так же тихо ответил:

– Я пока еще не знаю. Может, это благодарность за былое или сопричастность ко всему живому – я пока не понял. А может, это теплое новое чувство просто еще не созрело. Я его подожду.

Я не стала говорить, что это и есть его новорожденная вера. Семечко, из которого вырастет прочная опора, тот самый кирпичик счастьестойкости. Потому что Юрий был прав: иногда нужно просто подождать, молча прислушиваясь к тому, что создалось внутри.

Но что делать, если вы не верите совсем? Если вышли из пепельного безвременья, оставив на руинах прошлого веру – неважно, в Бога ли, в законы мироздания, – и оказались совсем пустым в той части себя, где раньше была вера? Или, как у Юрия, вера всегда была для вас синонимом глупости или невежества? Значит ли это, что вы не сможете использовать для себя наш кирпичик из этой главы?

Нет. Это значит только одно: ваш кирпичик из другого материала. Он не будет сиять золотом иконы, не будет пахнуть ладаном или звучать голосами шаманов. Он может иметь кристаллическую решетку камня, или структуру молекул, или красоту нотной грамоты – вариантов бесчисленное множество. Потому что вера – это не обязательно яркий свет. Иногда это просто отсутствие окончательной тьмы.

 Если в вас нет веры – это не значит, что у вас нет места для нее. Просто пока это место в состоянии ожидания, как горшок с землей под дождем. В нем еще ничего не растет. Но сама пустота – уже форма готовности.

– Говорят, надежда умирает последней. Вы знаете, откуда эта фраза пошла? – Пётр Иванович покрутил в руках поводок-рулетку и, спохватившись, убрал его в карман. – Так античные философы считали, Сенека например. Ну, почти так – слова немного другие, смысл тот же. Старая история, истина тысячелетней давности. Но год назад я был уверен, что это неправда, потому что не было никакой надежды у меня. Умерла вместе с Кантом.

Петру Ивановичу было чуть за 70, и познакомились мы с ним в ветеринарной клинике. Он привел на стерилизацию смешную белую собачку, карликового пуделя, а мы с моей дворняжкой Фокси приехали лечить пироплазмоз – ее укусил зараженный клещ. Нам обоим пришлось ждать несколько часов, пока ветеринары занимались с нашими животными. Мы разговорились и решили не толпиться в тесном коридорчике, а пойти в ближайший торговый центр, выпить чаю с тортиком и скрасить друг другу томительное ожидание. Я уже успела узнать, что Пётр Иванович – бывший профессор биологии в одном из вузов нашего города. И все равно в тот момент такая печаль по давно почившему философу Иммануилу Канту меня озадачила. Заметив это, Пётр Иванович улыбнулся и махнул рукой:

– А, это не тот Кант, я про мою собаку. Кобель немецкой овчарки, спокойный, суровый такой. Даже в щенячестве серьезный – ну чисто философ. Вот оттого он Иммануил Петрович Кант у меня. Был. Умер год назад, онкология у него случилась.

– Мои соболезнования, – искренне посочувствовала я, понимая, насколько тяжело бывает потерять питомца, особенно если вместе прожито много лет. – А сколько ему было?

– Да почти двенадцать. Для овчарки хорошая жизнь, а для меня… Эх, как один миг ведь. Как тяжело было смотреть на него: он почти не ел, худел, потом боли начались. А он не жаловался, только смотрел печально и строго и вздыхал. Когда лекарства перестали помогать, я решил усыпить его: врачи давно говорили, что пора, но я все тянул. А в ночь накануне поездки в клинику он умер. Дома, на своей лежанке, у меня на руках. Я тогда решил: все, больше никаких собак, ни-ког-да!

– А как же пудель? – поинтересовалась я, и Пётр Иванович смущенно и радостно заулыбался:

– Это, как говорится, совсем другая история. София практически не оставила мне выбора, пришлось забирать. Но это я потом расскажу. Мы же про погибшую раньше времени надежду начали.

Мы с Петром Ивановичем разговорились о том, что происходит с людьми, когда они теряют надежду. И почему это вообще случается. Я тогда уже работала над идеей книги, которую вы сейчас держите в руках, а Петр Иванович – преподаватель в прошлом – с удовольствием поделился своими наблюдениями.

– На самом деле, надежда не умирает,– сказал он.– Она скорее впадает в летаргический сон[3]. Наш мозг – штука сложная, и сильные потери запускают в нем процессы, которые словно заставляют важные механизмы ржаветь.

Он был абсолютно прав. Наш «мотор надежды» – дофаминовая система, она помогает видеть в будущем не только боль и темноту потери, но и луч света, ведущий к переменам. Просто иногда, если кризис затянулся или травма глубока и некому оказать вам поддержку, кортизоловые ливни затапливают этот мотор, и он перестает работать. Временно, но этого хватает, чтобы больше не видеть причин для подъема утром.

– Когда Кант умер, я будто потерял часть себя, – рассказывал Пётр Иванович о своих чувствах в тот первый период. – Дом тоже перестал быть самим собой: слишком тихо, слишком чисто, никто больше не встречал на пороге… Сын говорил, когда мы созванивались: «Чего ты так переживаешь? Собака же не человек, ну погрустил и будет. Заведи новую или вон кошку хотя бы – тоже живое существо рядом». Я даже не обижался: он просто не понимал, да и все. Собака, конечно, не человек. Она гораздо лучше.

С последним утверждением можно спорить, но верно одно: боль от потери питомца бывает ничуть не слабее боли от потери близкого человека. И точно так же она заставляет видеть в будущем не возможности, а угрозу новых страданий. Поэтому и о новой собаке Пётр Иванович даже не думал: понимал, что Канта ему никто не сможет заменить, а вот горевать от очередной потери когда-нибудь снова придется.

И эта обезнадеженность бывает тяжела для человека именно своей вязкой серостью будущего, беспросветным туманом.

– Я тогда словно все время спал, только наяву. Двигался, в магазин ходил, квитанции коммунальные оплачивал. Читал что-то даже. Но все это было таким ровным, безвкусным. А главное, я был уверен, что теперь так будет всегда, – говорил Пётр Иванович о своих ощущениях.

– И что же вас вернуло к жизни? – спросила я, уверенная в ответе. – Ваша новая собака, так ведь?

– О не-е-ет, – Пётр Иванович усмехнулся и бросил взгляд в окно. Там, в соседнем здании, кудрявая блондинистая собачка, должно быть, уже просыпалась после наркоза. – Если бы мне в тот момент кто-нибудь принес собаку, я бы его с лестницы спустил, наверное. Нет, Сонечка была уже потом, когда я выздоровел.

– А что же тогда? – удивилась я.

И Пётр Иванович торжественно провозгласил, поднимая вверх указательный палец:

– Почки! – и, довольный моим растерянным видом, раскатисто захохотал.

Недоумевать долго не пришлось, Пётр Иванович быстро сжалился и продолжил свой рассказ:

– Я сначала жил просто по привычке, хоть и грустно было изо дня в день есть эту пресную кашу одних и тех же событий. Так прошло несколько месяцев. Весна наступила, и я поехал на дачу, как делал много лет. Там у нас с женой, царство ей небесное, крошечный домик, сад да три грядки. Почистил землю от веток и мусора и хотел было малину вырезать, которая померзла за зиму. Да вспомнил, как Нина моя говорила, когда я так-то вот лопатой размахаюсь: «Погоди, герой-корчеватель! Она, может, с виду сухая, а корни живые еще. Нужно время, чтобы почки раскрылись, просто она силы бережет». И ведь правда, растения не все почки сразу в рост пускают, запасные спящие есть. Вот тогда я и подумал: что, если и для меня не все потеряно?

Тот день, когда он решил отыскать в себе те самые спящие почки надежды на лучшее завтра, стал первым шагом на пути к исцелению. Как биолог, он помнил, что деревья пробуждают почки не по велению садовника, а под влиянием повторяющихся внешних факторов. Например, тепло весеннего воздуха, солнечные лучи, влага вокруг корней. Если весна ранняя, то и почки проснутся раньше. Зная это, Пётр Иванович решил, словно дуб после зимы, будить свою спящую надежду теплом окружающего мира. Но для этого пришлось сделать выбор и начать осознанно замечать это тепло.

– Каждый раз, когда чай получался вкусным или день был ясным, я забирал эти минутки тепла в себя и представлял, как согреваются холодные побеги внутреннего дерева, как просыпаются в них соки и начинают разворачиваться листья, – говорил он. – Я не обещал себе, что завтра непременно настанет праздник. Лишь осторожно допускал, что для нас с моим внутренним деревом что-то лучшее хотя бы просто возможно. И так понемногу отогревался.

А потом в его жизнь пришла София. Точнее, не сама пришла – сначала спасла жизнь прежней хозяйке, а потом и окончательно согрела своего нового человека. Оказалось, София была собакой соседки Петра Ивановича по площадке, с которой они жили дверь в дверь и много лет приятельствовали. Бойкая кудрявая малышка трех лет от роду была хорошо воспитана и не лаяла попусту, поэтому Пётр Иванович забеспокоился, услышав однажды утром за стеной надрывный монотонный вой. Позвонил соседке, и, когда та не открыла, достал «дежурные ключи» – одинокие люди нередко оставляют доверенным соседям такой комплект за случай ЧП. Хозяйка квартиры обнаружилась на полу без сознания, и когда скорая с включенной сиреной умчала ее в реанимацию, Пётр Иванович остался наедине с забившейся под диван Софией.

– Одну ее было жалко оставлять, скулила так тоненько… Помню, сел тогда на пол около дивана и ждал, молча. Час просидел, должно быть. А потом София выбралась, лизнула руку и тявкнула: мол, чего сидим, кого ждем? Пошли уж. Мы и пошли. Домой.

Так и осталась маленькая собачка у Петра Ивановича. Дети его соседки жили в другом городе и после больницы забрали мать с тяжелыми последствиями инсульта к себе. Но собаку забрать не смогли, да Пётр Иванович не слишком и настаивал: к тому времени он уже накрепко привязался к кудряшке-Софии.

– Вот с тех пор и живем с ней вдвоем. Сразу к ветеринарам сводил: мало ли – вдруг тоже… болячка какая затаилась, чтобы не пропустить, – произнес Пётр Иванович, допивая остывший чай. – Сказали, лучше бы стерилизовать – женское здоровье, сами понимаете. Дай бог, лет десять у нее впереди, еще и меня переживет!

– Да полно, Пётр Иванович, вы еще мужчина в самом расцвете сил! – улыбнулась собеседнику я.

– Так-то да, расцвел вон, распушился! Красавиц в кафе вожу! – возвратил комплимент он, и мы, перешучиваясь, вернулись в клинику, абсолютно довольные друг другом и этим днем.

Я надеюсь, у Петра Ивановича и малышки Софии все по-прежнему в порядке. Мы тепло попрощались в тот день, уводя своих вполне здоровых собак домой, и больше не виделись. Если вы сейчас проживаете период летаргического сна надежды, помните: спящие почки просыпаются, даже если побеги вымерзли. Главное, чтобы сердце дерева, его корни были живы. А раз вы держите в руках эту книгу – вы живы и можете проснуться для нового дня, как только поверите, что способны согреть свои спящие почки надежды теплом веры в себя. Потому что надежда не умирает последней. Она вообще бессмертна. Просто впадает в спячку, а потом просыпается – тихо, как почка на ветке, когда приходит ее время.

– Извините, мне сказали, посмотреть отделение – это к вам.

Высокий мужчина лет 50, представившийся Константином, сразу словно заполнил собой кабинет. От него исходила спокойная уверенность сильного человека, способного решить все проблемы, свои и чужие. Константин пришел познакомиться с условиями, которые предлагал государственный интернат. Его мама была больна деменцией и последние несколько лет нуждалась в уходе, с которым он перестал справляться.

– Понимаете, я бы никогда ее не отдал, но у меня просто нет другого выбора, – Константин словно пытался оправдываться, хотя никто и не думал его обвинять. – Пока жена была жива, мы вдвоем справлялись, но полгода назад ее не стало – сбили на пешеходном переходе. – Константин на секунду запнулся, и я поняла, что эта потеря для него все еще очень болезненна.

– Соболезную. Вы остались с мамой вдвоем?

– Фактически да. Моя дочь – студентка, учится в Москве и приезжает нечасто. Есть еще сестра, но она тоже далеко. Пытался сиделку найти, но мама беспокойная, трудно с ней – сиделки отказываются, а частные пансионаты не берут. А я едва в больницу не попал недавно: гипертонический криз. Врачи сказали, что от стресса и недосыпа организм не справляется, надо уже что-то решать…

– И это правильно. Подумайте, что с ней будет, если вы просто не проснетесь однажды. Она все равно попадет в интернат, но ваша дочь лишится отца, а ваша мать – близкого человека, который бы ее навещал.

