Герой нашей книги — хорошо известная историческая фигура. Многогранная деятельность, яркие события и громкие скандалы наполняли его жизнь. Он был успешным военным, ученым, коллекционером, путешественником, охотником, издателем, предпринимателем, политиком, щедрым меценатом и даже азартным игроком в рулетку.

Художник Александр Бенуа в своих мемуарах оставил нам его выразительный словесный портрет: «Высокого роста, чуть сутулый <…> красивое, значительное лицо было несколько восточного типа (в иллюстрациях детских сказок такими обычно изображаются всякие татарские ханы или индийские принцы и раджи) <…> статная и склонная к полноте, но все же стройная и очень эффектная фигура…»[8]

Современники считали его самым интеллектуальным и эрудированным из членов царской фамилии, сторонником весьма либеральных взглядов на политику и фрондером, не боявшимся открыто высказывать свое мнение. «Язык мой без костей, я могу вспылить и наговорить дерзостей, но я не боюсь ни людей, ни клеветы; многому научился в молодых годах и научился в зрелом возрасте, ровно ничего не ищу, но хотел бы принести действительную пользу тебе и нашей дорогой России»[9] — так писал Николай Михайлович о себе и собственном жизненном кредо своему двоюродному племяннику, последнему российскому императору Николаю II. Императрица Александра Федоровна, супруга Николая, считала нашего героя своим «величайшим врагом в семье», «опасным элементом» и «воплощением всего дурного». И в конце концов она добилась от мужа его высылки из столицы в имение, расположенное в Херсонской губернии[10]. Это произошло в канун нового, 1917 г., когда Российской империи оставалось существовать чуть более двух месяцев…

В начале 1919 г. большевики вынесли смертный приговор Николаю Михайловичу. О его помиловании хлопотал перед Лениным самый пролетарский писатель Максим Горький. Он доказывал, что нет никакой необходимости убивать автора ценных исторических трудов, «передовой образ мысли» которого всем прекрасно известен. С таким же прошением к правительству обратилась и Российская академия наук, почетным членом которой с 1898 г. был наш герой. Но Ленин остался непреклонен. Ответ вождя: «Революция не нуждается в историках!» — решил судьбу арестованного. Вместе с тремя другими великими князьями он был расстрелян[11]. Об этом рассказывает великий князь Александр Михайлович — один из двух его братьев, которым посчастливилось избежать жерновов красного террора и дожить до того возраста, когда люди садятся писать мемуары[12].

Через пять лет после гибели героя нашей книги один советский историк в идеологически ангажированной и очень пристрастной статье писал о нем как о «более развитом», чем прочие, но при этом «одном из наиболее зловредных» представителей «плюгавой семейки» Романовых, носившей, по его словам, «явные следы умственного и психического вырождения»[13]. (Заметьте, как совпали оценки советского историка и покойной супруги Николая II!)

Все это сказано и написано о великом князе Николае Михайловиче, родившемся 14 апреля 1859 г. (по старому стилю) и погибшем в Петропавловской крепости в Петрограде в январе 1919 г.[14]

Век спустя оценки и высказывания стали куда более взвешенными.

Сегодня мы знаем Николая Михайловича как признанного специалиста по истории России XIX в., автора многих книг и составителя сборников ценных архивных документов[15]. Николай Михайлович — практически единственный представитель династии Романовых, который добился значительных научных результатов и может быть без всяких оговорок и натяжек назван состоявшимся ученым. Из других членов августейшей фамилии в этом отношении с ним мог сравниться только его младший брат, великий князь Георгий Михайлович — увлеченный нумизмат, автор фундаментального труда «Корпус русских монет XIII–XIX вв.»[16]. Но если научные интересы Георгия Михайловича были сосредоточены почти исключительно на нумизматике, то его старший брат кроме исторической науки смог внести заметный вклад и в совершенно другую область знания — энтомологию. Он собрал одну из крупнейших в мире частных коллекций бабочек и опубликовал о них ряд научных трудов. Два увлечения, две столь далекие друг от друга сферы — наука о насекомых и история государства Российского! Как они совмещались в голове и поступках сиятельного аристократа, родившегося и проведшего жизнь у ступеней царского трона?

Помимо научных занятий Николай Михайлович, как и большинство представителей царствующего дома, покровительствовал различным учреждениям, включая и научные общества. Он был также председателем Императорских Русского географического (с 1892 г.) и Русского исторического (с 1910 г.) обществ, почетным председателем Русского энтомологического (с 1881 г.) и Русского военно-исторического (с 1908 г.) обществ, председателем Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины (с 1910 г.), почетным членом Московского археологического института (с 1908 г.), почетным председателем Общества друзей Румянцевского музея (с 1913 г.), покровителем Уральского общества любителей естествознания (с 1911 г.)[17]. И это далеко не полный перечень научных обществ дореволюционной России, главой и покровителем которых являлся великий князь.

Руководство и покровительство Николая Михайловича не было формальным. Высочайший патрон глубоко вникал в дела опекаемых им обществ, помогал развивать их деятельность, выступал как меценат. Благодаря его финансовой поддержке Русское энтомологическое общество (РЭО) и Русское географическое общество осуществили целый ряд крупных экспедиций.

Когда в 1915 г. скончался великий князь Константин Константинович, с 1889 г. занимавший пост президента Императорской Академии наук, именно Николаю Михайловичу было предложено занять его место. Он отказался, причем дважды. «Это дело положительно не по мне: я это чувствую нюхом», — объяснил он свой поступок в письме к императору и рекомендовал назначить на эту должность кого-нибудь, не принадлежащего к царствующему дому[18].

Известен нам Николай Михайлович и как политик, деятельный участник «великокняжеской оппозиции», стремившейся отстранить от управления страной Григория Распутина. Он один из немногих членов семьи Романовых отваживался говорить Николаю II правду о губительном влиянии фаворита императрицы на проводимую им политику[19]. Отсюда и ярость Александры Федоровны, и вынужденный отъезд Николая Михайловича в имение как раз накануне великих событий, сокрушивших династию.

Но наша книга не о политике, не о революциях. Не о бурном потоке истории, подхватившем однажды нашего героя и понесшем его, как щепку, навстречу неотвратимому. В мае 1917 г. в разговоре с французским послом в России Морисом Палеологом он бросил фразу: «Не могу же я забыть, что я висельник!»[20] Как специалист, хорошо знавший бурные повороты истории государства Российского, Николай Михайлович не мог не понимать свою обреченность. Понимал, хотя и надеялся до последнего, что новая власть позволит ему вести жизнь обычного человека, не занимающегося политикой и целиком ушедшего в архивные изыскания. Даже в тюрьме, в ожидании собственной участи, он работал, готовил монографию о Михаиле Сперанском — российском реформаторе эпохи Александра I.

