© 2016, Edizioni EL S.r.l., Trieste Italy

© Виктория Крапива, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Ах, Мюнхен!

Гимназия Луитпольда с её белыми классами и продезинфицированными коридорами отличалась жёсткими и суровыми правилами. Строгие учителя напоминали больших чёрных ворон. Альберту казалось, что научить они могут только одному – дисциплине. Приходилось подчиняться здешним порядкам, на всё отвечать «слушаюсь!», заучивать десятки книжных страниц (и неважно, чтó это были за книги) и повторять их назубок.

Если вам приходила в голову какая-нибудь идея, лучше было держать её при себе. Потому что в гимназии Луитпольда не знали, что делать с идеями двенадцатилетних мальчиков. Хотя Альберту иногда не терпелось ими поделиться.

– Да, Эйнштейн?

– Как вы думаете, учитель, если бы человек двигался со скоростью света, что он видел бы вокруг?

– Какие глупости ты спрашиваешь! Если будешь продолжать в том же духе, ты ничего серьёзного в жизни не добьёшься!

– А что значит добиться чего-то серьёзного?

Учитель не знал.

И такими в гимназии были все, кроме одного учителя – Ройсса. Только он время от времени задавал мальчикам вопросы и выслушивал их ответы.

Прошло много лет, Альберт Эйнштейн стал самым известным учёным в мире – хотя разве можно назвать это чем-то серьёзным? – и они снова встретились с Ройссом.

– Учитель, вы меня помните? – спросил Альберт, чья шевелюра осталась всё такой же растрёпанной.

Но Ройсс не узнал его – даже несмотря на непослушно торчащие волосы.

Альберта мало интересовало то, чему учили в школе. Скучной казалась ему и та жизнь, которую он вёл дома. Он чувствовал себя не таким, как другие дети. Он был немецким евреем. Но не хотел быть ни хорошим немцем, ни хорошим евреем. Альберт просто хотел… чтобы его оставили в покое.

Однажды во время одного из ужинов, на которые его родители часто приглашали бедных студентов из еврейской общины Мюнхена, молодой студент Макс Талми, изучавший медицину, сел рядом с Альбертом.

– Ты не хочешь есть? – спросил он мальчика.

– Нет.

– А что это у тебя на коленях?

– Евклид.

– Интересно?

– Очень.

Придя на ужин в следующий раз, Макс принёс ему книгу с очень длинным названием, которое Альберт не смог даже выговорить. Это был первый томNaturwissenschaft-liche Volksbücher – серии «Популярные книги по естествознанию».

Не прошло и недели, как мальчик прочитал том от корки до корки, и к следующему ужину Макс принёс вторую книгу. А следом и третью.

«Вот что по-настоящему интересно!» – думал Альберт. Книга рассказывала о законах Вселенной, о природных силах и источниках энергии. О солнце, планетах и тому подобном.

Почему такие книги не читают в школе?

«Мой сын стал так много говорить, но я не всегда понимаю, что именно он говорит», – пожаловалась однажды его мать.

Раньше родители больше всего на свете хотели, чтобы он начал разговаривать. И вот это случилось! А они опять были недовольны – уж очень странные темы выбирал Альберт.

Да, люди – это, конечно, самая большая загадка. Их так трудно понять! И невозможно описать с помощью физических законов, математических формул или числовых множеств.

Дела у Германа Эйнштейна шли всё хуже. По подсчётам выходило, что зарабатывал он меньше, чем тратил. Его маленькой фирме не удалось получить заказ на прокладку электрических проводов во всём городе, и семье снова пришлось переехать. На этот раз в Италию – в Милан. Альберт пока остался в Мюнхене, где должен был закончить школу, но как же ему этого не хотелось! Скоро ему исполнится шестнадцать, и тогда жди призыва на военную службу. Об этом он отказывался даже думать. Не его это – служить кому-то, да и солдатом он быть не создан. Ему вообще неуютно среди людей.

Однажды вечером Альберт смотрел на звёзды сквозь маленькое окошко и думал: единственное, что его интересует, – это понять, как Бог создал мир. Ему не интересны отдельные вещи или явления, он хочет узнать замысел Творца. Юный Эйнштейн был убеждён, что Бог уж точно мыслит чётко и ясно. У Него во всём порядок.

А иначе и быть не может, сказал он себе: Бог любит прятаться, но не для того, чтобы подшутить над нами.

Вскоре после этого Альберт бросил гимназию, так и не получив аттестата зрелости. Учителя против его ухода не возражали. Эйнштейн пересёк Альпы и приехал в Милан. Он знал, что родители его за это по голове не погладят, но ничего не мог с собой поделать. Мюнхенская гимназия привила ему отвращение к дисциплине и приказам в любой форме, но кое-чему и научила. Он стал внимательнее относиться к своим мыслям, больше доверять им и тщательнее обдумывать.

Он научился верить только себе.

Ах, Италия!

Милан стал для Альберта настоящим глотком свежего воздуха. И не только потому, что больше не нужно было ходить в школу. Ему нравилось, как чётко итальянцы выражают свои мысли. И их интересовало куда больше вещей, чем обычных немцев. Альберт не встречал более культурных людей, чем жители Северной Италии. Прогуливаясь по широким улицам, где сновали экипажи, и вдыхая ароматы, долетавшие из пекарен, Альберт мечтал остаться в Италии навсегда.

Здесь он написал свою первую научную работу, которую назвал «Исследование состояния эфира в магнитных полях». Насколько ему было известно, магнитные поля существовали в реальности – не зря же стрелка компаса всегда указывала на север. А вот в существование эфира он не верил. И когда спустя некоторое время научные светила обнаружили, что эфира на самом деле не существует, эта новость только прибавила ему уверенности. Какой смысл учиться в школе, спрашивал себя Альберт, если можно прийти к таким же выводам своим умом, просто прогуливаясь по миланским улицам?