– Вы правы, конечно. – Константин удрученно вздыхает. – Но у меня пока не получается с этим смириться. Я не справился.

Он произнес это спокойно, почти буднично, но в этих трех словах – «Я не справился» – прозвучал надлом. Не громкий, не истеричный. А такой, каким рушатся здания изнутри, с пылью и оседающим пеплом.

И это не редкость. Очень часто в кабинетах – врачебных и психологических, – в переписках и личных историях звучат именно эти слова. Только произносят их не слабые. Наоборот. Произносят те, кто слишком долго держал все небо мира на себе, как древнегреческий титан Атлант. Те, кто не жаловался, не просил, не делегировал. Бодрствовал ночами, организовывал днем, спасал, утешал, лечил, поддерживал – пока однажды не обнаруживал себя на кушетке машины скорой помощи, мчащей с мигалками в больницу.

 Если вы, как и Константин, из породы «Атлантов», знайте, что один из важнейших кирпичиков счастьестойкости – это принятие ограничений. Способность сказать себе: я не могу и не должен делать все, и это – нормально.

На Светлане было совершенно чудесное платье. Невесомые кружева изморозью бежали по темно-синей ткани, и от этих узоров было сложно оторвать взгляд. Светлана заметила мой взгляд и смущенно провела рукой по подолу: «Сама сшила, уже здесь, после всего. Я же швея…»

Мы были знакомы несколько лет, но встретились впервые. Светлана несколько лет читала мой блог: у ее папы была деменция, и они с мамой ухаживали за ним дома, в Волновахе – теперь это Донецкая Народная Республика в составе РФ.

– Никогда бы не подумала еще несколько лет назад, что буду вот так с вами сидеть за одним столиком и пить чай, – говорит Светлана, и улыбка преображает ее лицо, наполняя мягким внутренним сиянием. – Тут же больше тысячи километров, да и куда бы я от дома и родителей уехала? Брат давно звал к себе в Москву, но мама категорически не хотела никуда переезжать. Хоть и понимала опасность. Говорила: где родилась, там и умру. Да и отца перевезти сложно было бы…

– Понимаю. Пожилым людям непросто даются такие кардинальные перемены.

– Да. И я не смогла их оставить там одних, хотя мама говорила, что нам с Верочкой надо ехать. Она бы не справилась там с отцом, и я… Мы остались.

Светлана замолкает на минуту, глядя остановившимся взглядом в окно, где вовсю разгорается весна. Я знаю, что она не видит ни спешащих по своим делам прохожих, ни солнечных брызг в лужах, которые те старательно обходят. В ее глазах застыли кадры совсем другой весны – марта 2022 года.

– В тот день я ушла на поиски воды и продуктов. Верочка осталась дома с родителями: садики давно не работали… Помню, как на обратном пути увидела там, где был наш дом, столб огня и черного дыма, а дальше уже ничего не помню – как бежала, где пакет с хлебом бросила. В памяти осталась только Верочка, которая рыдала на руках у соседки, размазывая слезы и грязь по лицу. Прилет был прямо в дом, родители погибли сразу, а Вера тогда спала в коляске в огороде. Потому и живая. – Голос Светланы срывается, и она тянется за бумажным платком.

– Вы уехали сразу?

– Почти. На несколько дней соседка приютила: надо было организоваться как-то. Родителей хотела похоронить, но там все сгорело дотла. Вещи какие-то отыскать хотя бы на первое время… Да вот только кот и нашелся.

– Кот? – переспрашиваю я, не совсем понимая, речь идет о животном или, может быть, памятной статуэтке или игрушке.

– Да, Васька наш. Он на следующий день вылез откуда-то еле живой. В ожогах весь, один глаз выбило. Вы не представляете, как я рада была, что он уцелел, я и не надеялась! Так втроем и эвакуировались – я, Вера и Васька.

Я представляю чувства этой женщины, потерявшей почти все, что было ее жизнью. Вынужденной бежать от смерти, оставляя позади руины прошлого. Да, она ехала не в никуда – все же в России ее ждали брат с семьей. Но это не облегчало боль от потери родителей и дома и не уменьшало страх перед неизвестностью. И хотя этот страх – естественная реакция человека, пережившего травму или кризис, он все же способен разрушать вас даже при наличии ресурсов. А если сил почти не осталось, справляться становиться гораздо труднее.

– Помню наш путь в Москву – сначала бронетехникой, потом автобусами, с пересадками и ожиданием. Пока ехали, я еще держалась – ради тех, за кого была ответственна. Но когда брат встретил нас на вокзале и привез к себе, когда первая суета прошла и мы наконец легли спать, в тишине и безопасности, – вот тогда меня и накрыло, – рассказывала Светлана о первых днях своего «после». – Я правда думала, что умру: сердце колотилось как безумное, хотелось спрятаться или исчезнуть. Скорая, которую вызвал брат, не нашла ничего серьезного. Но мне было очень страшно: я боялась, что не справлюсь с новой реальностью, что снова все потеряю. В моей жизни больше не осталось ничего, что я могла бы контролировать, и даже тело меня подвело. Уже потом психолог центра помощи беженцам, где мы делали документы вместо сгоревших, сказала, что у меня панические атаки из-за случившегося. Я прошла лечение, но…

Несмотря на помощь семьи и врачей, Светлане стало лучше далеко не сразу. Шаг за шагом она возвращалась к жизни, стала задумываться о том, как их маленькой семье быть дальше.

– Я не хотела долго обременять брата: нам и так пришлось потеснить племянников, заняв их комнату. Хотя никто ни разу не намекнул, что нам не рады, я чувствовала, что мне нужен свой уголок, свое пространство. К тому же в Москве мне было физически плохо: слишком большой, шумный и многолюдный это город, хоть и очень красивый. Я скучала по земле, по дому в маленьком городке. И вот Марина, жена брата, предложила вариант: у нее в Иваново остался от родных небольшой частный дом на окраине, сдавать его было больше мороки, чем прибыли, а продавать она не хотела. Так мы и оказались тут, – говорит Светлана, вспоминая решение, которое определило ее нынешнюю жизнь.

Я смотрю фотографии, которые она листает на экране своего телефона: вот синий деревянный домик, прячущийся за цветущими яблонями; несколько грядок с луком и морковью. «Мы переехали весной 2023 года, и я сразу занялась огородом», – комментирует Светлана. Вот девочка лет трех гладит черно-белого кота, растянувшегося на солнце.

– Вам не страшно было начинать все сначала, да еще и вдали от близких? – спрашиваю я.

Светлана кивает:

– Конечно страшно. Брат помогал деньгами. Он вообще хотел, чтобы я в столице осталась, хоть и дорого это. Мы поехали сюда посмотреть Маринин домик, и я в него влюбилась. Хоть и понимала, что женщине одной в доме хозяйничать будет непросто. Но мы с мамой несколько лет уже справлялись без помощи папы, и я решила, что тоже смогу.

– Судя по всему, получилось, – улыбаюсь я.

– Не сразу. Помню, мне постоянно хотелось завесить окна плотными шторами. На улице весна, солнце – а я укутываю дом в темень. Сама не понимала, что со мной, но решила не противиться. Мне как будто спокойнее так было, безопаснее даже. При этом я ходила на работу – я же швея, быстро устроилась по профессии, – Верочку в садик водила. На улице все нормально было, а дома просто не могла смотреть в окна.

– А что чувствовали, если окна без штор? – интересуюсь я и слышу ожидаемое:

– Страх. Мне казалось, там снаружи – все то, от чего я убежала. Боль, утраты, разрушения. И оно догонит, ворвется в дом через эти окна, если я не спрячу наш новый мир от этого внешнего. Странно, да? – улыбается Светлана, но на дне ее глаз я вижу затаенную печаль.

Это вовсе не странно – пытаться сохранить контроль над тем, что тебе хоть немного подвластно. Главное – суметь не отдать этому страху управление собственной жизнью, позволив идти рядом, но не командовать вами.

– Вы и сейчас закрываете окна? – спрашиваю я, и Светлана качает головой.

– Уже нет. Помню, однажды тем летом я в выходной подшивала домашнюю одежду: денег всегда не хватало, я старалась чинить то, что могла, ставила заплатки. Окна были зашторены, как обычно, светила настольная лампа, и я не сразу поняла, что комнату заливает солнце. Верочка отодвинула штору, чтобы пустить на подоконник Ваську.

– Кот тоже переехал в дом с вами?

– Конечно, куда же мы без него! – улыбается Светлана и продолжает: – Васька никогда не понимал, зачем эти тряпки на окнах, которые ему мешают смотреть на птичек. А залезать под шторы ему было трудно: одна лапка у него после всего случившегося плохо слушалась. Вот Верочка и взялась ему помогать. Я, наверное, навсегда эту картину запомню: моя маленькая дочь отодвигает тяжелую штору, чтобы помочь коту влезть на подоконник, а потом они оба смотрят в окно, прижавшись друг к другу. Украдкой, стараясь не шуметь, чтобы я не заметила. А там, снаружи, ветер в деревьях, соседи траву косят – целая жизнь. И я мало того что в своей пещере закрылась, так еще и дочку запираю из страха однажды ее потерять. Но мои внутренние шторы нужны были не для того, чтобы скрыться навсегда. А чтобы однажды открыть – и увидеть, что снаружи больше жизни, чем боли.

– С тех пор окна закрывались только на ночь? – спрашиваю я, но Светлана смеется и снова качает головой.

– Не так сразу! Сперва я открывала только одно окно, да и то ненадолго. Потом все больше, и в других комнатах. Ставила эти солнечные заплатки на дыры в темной ткани своей жизни, лоскуток за лоскутком. Так и сшила новое покрывало, получается. Из разноцветных кусочков, но все же мое, любимое.

Вам необязательно быть накоротке с иголками и нитками, чтобы научиться закрывать свои страхи заплатками. Иногда достаточно просто признать: да, дыра есть – и я хочу ее залатать. История Светланы – это не инструкция, но, может быть, она напомнила вам что-то о себе. Если вы сейчас стоите на границе страха и света, не торопитесь. Просто посмотрите: у вас, скорее всего, уже есть нужные нитки, за которые можно аккуратно зацепиться.

Возьмите лист бумаги и запишите на нем все, что вы умеете. Даже если это кажется никому не нужной способностью, вроде «красиво сложить полотенца» или «вышить крестиком узор». Если подойдете к делу ответственно и без самокритики – уверена, у вас получится внушительный список. А теперь на другом листе напишите, где вы можете попросить помощь или получить совет, если будет нужно. Близкие, друзья, центры помощи, коллеги или соседи? Даже горячую линию президента можно написать в список, почему бы и нет. Сделали? Взгляните на эти два листа (или больше, если на одном все не уместилось). Это все ваше. Ресурсы, которые у вас уже есть, и места, где вы можете их получить в случае необходимости. А это значит, что бы ни случилось, вы справитесь. И можно раздвинуть шторы на окнах дома вашей души, чтобы смело посмотреть туда, где живет и дышит мир, огромный и неизведанный. Но и прекрасный – тоже.

Ивана Петровича в интернат привезла жена. После обширного инсульта он стал совершенно беспомощным: не мог шевелиться и говорить и был способен только моргать и открывать рот. Дома ухаживать за ним она не могла, но приходила навещать несколько раз в неделю – в общем, ничего необычного, все как у многих других семей.

Многие из тех, кто ухаживал дома за такими близкими, бывают уставшими, выгоревшими и раздражительными – и с теми, кого приходят навестить, и с персоналом отделения. Но в этой женщине я заметила странность: с медсестрами она была вполне спокойна и вежлива, а на мужа срывалась, бранила его и однажды даже ударила, когда кормила. Конечно, она сказала, что персоналу все привиделось и ничего такого не было, но мы все же приняли меры и перевели его в комнату напротив медпункта, чтобы не оставлять их без присмотра. Но это поведение было настолько нетипичным, что я позвонила его первой жене – ее номер телефона был в истории болезни среди прочих контактов.

Татьяна Васильевна молча выслушала мой рассказ и просьбу подробнее рассказать об их жизни, чтобы понять, что вообще происходит. Вздохнула и ответила: «Так а что тут говорить… Устала она от него – Ваня ведь не подарок был». Телефонная трубка затихла на несколько секунд, а затем снова ожила, воскрешая в словах историю – обычную для многих семей, но такую трагичную для каждой.

Ваня – Иван Петрович – был мужчиной со сложным характером. Эгоистичный, вспыльчивый, очень эмоциональный, он часто повышал голос на жену и дочерей. И «гулял налево», правда тщательно это скрывая, – все подробности Татьяна Васильевна узнала уже после того, как он подал на развод.