Мы почти не будем касаться событий бурного и кровавого XX в., сосредоточившись на первой половине жизни великого князя (1860‒1890-е гг.), на которую пришлись самые спокойные, плодотворные и счастливые ее годы. Годы становления, когда он выстраивал систему личных ценностей, определял свои приоритеты, свое жизненное призвание. Больше всего нас интересовало, каким образом великий князь Николай Михайлович добился немалых успехов в энтомологии, не порывая со своей средой и не отказываясь от блестящей военной карьеры, уготованной ему с рождения. Как ему это удалось? Приступим к нашему рассказу.

Великий князь Николай Михайлович родился 14 апреля 1859 г. в Царском Селе и приходился внуком императору Николаю I. Спустя три года его отец, великий князь Михаил Николаевич (1832–1909), был назначен наместником на Кавказ и командующим Кавказской армией. На юг, в Тифлис (современный Тбилиси), за ним последовала и вся семья. У юного Николая было пятеро младших братьев и одна сестра: Михаил (1861–1929), Георгий (1863–1919), Александр (1866–1933), Сергей (1869–1918), Алексей (1875–1895) и Анастасия (1860–1922). Их детство и юность прошли в Тифлисе и в боржомском имении отца. Дети кавказского наместника росли под южным солнцем, среди субтропической природы, куда более роскошной и разнообразной, чем на берегах холодной Балтики. Поездки за пределы Кавказа и Крыма были нечасты.

В 1864 г. Михаилу Николаевичу удалось успешно завершить войну с кавказскими племенами, тянувшуюся к тому времени уже целых шесть десятилетий. Образ дикого и первобытного Кавказа, воспетого русскими классиками Пушкиным, Лермонтовым, Львом Толстым, стал постепенно уходить в прошлое. В Тифлисе рядом с беспорядочным нагромождением мелких лавочек и базаров, кустарных мастерских и серных бань, описанных Пушкиным[21], выросли кварталы современных зданий и государственных учреждений. Были выстроены театры, больницы, гимназии, училища, ботанический сад. В январе 1867 г. в городе открылся Кавказский музей, который уже через 15 лет, по мнению его директора Густава Радде (об этом замечательном человеке мы подробнее расскажем далее), стал лучшим из всех провинциальных музеев России[22]. При этом Радде отмечал, что Тифлис имел «вид большого города с европейским типом на одной половине и совершенно азиатским характером — на другой»[23]. Из окон дворца кавказского наместника, располагавшегося на главном проспекте города — Головинском (ныне проспект Руставели), его дети могли наблюдать представителей разных кавказских народностей и картины своеобразного восточного быта. Это была другая Россия, и географически, и этнографически далекая от столичного чиновного Петербурга и от патриархальной купеческой Москвы. Это во многом был еще типичный «восток», южный фронтир империи, откуда вели дороги в более экзотические для русского человека страны — Турцию, Персию, Индию…

В гостеприимном доме кавказского наместника за обеденным столом собиралось ежедневно не менее 30–40 человек: официальные лица, восточные властители, общественные деятели, офицеры, учителя и воспитатели юных князей, другие гости. Дети Михаила Николаевича обязательно присутствовали за общим столом[24]. Жизнь в атмосфере, не пропитанной казенным столичным духом, наполненная общением с самыми разными людьми, знакомство с их мнениями и проблемами, несомненно, повлияли на личностное становление великих князей Михайловичей, как их называли августейшие родственники. Они были более вольнолюбивы, не столь консервативны в своих взглядах, чем большинство их сверстников из числа великих князей. В семье Романовых Михайловичи составили несколько обособленную группу «кавказцев», нередко вступавших в конфликты и оппозицию с великими князьями — «северянами»[25]. Родственники считали их опасными радикалами, и совсем не напрасно. В юности Михайловичи даже задумывались, не устроить ли им бунт против Петербурга, отделить Кавказ от России и самостоятельно править этим благодатным, очаровавшим их краем[26]. Повзрослев, Николай Михайлович стал противником абсолютизма и сторонником либеральной парламентской республики во французском духе и «часто забывал, что Невский проспект и Елисейские Поля — это далеко не одно и то же»[27].

Только наивный человек может подумать, что рождение в великокняжеской семье давало привилегию на самую беззаботную и полную удовольствий, обеспеченную жизнь. Итальянское dolce far niente (сладкое ничегонеделанье) было уделом неаполитанских нищих, а не сыновей кавказского наместника.

Соответственно действовавшему в Российской империи «Учреждению об Императорской фамилии»[28], великие князья были обязаны нести воинскую или государственную службу на пользу Отечества. Этой цели подчинялись их воспитание и образование. Впервые целостную систему воспитательных принципов и программу образования юных великих князей разработал поэт В. А. Жуковский для детей Николая I. В ее основу были положены формирование высоких нравственных идеалов, развитие самодисциплины и организованности, курс общеобразовательных предметов, физическая подготовка и углубленное изучение военной науки[29]. Пройдя такую выучку, сын Николая I великий князь Михаил Николаевич следовал этим принципам и в деле воспитания собственных детей. Как и его отец, он лично следил, чтобы «его дети были воспитаны в военном духе, строгой дисциплине и сознании долга»[30]. Никаких нежностей и сюсюканья. Никаких поблажек. Даже их мать Ольга Федоровна (1839–1891), урожденная немецкая принцесса Цецилия-Августа Баденская, держала себя с сыновьями по-аристократически холодно.

Согласно традиции, достигнув семилетнего возраста, юные великие князья получали на день рождения свой первый мундир и саблю, что означало начало их военной службы. Из отдельной детской их переводили в общую с другими братьями комнату, больше напоминающую казарму. С этого дня воспитание великих князей «было подобно прохождению строевой службы в полку»[31], со всеми присущими этому делу строгостями.

Чтобы лучше понять, в каких условиях и какими методами воспитывался наш герой, как выковывались его личность и характер, обратимся к мемуарам его младшего брата, великого князя Александра Михайловича, впервые опубликованным в 1930-х гг. за границей.