– Альберт! – стал призывать его к порядку отец. – Пора тебе задуматься о работе. А чтобы получить работу, нужен диплом. Ты поедешь учиться в Цюрих и станешь инженером-электриком! Как тебе такая идея?

Альберт ответил, что и слышать об этом не хочет. Но в Цюрих ему всё равно пришлось поехать. И очень скоро.

Наполовину средневековый, наполовину торговый Цюрих радовал глаз своей красотой, широко раскинувшимся озером и виднеющимися вдали Альпами.

На вступительные экзамены в Высшее техническое училище Цюриха – Политехникум – Эйнштейн прибыл без всякой подготовки. Он лучше всех сдал физику и математику, но по остальным предметам оказался в числе последних.

– В некоторых вещах ваш сын гений, господин Герман, – говорили профессорá отцу. – А в некоторых… нет.

– А есть у него шанс всё-таки поступить в Политехникум?

– Если вы убедите его закончить среднюю школу и подтянуть другие предметы, возможно, в следующем году он станет нашим студентом.

И Альберта отправили учиться в школу небольшого городка Аарау, где за ним присматривал господин Уинтелер, один из преподавателей этой школы. Страстный любитель пеших прогулок, изучавший поведение птиц, он встретил юношу с открытым сердцем. Иногда они вдвоём катались на парусной лодке, и Альберт обратил внимание, что ветер, гуляющий над озером, придаёт его мыслям правильное направление.

В школе он учил только те предметы, которые были нужны ему для поступления. И через год, получив аттестат, поступил в Политехникум.

– И какие у тебя теперь планы? – спросила дочь господина Уинтелера, когда они прощались. Она была очень хорошенькая и нравилась Альберту.

– Первым делом хочу получить швейцарское гражданство и перестать быть немцем, – ответил он.

(И вскоре Эйнштейн действительно это сделает, отправив все необходимые документы в город Ульм).

– А потом?

– Потом найду себе какое-нибудь серьёзное занятие.

Ах, Цюрих!

В этом городе Альберт провёл самые счастливые годы своей жизни. Занятия он посещал только самые необходимые. Снимал комнату то тут, то там и приходил домой только поспать. Часто терял ключи от входной двери, подолгу бродил по городу или катался на лодке вместе с первыми в его жизни верными друзьями. Они вместе учились, и им всегда было о чём поговорить. Итальянец Микеле, Марсель, изучавший математику, а ещё – Милева, сербская студентка, которая задавала Альберту много въедливых вопросов. Ни одна женщина ещё не задавала ему таких вопросов, ни одна не смотрела на него такими горящими глазами.

Как только выпадала возможность, они с друзьями совершали вылазки в горы, где Альберт иногда так увлекался обсуждением разных спорных тем, что рисковал провалиться в расщелину.

– Осторожно! – выкрикивали Микеле или Марсель и в последний момент протягивали ему ледоруб.

Альберт хватался за него, твёрдо вставал на ноги и возобновлял спор ровно с того места, на котором его прервали:

– Проблема в орбите Меркурия! – доказывал он. Или: – Свет! Свет! Может ли что-то двигаться быстрее света?

Эйнштейн скептически относился ко всему, что слышал на лекциях. Случалось, он высокомерно поправлял профессоров, когда они выводили на доске математические формулы. Он не всегда бывал прав, но если и впрямь замечал ошибку, то в аудитории поднимался гул: «Альберт снова положил на обе лопатки профессора математики!»

Он не следил за внешностью и мог забыть умыться или не надеть носки. Это же такая пустая трата времени! А ещё удивлялся, зачем люди мучаются в неудобных кожаных туфлях, если есть сандалии.

Помимо учёбы его жизнь занимали многочисленные переезды, скромные обеды в трактирах, прогулки с друзьями по выходным. Об Эйнштейне говорили, что он холодный, как лёд. Что он упрямый и самонадеянный. Но именно это в нём и привлекало. Загадочный и отрешённый, он часто плавал в одиночестве на парусной лодке, прихватив с собой записную книжку. Многие цюрихские девушки из хороших семей проявляли к нему повышенный интерес. И потом, не будем забывать, как он умел и любил играть на скрипке!

Проучившись четыре года, Эйнштейн получил диплом Политехникума. На дворе был уже новый – двадцатый – век, а Альберт всё не мог решить, какую работу выбрать. Он вообще не очень понимал, что такое постоянная работа.

Трудно сказать, как это пришло ему в голову, но за рекомендательным письмом он обратился к профессору Веберу – тому самому, которого не раз унижал своими замечаниями у доски. Вебер в отместку написал, что Альберт практически ни на что не годен. Не самая лучшая получилась рекомендация.

Тем временем его отец окончательно обанкротился. И денег в семье не стало. Что же делать?

На помощь пришёл отец Марселя, его друга. Он порекомендовал Альберта, на этот раз с самой хорошей стороны, в патентное бюро в городе Берне. Эйнштейн прошёл собеседование, и его приняли на работу в отдел изобретений.

Вскоре он отправился в Италию повидаться с отцом. Последняя финансовая неудача подорвала здоровье Германа.

– Не таким я видел твоё будущее, Альберт, – обратился старик к сыну при встрече, – но придётся с этим смириться… В любом случае, держись за свою маленькую Милеву, хотя твоя мать её и не любит.

Возможно, мать и в самом деле была недовольна выбором сына. Но гораздо хуже было то, что отец был недоволен самим сыном!

– Папа, – спросил его Альберт, – ты считаешь меня неудачником?

– Я думаю, ты никогда не стал бы хорошим инженером, Альберт. Но быть инженером – это ещё не всё в жизни.

Ах, Берн!