– Помню, пришел однажды с работы поздно, нетрезвый. Ругаться начал, что ужин холодный, ничего я не умею и вообще надоело ему так жить. Собрал вещи и ушел – как потом оказалось, к Наталье, продавщице из магазина при его заводе.

– Сколько ему было лет? – спрашиваю я.

– Нам по 45 было обоим. Дочкам 13 и 7. Развод нам дали быстро, я не противилась – смысл? А потом он быстро женился на Наталье да так и жил у нее до старости.

– А дочери поддерживают с ним отношения?

– Почти не общаются: он им не помогал после развода и не интересовался их жизнью. Хотя с Натальей у них детей не случилось…

Я все еще не понимала, что заставляло вторую жену так себя с ним вести, и решила напрямую спросить Татьяну Васильевну об этом. И та ответила:

– Так это потому, что жили-то они вкривь и вкось. Город у нас хоть и областной, а все равно маленький, сплетни быстро долетали. Оказалось, он, когда за Натальей ухаживал, про меня ей говорил, что я стерва, запилила его, измучила придирками и требованиями. А вот она, Наташа, золото и сокровище. Она уши-то и развесила, поверила да взялась мужика «спасать» от злобной бабы.

– Получилось?

– Не очень. Люди же с трудом меняются – и то только если сами захотят. А когда все устраивает, зачем напрягаться. Вот и про нее он спустя несколько лет стал говорить, что она стерва, гулять от нее начал. Так и жили.

– А вы? Вышли снова замуж? – не удержалась от вопроса я, и на том конце провода раздался тихий смех.

– Не пришлось: сначала дочек растила, потом внуки пошли. Потом свекровь свою дохаживала: та слегла, а сын с новой женой от нее отказались. Мы с ней дружно жили всегда, она меня и внучек очень любила, вот и не смогла я ее отдать. Ну да это давно уж было, дело прошлое. А за Наталью не беспокойтесь, она ему большого зла не причинит. Это все от несчастья женского да горечи.

Я попрощалась и долго потом не могла забыть разговор – так меня зацепили слова этой женщины и ее самоотверженность. Такая искренняя, но такая странная для нашего мира, где правит идея «око за око, зуб за зуб». Но при этом не было в ее словах гордости жертвы, которая выбрала свой крест и несет его, всем показывая, какая она молодец. Она просто жила так, как подсказывало ей сердце. А что подсказывает ваше, когда вы думаете о тех, кто причинил вам боль? Если представить, что всю обиду, которую вы носите, можно однажды сложить на землю и уйти налегке… вы бы решились? Не ради них. Ради того, чтобы больше не жить в прошлом? Я бы очень хотела ответить «да».

Увиделись с Татьяной Васильевной воочию мы первый и последний раз, когда она пришла с младшей дочерью за свидетельством о смерти Ивана Петровича. Это случилось спустя около полугода после нашего с ней телефонного разговора. Официальная жена тогда сказала: «Да хоть под забором закопайте, я здесь ни при чем» – и заниматься похоронами не стала.

Когда я отдавала Татьяне Васильевне документы, спросила, почему она вообще этим занимается? Интернат мог захоронить его за счет государства, все было бы скромно, но прилично. Неужели она совсем не держит зла на бывшего мужа за все страдания, что он ей причинил?

Маленькая сухощавая женщина помолчала, потом взглянула на дочь и сказала: «Да я простила давно. Что с него, дурака, возьмешь. А так-то не по-людски ведь… Пускай рядом с матерью лежит, могилку прибрать заодно можно. К ней-то в деревню я все равно раз от разу езжу».

Я восхитилась ею тогда и до сих пор помню и ее, и этот наш разговор, хотя прошло уже много лет. Были в этой маленькой женщине внутренний стержень, сила и мягкий свет. Умение простить от всего сердца – это не показное великодушие для других, а дар в первую очередь самому себе. Оно не требует примирения, не обесценивает былое и не убеждает, что «все было хорошо». Но освобождает живого человека от мертвой ноши обиды.

Простить – не значит забыть или примириться. Забвение не освобождает, а просто глушит вашу боль, примирение не всегда возможно, ведь в нем должны участвовать двое. А прощение не нуждается в зрителях и оппонентах, это собственное, внутреннее решение больше не носить свою боль как оружие и не затачивать его о камни лелеемой обиды.

Бумага была сухой, как старые листья, – шуршала под пальцами, рассыпалась пылью. Мария вздохнула, присела на корточки и осторожно вытащила из пакета очередную порцию книг. Пожелтевшие страницы, потрескавшиеся корешки – осколки чужой жизни, сменившие дом на библиотеку. Иногда встречались надписи: «Тане – на долгую память», «С днем рождения, брат!». Пальцы замирали на таких строках, но ненадолго. Работа была простая, почти механическая – рассортировать, зарегистрировать, очистить. «Помню, я тогда даже находила в ней определенное удовольствие, – говорила Мария, – Она была спокойная, привычная и бездумная, как вся моя жизнь последние годы».

Мария, как и многие мои читатели, пришла когда-то в блог за помощью: у ее мужа в неполные 60 лет была деменция при болезни Альцгеймера. Год назад он умер, а Мария осталась. «Мне нравится ваше уютное пространство», – написала она однажды. И когда я собирала истории для этой книги, Мария поделилась со мной своей. Не о боли и усталости – этого у каждого было вдосталь, – а про то, что мы назвали «тихое мечтание», когда внутри рождается неяркое, неоформленное, но живое желание жить. И ты впервые за долгое время не отмахиваешься от него.

В тот раз книги принес племянник старика, жившего неподалеку. Недавно он умер, и родственники готовили его дом к продаже. В основном в этих пакетах были книги, которые «выкинуть жалко – может, в библиотеке сгодятся»: старые путеводители, справочники, пара томов классики. Одна из книг – «Атлас мира», изданный в 1974 году, – раскрылась на вложенном среди страниц свертке.

Мария бережно развернула его и обнаружила внутри карту. Мягкую, почти тряпичную от времени. Мир – такой, каким его печатали в ее юности: с зеленой Африкой, фиолетовой Канадой и длинными синими швами морей. Поверх этого мира – цветные пометки, сделанные фломастером: красные кружки, синие стрелки, желтые точки. Рядом – аккуратным почерком фразы вроде «Наверное, пахнет специями» или «Мечтаю увидеть своими глазами».

– Я почему-то не сразу перелистнула. Так и сидела, проводя пальцами по склонам Тибета, по побережью Камчатки, по краю Сахары. А когда выглянуло солнце, карта будто на секунду ожила. Я поняла, что тот, кто ее раскрашивал, не был туристом: все пометки говорили, что он был мечтателем, – рассказывала Мария о первой встрече с картой.

– А как вы поняли, что он не был во всех этих странах? Вдруг он много путешествовал по работе? – спросила я.

Мария ответила:

– Помню, зацепилась взглядом за слова «Танзания, здесь я бы плавал с дельфинами» – от них будто повеяло тихой грустью невозможного. Тот человек хотел плавать в океане, но уже никогда не исполнит мечту, не увидит дельфинов. А я? Нет, в Танзанию мне не хотелось, но что-то неуловимое шевельнулось внутри, говоря: «А чего хочешь ты?»

Если вам тоже случалось жить без мечтаний, желаний и цели, на автомате отщелкивая счетчик каждого дня, – вы, вероятно, понимаете Марию как никто другой. А может быть, вы и сейчас в состоянии «луковички тюльпана», которая дремлет в земле глубоко под снегом и не мечтает однажды прорасти и распустить новый цветок? Или вы все же хотите о чем-нибудь мечтать, но не понимаете, как же этого добиться? Как научиться будить в себе «спящую луковичку» и внимательно улавливать тихие импульсы «а что, если?..».

Марию разбудила случайность, найденная в старой книге карта с чужими мечтами. На самом деле, это одна из реальных психологических методик – изучать чужие мечты, вдохновляясь и примеряя их на себя. Если вам она откликается, можно поискать в интернете темы «О чем вы мечтаете» на различных форумах и в комментариях читать, что зажигает других людей. Лучше, если это будут не «цели года» или посты из серии «успешный успех крутого блогера», а мечты наивные, немного детские. Кто-то хочет потрогать ламу. Кто-то – попробовать научиться танцевать танго. Или перекуковать кукушку – чем не мечта? Вдохновение можно найти и на краудфандинговых платформах. Там люди часто описывают свои мечты как проекты: кто-то хочет издать сборник стихов о детстве в деревне, кто-то – открыть мастерскую по ремонту кукол. Иногда это чистое золото, простое и живое. И вам не нужно жадно собирать все это золото в свою копилку. Просто отметьте: на какой мечте у вас что-то дрогнуло внутри? Не потому, что вы хотите того же, а потому, что она позвала вас жить. Это и есть росток вашего тихого мечтания.

– Что же было дальше? – спрашиваю я Марию. – Уволились, все продали и поехали к океану?

– Не-ет, конечно же нет. Я для этого слишком трусиха, – смеется она в ответ. – Но это зернышко в тот день начало прорастать. Я же мало где бывала: всю жизнь то дети и внуки, то работа и огород… Или, если уж совсем честно, всегда находилось что-то важнее, чем это. А теперь дети разъехались, мужа больше нет и даже в огороде все больше цветы да пряные травы. И я подумала: «Никогда не была в Переславле. Или в Суздале. А ведь он – вот, на карте. Рядом совсем. Говорят, там уютно, домики резные… Интересно, можно туда добраться электричкой?..» Мысль была такая легкая, что, казалось, ее можно сдуть. Но она осталась и укоренилась.

– Проросла?

– Да. Я купила современную карту России и карту области, повесила дома и стала читать – благо, интернет теперь всегда под руками, а там целая библиотека. А потом собралась и в свой выходной просто поехала – как раз в Суздаль. Гуляла, трогала ладонью тысячелетние камни стен и думала, что в них тоже есть жизнь и она греет мою ладонь, обнимает и шепчет: «Мы живы, и ты – тоже».

Суздаль стал первым из многих городов, где побывала Мария с тех пор. Для таких путешествий ей не нужна была специальная подготовка и снаряжение – просто свободный день и хорошее настроение. «Одна беда – я, кажется, вошла во вкус и замахнулась теперь на черноморское побережье!» – шутит Мария, и я очень надеюсь, что эти ее планы совсем скоро воплотятся в жизнь.

Если вам тоже хочется разбудить свою «мечтательную луковичку», а «подглядывание» за мечтами других не вдохновляет, есть еще одна интересная практика. Она развивает способность слышать тонкие сигналы своего тела, которые многие из нас в суете обычных дней упускают.

• В течение дня замечайте, на что ваше тело говорит тихое «да». Не «Это надо» или «Так правильно», а просто «Да, мне это приятно». Это может быть запах сирени около рабочего крыльца, красивая песня, цвет… Что угодно.

• Запишите три таких «да» за день. Это и есть ваши ростки, просто пока очень тонкие.

• Не расстраивайтесь, если сегодня вы не услышали ни одного «да». Иногда оно приходит не сразу – просто слушайте дальше.

А чтобы это давалось легче, можно дополнительно потренировать воображение. Например, спросите себя прямо сейчас: «Если бы я мог(ла) сделать что-то просто так, что бы это было?» Не ради достижения цели, получения результата – просто ради ощущения. Я бы прямо сейчас купила свои любимые пионы и зарылась бы в них носом, впитала бы их звенящую сладкую свежесть. А вы? Представьте так ярко, как только сможете, что бы это могло быть для вас. Пускай это что-то забавное, или детское, или совсем несбыточное. Главное – разрешить себе представить.

И тогда однажды ваша «мечтательная луковичка» прорастет и распустится ярким цветком. А тихое мечтание зазвучит в полный голос.

Шумахер сосредоточенно несся к цели, виртуозно огибая препятствия на пути. Ну, точнее, несся бы, если бы ускорился раз в 50. Но даже так цель в виде половинки огурца неумолимо приближалась.

– Сим, он какой-то более уверенный в себе стал за последние пару месяцев, что я его не видела, – говорю я, обращаясь к подруге, и та согласно кивает, загадочно улыбаясь.

– Мы с ним теперь гуляем, – отвечает та, и я удивленно поднимаю брови. Да она эту улитку терпеть не могла! Гуляют они, надо же!

Улитку-ахатину по имени Шумахер моей подруге Серафиме оставил муж. В новой жизни с новой дамой сердца места не нашлось ни улитке, ни Симе. Переживал ли по этому поводу Шумахер, доподлинно неизвестно, а вот Серафиме развод дался тяжело. Их браку было больше десяти лет, детей у пары так и не получилось, и для Симы муж был центральной фигурой, оплотом стабильности и осью вращения земли. Когда эта ось вдруг сместилась, подруга потеряла веру в себя и долго возвращалась к жизни. Она выбралась, но одна важная часть ее будто осталась в прошлом.