Строки из его воспоминаний более чем показательны:

По своему статусу великие князья не могли учиться вместе с детьми простых смертных. Их обучали дома специально приглашаемые учителя под наблюдением прикрепленного к каждому князю наставника-воспитателя. Михайловичи изучали все дисциплины, которые включал тогдашний гимназический курс, в том числе несколько иностранных языков (французский, английский, немецкий) и музыку. Николай и его брат Михаил учили также латинский и греческий языки. И здесь дисциплина и требовательность были высочайшими. Александр Михайлович вспоминает:

Параллельно с предметами гимназического курса юных великих князей обучали фехтованию, верховой езде, обращению с огнестрельным оружием, штыковой атаке и другим тонкостям военного дела. Эффективность их подготовки была такова, вспоминает Александр Михайлович, что уже в 10-летнем возрасте он мог бы поучаствовать «в бомбардировке большого города» (имеется в виду артиллерийский обстрел)[34].

Подобные педагогические методы не представляли собой чего-то исключительного в царствующих домах той эпохи. Александр Михайлович пишет, что «…все монархи Европы, казалось, пришли к молчаливому соглашению, что их сыновья должны быть воспитаны в страхе Божьем для правильного понимания будущей ответственности перед страной»[35]. И добавляет, что воспитание его и его братьев было еще мягким в сравнении с тем, которому подвергались дети в германской императорской фамилии.

Для сыновей великого князя Михаила Николаевича альтернативы военной службе не было. Причем род войск, где им служить, определял их отец. Даже робкая мысль кого-то из наследников о том, что он хочет посвятить свою жизнь чему-то другому, немедленно пресекалась. Александр Михайлович описывает такой случай:

Воинский дух, патриотизм, сознание своего долга отличали всех великих князей Михайловичей. Много позже, в начале Первой мировой войны, один из них, Михаил, напишет Николаю II: «Ты вспомнишь, когда мы оба служили в 1-й Гвардейской пехотной дивизии, как я обожал военную службу, каким ярым военным я был и какая военная карьера у меня лежала впереди…»[37] В другом письме тому же адресату он назовет себя «старый кавказец <…> воспитанный моим незабвенным драгоценным покойным папá до глубины моих костей в старом военном духе…»[38].

Надо сказать, что далеко не всем Михайловичам удалось сделать успешную военную карьеру. Михаил из-за морганатического брака, не дозволенного государем-императором, в 1891 г. вынужден был покинуть Россию и с тех пор проживал в основном за границей. Разгневанный Александр III лично запретил ему въезд на родину[39]. Георгию, приписанному отцом к кавалерии, пришлось оставить службу из-за больной ноги и посвятить жизнь нумизматике и Русскому музею. Самый младший брат, Алексей, умер в 20-летнем возрасте. Зато Александр дослужился до адмирала флота, а Сергей — до генерала от артиллерии.

Николай Михайлович, или Бимбо (его семейное прозвище, в переводе с итальянского «ребенок, детка»), как старший сын кавказского наместника в полной мере испытал на себе воспитание «в старом военном духе», сторонником которого был его отец. Формально его военная карьера началась в момент появления на свет. В самый день своего рождения он был назначен «шефом 3-й Гвардейской и Гренадерской артиллерийских бригад» и приписан к лейб-гвардии Конно-гренадерскому полку. В возрасте 11 лет юный великий князь становится шефом 82-го пехотного Дагестанского полка. Его реальная военная служба началась в мае 1877 г. с прикомандирования к Кавказской учебной роте. В этом же году Николаю Михайловичу в чине поручика довелось участвовать в боевых действиях в Закавказье в ходе русско-турецкой войны. И далее его военная карьера шла по возрастающей. Почти каждый год приносил ему новые должности и новые знаки отличия. В 1881 г. он был зачислен в лейб-гвардии Конно-гренадерский полк; в 1882–1885 гг. учился в Николаевской академии Генерального штаба; в 1885 г. зачислен в Кавалергардский полк. С 1894 г. военная служба Николая Михайловича была связана с Кавказом — его назначили командиром Мингрельского полка, расквартированного в Тифлисе, а в 1897 г. — командующим Кавказской гренадерской дивизией. В мае 1896 г. он был произведен в генерал-майоры, в августе 1901 г. — в генерал-лейтенанты. Военная карьера великого князя закончилась в 1903 г. назначением генерал-адъютантом к императору Николаю II[40]. Началась его придворная служба.

Николай Михайлович с ответственностью, воспитанной в нем с малолетства, выполнял возложенные на него обязанности на всех должностях. За время службы он не подвергался ни наказаниям, ни взысканиям, ни «судебным приговорам в дисциплинарном порядке»[41].

Все это вполне понятно. Непонятно другое. Каким образом юный Николай Михайлович заинтересовался коллекционированием насекомых, и притом настолько серьезно, что увлечение детства стало подлинной страстью его императорского высочества в молодые годы? Как проникли эти легкомысленные бабочки в спартанскую атмосферу дворца кавказского наместника?

Мемуары брата Александра об этом ничего не сообщают.

Придется нам строить гипотезы и предположения, естественно постоянно сверяясь с фактами, известными из исторических документов.

Одну из подсказок дает нам сам Николай Михайлович. В его бумагах в Российском государственном историческом архиве сохранилась интересная, но, увы, оборванная на полуслове «Записка о пользе и вреде коллекционирования». Приведем этот короткий текст полностью.

Резонно думать, что эта записка автобиографична. Вполне вероятно, что она возникла как результат осмысления великим князем собственного опыта собирателя-коллекционера — и не только бабочек, но и русской портретной живописи. Записка не датирована, однако мы полагаем, что она написана в начале XX в.

В 1884 г. в своей работе о чешуекрылых Кавказа Николай Михайлович упомянул, что увлекся энтомологией в возрасте 11 лет[43], то есть в 1870 г., собирая бабочек в «моменты досуга» в Тифлисе и особенно в Боржоми. Позже, в письме к президенту Академии наук великому князю Константину Константиновичу, он сообщал, что собирать коллекцию (видимо, речь шла уже о целенаправленных сборах) начал с 1873 г.[44]

Вероятно, первым стимулом, пробудившим интерес юного князя к насекомым, стала богатая и разнообразная природа Кавказа, его уникальная фауна. Мы позволим себе предположить, что этот интерес Николая Михайловича укрепился в ходе «наглядного изучения» естествознания. Возможно, этому способствовал кто-то из его наставников, гимназических учителей, приглашенных для обучения юных великих князей на дому. Скорее всего, уже первые попавшие в коллекцию насекомые пробудили у ребенка искренний интерес к живой природе, совпавший с какими-то чертами его характера, врожденными склонностями. На Кавказе обитает много крупных, ярко окрашенных видов бабочек — пестрых, желтых, лазоревых и иных «демонов», как их назвал в своем стихотворении Владимир Набоков. Они хорошо смотрятся не только в естественной среде обитания, но и в стеклянном ящике, высушенные и насаженные на булавки. Многие из них служили и по сей день служат предметом вожделения коллекционеров.