Патентное бюро, в котором Эйнштейн проработал семь лет, располагалось на верхнем этаже здания телеграфа на улице Шпайхергассе. Чтобы попасть на рабочее место, Альберту приходилось долго взбираться по лестнице. Неподалёку, буквально в двух шагах от бюро, он снял небольшую комнату, где и поселился. Жил он бедно, но счастливо. Зарплаты с трудом хватало на жизнь, зато работа отнимала лишь полдня. А всё остальное время он мог посвящать научным исследованиям.

Сидя за стойкой, он принимал изобретателей, вместе с ними разбирал их опытные образцы и, если что-то шло не так, тоже вносил свою лепту. Бок о бок с автором они дорабатывали изобретение. Создавали новый опытный образец, готовили описание, следили за судьбой новой идеи… И так всё шло своим чередом.

Однажды Альберт, чтобы подзаработать, разместил в газете объявление: «Выпускник физического факультета Политехникума даёт частные уроки».

Морис Соловин, молодой человек из Румынии, зажав под мышкой газету, позвонил в двери парадного и поднялся на первый этаж.

– Альберт Эйнштейн?

– Да?

– Я увидел ваше объявление.

– Ах да. Присаживайтесь, пожалуйста. Чем я могу быть вам полезен?

Комната была завалена бумагами, повсюду лежали открытые книги. Ко всем шкафам и стенам были приколоты булавками листы, исписанные формулами. А хозяин встретил гостя в пижаме, с трубкой во рту.

– Мне не помешало бы несколько уроков физики.

– А кому это вообще может помешать? – заметил Альберт.

С этого дня Морис стал бывать у Эйнштейна каждую неделю. Спустя некоторое время к ним присоединился Конрад Хабихт, старый знакомый Альберта, а затем и Люсьен Шаван.

На занятиях, которые проводил Эйнштейн, разгорались настоящие дебаты. Все в их компании были молоды и энергичны, все любили поспорить. Полные жизни и энтузиазма молодые люди охотно включались в дискуссии, вспыхивавшие как у Альберта дома, так и в кафе «Больверк», недалеко от патентного бюро. Они обменивались идеями, обсуждали их и критиковали, не соглашаясь друг с другом. Часто отправлялись в дальние прогулки, иногда одолевали по двадцать километров и доходили до самого Тунского озера. И им не было никакого дела до всего остального мира.

Они называли себя Олимпийской академией.

В этой мужской компании была только одна женщина – Милева, которую они знали со студенческих лет. Она часто делилась своими мыслями, причём очень интересными. Всех их связывали настолько тёплые отношения, что, когда Альберт сделал Милеве предложение, Морис и Конрад стали свидетелями у них на свадьбе. Денег на медовый месяц у молодожёнов не было, и они ограничились приятным ужином в местном ресторане.

– У меня для тебя есть сюрприз, – сказал жене Альберт.

Эйнштейн привел Милеву к дому номер 49 на улице Крамгассе, недалеко от Часовой башни. Там их ждала новая квартира!

Но, уже стоя у самой двери, Эйнштейн обнаружил, что забыл ключи.

– Вот уж сюрприз так сюрприз, Альберт… – поддела его Милева.

Больше всего его тяготила ежедневная рутина.

Человек блестящего ума, Эйнштейн хотел испытывать те же радости, которыми живут обычные люди. Когда Милева сказала ему, что у них будет ребёнок, Альберт воскликнул: «Я так счастлив!» И он говорил искренне.

Но счастье само по себе мало что для него значило. Каждый раз, когда его отрывали от исследований, он чувствовал себя как воздушный шар, привязанный к тяжёлому грузу на земле. Он мог одной рукой качать детскую колыбель, а другой держать книгу, уткнувшись в неё и не замечая ничего вокруг. Или с головой уйти в чтение, застыв в лифте с открытыми дверями и забыв нажать кнопку нужного этажа.

Он часто говорил: «Одну минуту!» – после чего на несколько часов выпадал из реальности, погрузившись в очередную книгу…

В 1905 году один из ведущих мировых журналов, посвящённых физике, неожиданно для всех напечатал четыре статьи Альберта Эйнштейна. В одной из них он высказал гипотезу, что свет представляет собой поток множества мельчайших частиц. Идея оказалась совершенно верной, и эти частицы позднее получили название фотонов. В другой статье он утверждал, что нашёл способ доказать существование атомов. Третья работа касалась природы света, который, как считал учёный, всегда движется с одной и той же скоростью. И поскольку скорость света – величина постоянная, значит, пространство и время следует считать относительными величинами. И, наконец, в четвёртой статье он впервые убедительно показал, как связаны между собой масса физического объекта и энергия, которую он может высвободить. Другими словами, он объяснил, что происходит с Солнцем и всеми остальными звёздами во Вселенной.

Всё равно как если бы никому не известный спортсмен за один год завоевал золотые медали в прыжках в длину, плавании и художественной гимнастике, затем разгромил всех соперников на Уимблдонском теннисном турнире и вдобавок в одиночку выиграл чемпионат мира по футболу.

Когда вышла последняя статья, друзья набросились на него с вопросами:

– Всё так просто??

– Солнце светит, потому чтоE = mc²?

– Что это значит?

Альберт улыбнулся из-под усов.

– Что энергия, которой обладает тело, равна его массе в граммах, умноженной на скорость света в квадрате.

– А что значит, что время и пространство относительны?

Он коротко рассмеялся:

– О, эту идею мне подала Милева.

– Серьёзно?

– Да. Именно она обратила моё внимание вот на что: какое бы пространство меня ни окружало, какое бы время ни показывали часы, я всегда и везде продолжаю думать о скорости света…

– Ты опять иронизируешь, Альберт, – заметила с улыбкой Милева. – Но относительность – понятие очень и очень серьёзное.

– Как ты думаешь, – спрашивали друзья, – люди поймут твою теорию?

Альберт не знал, сможет ли кто-нибудь её понять. Главное, что он сам всё понимал, и этого ему было достаточно.