Серафима всегда была любопытна. Не как взрослые, которые заглядывают в чужие окна, чтобы потом обсудить и осудить, но с искренним интересом к тому, как все устроено и почему именно так, а не иначе. Нет, конечно, она не приставала к каждому встречному с вопросом, почему вода мокрая и откуда берется гром, как делают трехлетки. Но я нередко слышала от нее интересные факты вроде «А ты знала, что у слонов есть воспоминания о запахах и они могут расплакаться, если почувствуют запах умершего соплеменника от старой вещи?». Ее живой огонь любопытства очаровывал.

Этот свет и погас в Симе после расставания с мужем. Внешне она осталась самой собой: работала, занималась домом, встречалась с друзьями. Но она больше не загоралась желанием исследовать мир, познавать его тайные уголки, как было всегда. Я это видела, но не знала, как ей помочь – да и надо ли вмешиваться. Мы никогда не восстанавливаемся в себя прежнего после глубоких внутренних кризисов, мы строим себя нового. И если в новой Симе не было места детской любознательности – что ж, это не уменьшало моей симпатии к ней, хоть и навевало легкую печаль.

Тем временем Серафима подошла к столу, на котором стоял улитарий с Шумахером, и погладила пеструю раковину – размером с мандарин, между прочим. Улитка даже не обратила внимания на ее руку, сосредоточенно подбираясь к огурцу, – а ведь раньше Шурик всего боялся.

Шуриком подруга назвала улитку уже после развода – переименовала, когда улитка внезапно отложила пару десятков жемчужно-белых яиц. Оказалось, улитки гермафродиты, и Сима решила, что имя Шура подойдет гораздо лучше. Вообще, ахатину муж принес домой всего за несколько месяцев «до», сказав: «Коллега раздавала улиточек. У нее ахатина отложила яйца, теперь пристраивает малышей. Я взял одного, Шумахером назовем». Серафиме категорически не нравилась и коллега, и ее улитки (к слову, к этой коллеге муж потом и ушел). Шумахера она тоже сперва недолюбливала: скользкий, холодный, он мгновенно прятался в раковину, стоило ей открыть крышку улитария. Она механически ухаживала за ним, меняла грунт раз в месяц, бросала кусочки овощей и не особенно им интересовалась. Что же у них поменялось?

Я не преминула об этом спросить, и Сима, подлив мне в чашку ароматного чая, устроилась напротив.

– Ты знаешь, мне просто стало интересно, есть ли в домике улитки окошки, – улыбается она, и я вижу в ее глазах искорки фирменного Серафиминого «А ты в курсе, что…?».

– Просто внезапно проснулась утром и пошла гуглить этот вопрос? – недоверчиво уточняю я.

– Не-е-е. Ехала в метро, напротив ребенок с мамой сидел, лет пяти. Книжку рассматривал – ну, знаешь, такие из плотного картона, в форме зверей или машинок всяких бывают. Яркие очень. Эта была сделана в форме улитки, я еще подумала, какая забавная рожица на обложке у нее. И вот этот ребенок сидел молча, разглядывал там что-то в книжке, а потом завопил на весь вагон: «А я знаю, зачем в раковине окна! Чтобы подглядывать внаружу, когда дождь и из домика вылезать мокро!» Мама поморщилась и что-то начала объяснять, а я вдруг задумалась, что пацан-то прав! Мы нуждаемся в открытом окне, чтобы смотреть в мир, даже если «внаружа» пугает и выходить туда совсем не хочется.

Мы помолчали, глядя, как Шумахер совершает последний рывок и наконец вгрызается в огурец, и я тихо спросила:

– Сим, мне кажется или ты в его словах разглядела не только улитку, а и себя немножко? В домике без окон?

– Не кажется, да. Так и было. Я вдруг подумала, что живу как улитка: ем, сплю и ничем не интересуюсь. И почему так, если даже у улитки из детской книжки в раковине были окна? Дома я впервые достала свою ахатину из улитария не для того, чтобы помыть и убрать обратно. Посадила на блюдечко и стала за ней наблюдать.

– Окошки искала? – подначиваю подругу я, и она широко улыбается.

– Почти. Оказалось, улитки сначала прячутся, а потом, если их не трогать, осторожно выдвигают антенки с глазами и внимательно осматриваются. А если встречают что-то интересное, вытягиваются вперед и пытаются осмотреть предмет со всех сторон. Это я выяснила, когда Шурику цветущий одуванчик принесла.

Я посмотрела на увлеченную огурцом улитку и задумалась. А ведь и правда, мы часто ждем, что жизнь начнется только когда мы полностью выберемся из домика: расчешемся, подготовимся, выйдем в свет. Но, может, иногда достаточно высунуть «внаружу» глазки на палочках? Просто выглянуть: а что там?

В этот период необязательно действовать, меняться, искать себя в поездке на море или в новых рабочих проектах. Особенно если сердце не откликается радостным предвкушением на мысли об этом. Можно оглядываться вокруг, вдыхая новый смысл в давно знакомые тропинки. И если вы пока не замечаете ничего интересного – это не ваша поломка, а всего лишь пауза. Потому что, прежде чем тянуться, надо снова поверить, что мир не укусит. Для этого иногда достаточно просто немного подождать.

Если вы, как и Серафима когда-то, прячете антенки – вот несколько способов не вытягивать их насильно, а мягко пригласить осмотреться.

• Практика «Перископ». В течение дня мысленно фиксируйте: «А где у меня дрогнул интерес?» – например, на незнакомое слово в журнале, странный шум из открытого окна. Замечайте что-то, на чем глаз задержался на полсекунды дольше, и постарайтесь вечером записать хотя бы одну такую «миг-реакцию». Это и есть первые робкие движения ваших антенок, а заодно – упражнение на внимательность к себе и миру.

• Практика «Окна». Представьте, что вы – улитка в раковине. У вас есть окно. Через него можно смотреть, но нельзя выйти. Что вы бы выбрали видеть? Чем хочется окружить вашу раковину? Что не страшно? Запишите три «безопасных окна» – вещи, на которые вы можете смотреть без тревоги. Можно поселить воображаемую улитку на живописном пляже, где закатное солнце гладит барашки морских волн. А можно – на ветке огромной сосны над обрывом, где внизу на многие километры только лес и извилистые ремни широких рек. Если ваша улитка однажды захочет отправиться в путешествие – не препятствуйте, позвольте ей это.

• Практика «А что, если?». Задайте себе один маленький вопрос: «Если бы я что-то делал (а) впервые – что это могло бы быть?» Ответьте на него, озвучив первое, что пришло в голову, даже если ответ кажется глупостями. Да, хотеть разговаривать с воробьями – нормально. Ваша задача – не приступить немедленно к выполнению, но разрешить мысли придумать, а вопросу прозвучать. Если практика нравится и вызывает отклик, ее можно сделать вечерним ритуалом, а ответы записывать в блокноте. Делайте так, как хочется, – здесь нет строгих рамок, полезным будет любое ваше творчество.

И помните: мы не обязаны сразу выскакивать из своего домика. Но если у вас вдруг появляется желание подсмотреть «внаружу» – это значит, что в вас уже расцветает жизнь. Та самая, которая умеет снова интересоваться. И она будет идти со своей скоростью, как и положено улитке. Главное – чтобы у нее было окно, в которое она могла бы смотреть.

Цепочка следов маленьких босых ног на фотографии убегала к далекой воде. Ни того, кто эти следы оставил, ни других людей или предметов – только неровные вмятины на мокром песке, явно от ножек ребенка.

«Два года назад я бы не подумала даже, что такое будет возможно», – всплывает на экране телефона новое сообщение. Татьяна, моя читательница, которая и прислала это фото, рассказывала свою историю – точнее, свою и сына.

«Прогнозы были настолько неутешительные?» – спрашиваю я.

«Да. Ближе к Тёмкиному году несколько неврологов сказали, что он никогда не будет ходить».

Татьяне было 36, когда она забеременела. «Я дважды была замужем, и оба раза детей не получилось. Гинекологи сказали, что шансы забеременеть без ЭКО у меня стремятся к нулю, и во втором браке мы сделали несколько попыток, – пишет она о том, с чего все началось. – Они были неудачны, и в итоге брак распался. Потом я несколько раз была в отношениях, но все было несерьезно, о детях речь и не заходила. И вдруг – задержка, положительный тест, совершенно неожиданно. Я глазам своим не поверила, и моя гинеколог тоже, когда мы увидели на УЗИ эмбрион в матке. 7 недель было, и сердце уже билось – незабываемый момент».

Партнер Татьяны оказался не готов к детям, но для Татьяны об аборте не могло быть и речи. «Я осознанно сделала этот выбор, понимая, что буду растить ребенка одна. И это меня не пугало: работа удаленная, я бухгалтер на фрилансе, веду несколько ИП. До беременности было восемь, сейчас осталось три, но мне хватает – больше бы я уже не вывезла».

Диагноз «детский церебральный паралич» Артёму установили примерно в 8 месяцев: он развивался медленно, не сидел сам и не ползал.

– Как вы восприняли случившееся? – спрашиваю я Татьяну.

– Сначала не хотела верить. Думала: «Вот сейчас он догонит», «Просто все дети разные». Тем более он совершенно не отставал психически – гулил, смеялся, узнавал меня и бабушку… Мне казалось, так не бывает – чтобы ДЦП с нормальным интеллектом, а значит, врачи просто ошиблись. Но время шло, и ничего не менялось, хотя мы ходили на массажи при районной поликлинике и делали уколы, которые назначила врач.

– Но я же видела те следы на песке? Значит, чудо все-таки случилось? – говорю я, вспоминая ту фотографию.

– Не чудо, – после паузы отвечает Татьяна. – Маленькие шаги к большой победе.

Все изменилось, когда, пытаясь понять, что делать дальше, Татьяна с сыном попали к одному неврологу – без регалий, но с обширным опытом работы с ДЦП. Он долго осматривал Артёма и вынес неутешительный вердикт: шансов на восстановление очень мало, и это потребует больших финансовых и временных затрат. Причем без каких-либо гарантий. «Доктор расписал нам план действий, дал адреса центров, в которые нужно записаться. Список оказался внушительный. Помню, мы с Тёмой вышли на улицу после приема, он голубя увидел и залопотал, потянулся к нему. Но даже приподняться из коляски не смог и заплакал. Горестно так, отчаянно. И я вместе с ним – от осознания, что мой ребенок может навсегда остаться в коляске, а еще – от жалости к самой себе и от обиды на судьбу. „За что нам это все? – билась в голове мысль. – За что?“ Тёма увидел мои слезы и, как ни странно, не испугался, наоборот. Перестал плакать и потянулся утешать. И тогда я сказала себе, что у меня самый лучший ребенок на свете и мне нужно сделать все, что в моих силах, чтобы он мог гоняться за голубями на своих ногах».

– Вам не было страшно, что ничего не получится? – спрашиваю я.

– Конечно было. Ужасно боялась – и что все будет зря, и что не хватит сил, времени и денег… И эта цель – чтобы Артём ходил – казалась такой далекой и несбыточной. Как вершина Эльбруса от подножья горы. Но я решила начать хотя бы с чего-то и позвонила по первому телефону из списка.

Про следующий год Татьяна говорит как о беличьем колесе – бесконечная череда центров, специалистов, занятий. Она вспоминает: «Работать приходилось в основном ночью, спать – при любой возможности. Было очень тяжело, главным образом потому, что результатов так и не было. Мы с сыном оба работали на износ – а маленькому ребенку еще и не объяснишь, зачем вся эта боль от массажей и бесконечные тренировки. И мне казалось, все бесполезно. Руки опускались. Пока в одном из центров реабилитации нас, мам таких вот детишек, не собрали у психолога».

Оказалось, мамы нуждаются в поддержке и утешении ничуть не меньше, чем дети, пытающиеся преодолеть те или иные недуги. А может, и больше – ведь мамы шагают за двоих, пока их дети не могут этого сами. Татьяне эти занятия дали передышку и взгляд со стороны – не только на сына, но и на себя саму.

«На одном из занятий психолог предложила завести „Блокнот побед“. Там мы должны были каждый день записывать свои успехи – хотя бы по одному в день. Сначала я, как и многие, скептически отнеслась к этой идее: у меня вон ребенок, даже еще не ползает в два-то года, а я, значит, должна писать, что я – молодец? Но психолог сказала: „Вы ведь делаете и добиваетесь результатов. Просто не замечаете“. И я попробовала. Начала с глупостей: сварила вкусный суп, сдала отчет вовремя. А потом стала записывать и Тёмины „маленькие победы“, это тоже психолог посоветовала. Потому что мы редко обращаем внимание на небольшие изменения в себе или других: например, можем похудеть на размер и считать себя прежних объемов, а близкие увидят перемены. Так и у Тёмы: – за год мы на самом-то деле добились неплохих успехов, он уже сам садился и сидел без опоры, но мне казалось, этого недостаточно. Блокнот очень помог начать замечать эти небольшие подвижки, наши с ним маленькие победы».