Прямо напротив резиденции Михаила Николаевича находилось новое здание Кавказского музея — центра по изучению живой природы Кавказа. В нем хранились коллекции животных и гербарии[45]. Возможно, они тоже сыграли какую-то роль в становлении энтомологического интереса великого князя. Как бы то ни было, зерно упало на плодородную почву, проросло и дало прекрасные всходы.

Будущий сотрудник великого князя, натуралист Сергей Алфераки, рассуждая в своей автобиографии о том, как люди становятся исследователями живой природы, утверждает, что для этого надо непременно «родиться натуралистом». По его мнению, просто захотеть и «сделаться» натуралистом невозможно. Алфераки приводит в пример своих братьев, которые при одинаковом с ним воспитании и домашнем образовании не выказали ни малейшего интереса к естествознанию[46]. То же самое произошло в семье кавказского наместника. Из всех его детей только старший сын почувствовал в себе склонность к познанию живой природы и огромное стремление посвятить этому всего себя. С осознания своего призвания начинался путь в науку почти всех крупных ученых. Например, известный немецкий историк и социолог Макс Вебер (1864–1920) тоже рассуждал о «демоне», но совсем не том, о котором говорится в стихотворении Набокова. Так он называл призвание, дар, неукротимое внутреннее влечение, ощущаемое в себе человеком. По словам Вебера, заниматься наукой по-настоящему сможет лишь тот, кто «найдет своего демона и будет послушен этому демону, ткущему нить его жизни»[47]. Юному Николаю Михайловичу оставалось только прислушаться к своему «демону» и понять, как реализовать свое желание изучать бабочек. И конечно, он должен был учитывать свой статус члена императорской фамилии, а значит, невозможность пойти самым простым путем: получить университетское образование и посвятить жизнь исключительно энтомологии.

Царских путей нет не только к геометрии, но и к лепидоптерологии. Коллекционирование бабочек, как и любых насекомых вообще, — это целая наука (или же, правильнее сказать, искусство?), которой надо долго учиться и иметь при этом хороших, опытных наставников. Без знания и умения коллекция превратится в кладбище засушенных, поломанных и бессмысленно загубленных насекомых.

Ловля бабочек в поле — это лишь самая заметная и самая увлекательная в глазах неспециалиста часть работы энтомолога. Пойманных насекомых надо аккуратно умертвить (обычно это делается с помощью эфира в особых баночках, называемых в энтомологическом обиходе «морилками») и доставить неповрежденными до рабочего кабинета. Здесь каждый экземпляр следует аккуратно расправить и на некоторое время зафиксировать в таком состоянии, чтобы бабочка не засохла в скрюченном, ненатуральном виде. Потом ее насаживают на тонкую энтомологическую булавку и помещают в коллекционный ящик, плотно закрытый стеклом, предохраняющим коллекцию от жуков-кожеедов и прочих любителей полакомиться сушеными насекомыми.

Но и это еще не конец работы. Экземпляры в коллекции должны быть снабжены этикетками с указанием даты и места сбора, фамилии сборщика, а главное — точного научного названия вида, к которому насекомое относится. Определение растений и животных (любых, не только бабочек) — особая задача, требующая больших знаний по части научной литературы, а также умения сопоставлять книжные описания видов с реальными экземплярами. При этом необходимо учитывать разного рода отклонения и варианты изменчивости и не делать детских ошибок, когда, например, разноокрашенные самцы и самки одного вида определяются как принадлежащие двум разным видам. Идентификация насекомых — это настолько тонкое и сложное занятие, что ошибки в определении случаются даже у самых больших знатоков.

Наконец, хорошему коллекционеру надо освоиться и с профессиональным языком энтомологии, которым был и остается язык древних римлян. Нужно помнить латинские названия видов, все эти бесчисленные Pyrgus sidae, Parnassius apollonius, Vanessa atalanta, Erebia aethiops и им подобные, во множестве присутствующие в справочниках и атласах по энтомологии. Без древнего языка никак не обойтись, потому что далеко не у всех видов чешуекрылых имеются русские названия, а латынь позволяет энтомологам различных стран и наций понимать друг друга без переводчика.

Необходимые умения и навыки коллекционер должен довести до совершенства, если он хочет не только собирать насекомых, но и внести посильный вклад в науку, наравне с признанными специалистами издавать ученые труды. А может быть, даже — если ему повезет — он найдет ранее неизвестный вид бабочки или жука, опишет его и даст название, к которому непременно будет добавлена фамилия первооткрывателя.

Так, если в книге или статье по энтомологии вы встретите латинское название Colias olga Romanoff, 1882, — это значит, что данный вид бабочки-желтушки был описан Николаем Михайловичем Романовым в 1882 г. Видовой эпитет olga означает, что великий князь назвал открытое им насекомое в честь своей матери Ольги Федоровны. Правила зоологической систематики навечно даруют приоритет открывателя тому, кому удалось найти и описать новый вид или род животных. К сожалению, этот принцип порой стимулирует и мелкое тщеславие, побуждая натуралистов «открывать» и описывать уже существующие виды или выделять новые на очень шатких основаниях, например из-за малозначительных различий в размере или окраске. Как правило, этим грешат натуралисты-любители, хотя случаи подобного рода известны и среди профессиональных ученых. Конечно, такие «фантомные» виды рано или поздно разоблачаются, «сводятся в синонимы», как говорят на своем профессиональном языке зоологи и ботаники. Но даже и в этом случае в любой серьезной работе авторы будут перечислять синонимы со всей возможной полнотой, снова и снова поминая незадачливых или тщеславных «первооткрывателей», иногда спустя века после их кончины.