Относительность пространства и времени означала, что эти величины нельзя считать чем-то неизменным и ни от чего не зависящим, как учили в Мюнхенской гимназии. Свойства пространства и времени меняются, если меняется время и место, откуда за ними наблюдают. И то же самое происходит со всем в нашей Вселенной – кроме скорости света.

– Но это противоречит всему, чему нас учили!

– Это противоречит законам движения Ньютона!

– Это противоречит теории света Максвелла!

Альберт, не отрываясь, смотрел на друзей – он явно был доволен их реакцией. И только улыбался в ответ, как бы говоря: «Ну и что? Даже если это противоречит всему на свете, не вижу проблемы!»

На самом деле теоретическое обоснование идей Эйнштейна можно было найти в работах его предшественников. Подобные гипотезы высказывали и другие светила физики, например Анри Пуанкаре[1] и Хендрик Лоренц[2]. Но гений Эйнштейна состоял в том, что он связал воедино элементы различных теорий и создал из них нечто совершенно новое. А ведь этот молодой учёный практически до всего дошёл своим умом и бросил вызов университетской науке. Тот самый учёный, который терпеть не мог скучные порядки, не входил ни в какие научные сообщества и основал собственную Олимпийскую академию. И вот теперь он словно создал великий роман, объединив в нужном порядке главы, написанные до него.

Ах, Женева!

Застыв на месте, Альберт долго стоял у входа в университет, снова и снова спрашивая себя: неужели всё это правда? Прошло уже несколько лет после выхода его статей, и Женевский университет вдруг решил присудить ему почётную докторскую степень. Учёную степень – ему, который бросил гимназию, не получив аттестата!

Когда пришло письменное уведомление, Альберт подумал, что это обычная рассылка, и выбросил его в мусорную корзину. Но когда позже c ним связались и стали выяснять, получил ли он официальное письмо и приедет ли забрать диплом, он кинулся перетряхивать корзину, молясь, чтобы конверт ещё не выкинули. Письмо нашлось, хотя и изрядно помятое.

– Милева! – воскликнул Альберт. – Беги скорее сюда! Ты только посмотри на это!..

Надо сказать, что после появления первых научных публикаций Эйнштейна в 1905 году коллеги-физики несколько лет никак на них не реагировали. Причин было несколько. Во-первых, его идеи поначалу почти никто не понимал. А во-вторых, в научных кругах о нём ничего не знали.

Кто этот неизвестный молодой исследователь? Откуда он вообще взялся? Он немец? Или швейцарец? Где он преподавал? Как, неужели нигде? Он простой сотрудник патентного бюро?

«Наверное, у него не всё в порядке с головой», – думали многие.

Многие, но не Макс Планк, основоположник квантовой физики и отец квантовой механики, величайшее научное светило своего времени.

Планк думал иначе. Прочитав изложение теории относительности, он сказал:

– Эйнштейн прав! Я хочу с ним познакомиться!

Слова великого учёного всколыхнули Берн, как небольшое землетрясение. Казалось, даже горы вокруг вздрогнули. В швейцарский город полетели письма от выдающихся учёных со всей Европы, а вскоре стали приезжать и они сами. Хендрик Лоренц из Германии, Эрнст Мах из Австрии, мадам Мария Кюри из Франции, Эрнест Резерфорд из Бельгии, Макс Планк и Вальтер Нернст из Берлина… Им всем очень понравилось новое слово «относительность».

Альберт не привык к такому вниманию, оно его и радовало, и смущало. Он радушно принимал гостей, был вежливым и внимательным, отвечал на приглашения и вопросы. Рассказывая о теории относительности, Эйнштейн признался, что расширяет её, чтобы она выглядела ещё более убедительной.

Когда он не знал, как решить ту или иную научную проблему, он брал скрипку и начинал играть. Он мог часами музицировать, глядя в окно. Или уходил на озеро и катался на лодке. Это всё, что ему было нужно.

Наконец учёного заметили и в Берне, где ему предложили должность приват-доцента[3]. Он согласился и стал знакомить с теорией электромагнитного излучения четырёх студентов. Вскоре их осталось трое. А в конце концов – только один, которого Эйнштейн пригласил заниматься у себя дома, где ему было намного проще вести занятия.

Когда ему предложили занять пост старшего преподавателя в Цюрихском университете, он смог уволиться из патентного бюро.

Студенты его любили: он казался слегка сумасшедшим, ни под кого не подстраивался, отличался остроумием и любил рассказывать о том, какие твердолобые учителя преподавали у него в гимназии. Он расхаживал по аудитории, задавал вопросы, с ходу мог объяснить что угодно, не пользовался записями и просил студентов, если нужно, останавливать его. А по окончании лекций любой из них мог составить ему компанию в кафе «Террасс» и продолжить разговор.

– Ну, так мы идём забирать твой диплом доктора наук? – спросила Милева.

Эйнштейн медлил. В смокинге он чувствовал себя пингвином. Но таковы были требования этикета, так что в конце концов он зашагал вверх по лестнице. Милева шла за ним.

– Альберт!

– Что?

– Носки!

– Что носки?

– Ты без носков! Нет… нет… Ты не можешь прийти на торжественную церемонию… без носков!

– А почему бы и нет?

– Потому что так не делают!

– А почему так не делают?

– Потому что есть правила, есть абсолютные нормы!

– Ну и что? Не зря же я придумал относительность! И потом, Милева, неужели ты думаешь, что мне не вручат диплом, если я буду без носков?

Ах, Прага!

Именно в этом старинном богемском городе Альберт Эйнштейн стал профессором. Не просто старшим преподавателем, как в Цюрихе, а настоящим университетским профессором, под стать известным учёным.

Там же он заметил ещё много чего. Например то, что они с Милевой уже не так хорошо ладят, как раньше. А может, у них никогда и не было хороших отношений? Он видел это, но не мог понять, в чём причина. Может быть, дело в том, что, выйдя за него замуж, Милева забросила физику? Или в том, что их второй ребёнок, Эдуард, требовал слишком много внимания?