Если вы, так же как Татьяна и как многие из нас, часто не замечаете своих ежедневных успехов, попробуйте завести свой «Блокнот побед». Можно писать несколько «да, я смог» – чем больше, тем лучше. Помните: позаботиться о себе и набрать ванну с любимой пеной – это тоже победа.

Путь Татьяны и Артёма еще не закончен, хотя они добились впечатляющих успехов. Татьяна говорит: «Недавно Тёма прошел 27 шагов по пляжу без посторонней помощи. Мы не думали о рекордах, просто шли. А потом я оглянулась, пересчитала следы и поняла: это не чудо. Это наш с ним общий путь. Суп, отчет, слезы, все эти „я не могу, но попробую“. Они все в этих шагах. А „Блокнот побед“ у нас теперь семейная реликвия. В нем можно найти все – от „не закричала на хама в очереди“ до „почистил зубы сам“. А еще строчку „Мама, я молодец, запиши!“. И да, я записываю. Потому что теперь знаю: это не ерунда, это летопись нашей жизни, где каждый шаг – уже победа».

 Помните, что маленькие победы часто не выглядят героически. Но если сложить их вместе – они держат путь. И если вы сегодня сделали хотя бы один шаг – не обесценивайте его. Просто скажите себе: «Я иду». Этого достаточно.

– Ой! Простите! – раздался смутно знакомый женский голос, и рука, схватившая было набор для вышивки, который я рассматривала, мгновенно исчезла. Сине-фиолетовый кит остался у меня в руках, а я выглянула из-за огромной крутящейся «вешалки» с наборами для вышивания крестиком и увидела несостоявшуюся похитительницу. Женщина лет 60 потянулась, видимо, к тому же набору с другой стороны стеллажа и не увидела, что я его уже держу.

– Юлия Игоревна! Здравствуйте, как неожиданно увидеть вас вне интерната, – произнесла она, и я ее вспомнила. Мама Ирины несколько лет назад жила у меня в отделении, и та ее часто навещала. Ирина вообще была довольно обязательной, педантичной даже – и в вопросах ухода за матерью, и даже внешне. Приходила она всегда в безукоризненно сидящих деловых костюмах, с тщательно уложенной прической и впечатление оставляла строгое. Тем удивительнее было увидеть в тот день ее, так разительно изменившуюся. Творческий беспорядок на голове, лоскутная сумка через плечо – кажется, самодельная, – несколько нитей бус в этническом стиле… От изумления я совершенно нетактично выпалила:

– Ирина! Боже мой, что у вас случилось? Вы так непохожи на себя прежнюю!

– О, это однозначно комплимент! – рассмеялась она. – Много всего случилось. Если вам интересно, давайте присядем снаружи и поболтаем!

Против такого предложения устоять было невозможно, тем более что на улице был теплый солнечный июльский день, я была в отпуске, а моя собеседница была мне симпатична еще в те времена, когда мы общались исключительно по делу. Мы вышли из магазина и устроились за столиком летней веранды соседнего ресторанчика, заказав себе кофе и мороженое.

– Так что же произошло? Кажется, со смерти вашей мамы прошло уже больше года, верно? – спросила я, и Ирина кивнула.

– Да. После похорон, разбирая вещи в квартире, я наткнулась на блокноты. Представьте, она много лет вела дневники – а я и не знала! Впрочем, я вообще мало о ней знала, как выяснилось.

– Это же очень интересно, должно быть – проживать заново жизнь родного человека по его записям, – задумчиво протянула я. – Интересно и очень болезненно, может быть. Особенно сразу после потери. Но и исцеляюще.

– Так и было. Конечно, мы с мамой были близки, но все же бумаге она поверяла многое, о чем мы не говорили. И еще меня в самое сердце поразило, что она была уверена, что я их найду и прочитаю. Там в последнем блокноте было письмо ко мне.

Я знала о такой практике, когда тяжелобольные люди оставляют письма – напутствия близким, но при деменции так почти никогда не случается. Особенность этой болезни в том, что человек долго не понимает, что болен, – а значит, и оставить сознательные «завещания» не успевает. Но с мамой Ирины была немного другая история: ее деменция была исходом болезни Альцгеймера, а такие больные в самом начале могут осознавать, что память их подводит. И предпринимать меры.

– Она уже была нездорова, когда писала, так ведь?

– Да, и это видно по почерку последнего года. Он становился менее четким, не таким разборчивым. Она же у меня педагог, «школьный» почерк был, очень красивый. И вот последнее письмо как раз про то, что ей очень горько терять разум и память и, пока помнит, она хочет написать мне, как сильно меня любит, – на глаза моей собеседницы навернулись слезы, и она, замолчав, на несколько секунд подняла голову, уставившись в небо. – Но я не об этом хотела. Там в письме было что-то вроде философских итогов. И меня, среди прочего, очень зацепили ее слова про Игру по имени Жизнь.

Я слушала, почти не дыша, не перебивая, пока Ирина рассказывала эту мамину теорию, прочитанную в ее дневнике. Строго говоря, теория эта не нова, еще Шекспир говорил про «весь мир театр», а за сотни лет до него Платон писал, что «надо жить играя». Но здесь важнее были живые чувства, желание матери донести до дочери то, что поняла.

А писала она о том, что в мире столько неизведанного и столь малым человек интересуется за свою жизнь. Зачастую не из-за отсутствия любопытства или радости.

– Я читала и плакала: почему, ну почему мы с ней говорили о внуках, здоровье, рассаде, работе – но никогда о важном? А оно вот, в этих строках было, – говорила Ирина, вспоминая те дни наедине с мамиными дневниками. – «Ира, вспомни, когда ты пробовала новое? Не потому, что так надо по работе – новый костюм или программу в компьютере. А из своего желания жить?» – я читала эти строки, слыша в голове ее мягкий голос. И понимала, что я действительно давно живу «на рельсах» – одни и те же духи много лет, одна прическа, один и тот же отель для летнего отдыха.

– Это и был переломный момент? – спросила я.

– Почти. Дальше я дочитала до домашки, – ответила Ирина и улыбнулась с затаенной грустью.

– Домашки? Мама задала вам задание, как в школе?

– Ага. Она же учитель была, как без них, – засмеялась Ирина и продолжила: – Велела раз в месяц делать что-то по-настоящему новое и писать об этом в своем дневнике. Завести такой блокнот и записывать все, что чувствую, там. Рыбалку, вязание, верховую езду, поход в планетарий, любительский театр теней – это я уже опробовала. Правда, раз в месяц все равно не выходит: работы много и домашних дел. В этом месяце буду учиться вышивать крестиком – кит вот приглянулся, но я вам уступлю. Мне кажется, он сложный для начинающих.

– И ничего не сложный, – с жаром воскликнула я. – Берите, раз нравится! Я на маркетплейсах его поищу, не единственный же он на планете. Но я вот подумала: хорошо, если хобби понравится. А если вдруг вышивка будет вас раздражать так, что даже закончить не получится?

– А в этом и есть весь секрет Игры, – со значением ответила Ирина.

И рассказала, что доделывать вовсе необязательно. Как необязательно доедать невкусную еду, дочитывать неинтересную книгу просто потому, что «так положено».

– Посмотрите на детей-трехлеток. Как они играют с полным погружением в процесс и как легко переключаются, когда в игре больше нет чуда. Как усердно строят пирамиду из кубиков и с радостным смехом ее разрушают, не пытаясь залить все эпоксидной смолой и увековечить на память. Они живут, а мы, взрослые, часто забываем, как это было. И что так тоже можно, – говорила Ирина. – Можно делать и удивляться, пробовать и оставлять – главное, чтобы в твоих занятиях и эмоциях была жизнь. А когда то, чем ты занят, перестает приносить радость – зачем вообще оно нужно? И тогда я завела свою «полку жизни». Там недовязанный шарф, фото с пойманным окунем, которого я выпустила, и много чего еще. Сумку вот сама сделала недавно из лоскутов кожи, на полку решила не ставить – ношу. – И она приподняла с колен свою необычную сумочку.

Я смотрела на эту женщину, такую непохожую на себя прежнюю – но такую счастливую, и вспоминала свою «полку». Вышивка радует меня уже больше 20 лет, а вот мыловарение, торты с мастикой и многое другое я пробовала, осваивала – и оставляла. И это правильно: ученые доказали, что психологическая гибкость – способность адаптироваться к изменениям и отпускать неэффективные стратегии без чувства вины – повышает ощущение счастья и снижает уровень стресса.

Если вы узнали себя в словах Ирины и хотели бы попробовать создать свою «полку жизни», но не знаете, как это сделать, можно выбрать одну из следующих практик:

• «Ромашка интересов». Нарисуйте ромашку на листе или в блокноте, если вы взяли пример с Ирины и купили блокнот специально для своих экспериментов. Обычную ромашку – кружочек в центре и лепестки вокруг него. Внутри кружочка напишите: «Мне было бы интересно…». И позвольте себе заполнять лепестки всем, что приходит в голову, не фильтруя по пользе, перспективности или «а вдруг втянусь». Если лепестков мало – не беда: ромашки бывают многослойными или можно сделать целое ромашковое поле на нескольких листах.

• «Мини-проба». Выберите одну вещь, которую можно попробовать один раз. Если вы рисовали «Ромашку», можно выбрать занятие из нее, а если нет – просто подумайте, что вам интересно и подходит под условие. Например, можно взять один урок пения или рисования, один выезд на конный двор. И заранее дайте себе разрешение не продолжать, если не хочется.

• «Список несостоявшихся удовольствий». Запишите на листе бумаги 5 вещей, которые вы когда-то начинали и бросили. Возможно, вы попробовали танго и ушли после третьего занятия? Это не провал. Это завершенный эксперимент, который принес вам опыт и ценен уже только этим.

С Ириной мы расстались тепло. Она вернулась в магазин за синим китом, парящим в воздухе, а я заказала такого же в одном из интернет-магазинов и поехала домой – доставать из кладовки давно пылящуюся там картину по номерам. Не для того, чтобы стать чемпионом мира по раскрашиванию таких картин. Просто чтобы поставить на полку еще один эксперимент, еще на один шаг приближающий к себе настоящему.

Потому что счастье – это не финишная прямая. Это узор из проб и ошибок, из «попробовал и отпустил». А значит, пока вы пробуете – вы живете.

– Здравствуйте! Это Галина, я вам вещи привезла, – в кабинет входит женщина с двумя объемными сумками, и я тут же вспоминаю эту семью. Около года назад ее муж нуждался в паллиативной помощи из-за рака легких в последней стадии, и несколько последних месяцев мы прошли вместе. Женщина тем временем продолжила: – Разбирала недавно вещи Егора, вот собрала новые рубашки и джинсы, пару свитеров… Возьмете? В интернате же пригодится?

Я киваю и приглашаю ее присесть: хочется узнать, как у нее дела теперь, спустя почти год после смерти мужа. Они были очень близки, у обоих это была первая любовь, практически со школьной скамьи, и ранний рак всего в 45 лет разрушил их жизни до основания. Кроме того, Егор был уникальным пациентом: редко кто способен перед лицом приближающейся смерти не только сохранить спокойствие и силу, но даже шутить и поддерживать близких.

– Как вы теперь? – спрашиваю я Галину и получаю в ответ печальную, но все же улыбку.

– Справляюсь, спасибо. Даже неплохо справляюсь, родные и друзья поддерживают. Но, знаете, мне очень его не хватает. Присутствия рядом, опоры, шуток, от которых я иногда бесилась, а теперь так по ним скучаю… – Галина замолкает на мгновение, и я вспоминаю нашу первую встречу год назад.

Егор сидел в кресле – истощенный, бледный мужчина, выглядевший старше своих лет. Болезнь съедала тело, но стоило взглянуть в его яркие синие глаза, как становилось ясно, что о силу духа она явно сломает зубы. Егор тогда поздоровался и вдруг подмигнул, кивая на свой кислородный баллон:

– Доктор, а вы уверены, что его в этот раз не гелием для вечеринки заправили? А то ощущение какой-то легкости, как будто под потолок улечу того гляди!

– Егор, ну зачем ты так! – вспыхнула его жена, а он в ответ усмехнулся:

– Галюнь, а как иначе? Ты хочешь, чтобы я исполнял партию умирающего лебедя? Да, у моей пьесы финальный акт, но пускай хотя бы он будет в жанре комедии.

И он действительно сдержал свое слово. Шутил с нами про диету («Теперь я могу наконец есть и не толстеть, ну не чудо ли!»), про процедуры («Док, а у химиотерапии, случайно, нет супергеройских побочек? Я бы веревок из паутины наплел, Гале помидоры подвязывать») и даже про смерть («Дорогая, ты не переживай, я первым пойду, все разузнаю, обустроюсь. Лет через 50 прибудешь, а все готово!»).