Без научных знаний не могли обойтись и энтомологи-любители, если хотели, чтобы их коллекция представляла настоящую ценность, а сами они могли обмениваться между собой насекомыми или приобретать необходимые экземпляры. Во второй половине XIX в. к их услугам существовало много фирм, рассылавших каталоги с перечнем выставленных на продажу экземпляров и ценами на них. В области лепидоптерологии «законодателем мод» выступала крупнейшая в Европе фирма Отто Штаудингера (1830‒1900) в Дрездене. Ее владелец был не только предпринимателем, но и известным энтомологом, большим знатоком бабочек. Штаудингер имел прекрасную собственную коллекцию, а также обширную библиотеку по лепидоптерологии. С помощью этих сокровищ он составил «Каталог чешуекрылых Палеарктики», первое издание которого вышло в 1861 г.[48] Каталог очень быстро стал настольной книгой лепидоптерологов, без которой не мог обойтись ни один серьезный коллекционер. У Штаудингера можно было выписать такие редкие виды, которые отсутствовали у всех конкурирующих фирм.

Торговля насекомыми и иными природными объектами стала источником существования для многих небогатых натуралистов того времени. Такая практика не противоречила представлениям о достоинстве ученого, и даже некоторые выдающиеся исследователи прибегали к ней с целью заработка. Одним из них был, например, английский биолог Альфред Рассел Уоллес (1823‒1913), открывший независимо от Чарльза Дарвина принцип естественного отбора. Почти всю свою молодость он провел, странствуя по жарким странам, где добывал для продажи разные зоологические редкости: от райских птиц и орангутанов до крупных и ярких тропических бабочек, предмета мечтаний многих европейских коллекционеров. Это позволяло ему не только очень прилично зарабатывать, но и проводить научные изыскания в тропиках, преследуя личный исследовательский интерес[49].

Николай Михайлович для пополнения своей коллекции также пользовался услугами фирмы Штаудингера, с которым уже в юном возрасте вступил в переписку, приобретая или выменивая у него бабочек. Имея соответствующие средства, не так уж сложно было составить приличную коллекцию бабочек, выписывая по каталогам интересные экземпляры. Но едва ли такой путь удовлетворит подлинного коллекционера. Настоящий лепидоптеролог — это еще и азартный охотник за бабочками, а также знаток их жизни в естественной среде обитания.

Совершенно очевидно, что его высочество великий князь Николай Михайлович не смог бы стать признанным ученым-лепидоптерологом, не будь у него в юности опытного и терпеливого наставника, такого же энтузиаста естественной истории. Кто именно сыграл эту роль, мы не знаем наверняка, но можем поискать этого человека среди ближайшего окружения юного великого князя. Однако сначала нам придется сделать небольшое отступление от нашего рассказа, чтобы исправить ошибку, кочующую из одной книги в другую.

Во введении к своему главному лепидоптерологическому труду «Чешуекрылые Закавказья» (1884) Николай Михайлович пишет: «…с 1870 года моя коллекция пополнялась благодаря исследованиям господ Сиверса, Млокосевича, Беккера, Гедемана и особенно г-на Христофа»[50]. Много лет спустя, в 1990 г., эту информацию привел в своей книге «Дневные бабочки Кавказа» энтомолог Юрий Некрутенко — кажется, первый в советское время автор, который публично, на страницах печатного издания, признал вклад великого князя в энтомологию и опубликовал короткую справку об истории его коллекции[51]. В последние годы этот список «господ» с некоторыми вариациями переходит из одной статьи в другую, чаще всего без ссылок на первоисточник[52]. Постепенно их стали даже считать учителями великого князя в области лепидоптерологии. Об этом, в частности, как об установленном факте пишет анонимный автор статьи «Николай Михайлович и энтомология» в русской «Википедии»[53].

Увы, уважаемые авторы таких утверждений не очень внимательно читали статью великого князя. По нашему мнению, никто из названных людей, кроме, возможно, Сиверса, о котором речь впереди, непосредственным учителем Николая Михайловича быть не мог. Николай Михайлович пишет именно о пополнении его коллекции перечисленными лицами и далее конкретизирует: «Млокосевич много лет живет в Лагодехи, откуда он каждый год присылает мне большое количество бабочек». Так же как и Гедеман, чью коллекцию великий князь «совсем недавно получил»[54]. Присылали ему свои сборы Беккер и Христоф (Кристоф) — жители городка Сарепты на Волге, для которых бабочки были не только увлечением, но и источником дохода.

Людвиг Францевич Млокосевич (Ludwik Aleksander Młokosiewicz, 1831–1909) — российский и польский натуралист, зоолог, ботаник, исследователь природы Кавказа и Персии. В то время он занимал должность лесничего в грузинском местечке Лагодехи и едва ли мог посвящать много времени энтомологическому образованию великого князя. Упоминаемый далее Беккер — это Александр Каспарович Беккер (1818–1901), натуралист, ботаник и энтомолог, профессиональный музыкант. Всю свою жизнь он провел в Сарепте, немецкой колонии на Волге (сейчас входит в городскую черту Волгограда), и вряд ли был способен на полноценное наставничество. В той же Сарепте жил и Гуго Христоф (Кристоф), который, впрочем, очень много времени проводил в путешествиях. Сотрудником великого князя он стал только в 1880 г.[55] Наконец, Гедеман (Вильгельм фон Хедеман, Wilhelm von Hedemann, 1836–1903) — датский барон, в 1879–1891 гг. представитель датского Большого северного телеграфного общества (Det Store Nordiske Telegraf-Selskab) в Санкт-Петербурге, а по совместительству видный энтомолог-любитель. В 1872–1875 гг. он служил на Кавказе в чине капитана 13-го гренадерского Эриванского полка, стоявшего в урочище Манглиси Триалетского горного хребта (на месте современного поселка Манглиси, 35 км западнее Тбилиси). Не очень близко от Тифлиса, да и служебные обязанности капитана гренадеров ко многому обязывают. Так что Гедеман скорее поставлял бабочек Николаю Михайловичу, а не учил его. Как и другим упомянутым в списке лицам, Гедеману, вероятно, было приятно видеть в юном внуке российского императора начинающего энтомолога, и он вполне мог делиться с ним дублетами из собственной коллекции[56]. Вот так и возник процитированный выше перечень сборщиков и дарителей.