Альберт ничего не понимал. Сначала Милева была недовольна тем, что у них постоянно не хватало денег. А теперь, когда денег достаточно, она недовольна им. Какие же всё-таки люди нелогичные!

В Праге от учёного не ускользнуло и непонятное положение евреев. Тут было что-то чуднóе: пражские евреи жили отдельно от остальных горожан, занимая несколько кварталов, называемых гетто. В этом лабиринте переулков маленькие дома так тесно жались друг к другу, словно искали утешения.

Он родился в Германии, отказался от немецкого гражданства и получил швейцарский паспорт, но всё равно к нему относились странно. И не потому, что был профессором. Не потому, что вечно ходил с растрёпанной шевелюрой…

Как-то Эйнштейн прогуливался по улицам, погрузившись в свои мысли: обдумывал, как завершить теорию относительности, которая ещё не дала объяснение таким явлениям, как ускорение и сила гравитации. Он остановился возле еврейского кладбища, основанного в пятнадцатом веке, одного из старейших в Европе. Эти надгробные камни стояли здесь по пятьсот лет!

На могилах семейства Фишер Альберт разглядел изображение рыбы. Надгробия семьи Хирш украшали резные фигуры оленя. На некоторых могильных памятниках барельефы были едва различимы. И вдруг прямо перед собой он заметил изъеденный временем, полуразрушенный надгробный камень на могиле раввина Иегуды Лёва, друга величайшего астронома шестнадцатого века Тихо Браге.

Альберт наклонился, счищая мох со старого камня. Вздохнул и еле слышно произнёс:

– Любовь, дружба и политика принадлежат настоящему. А хорошее уравнение принадлежит вечности.

И с этими словами направился домой, осенённый новой идеей.

Ах, Берлин!

Хотя Европа жила предчувствием мировой войны, Альберт Эйнштейн решил вернуться в Германию. Ему предложили возглавить в столице Институт кайзера Вильгельма, и он принял это предложение. Помимо самой должности ему пообещали начать строительство обсерватории, которая перейдёт в полное его распоряжение, чтобы он смог завершить работу над теорией относительности.

– А мы? – спросила его Милева. – Ты и вправду хочешь, чтобы наши дети мотались туда-сюда?

Но Альберт ничего и слышать не хотел. Пришлось всей семье переезжать в Берлин.

Вскоре после приезда один из коллег Эйнштейна по фамилии Фрейндлих пригласил Альберта с женой на семейный ужин. Госпожа Фрейндлих накрыла стол скатертью для особых случаев. И вот, когда все приступили к трапезе, Альберт в задумчивости не придумал ничего лучше, чем отодвинуть свою тарелку и начать выводить новые уравнения прямо на скатерти.

Хозяйка дома побледнела. Супруг еле привёл её в чувство. После этого Эйнштейнов ещё долго никто не звал в гости.

Между тем ситуация становилась всё напряжённее – как в семье Эйнштейнов, так и в стране в целом. Летом 1914 года война казалась уже неизбежной. Альберт отправил Милеву с детьми в Цюрих, в нейтральную Швейцарию, а сам остался в Германии.

Когда в Европе разразились боевые действия, многие учёные, коллеги Эйнштейна, с готовностью предложили свои знания военным. Например, химик Фриц Габер, обладавший немалым опытом, изобрёл способ применять на поле боя ядовитые газы. А его английский коллега Линдеманн помогал Королевским военно-воздушным силам, хотя его и понизили в должности до простого лаборанта. Многие профессорá, уже непригодные для службы, участвовали в митингах и подписывали петиции в поддержку солдат на фронте.

Многие, но не Альберт. Он же, наоборот, подписал воззвание против войны.

– В мирное время учёный принадлежат миру, но во время войны – только своей стране! – заявил однажды его коллега Фриц Габер.

– Главная проблема скорее в том, чтобы понять, нужна ли вообще людям война, – ответил Альберт, – или можно её избежать.

Он не пошёл служить. Не принимал в войне никакого участия. Не помогал ни словом, ни делом. Пока Берлин мало-помалу становился всё безлюднее, Эйнштейн целыми днями напролёт, уединившись в лаборатории, занимался исследованиями.

В разгар мировой войны он пребывал в полном мире с собой. Он спал, пока кто-нибудь не будил его. Ел, если ему предлагали еду. Возвращался домой, когда говорили, что уже ночь. И отправлялся в лабораторию, когда ему напоминали, что пора на работу. Он заметно похудел. Все приходившие ему письма накалывал на мясницкий крюк, который водрузил у себя дома.

– А когда на крюке больше не останется места? – спросил однажды его друг.

– Я брошу всё в печку.

Тонули корабли. Пылали фермы и поместья. Страдали люди. Альберт засыпал над книгами. Он размышлял и худел. Часто предавался фантазиям и, фантазируя, словно возвращался в детство.

К ноябрю 1915 года в главном труде его жизни всё встало на свои места. Общая теория относительности была закончена. Поведение Меркурия – планеты, которая никак не хотела подчиняться законам Ньютона, – получило объяснение благодаря совершенно новой теории. И объяснить всё сумел этот вечный бунтарь – Альберт Эйнштейн.

Для этого ему пришлось отказаться от постулатов своего первого учителя, того самого Евклида, который так вдохновлял его в детстве. Дело в том, что геометрия древнегреческого математика, описывающая прямые линии и треугольники, могла объяснить вещи, которые окружают нас в обычной жизни. Но она не годилась для объяснения законов Вселенной. Вселенная намного сложнее нашей повседневной реальности, и геометрия Вселенной должна быть такой же сложной.