– Знаете, – говорит Галина, возвращая меня в настоящее, – я понимала, что ему было невыносимо тяжело. Мне было тоже очень больно – знать, что ничем не могу помочь. Но он как будто умел сбить температуру этого горя до той отметки, когда оно становится переносимым. Так и не знаю, он ради себя это делал или и для меня тоже? Как думаете?

– Думаю, оба варианта верные. Иногда юмор – это сдвоенный спасательный круг: он держит на плаву и того, кто тонет, и того, кто пытается спасти. Егор не отрицал боль, не пытался закрыть на нее глаза – он делал ее выносимой. Словно прокладывал для вас с ним общий маршрут, по которому возможно пройти, не сломавшись. Без пафоса, без попытки быть сильным – просто по-человечески, через смех.

Галина задумчиво кивает, соглашаясь. И рассказывает, как почти не разговаривала первые недели после смерти мужа, горюя о своей потере. А потом однажды их кот запутался в пакете-майке из продуктового магазина, и та оказалась у него на голове, словно церемониальный головной убор папы римского.

– Это было так смешно, – говорит Галина с широкой улыбкой, вспоминая эту историю. – Я почти услышала голос Егора, который выдает что-то вроде «О, это же сын коший Василий, покровитель потерянных тапок! На колени, женщина, – ты узрела чудо!». И засмеялась в голос, да что там – хохотала до слез, как сумасшедшая. Как будто весь скопившийся смех нашел наконец выход.

– С тех пор вы пошли на поправку? – спрашиваю я, и Галина согласно кивает.

– У меня вошло в привычку замечать забавное в мелочах – как всегда делал Егор. Я это обожала в нем – ну, конечно, если забавное было не в моей прическе, например, – улыбается моя собеседница. – Решила, что смерть – не повод отказываться от жизни и надо находить как минимум две «улыбашки» каждый день – за себя и за него. А лучше больше. Это стало таким, знаете, заданием-вызовом самой себе, соревнованием даже. А потом я поняла, что это мой собственный «витамин Ю» – юмор. Если его принимаешь, становился легче дышать – а без Егора мне тогда даже дышалось с трудом.

Галина собирается уходить, и мы тепло прощаемся.

– Егор бы сказал: «Только не говори ей „до свидания“: с врачом такой специальности встречаться хочется как можно реже», – замечает она, и мы обе смеемся.

– Действительно, никаких «досвиданий», только «всего вам хорошего», – принимаю я пас и отпускаю эту удивительную женщину, нашедшую время и силы сделать доброе дело без всякой выгоды для себя. И думаю, что пускай юмор не в силах спасти человека, но он может напомнить, что мы – не только горе. Мы – еще и свет, и нежность, и ирония, и любовь.

Если у вас оказалась временная нехватка «витамина Ю» в организме, давайте посмотрим, как можно поднять его уровень:

• «Дежурная доза». Выберите короткий ролик, фрагмент фильма или стендапа, который всегда вызывает у вас улыбку. Может быть, это момент, когда Ипполит из «Иронии судьбы» моется, не снимая пальто, или любимый кусочек из «Ну, погоди!». Неважно, что это будет, главное – установить себе правило: смотреть этот эпизод при первых признаках застревания в печали и переключаться.

• «Блокнот анекдотов из будущего». Представьте: прошло несколько лет и вы рассказываете кому-то смешную историю о том, что прямо сейчас сводит вас с ума. Ваша задача – придумать версию, в которой этот момент звучит легко, с иронией или даже абсурдом. Например, вы готовы разрыдаться от усталости, собирая на полу варенье и осколки разбитой банки, пока ребенок пытается закопать кота в горшке с фикусом. А теперь запишите: «Через 5 лет я буду говорить: это был день, когда я открыла банку клубничного варенья и одновременно – портал в параллельное измерение, откуда вышли кот, фикус и трехлетка с совочком. Пришлось срочно стирать клубничную пентаграмму с плитки, чтобы вернуть всех на места». Можно даже записывать такие «анекдоты из будущего» в отдельный блокнот. Не обязательно каждый день. Но в трудные моменты это может помочь вынырнуть и нащупать дистанцию между собой и хаосом.

• Если в вашей жизни, как и у Галины, был человек, умеющий искренне смеяться, – представьте, что он рядом. Что бы он сказал, увидев вас в этот день? Возможно, это станет новой привычкой – спрашивать: «А как бы пошутил он?». Иногда такая внутренняя игра становится чем-то большим. Своего рода диалогом через время – с теми, кого мы потеряли, или с теми, кем однажды были сами. И если позволить этому голосу звучать – с легкостью, шуткой, в духе «давай проживем это и посмеемся потом», – он может стать ресурсом.

Возможно, сейчас вам кажется, что жизнь – это черно-белый фильм, длинный, тягучий, без счастливого финала.

 Но что, если вспомнить: вы не только актер, но и режиссер своей истории. И в этом фильме вполне можно сделать цветные вставки, даже если они всего на пару кадров.

Время в пробке тянется чертовски медленно, особенно если та встала намертво без единого шанса на движение. Где-то далеко впереди случилась серьезная авария: большегрузы зацепились и упали, полностью перегородив междугороднюю трассу. Металлические отбойники не позволяли ни съехать на обочину, ни развернуться, и тысячи машин оказались запертыми в ожидании спасения.

Спасение запаздывало: техника, способная поднять и растащить фуры, шла длинным кружным путем, а сидевшая рядом со мной подруга Наташа от отчаяния разве что не рвала на себе волосы.

– Все кончено. Мы опоздаем, мы точно опоздаем! Шеф меня убьет! – шептала она, бросая взгляд то на часы, неумолимо считавшие секунды, то на жаркое марево над бесконечными крышами машин впереди. – Или уволит. Или сначала уволит, а потом убьет, чтобы неповадно было!

Наташе нужно было в аэропорт: завтра на работе должна была состояться ключевая встреча по важному проекту, на которую она уже окончательно и бесповоротно опоздала. Мы обе это понимали, и душный салон машины наполнялся ее отчаянием и моей молчаливой виной, хотя в случившемся я была не виновата.

Наташа не села в свой самолет до Сочи. И не попала на важную встречу. Впрочем, торопиться ей было уже и незачем: взбешенный начальник действительно уволил ее одним днем. Убить, правда, не пытался, но в тот момент Наташу это не слишком утешало. Как и внезапно появившийся на следующий день единственный «отказной» билет в битком набитом самолете.

И именно там она познакомилась с сидящим рядом мужчиной, за которого два года спустя вышла замуж.

– Ты знаешь, ведь если бы тогда не случилось этого опоздания, я бы так и работала на нервной нелюбимой работе, не сменила бы профессию, как всегда мечтала, но боялась. Не встретила бы Дениса. Не была бы счастлива, – говорила она мне накануне свадьбы. – А помнишь, как я тогда рыдала у тебя в машине? И потом в самолете никак не могла успокоиться, а он мне бумажные платочки предложил, когда мои закончились. Так и разговорились… Боже, я так благодарна, что в тот день все случилось так, как случилось!

С благодарностью «в моменте» у нас зачастую действительно сложно. Какая благодарность, когда мир полон серых мрачных красок? За что благодарить, если все валится из рук, в жизни – потери и тревоги, а впереди неизвестность? И все же именно способность быть благодарными за то, что имеем, даже в тени утрат и разочарований, становится основой внутренней устойчивости.

Психологи называют благодарность эмоцией второго порядка: она не всегда рождается сама собой, как радость или гнев. Но ее нужно пригласить в свою жизнь, потому это очень важная счастьинка.

Ученые выяснили: те, кто ведут дневник благодарности, спустя всего несколько недель отмечают повышение уровня субъективного благополучия, улучшение сна и снижение тревожности. Благодарность активирует префронтальную кору – зону мозга, связанную с планированием, доверием и управлением эмоциями. Когда мы практикуем ее регулярно, мозг обучается реагировать на трудности спокойнее, не застревать в туннельном восприятии («Все плохо»), а видеть сложную, но целостную картину.

Но самое удивительное: благодарность может не только менять взгляд на прошлое, но и переписывать эмоциональную реакцию на него. Это как наложить на кадры старой пленки новый звуковой ряд. Сами события – развод, потеря, неудача – не исчезают, не становятся «хорошими» в привычном смысле. Но они звучат иначе.

Это происходит потому, что наши воспоминания живут не столько в фактах прошлого, сколько в эмоциях, которые мы тогда испытывали. И каждый раз, возвращаясь в память, мы не просто «просматриваем архив». Мы заново его перестраиваем: обновляем контекст, освещение, сопровождающий звук. Перезаписываем эмоцию, сопровождающую воспоминание. И в этом скрыт огромный ресурс. Потому что память формирует не только рассказ о прошлом, но и сценарий будущего. Если каждый раз, вспоминая боль, вы проживаете только боль – она становится сигналом: «Осторожно, там снова будет так же». Но если со временем вы возвращаетесь туда с благодарностью – пусть даже за себя, за того, кто выстоял, – ваша психика получает иной посыл: «Это было тяжело. Но я смог. Я вынес. И я вырос». И тогда та же самая история становится не открытой раной, а первой главой новой жизни.

В Наташиной истории такая глава началась почти семь лет назад, с той самой пробки на шоссе. У нее все по-прежнему хорошо, и на каждую внезапную неприятность она теперь смотрит не так, как раньше. Может, это дорога в новое и шанс для чего-то другого? Очень полезное умение – быть благодарным за то, что имеешь, и верить в лучшее.

Мы не всегда способны благодарить «в моменте», но это тренируемая эмоция. Прокачать «мышцу благодарности» можно с помощью несложных практик, одну из которых мы с читателями на протяжении года практиковали в моем телеграм-канале. Каждый вечер я писала три «спасибо миру» этого дня за любую радость – от внезапного солнечного луча хмурым зимним утром, до «настоящих», значимых событий. А читатели в комментариях писали свои «спасибы» – три или больше. И это была очень мощная коллективная практика, которая научила замечать хорошее даже в самом сложном дне.

Если вам интересна эта идея и вы тоже хотите попробовать – действуйте! Возьмите красивый блокнот или заведите заметку в телефоне – как вам удобнее. Вечером перед сном вспомните прошедший день и запишите, за что вы можете сказать миру свое «спасибо». Будет совсем отлично, если получится находить по три «спасибо» на каждый из следующих пунктов:

• Благодарность себе. Может быть, вы позволили себе полчаса вздремнуть после работы, оставив домашние дела, или выполнили рабочую задачу так, что очень довольны результатом?

• Спасибо другим. Возможно, друг примчался к вам, когда вы в нем нуждались, или коллега помогла с задачами, или в очереди в кассу вас пропустили вперед, потому что вы спешили? Запишите то, что вспомните.

• Благодарность миру. Когда вы радуетесь чему-то, что просто есть. Сверкающий на солнце снег или последний кекс на полке магазина, который словно только вас и дожидался, – миллионы вариантов.

Со временем вы станете ловить поводы для благодарности прямо в моменте, и это здорово – значит, «мышца благодарности» включилась в работу. И начнете замечать хорошее не потому, что день был легким, а потому, что взгляд стал внимательнее.

Это не попытка отвернуться от сложностей и пытаться носить розовые очки, нет. Это умение видеть и трудное, и светлое одновременно. Потому что благодарность – это не про иллюзию, а про баланс. И если в день, когда все пошло не по плану, вы нашли силы сказать миру «спасибо» – значит, вы уже построили внутри себя тихое, крепкое место. Место, где вы живы. Где вы сильны. Где вы дома.

– Мне казалось, я с этой бедой один на один, – моя собеседница, приятная женщина лет 60, на секунду опускает взгляд. – Знала, конечно, что многие люди ухаживают за тяжелобольными близкими, но это все было как-то далеко. Среди друзей и коллег таких не оказалось, и мне было не с кем об этом поговорить. Поэтому я так рада, что в свое время нашла вас.

С Надеждой мы в тот день впервые встретились очно – в Москве, на мероприятии Школы родственного ухода. Она подошла после моего выступления – в руках держала мою первую книгу, распушившуюся разноцветными стикерами.

– Я ее не просто читала, – сказала она, прижимая книгу к груди. – Я с ней жила. Открывала по абзацу перед сном. Иногда не дочитывала – слезы мешали. А потом пришла в ваш блог и увидела, что я не одна. Столько боли, похожей на мою. Столько любви, замешанной с усталостью. Вы не представляете, как это важно – знать, что ты идешь рядом с другими такими же, одной дорогой, пускай даже в реальности мы не были знакомы со всеми этими людьми. И понимать, что до тебя по этой дороге уже прошли тысячи.