Нам представляется, что решающую роль в том, что Николай Михайлович сделался увлеченным собирателем бабочек, сыграл Густав Иванович Радде (Gustav Ferdinand Richard Radde, 1831–1903), о котором мы уже упоминали. Здание возглавляемого им Кавказского музея возводилось при поддержке и постоянном участии кавказского наместника, и Радде постоянно посещал дворец Михаила Николаевича, причем не только по служебной необходимости, но и в качестве друга семьи. Об этом сохранились вполне определенные свидетельства мемуаристов. Сергей Алфераки сообщает, что директор музея был «своим человеком у молодых великих князей», которые «знали все качества и все недостатки Радде и многое прощали ему ввиду его несомненного ума, веселости и юмора»[57]. Еще более конкретен Карл Федорович Ган, директор Тифлисской женской гимназии, выдающийся ученый-кавказовед и автор жизнеописания Радде. По его словам, именно бабочки послужили поводом к знакомству Николая Михайловича и Густава Радде. Причем великий князь со временем сделался «чрезвычайно милостивым, любезным и щедрым покровителем Радде до самой его смерти»[58]. Наконец, приведем собственные слова Николая Михайловича о Радде, взятые из его письма, направленного цесаревичу Николаю (будущему императору Николаю II) накануне поездки последнего на Кавказ в 1888 г.

В ответ на вопрос цесаревича, кого бы Николай Михайлович порекомендовал ему для первого знакомства с Кавказом, тот назвал имя Радде:

Директор Кавказского музея водил знакомство не только со всеми натуралистами, жившими и работавшими на Кавказе и в Закавказье, но и со множеством специалистов в области ботаники и зоологии из других городов империи, а также из различных стран Европы. Но самое главное — это был весьма опытный полевой биолог и путешественник, составивший себе имя исследованиями природы русского Дальнего Востока. Он по праву входил в «высшую лигу» российских натуралистов того времени и подобно многим своим коллегам имел очень широкие научные интересы. Рассказать о Радде в двух словах невозможно, поэтому мы поместили его отдельный «Портрет» в нашей книге далее. Пока же достаточно сказать, что как зоолог он особо интересовался млекопитающими, птицами и бабочками, посвятив последним целый ряд публикаций. Радде, имевший опыт работы в лепидоптерологии, мог многое рассказать и показать своему ученику, обучить его всем тонкостям и хитростям, необходимым для серьезного коллекционера. Без сомнения, становление юного Николая Михайловича как лепидоптеролога происходило на глазах Густава Радде и при его непосредственном участии. В 1899 г. Радде начал издавать многотомную серию «Коллекции Кавказского музея», первый том которой был отведен зоологии. Его энтомологический раздел посвящен великому князю Николаю Михайловичу, и строки этого посвящения, написанного Радде, говорят сами за себя:

И много позже описываемых в этой главе событий, во время частых приездов Николая Михайловича на Кавказ, Радде сопровождал его в охотничьих экспедициях и в походах за бабочками. В 1895 г. он был в числе спутников великого князя в его поездке в Европу и на Канарские острова. Когда Густав Иванович умер, его тело погребли в Ликани — боржомском поместье великого князя[62], в окрестностях которого они вместе не раз с увлечением собирали насекомых.

Вторым человеком, сыгравшим важную роль в становлении интереса великого князя к энтомологии, был Густав Иванович Сиверс (Alfred Gustav Sievers, 1843–1898), работавший под началом своего тезки Радде. Уроженец Петербурга, Сиверс приехал по его приглашению в Тифлис в 1870 г. после завершения учебы в Германии. Они совершали совместные экспедиционные поездки по Кавказу, а в мае 1876 г. «предписанием Главного управления наместника Кавказа» Сиверс был назначен помощником Радде по управлению Кавказским музеем и Публичной библиотекой.

Интерес Сиверса к естествознанию был, что называется, наследственным. Его отец Иоганн-Кристофор Сиверс, купец из Гамбурга, обосновавшийся в российской столице, сам увлекался энтомологией и написал несколько статей о фауне бабочек окрестностей Петербурга[63]. Был он также увлеченным ботаником. Его сын больше интересовался жуками, коллекцию которых деятельно собирал, а также моллюсками. Своих специалистов по моллюскам в России тогда не было, поэтому Сиверс отсылал собранные им коллекции этих животных для изучения западноевропейским ученым. В 1873 г. во французском научном журнале Journal de Conchyliologie (конхилиология — наука о раковинах) вышла статья «Раковины, собранные господином доктором Сиверсом в Южной и Азиатской России». В ней высказывалась похвала этому «молодому ученому, уроженцу Санкт-Петербурга», с большим энтузиазмом коллекционировавшему раковины в отдаленных и малоизведанных окраинах Российской империи. По подсчетам одного из авторов этой книги, в честь Густава Сиверса названо 13 видов наземных и пресноводных моллюсков (Clausilia sieversi, Planorbis sieversi, Unio sieversi и др.), раковины которых он собрал во время своих экспедиций.

Сиверс был разносторонне образованным человеком. Он обучался химии в Гейдельбергском университете, где получил степень доктора философии (примерно соответствует нашей степени кандидата наук), а также слушал лекции по зоологии и геологии в Вюрцбургском университете. Располагая унаследованным от отца состоянием, Сиверс мог заниматься исключительно тем, что ему интересно, не задумываясь о завтрашнем дне. Однако, пишет его биограф К. Ф. Ган, в 1876 г. по какой-то причине это состояние было потеряно. Сиверсу пришлось задуматься о получении какой-нибудь должности. Ему на помощь пришел Радде, предложив поступить на службу в Кавказский музей своим заместителем. Попутно с этим Сиверс устроился преподавателем немецкого языка и естествознания в Тифлисский кадетский корпус[64].

Знакомству Сиверса и великого князя Николая Михайловича способствовала музыка. Благодаря «самым выдающимся музыкальным способностям и превосходной игре на рояле» Густав Иванович стал вхож во дворец наместника, где нередко играл в четыре руки с женой наместника Кавказа. Тут Сиверс и познакомился с ее старшим сыном, с которым вскоре очень сблизился на почве увлечения энтомологией[65].

Сиверс, превосходный знаток живой природы, тем не менее оставил после себя мало печатных трудов и почти не описывал новые виды жуков и моллюсков, которых так хорошо знал. Алфераки объясняет это присущей Сиверсу скромностью и осторожностью в выводах: он был так щепетилен, так боялся допустить ошибку, что «никогда не решался сообщить от своего имени о какой-нибудь новинке»[66]. Весь свой энтузиазм и все свое дарование Сиверс отдал работе с коллекцией великого князя и помощи своему сиятельному патрону в энтомологических трудах. Вскоре после переезда Николая Михайловича в Петербург он стал одним из самых деятельных и незаменимых помощников великого князя, его секретарем и управляющим делами.