Поэтому Эйнштейн обратился к геометрии господина Римана. Этот математик придумал теоретическое пространство, в котором параллельных прямых не существует, сумма внутренних углов треугольника не равна ста восьмидесяти градусам, а перпендикулярные прямые не сходятся в одной точке. И, исходя из этого, Эйнштейн начал формулировать новые законы Вселенной, которую рассматривал уже не как плоскость с прямыми линиями, а как искривлённое пространство.

Это был мир чистой математики, мир простой, восхитительной красоты. Он описывался настолько гармоничными уравнениями, что при первом же взгляде на них Эйнштейн понял: они не могут быть неверными. «Это ход мыслей самого Бога», – подумал учёный.

Он записывал и переписывал формулы вместе со своим другом Давидом Гильбертом, помогавшим ему в области чистой математики. В этой сфере Альберту не хватало научных знаний для продолжения исследований. Когда Эйнштейн завершил работу, даже Гильберт был потрясен полученным результатом. Казалось, они уловили часть Божьего замысла и заключили его в крепость из цифр и арифметических знаков.

– Альберт, – обратился к другу Гильберт, – ты действительно веришь, что всё можно выразить математическими терминами?

– Да, – ответил тот. – Но это было бы бессмысленно.

– Почему?

– Потому что в нас есть нечто особенное.

Гильберт ждал объяснений.

– То, что отвечает за наши чувства. Мы же не станем утверждать, что симфония Бетховена – просто колебания звуковых волн, испускаемых инструментами? Согласен? Симфония – это прежде всего красота. Цифры и формулы, к которым мы пришли, тоже по-своему красивы. Но настоящая красота – это нечто более великое, чем найденные нами цифры.

Утром 7 ноября 1919 года

Альберт Эйнштейн проснулся не просто знаменитым, а самым известным человеком в мире[5].

Улица, на которой он жил, была всё ещё перекрыта противотанковыми заграждениями. Но война уже закончилась, и люди хотели поскорее забыть о вражде и обо всех ужасах, которые им пришлось пережить. Им хотелось надеяться и мечтать, глядя на звёзды, их манила новая Вселенная, предсказанная немецким учёным и подтверждённая английскими астрономами.

В новой теории мироздания многие видели прекрасный шанс на примирение между народами. А в Альберте Эйнштейне – избранника судьбы, с которым внезапно всем захотелось познакомиться.

– Эльза! – говорил он, когда получал очередное приглашение из Англии, Франции или Японии. – Собирай чемоданы!

– И куда мы направляемся на этот раз?

Куда бы Эйнштейн ни приезжал, представители высшей власти непременно хотели пожать ему руку и спрашивали у него совета по разным вопросам. Как будто он стал хранителем знаний в совершенно новой библиотеке. Библиотекарем, пересмотревшим правила, по которым всех уже триста лет учили расставлять книги на полках. И доказавшим, что помимо всем известных книг есть немало новинок и поэтому в библиотеке пора менять правила.

В Париже, когда его поезд прибыл на вокзал, перрон заполонила такая толпа фотографов, что Альберту пришлось сбежать из вагона через задний выход, а затем быстро скрыться в метро. Но перед возвращением домой он попросил друзей показать ему места, по которым прокатилась война.

Они взяли машину и направились на северо-восток от Парижа. Друзья проезжали мимо разрушенных деревень, в которых все дома сровняли с землёй, мимо уничтоженных лесов и разбитых дорог. Эйнштейна эти картины привели в такой ужас, что он надолго замолчал, не в силах произнести ни слова. И наконец заговорил:

– Сюда нужно привозить школьников со всего мира, чтобы они поняли, что война – это не литературные выдумки… это только гибель и разрушение…

Они проехали через город Сен-Кантен и лежащий в руинах Реймс. Остановились пообедать в небольшом ресторанчике, на террасе под навесом, оплетённым глициниями.

Сидевшие за соседним столиком французы, два офицера и дама, узнали Эйнштейна, встали и поприветствовали его поклоном.

– Но я ведь ничего не сделал! – воскликнул учёный. – Я даже не воевал!

Однако это «ничего» тоже было весьма относительно.

По их приезде в Англию Альберту и Эльзе предоставили комнату, которая по размерам была больше, чем вся их квартира в Берлине. А за дверьми постоянно дежурил слуга. Более того, Альберту впервые в жизни пришлось иметь дело с дворецким, хотя он понятия не имел, как в таких случаях себя ведут, и ему хотелось просто сбежать. За ужином архиепископ Кентерберийский заметил, что Эйнштейн похож на актёра, загримированного под учёного.

– Спасибо Германии за то, что она защитила гений Эйнштейна, – начал лорд Холдейн свою знаменитую речь. – Это он сделал так, чтобы из нашей Вселенной убрали все прямые пути, кроме двух, которые пребудут с нами всегда: закона и справедливости. И пускай наши народы никогда не забывают о них, продвигаясь плечом к плечу по параллельным дорогам прогресса, который, вопреки Евклиду, в конечном итоге приведёт их к взаимной дружбе и согласию со всеми остальными странами мира.

Слишком много общения, слишком много людей – Альберту всё это давалось нелегко. Но он очень старался.

После поездки в Америку он сделал вывод, что мужчины там слишком много работают, а женщины тем временем тратят заработанные мужьями деньги.

Эйнштейну ставили в вину, что он не верит в Бога. Но он возражал: «За всей этой энергией, наполняющей Вселенную, должно всё-таки что-то быть».

Ему никогда не изменяло чувство юмора.

Однажды, когда они встретились в Голливуде с Чарли Чаплиным, великий актёр немого кино заметил:

– Знаете, люди аплодируют мне, потому что понимают всё, что я говорю им, пусть и без слов. А вам они аплодируют, потому что не понимают ни одного вашего слова.

– Простите, что вы сказали? – тут же переспросил Альберт.