Мы сели чуть в стороне от шума толпы. Надежда рассказывала про мужа, про долгие месяцы ухода, про одиночество, в котором даже отражение в зеркале казалось чужим.

– Все, что я читала, – продолжила она, – было про меня, будто кто-то подслушал мои мысли бессонными ночами. То, что я боялась озвучить даже себе. Истории других людей разрешили мне не быть сильной, и стало можно просто быть.

– Это нелегко – признаться, что не справляешься. Не перед другими даже, а перед собой, – говорю я, и Надежда кивает.

– Я долго этого стыдилась. Злилась на себя за усталость, раздражение, за желание все бросить. И ведь понимала, что Мишу я не оставлю никогда, хоть он уже меня не узнавал: болезнь Альцгеймера его за несколько лет почти разрушила. Вспоминала, как он ухаживал за мной, когда я сильно болела, – у меня в 38 лет выявили рак груди. Как мы вместе пережили и химию, и операцию. Он всегда был рядом, потому что любил, даже когда я себя ненавидела. Теперь была моя очередь, и мне было так стыдно, что я плохо справляюсь…

– Надежда, а сколько вам лет? – Мной движет не праздное любопытство, и моя собеседница отвечает не задумываясь:

– Мне 65, и я понимаю, про что вы. Не каждый молодой человек справится с уходом, а у пожилых здоровья и на себя не всегда хватает, да? Я понимаю, и вы правы – но разум был бессилен уговорить совесть, что я не плохая. И только читая комментарии под вашими постами, где другие делились своими историями, понимала, что я просто уставшая.

Она помолчала. Столько силы и стойкости было в этой хрупкой на вид женщине, что казалось невозможным представить ее сомневающейся, разбитой и потерянной.

– А однажды я и сама написала. Комментарий, сначала короткий, потом еще… Боялась, что никто не прочитает или что скажут: «Ой, ну еще одна». А мне ответили – без осуждения, просто словами «И у нас так же». Это было как услышать «Мы тебя видим». Такое облегчение.

– Знаете, многие боятся реакции «Чего ты жалуешься? У тебя все неплохо – вот посмотри, как бывает!», – заметила я. – Это как будто обесценивает их боль, поэтому не все готовы делиться своими чувствами и рассказывать свои истории. Вас не пугало такое?

– Было, да, – улыбается она. – Но мне повезло, не попадалось таких реакций на мои слова. А даже если были комментарии вроде «О, вам еще повезло!», это считывалось как «Вы точно справитесь!». Однажды только какая-то женщина написала резкое мне в ответ, но я вспомнила, какая я бываю сама, когда очень устала, и не стала раскручивать конфликт. Чтобы не рушить поле сопричастности.

Я улыбнулась, услышав знакомый термин. Поле сопричастности – безопасное место, где можно поделиться своей болью и быть услышанным без осуждений. Таких пространств у человека может быть несколько – онлайн, или с близкими друзьями, или в «живых» группах поддержки. А может и не быть, и это тоже нормально – все мы разные. Но нередко человек и сам не осознает, насколько ему не хватает такого поля, пока не перестанет прятать свою уязвимость и не откроется другим.

Поля сопричастности не создаются специально – никто не проходит через стену на волшебную платформу, как в фильме про Гарри Поттера. Просто однажды человек, обычно в поисках информации по важному для него вопросу, находит «похожих». Людей с такими же проблемами, заботами или с такими же радостями – так тоже бывает, и это тоже поле сопричастности. Но «полей проблем», конечно, гораздо больше. Найдя такое поле, можно почувствовать потребность поделиться своим, не пытаясь вызывать жалость или приукрашивать действительность. Просто можно снять костюм и остаться собой без маски.

Открываясь в таком вот поле, рассказывая о своей темноте, мы не замечаем, как загорается свет в окне другого человека. Мы говорим (или пишем) несколько фраз и даже думаем: «Ну кому это надо?» Не видя, как другой человек ловит волны этого общего купола и вдруг замирает: «Это же про меня. Я больше не один».

Если, читая эту главу, вы вдруг поняли, что очень нуждаетесь в ощущении такой поддержки общего поля, но у вас его пока нет – не беда. Есть несколько практик, которые могут помочь.

• «Карта поддержки». Возьмите большой лист бумаги (можно склеить несколько обычных чистых листов). В центре нарисуйте кружок и подпишите «я». Вокруг, в отдельных «облачках», напишите, кто или что помогает вам чувствовать сопричастность. Это может быть не только человек – возможно, книга, блог, песня, сообщество. Проведите линии между ними и собой – это ваше собственное поле, вы уже внутри него. Лист можно повесить на стену и дополнять, если захотите.

• «Моя история». Напишите на листе бумаги или в электронных заметках короткую историю, которую вы могли бы рассказать другому человеку, переживающему что-то похожее. Это может быть не рассказ с выводами, а кусочек вашей реальности. Честный, живой, необязательно «героический» – просто то, чем вы бы хотели и могли поддержать другого.

• «Письмо поддержки». Эта практика отражает предыдущую, но здесь письмо нужно написать самому себе. От себя сейчас, как если бы вы были себе другом, расскажите, что понимаете, как вам тяжело, и что вы рядом. Напомните себе, что вы имеете право чувствовать то, что чувствуете. Что вы не обязаны быть сильным все время. Что вы не одиноки. Ваше письмо может не быть длинным, иногда достаточно пары абзацев. Главное – быть себе не критиком, а союзником.

Помните, что поля сопричастности растут не из силы, а из честности. Из признания, когда мы не сравниваем или соревнуемся, а смотрим друг на друга на равных. Когда решаем быть живыми вместо идеальных, протягивать руку, а не закрываться.

«Дорогая я! Понимаю, что тебе сейчас нелегко, но погоди отчаиваться. Я пишу тебе из будущего, нас с тобой разделяет пять замечательных лет, и сейчас…» Я поднимаю глаза от письма, сомневаясь, могу ли читать дальше, но девушка напротив ободряюще кивает на блокнот в моих руках:

– Мне кажется, это может для кого-то оказаться важным, поэтому я не буду возражать, если вы напишете про мою историю в книге. Только имена измените.

Теперь уже я киваю Татьяне и продолжаю читать. Ровные строчки перетекают друг в друга, разворачивая передо мной внутренний мир другого человека. «…и сейчас ты действительно счастлива. Думаю, тебе трудно в это поверить, но так оно и есть. Ты сильнее, чем была когда-либо, видишь мир четким и ярким, радуешься каждому своему утру. Прошлое никуда не исчезло, и ты по-прежнему все помнишь, но теперь у него нет над тобой той власти, как раньше. Ты снова живая».

Татьяна пришла ко мне в блог несколько лет назад, когда ее мама после тяжелого инсульта стала беспомощна и нуждалась в уходе, а сама Татьяна – в информации и поддержке других. Дома ее очень поддерживал муж, дети учились в школе, но тоже старались помогать. Спустя год мама умерла от повторного инсульта. И, словно судьбе этого показалось мало, она забрала у Татьяны супруга: через несколько месяцев он погиб в ДТП.

– Я в те первые дни после аварии, честно, даже не понимала, как дальше жить, – рассказывает она. – Все вокруг продолжало двигаться: утро, сборы в школу, свистящий чайник. А я стояла внутри этой суеты как выключенная. Ни боли, ни слез. Только отчаяние и страх перед будущим.

– Что удержало на плаву? – спрашиваю я. – Дети?

– Да, в первую очередь. Ване 11, Лизе 8 – маленькие еще, по сути. Потерю отца они очень тяжело переживали, и я собралась ради них. А потом стала находить поддержку в привычном. Продолжала читать любимые блоги, как раньше, – тоже своего рода ниточка в прошлое, наверное. Там у одного психолога попалась ссылка на групповую терапию утраты, и я решила сходить. Хуже быть уже все равно не могло, – говорит она, слегка пожимая плечами.

Там-то, среди прочих помогающих практик, им и предложили написать «Письмо из будущего».

– Я с этого занятия тогда чуть не ушла, – смеется Татьяна. – Какое еще письмо «себе от себя через пять лет»? Глупости же. Да разве я могла еще пару лет назад представить, что мамы не станет, ей же всего 65 было. И Миша… В общем, как можно писать из будущего, когда оно так призрачно и ненадежно?

– Но не ушли, раз письмо все-таки написано? – спрашиваю я, и Татьяна согласно кивает.

– Не ушла. Но в первый раз написала ерунду. Что у меня «там, в будущем» есть работа, что я держусь, дети выросли и здоровы… Психолог, конечно, похвалил, но мягко объяснил, что можно попробовать немного по-другому. Потом, ночью, когда все легли, я села на кухне, достала блокнот – и написала по-настоящему.

Это письмо она и принесла на встречу в тот день. Несколько страниц надежды на лучшее, чернильная путеводная нить, соединившая безрадостное «тогда» и счастливое «потом». «Не буду врать, что пишу с райского пляжа и что я замужем за миллионером – ты все равно не поверишь, и будешь права. Но я нынешняя справилась и с горой бумаг, и с новой непростой жизнью. Знаешь почему? Потому что ты – там – с этим сейчас успешно справляешься. Да, тебе трудно и горько, но ты делаешь. Шаг за шагом. И у тебя все получается», – читаю я, перелистнув страницу.

– Я перечитывала его каждую неделю, – говорит Татьяна. – На терапии сказали, что можно писать много раз, если есть желание.

– Вы писали еще? – спрашиваю.

– Да. Иногда, когда становилось страшно. Но уже не такие глобальные, чаще просто утешающие. И, знаете, оно действительно работало и тогда, в моменте, и потом. Пять лет еще не прошло, но я понимаю, что мое первое письмо как будто и правда ведет в солнечную, живую меня, выбравшую снова быть счастливой.

Я знаю, что у кого-то при чтении этой истории может появиться скепсис. Мол, ну да, очередная психологическая техника: представь себе свет в конце тоннеля. Какая от этого польза, если здесь и сейчас все тяжело, туманно и невыносимо?

Но практика «Письма из будущего» – это не магия и не самообман. Это способ внутреннего диалога с собой, в котором появляется голос, способный обнять изнутри. Мы не притворяемся, что все вдруг стало хорошо. Мы создаем образ того, кем можем стать, когда пройдем насквозь свою тьму. И в этом образе – наша же собственная сила. Просто пока она в другом времени.

Когда человек находится в боли, тревоге, утрате, у него часто сужено восприятие. Будущее кажется либо черной дырой, либо выжженным полем, на котором больше ничего никогда не вырастет. В этом состоянии трудно не то что планировать – даже просто верить, что станет легче. Но если создать точку, в которой «я уже там», возникает связующая путеводная нить. Это не только внутренний акт заботы в вашем сегодня, но и перенастройка фокуса внимания головного мозга – на то, что в будущем вы победили.

Эта практика может поддержать вас даже вне кризиса – просто в момент неуверенности, усталости или на пороге перемен. Возьмите ручку, блокнот или лист бумаги, сядьте в тихом спокойном месте и представьте себя через несколько лет. Необязательно думать, сколько у вас денег, в каком доме вы живете и как именно вы к этому пришли, – гораздо важнее почувствовать, какой (или какая) вы в этом будущем. Как чувствуете себя и мир вокруг, сколько в вас устойчивости, радости, динамики и любви – все, что вам важно сейчас.

Напишите себе письмо из этого состояния себя будущего. Так, как писала Татьяна, или так, как чувствуете нужным вы. Этот путеводный клубок – в ваших руках.

Кроме того, есть еще вариант коротких писем из «локального будущего». Он работает, когда вы внутри конкретной тревожащей ситуации, будь то болезнь ребенка, рабочие проблемы или что-то другое. Представьте, что вы в «потом» – через неделю, месяц – выберите нужный отрезок времени. Главное, что ваша беспокоящая ситуация уже завершилась и вы пишете из этого спокойного будущего, что со всем справились. В блокноте Татьяны было несколько таких «локальных писем». Например, когда дети тяжело заболели гриппом, она писала: «Я помню тот февраль и как ты не спала почти трое суток. Как варила кашу и держала птенчиков за руки. Сейчас, в мае, солнечно и тепло, окно в доме открыто нараспашку, и я слышу, как во дворе смеются дети и их пытаются перекричать птицы. Все прошло. Ты справилась».

Такие письма могут не отвечать на вопросы, не расписывать планов. Они не обещают счастья, просто говорят: «Ты дойдешь. Я знаю – потому что я уже там». И этого бывает достаточно, чтобы остаться еще на один день. А потом – на следующий.

Иногда вся путеводная нить держится на одном абзаце. И это не делает ее слабее.

– Я боюсь туда идти. Понимаете?.. Мне даже стыдно: столько лет вместе, а я не знаю, как теперь быть рядом, – голос Марины негромкий, с нотками хрипотцы, и не понять – то ли от усталости, то ли от переживаний.