Юный великий князь не мог уделять много времени своему энтомологическому увлечению. Слишком плотно было расписано время его учебных занятий, слишком строго регламентированы часы отдыха. Такая возможность появлялась во время летних каникул, которые продолжались, правда, всего шесть недель. Как правило, братья Михайловичи проводили их в боржомском имении своего отца[67]. Здесь наш герой увлеченно охотился на бабочек, собирал гусениц и выкармливал их в своих покоях в особых садках. Он возился со своей коллекцией, расправлял пойманных бабочек, насаживал их на тонкие энтомологические булавки, этикетировал, пытался самостоятельно определять. К его услугам превосходные знатоки и консультанты: два Густава Ивановича, веселый балагур Радде и сосредоточенный перфекционист Сиверс, к которым временами присоединялись Млокосевич или фон Хедеман. Он увеличивал свою коллекцию за счет обмена или даров, что-то, наверное, покупал у таких путешественников-собирателей, как Гуго Кристоф, а некоторые редкие экземпляры выписывал из-за границы у Штаудингера.

Страсть великого князя к бабочкам и пополнению своей коллекции ярко демонстрирует следующий факт его биографии.

В 1877 г. началась очередная схватка двух империй — Российской и Османской. Основные ее события развернулись на Балканах. Но и Закавказью в этом военном противостоянии отводилась важная роль. Главнокомандующим Кавказской армией был назначен великий князь Михаил Николаевич. Вместе с ним на фронт отправился его старший сын, сопровождаемый завистливыми взглядами братьев, которых по малолетству на войну не брали[68].

Николай Михайлович участвовал в нескольких сражениях, рекогносцировочных походах, осаде турецкой крепости Карс[69]. В его багаже были не только обмундирование, теплое белье и прочие принадлежности походного быта, но и энтомологический инвентарь, необходимый для пополнения коллекции чешуекрылых. Да, великий князь ухитрялся ловить бабочек, даже находясь на театре военных действий, и сетовал на то, что участие в походах не дало ему возможности собрать максимально полную коллекцию. Несмотря на специфические условия, он привез из Турции 119 видов чешуекрылых. Среди них был один новый род и вид бабочек, описанный доктором Штаудингером под названием Victrix karsiana (буквально — «Карсская победительница», явно в честь успехов русского оружия). Экземпляр нового вида великий князь поймал в собственной походной палатке. Николай Михайлович еще не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы по одной особи точно сказать, новый это вид или нет, поэтому отослал бабочку в Дрезден, и лавры открывателя достались Штаудингеру.

Привезенная с войны коллекция легла в основу первого научного труда великого князя. Эта сравнительно небольшая по объему статья, написанная на французском, была опубликована в ежегоднике, издававшемся Русским энтомологическим обществом (РЭО). В русском переводе ее заголовок звучит так: «Некоторые наблюдения над чешуекрылыми в районе Армянского плоскогорья, включающего Александрополь, Карс и Эрзерум». В то время ежегодник РЭО был единственным в стране научным журналом, посвященным энтомологии. В нем публиковали свои статьи и любители, и профессионалы, включая таких светил науки, как Отто Штаудингер. Первая статья великого князя, подписанная просто, без всяких регалий, «Nicolas Michailovitch Romanoff», стала серьезной заявкой автора на вхождение в научное сообщество энтомологов. Это был знак, что его интерес к энтомологии из простого увлечения превращается в серьезное занятие. Юный исследователь пока не «первый среди равных», он лишь скромный новичок, вносящий свою первую лепту в общее дело — познание фауны насекомых огромной империи и сопредельных с нею стран.

Членом РЭО Николай Михайлович сделался годом раньше, не имея еще печатных трудов по энтомологии. В апреле 1878 г. Совет общества удовлетворил просьбу молодого Романова о вступлении в ряды РЭО, вероятно получив от Густава Радде или других энтомологов заверения в серьезности его увлечения. Еще раньше, в 1877 г., в возрасте 18 лет, Николай Михайлович был избран членом самого старого энтомологического общества в мире — Французского, основанного в 1832 г.[70] А в июле 1883 г. он стал почетным членом энтомологического общества в немецком Штеттине[71].

Коллекция с каждым годом росла, но одновременно увеличивалось и количество обязанностей Николая Михайловича, связанных с его армейской службой. Обширное собрание насекомых требовало присмотра и ухода. Управиться с тысячами уже собранных экземпляров и обрабатывать новые поступления его владелец в одиночку был уже не в состоянии. И вот здесь ему помогли великокняжеское положение и связанные с ним преимущества. По традиции, достигнув возраста 20 лет, великий князь из династии Романовых становился совершеннолетним и получал право самостоятельно распоряжаться своими финансами[72]. Это позволило Николаю Михайловичу в 1880 г. принять к себе на службу специального сотрудника, задачей которого было содержать великокняжескую коллекцию в порядке и помогать сиятельному владельцу в его исследованиях. Эту должность занял, вероятно, по рекомендации Радде учитель из Сарепты, энтомолог-любитель и путешественник Гуго Теодор Кристоф (Hugo Theodor Christoph, 1831–1894).

Сарепта — немецкая колония в Поволжье, основанная в 1763 г., — заслуживает того, чтобы несколько слов о ней было сказано особо. Сарепта «славилась тканями, платками, горчицей (первой в России отечественного производства), высокосортным табаком, 80-градусным „сарептинским бальзамом“ К. Лангерфельда (золотая медаль Всемирной Парижской выставки 1867 г.) и др.»[73]. Ее посещали выдающиеся русские натуралисты и путешественники XVIII–XIX вв. Многие из них были немецкого происхождения и пользовались во время своих странствий гостеприимством своих сарептинских соотечественников. Этот уголок западноевропейской цивилизации в поволжских степях приютил десятки интеллигентных и образованных людей. Протестантские пасторы, учителя, чиновники, музыканты — многие из них избрали своим хобби коллекционирование насекомых. Сарепта сделалась местом притяжения для энтомологов-любителей. Уже в ХХ столетии Владимир Набоков, выдающийся писатель и большой знаток бабочек, опубликовал «энтомологическую» новеллу «Пильграм», в которой обессмертил (по крайней мере, в анналах энтомологической истории) давно исчезнувшую Сарепту:

В Сарепте жили лепидоптерологи-любители Гуго Кристоф, сыгравший большую роль в «энтомологической биографии» великого князя, и Александр Беккер, один из поставщиков экземпляров для его коллекции.