Эйнштейну всегда нравилось сверять свои теории с идеями других учёных. Сам Зигмунд Фрейд, отец психоанализа, соглашался с ним в том, что людям присуща бессмысленная страсть к разрушению.

Индийский философ Рабиндранат Тагор однажды обсуждал с Эйнштейном природу истины. По мнению Тагора, истина зависела от познающего её человека. А по мнению знаменитого физика, истина лежала за пределами мира людей.

– Странно слышать это от создателя теории относительности, вы не находите? – сказал ему Тагор с улыбкой.

Но не только это казалось странным во взглядах Альберта Эйнштейна. Он был убеждён, что по окончании Первой мировой войны Германия выберет миролюбивую политику, однако в глубине души по-прежнему сомневался в немцах. И немцы тоже стали в нём сомневаться: кто он такой, этот неряшливый еврей? Почему он обсуждает судьбы Германии с королями и президентами, разъезжая по всему миру? В военное время он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь своей стране. Более того, он открыто выступал против войны!

Вскоре появилось даже Общество анти-относительности, которое одну из своих первых конференций решило провести в Большом зале Берлинской филармонии. Когда Эйнштейн узнал об этом, он тоже отправился в филармонию, сел в первом ряду, прослушал всех выступавших, а по окончании сказал, что очень весело провёл время.

На самом деле, однако, поводов для смеха становилось всё меньше. Социальное напряжение в Германии всё нарастало. В стране начинали постепенно ненавидеть всех иностранцев.

– Оставайтесь здесь, в Берлине, господин Эйнштейн! – уговаривали его коллеги. – Вы нужны своей стране.

Но это была не его страна. У него не было своей страны. Его страной стала Вселенная.

На учёного продолжали сыпаться награды, а он всё так же старался избегать публичности. Когда Эйнштейну присудили Нобелевскую премию по физике, он отдал все деньги Милеве, бывшей жене, которая осталась жить в Цюрихе с двумя их сыновьями.

К 1922 году обстановка в стране накалилась ещё сильнее. Пошли слухи о том, что с ненадёжными гражданами нужно расправиться. И, если верить тем же слухам, вторым в списке тех, с кем планировали разобраться, оказался именно Эйнштейн, еврейский физик, работавший в Берлине.

Альберт и Эльза,

к этому времени уже ставшие мужем и женой, жили в Берлине, в доме номер пять на Габерландштрассе.

Эльза вела хозяйство, а её дочь, падчерица Эйнштейна, выполняла обязанности его секретаря. Почти всё время он проводил в комнате-башенке, расположенной на углу здания и выходившей окнами на соседние крыши. Подняться в неё можно было по узкой внутренней лестнице. В загромождённой книгами комнатке, в простенке между двумя окнами, пристроился круглый стол, вечно заваленный газетами, книгами, стопками брошюр и рукописными заметками учёного. Входить в башню никому не разрешалось, даже для уборки.

Здесь Альберт изо дня в день продолжал напряжённо трудиться. Но что же занимало его ум теперь, после того как он полностью завершил и представил миру общую теорию относительности?

Он искал ещё более обобщающую теорию – единую теорию поля, которая, по его словам, объяснила бы вообще всё. Почему вращаются планеты, почему свет распространяется именно с такой скоростью, почему Земля притягивает падающий камень, почему блестит алмаз, почему химический элемент радий нестабилен, водород такой лёгкий, а свинец тяжёлый, почему электричество бежит по проводам и ещё миллионы «почему», связанных с материей, энергией, временем и пространством.

Многим Альберт Эйнштейн казался странным и даже не вполне нормальным. Недавно созданная в Германии Национал-социалистическая партия назвала его своим главным врагом. Из печати даже вышла книга «Сто авторов против Эйнштейна» – хотя эти авторы не смогли представить ни одного факта, который опровергал бы теорию относительности.

Вокруг Эйнштейна сгущались тучи. Но он не сломался – казалось, он вообще ничего не замечал. Он обладал удивительной способностью не думать о том, о чём думать не хотелось, будь то нацисты, неоплаченные счета или его собственные сыновья, которых он фактически бросил.

Напряжённая атмосфера никак не отразилась и на его чувстве юмора: однажды он поспорил, что снимет пиджак, оставаясь в верхней одежде, и несколько часов крутился и извивался в пальто, пока ему это не удалось. Иногда он запирал в лифте пришедших к нему гостей и они катались вверх и вниз, пока он не решал, что пора остановить лифт на своём этаже. Для него по-прежнему было в порядке вещей внезапно прервать разговор и начать исписывать уравнениями первое, что попадётся под руку: будь то листок бумаги, неоплаченный счёт из лавки, носовой платок лорда или даже штора на приёме у королевы Бельгии. А смокинг он продолжал называть «этот, как там его».

Но что бы ни происходило, Эйнштейн всегда оставался на высоте. На той высоте, на которую сам себя поднял.

Между тем обстановка неумолимо накалялась.

1932 год ознаменовался цепочкой очень неприятных событий. Книги Эйнштейна начали сжигать, за его голову предлагалась награда, а однажды им с Эльзой домой доставили газету с его фотографией на первой странице и заголовком «Его ждёт виселица».

Совсем недавно они переехали из Берлина в загородный дом у озера. О таком доме Эльза мечтала много лет, и вот теперь его приходилось покидать.

Когда они вышли на улицу, где их ждал автомобиль его друга, Альберт обернулся:

– Попрощайся с домом, – сказал он Эльзе. – Ты его больше никогда не увидишь.

– О, Альберт! Какие страшные вещи ты говоришь!..

В Антверпене их ждал корабль, на котором они отплыли в Соединённые Штаты Америки.

Эйнштейну предложили должность в Принстонском университете, неподалёку от Нью-Йорка. В Европу они с женой так и не вернулись.

Ах, Принстон!