Мы сидим на лавке у одного из выходов отделения, и апрельский ветер играет с непривычно жарким солнцем в игру «Кто сильнее»: одно заставляет снять куртку, а другой – снова накинуть ее на плечи. Марина несколько лет работала у нас медсестрой, а пять лет назад ушла на станцию скорой помощи. Там и осталась – в реанимационной бригаде. Мы изредка переписывались, в основном по работе, но сегодня Марина приехала «в гости» на чай и за советом.

Оказалось, что недавно у Ирины, врача-реаниматолога в ее бригаде, погиб восьмилетний сын. Менингококковый менингит – само по себе страшное заболевание, а если молниеносная форма…

– Я же в отпуске тогда была, в Египте. Когда все случилось, девчонки написали, конечно… Что все очень быстро произошло, за два дня сгорел ребенок. Ничего не смогли сделать, хотя Ира его сразу при первых симптомах в больницу привезла. Горе такое… И вот я сижу там, под этими пальмами, держу телефон в руках и не понимаю, какими словами я могу ее поддержать? Таким пустым и лицемерным все казалось…

– Ты же не виновата, что не смогла прилететь. Да и вряд ли что-то бы это изменило.

– Не знаю. Вернуться точно бы не смогла, если только самолет угонять, – хмыкает Марина и распахивает плотную кожаную куртку – очередной раунд за солнцем. – Но думаю, что, если бы тогда живые слова сказала, обняла, может все сейчас было бы как-то по-другому.

Я интересуюсь у Марины, почему она так считает, и она, чуть помедлив, говорит:

– Я ей написала в тот день. Ну как, «держись», «если что – я рядом». Она прочитала и не ответила, и больше я ничего не писала. Потому что… ну что писать? «Прими мои соболезнования»? Или «Давай встретимся, поплачем»? Я же не знаю, можно ли с ней вообще об этом говорить. И как говорить, если можно.

– Вы же пять лет в одной бригаде, верно? Ну, кроме отпусков, когда замену ставят. Неужели за это время не выучили друг друга наизусть? – спрашиваю я.

– Как вам объяснить… – Марина вздыхает и снова заворачивается в косуху. – В работе на скорой в бригаде совсем особые отношения. Ты можешь с полувзгляда понимать врача, работать молча в четыре руки, когда счет идет на секунды. Вы знаете сильные и слабые стороны друг друга, но все это только по работе. Очень редко люди сближаются так, чтобы дружить семьями: наверное, успевают устать друг от друга за «сутки через двое», чтоб еще и вне работы видеться.

Мы помолчали, думая каждая о своем. Я пыталась понять, чем можно помочь Марине: очевидно, что затянувшиеся сложности вредят и ее работе, и самочувствию. Марина рассказала, что сразу после похорон сына Ирина взяла отпуск за свой счет и отключила связь. Вернулась на работу через месяц, осунувшаяся, бледная, но…

– Она ведет себя так, будто ничего не произошло. Будто не было этой потери: не говорит о сыне. Вообще. Но она изменилась: отстранилась, закрылась и никого не пускает ближе чем на шаг. Даже окошко в машине закрывает – знаете, «форточка» между водителем и салоном в машине скорой. Нет, работает она по-прежнему четко, но… Теперь почти все время в молчании. И я боюсь, что она меня ненавидит.

– Да за что? – искренне изумляюсь я, но Марина пожимает плечами.

– За то, что не оказалась рядом тогда. Или за то, что ничего не могу сказать ей сейчас. А я просто не знаю, имею ли я право об этом говорить, раз она молчит. Но и молчать – тоже как будто предательство.

Ветер и солнце, кажется, наконец помирились – или хотя бы договорились о нейтралитете, потому что установилось ласковое спокойное тепло. Я подумала: вот бы и люди умели так легко находить точки соприкосновения. А Марина тем временем продолжила:

– Вот вы пишете книгу про счастьестойкость, да? Напишите для таких, как я, как не сойти с ума, если твой человек в аду, а ты снаружи. Видишь, что он мучается, но не знаешь, как открыть дверь. И боишься.

Марина права. Она говорит не только про себя и Ирину, но про каждого из нас, кто однажды стоял у ворот в чужое горе, не зная, можно ли постучать. Не слишком ли громко? Или, наоборот, слишком тихо? Не причиним ли мы боль своими словами – или молчанием?

Мне вспоминается, как однажды, еще в студенчестве, во время учебы, я видела, как санитарка стационара просто обняла незнакомую ей женщину, потерявшую мужа. Без слов. Женщина плакала ей в плечо, держась за нее так, будто та была единственным, что еще оставалось на этом берегу.

Тогда я поняла: иногда слова – это слишком громко. И молчания с открытым сердцем может быть вполне достаточно. Но только теперь, много лет спустя, это знание готово было сложиться в слова. Потому что тот, кто стоит рядом с проходящим через пепельное безвременье личных кризисов, тоже растит собственную счастьестойкость. Не из умения утешать, а из смелости не отвернуться, не свернуть за угол, лишь бы не встречаться с чужой болью. Из умения остаться, даже если не знаешь как.

Марине, как и многим из нас, трудно находиться рядом с горем. Нас учат подбадривать, «отвлекать», спасать – но не присутствовать, не задерживаться в чужом аду хоть на мгновение. Заготовки вроде «Держись», «Будь сильным», «Время лечит» кажутся удобными, но на деле звучат пусто. Потому что горе – это не экзамен на выносливость. В нем обычно нет пространства для силы – есть только пустота, боль и пепел. Порой лучше честно признаться: «Я не знаю, что сказать. Но я очень хочу быть рядом, если ты позволишь и если тебе это сейчас нужно». Такое признание разоружает, не обесценивая и не поучая, но открывая путь для доверия.

Если страшно говорить, можно написать письменно. Не дежурное «Соболезную», а живое «Я не знаю, как ты сейчас, и не смею вторгаться. Но я часто думаю о тебе». Дать человеку понять, что вы есть рядом, что вы его видите и уважаете его право горевать так, как ему правильно, и что вы открыты для него, когда возникнет потребность. А она возникнет, ведь рано или поздно путь через безвременье закончится.

Но поскольку эта дорога неизбежно меняет каждого путника, бывает, что связь так и не восстанавливается. Человек остается в своем молчании – и это тоже нормально, как бы ни было тяжело принять. Но даже тогда попытка быть рядом не напрасна: может, не удалось восстановить контакт с близким, но сохранилась связь с собой – с тем, кто не сбежал, не отвернулся, сделал все, что мог.

Марина кивает, когда я говорю ей все это. Сначала осторожно, потом чуть увереннее.

– Может, вы и правы… Может, лучше просто сделать шаг, даже если не вполне уверена какой.

Мы обе знаем, что у некоторых шагов нет четких маршрутов. Но мы также знаем, что если стоять у двери слишком долго, она может захлопнуться навсегда, оставив только чувство вины и горечь потери. Поэтому я искренне радовалась, получив через неделю после того разговора сообщение от Марины: «Все получилось! Боже, надо же было быть такой дурой – это я о себе, если что. Я думала над тем, что вы сказали, и решила, что хуже все равно уже не будет. Ну или будет, но не попробуешь – не узнаешь. А оказалось, Ира просто не хотела никого грузить собой и своими чувствами, думала, что так будет лучше. Мы поговорили, и теперь не сказать, что все опять как раньше, но в машине стало ощутимо теплее. Спасибо!»

Я погасила экран и, улыбнувшись, посмотрела в окно. Там разливалось солнечное весеннее утро, тихое и почти безветренное. Договорились.

Мы встретились в нашем любимом кафе. В высокие окна лился солнечный свет, пробивался через кружево листьев высоких тополей и ласково гладил немногочисленных утренних посетителей по щекам.

– Ну, здравствуй, писатель, – сказала она с едва заметной улыбкой, ставя на стол тканевую сумку.

– И тебе не хворать, Железная Лиди, – улыбнулась я в ответ.

– Уже не железная, – качнула она головой. – Скорее живая. Это сложнее.

Она достала из сумки папку: распечатанная рукопись, с загнутыми уголками страниц и торчащими разноцветными стикерами.

– Прочитала, как обещала. Не за раз, конечно, – по чуть-чуть. Иногда с чаем, иногда с… чем покрепче. – Она, скосив глаза, лукаво усмехнулась. – Бывало, с паузой на то, чтобы выйти на балкон и подышать. А кое-где – с тем, чтобы погладить себя по руке и сказать: «Ну вот, Лид, ты же прошла».

Мы молчали. Я ждала, не перебивая. Она смотрела в окно, где вовсю разворачивалось лето, суетились птицы, рассказывая друг другу, что теперь-то они уж точно выжили после долгой зимы.

– Знаешь, что я поняла, пока читала? Я ведь все еще ждала, что вернусь к себе прежней. Той, что была до диагноза, до всего, что случилось. Хоть и понимала умом, что этому не бывать, – но одно дело понимать, а другое – чувствовать, правда?

– Правда, – киваю я, и Лидия продолжает мысль.

– А потом осознала наконец, что возвращаться некуда. Да и не нужно это. Помню, после операции на груди, когда все зажило и повязки сняли, я стояла перед зеркалом и понимала, что тело мое изменилось невозвратно. Шрамы останутся навсегда, новая грудь не вырастет. Если только пластику делать – да зачем уж мне. – Лидия легонько пожимает плечами, отметая мои попытки возразить, что возраст – это только цифры. – Но если новое тело я приняла как-то легко, то с шрамами на сердце было сложнее.

– Пыталась их отшлифовать?

– Ага, или тюлем в цветочек завесить, – улыбается Лидия. – Не вышло, конечно. Я все равно их чувствую, хотя они давно не болят. Так, тянут иногда, как ноет перед дождем застарелый перелом. Но теперь у меня получилось принять и эти шрамы тоже. Это часть меня, свидетельство пройденного пути и освоенного опыта. Хотя я его и не выбирала, если честно.

Мы помолчали, думая каждая о своем – о дорогах позади и отметинах, которые навсегда с нами. Но молчание это было легкое, как пушинки тополей, летящие за окнами. Светлая печаль, неизбежный привкус таких воспоминаний.

– И еще вот что хотела сказать, – вдруг вскидывается Лидия. – Когда я читала эту рукопись, ловила себя на мысли, что ты не уговариваешь меня срочно стать сильной. Исправиться, измениться и свернуть горы. Ты говоришь, что я жива, я есть – и этого уже вполне достаточно. И во мне уже есть все необходимое, чтобы собрать новую себя, достаточно лишь выдохнуть, остановиться и присмотреться внимательнее.

– Так оно и есть, Лидия. Если посмотреть на твою историю, это очень хорошо видно.

– Спасибо тебе за это, – сказала Лидия. – Знаешь, я всегда думала, что нас спасают, вытягивают из омута другие люди – конечно, если мы сами хотим выплыть. Но теперь знаю, что истории, рассказанные другими, и книги, из них сложенные, тоже так умеют. Хотя бы потому, что просто идут рядом и не отворачиваются.

Она допила чай и стала собирать бумаги в аккуратную стопку. Провела ладонью по ершику стикеров на кромке листов и протянула распечатку мне:

– Там кое-где пометки – в основном мои мысли и ощущения от текста. Может, это пригодится для финальных правок. А я теперь намерена просто жить и узнавать дальше эту новую себя. Не спорить, не пытаться натянуть старую кожу обратно, а просто присматривать. Встраивать себя в мир, наблюдать с любовью, как за странным цветком, который все никак не решался распуститься. Доверять себе.

Я кивнула. Без слов: некоторые вещи требуют не ответа, а только тишины, в которой их можно услышать по-настоящему. Лидия поднялась, перекинула ремешок сумки через плечо.

– Ну, бывай, писатель. Жди от меня новостей, если что. Вдруг еще чего напишешь – я к новым текстам теперь, знаешь ли, приглядываюсь иначе.

– Спасибо, Лиди. Буду ждать.

– И напиши, если можно, от меня – тем, кто тоже прошел свою дорогу. Что после шторма бывает разная погода. Не всегда солнечная, но всегда – своя.

Улыбнулась, повернулась и вышла в лето. А я осталась – с чашкой еще теплого чая, с бумагами на столе и с новым, еще не осмысленным ощущением внутри. Как будто не только Лидия изменилась, но и во мне тоже что-то завершилось – не громко, не героически, а по-настоящему.

 Мы все время ищем прежних себя. Хватаемся за докризисные фотографии, за старые места и прежние привычки – как будто вернуться туда и значит «восстановиться». Но никто не говорит нам, что восстановление – это не возвращение. Это – собирание нового из тех обломков, которые остались, и новых материалов. Из света, движения и дыхания.