Это было потрясающее место: совершенно новый университет, утопающий в зелени, оснащённый всем необходимым. В такой шикарной квартире, как та, что им предоставили, они ещё никогда не жили. Но, несмотря на всю заботу и гостеприимство американцев, жизнь продолжала преподносить неприятные сюрпризы.

Младшего сына Эйнштейна, Эдуарда, которому врачи поставили диагноз «шизофрения», пришлось поместить в психиатрическую больницу, где он остался навсегда. Затем Альберт потерял близкого друга. А через несколько лет и жену.

К личным переживаниям каждый день добавлялись тревожные политические события. В мире было очень неспокойно. В Германии к власти пришли нацисты, и новая война казалась неизбежной. И, что самое страшное, некоторые физики предположили, что формулу Эйнштейна E = mc², которая связала энергию и массу, можно использовать для создания ядерной бомбы. Самой мощной бомбы, которую только придумали люди. Способной стереть с лица земли целые города.

Эйнштейна шокировала новость, долетевшая из Европы: немецкие учёные Отто Ган, Фриц Штрассман, Лиза Мейтнер и Отто Фриш разделили ядро урана. Им удалось расщепить атом.

Страшно было даже подумать, что будет создана ядерная бомба. А ещё ужаснее было бы, если бы первыми её создали нацисты.

– Напиши письмо, – посоветовал Альберту старый друг и коллега Лео Силард. – Напиши президенту Соединённых Штатов и объясни ему, что мы должны опередить нацистов. Мы все должны объединиться и выступить против Германии.

Альберт не знал, как поступить. Он называл себя пацифистом – то есть был против насилия. Он видел, чтó наделала Первая мировая война, и сама мысль о бомбе приводила его в ужас.

– Сейчас речь не просто о войне. А об уничтожении всего живого, – настаивал Лео.

– Я не могу написать такое письмо, – ответил Альберт.

– А я могу, – заявил его друг.

Решено. Силард составил письмо, а Эйнштейн подписал его и отправил президенту США Франклину Делано Рузвельту.

Ознакомившись с письмом, президент уже через два дня решил создать комиссию для изучения этого вопроса. А вскоре началась Вторая мировая война.

Несколько коллег Эйнштейна тайно отправились в поселение Лос-Аламос в штате Нью-Мексико, где начали работу над строго засекреченным проектом по созданию атомной бомбы, известным как Манхэттенский проект.

Эйнштейна, учёного, подавшего эту идею, к работе не привлекли. Может быть, потому, что он был пацифистом. А может, потому, что он не верил в Бога и не мог оправдать никакими высшими причинами создание бомбы, способной принести такой ущерб. Его не пригласили, потому что понимали: он бы ни за что не согласился.

Альберта Розель,

сиделка, ухаживавшая за Эйнштейном до самого конца его жизни, не знала немецкого языка. И когда великий учёный бормотал последние слова, она просто смотрела на него. Казалось, он совсем не страдал, но и счастливым тоже не выглядел.

Конечно, в его жизни хватало противоречий. Будучи пацифистом, он ничего не смог сделать, чтобы предотвратить войну. Ненавидя оружие, советовал создать ядерную бомбу. Еврей по рождению, он был гражданином Швейцарии, Германии и США. Двое его сыновей выросли практически без отца, потому что он всем пожертвовал ради науки. А наука тем временем вместо создания величайшей теории всего пришла к выводу, что во Вселенной действуют законы, которые не поддаются ни описанию, ни вычислению и о которых можно только строить гипотезы. Словно после долгих размышлений учёные заключили, что миром правит хаос.

У Альберта Эйнштейна в своё время тоже об этом спрашивали.

– Нет, не волнуйтесь, во Вселенной не может царить хаос, – отвечал великий физик. – Мы пока ничего не знаем наверняка, но что-то за всем этим точно должно быть. Запомните: Бог не играет в кости!

Но он наверняка играет. И с удовольствием.

Да, ему очень весело!

Со временем Эйнштейн стал олицетворением самого понятия «гений». Великий учёный оставил после себя множество революционных идей, научных трудов… и мест, которые стоит посетить.

Первое из них находится в Германии, в городе Ульме, где Альберт появился на свет. Во время Второй мировой войны весь район его детства был разрушен, поэтому сегодня на месте его дома установлен памятник.

Ещё два дома, связанные с его именем, находятся в Италии. Один в Милане, на улице Бигли, дом 21, другой – в Павии. Пребывание юного Эйнштейна в каждом из них увековечено мемориальной доской.

В Берне, в доме № 49 по улице Крамгассе, для посетителей открыт дом-музей Эйнштейна. Эту квартиру они с Милевой снимали два года, пока Альберт работал в патентном бюро. Музей стоит посетить ради множества интереснейших экспонатов, включая и Нобелевскую премию, полученную им в 1921 году. А вот само знаменитое бюро, надолго приютившее Эйнштейна, вы увидеть уже не сможете.

Известная всему миру фотография, на которой учёный показывает язык, была сделана в его семьдесят второй день рождения. Этот портрет Эйнштейна перепечатывался тысячи раз, а оригинал снимка с автографом был продан на аукционе.

Если вам выпадет случай побывать в Америке, можете посетить в Вашингтоне Мемориал Эйнштейна: это статуя учёного, сидящего на ступеньках с рукописями в руке. У подножия скульптуры раскинулась карта звёздного неба. На ней изображено свыше 2700 звёзд и планет нашей Вселенной.

Анри Пуанкаре – французский математик, физик, астроном и философ. Считается одним из величайших математиков всех времён.

Хендрик Лоренц – нидерландский физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии по физике.

Приват-доцент – учёное звание внештатного преподавателя в некоторых высших учебных заведениях Европы.

Лондонское королевское общество – ведущее научное сообщество Великобритании, одно из старейших в мире.

В этот день лондонская газета «Таймс» вышла с заголовком: «Революция в науке: новая теория Вселенной, Ньютоновские идеи ниспровергнуты».