В поисках бабочек и других насекомых Кристоф путешествовал по малоизученным тогда местностям, добывая средства на эти поездки путем продажи части собранных экземпляров. Большая часть его экспедиций была совершена или на окраины Российской империи, или же в сопредельные с нею страны. В 1870–1880 гг. он осуществил экспедиции в Закаспийскую область (1872), Персию (1873), Восточную Сибирь и по Амуру (1876–1877). Поступив на службу к Николаю Михайловичу, он стал путешествовать по его поручениям, пополняя таким образом не только коллекцию своего патрона, но и собственную.

Мы не очень много знаем о Гуго Кристофе, но то, что известно с достоверностью, говорит о нем как о типичном энтомологе-энтузиасте той эпохи. Он несколько напоминал кузена Бенедикта, героя романа Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан», — фанатичного и фантастически рассеянного энтомолога, не способного видеть ничего и думать ни о чем, кроме своих возлюбленных шестиногих. Ради насекомых Кристоф на месяцы и годы расставался с житейским комфортом. В своих странствиях он постоянно рисковал стать жертвой стихийных бедствий, хищников или разбойников — китайских хунхузов, османских башибузуков или других им подобных, в зависимости от страны, где в тот момент находился.

Впрочем, почти все сподвижники великого князя были людьми именно такого склада — непоседливыми странниками, которых могла удержать дома только необходимость разобрать коллекции, привезенные из очередной экспедиции. Они не только собирали бабочек, «охотились» на них, но и внимательно наблюдали за своими объектами, досконально вникая во все детали их жизни.

Так, например, С. Н. Алфераки писал о Гуго Кристофе:

Его целиком поглощала энтомологическая страсть, и он совершенно не соответствовал образу кабинетного ученого, знающего насекомых только по засушенным музейным экземплярам. Писать и публиковать научные работы Кристофу было решительно некогда! По заданиям Николая Михайловича, начавшего целенаправленно составлять коллекцию бабочек Кавказа, в 1880 г. он объездил Абхазию и Аджарию; в 1881 г. совершил путешествие в азербайджанский Ордубад и к озеру Севан в Армении; в 1882 и 1883 гг. вновь посетил разные районы Азербайджана; в 1884 г. исследовал долину Куры и окрестности азербайджанской Нухи; в 1886 г. поднялся на гору Сарыдаг и обследовал Муганскую степь; в 1887 и 1888 гг. он посетил тогда азербайджанский, а сейчас турецкий Казикопоран (где уже бывал ранее). Одновременно до самой его смерти в 1894 г. именно на нем лежала основная забота о коллекции Николая Михайловича.

Как же сочеталось строгое военное воспитание Николая Михайловича с его энтомологическим увлечением и как реагировал на это его отец, великий князь Михаил Николаевич?

Не нужно представлять себе кавказского наместника ограниченным солдафоном, у которого на уме одни только «ать-два» и «кругом — марш!». Занимая высокие государственные посты, он был человеком, мыслящим на перспективу. Как и другие великие князья, Михаил Николаевич получил хорошее образование и потому вполне понимал, что для развития Кавказа этот край нужно изучать и описывать, и как мог этому способствовал. В 1876 г. Русское энтомологическое общество при финансовой поддержке Александра II организовало экспедицию на Кавказ для изучения «первобытных суставчатых животных Востока». (Суставчатыми тогда называли всех членистоногих — ракообразных, многоножек, паукообразных и насекомых.) Участник экспедиции Иосиф Порчинский 26 апреля 1876 г. сообщил в столицу руководству РЭО, что в этот день «члены экспедиции представлялись Его Высочеству Наместнику, который принял нас очень любезно и, расспросив каждого из нас о его специальности, выразил удовольствие, что наконец-то край этот стал обращать на себя внимание русских ученых» (курсив Порчинского. — М. В., Т. Ю.)[75].

Энтомологическое увлечение сына Николая вряд ли казалось Михаилу Николаевичу чем-то недостойным аристократа, несообразным с положением великого князя и будущего военачальника. В те времена коллекционирование насекомых довольно широко распространилось среди русских офицеров, включая тех, кто находился на вершине армейской иерархии. Одним из самых известных российских энтомологов XIX в. был подполковник Генерального штаба Виктор Иванович Мочульский (1810–1871), большой знаток жуков, описавший многие сотни видов этих насекомых. Президентом РЭО в описываемый период являлся Октавий Иванович Радошковский (1820–1895), польский дворянин и кадровый военный русской армии, дослужившийся до чина генерала конной артиллерии. Его увлечением были пчелы и осы. В числе членов-основателей РЭО находилось несколько офицеров Гатчинского и Финляндского лейб-гвардейских полков. А в 1883 г. в общество в качестве иностранного члена вступил даже болгарский царь Фердинанд I, серьезно увлекавшийся ботаникой и энтомологией. В великосветских кругах охота на бабочек была почти столь же респектабельна, как охота на слонов на Цейлоне или зубров в Беловежской пуще (в те времена — место проведения царских охот, охотничий заповедник для самой титулованной знати)[76].

В ближайшее окружение великого князя Михаила Николаевича входил генерал-лейтенант Александр Виссарионович Комаров (1830–1904), служивший с 1877 по 1883 г. помощником наместника Кавказа. Это был еще один русский офицер — увлеченный энтомолог. Комаров получил большую известность несколько позже, когда его перевели на службу в Закаспийскую область. Благодаря усилиям и дипломатическому такту Комарова в состав империи почти бескровно вошел древний Мервский оазис (сегодня — город Мары в Туркменистане). Прославился Александр Виссарионович как герой боя на Кушке 18 марта 1885 г. — вооруженного столкновения русской и афганской армий, едва не приведшего к большой войне между двумя великими империями, Российской и Британской.

Русский зоолог Александр Никольский (1858–1942), специалист по изучению земноводных и пресмыкающихся, оставил очень любопытные воспоминания, в которых, среди прочего, рассказал о своем знакомстве с генералом Комаровым:

Поэтому вряд ли кто-то в семье кавказского наместника чинил юному великому князю препятствия, мешал его занятиям энтомологией. Главное, чтобы они не вредили военному образованию и карьере, а в свободное от учебы и муштровки время пусть возится сколько хочет со своими букашками. Другое дело, что сам Николай Михайлович, вполне возможно, с удовольствием отказался бы совсем от военной стези и целиком посвятил себя — наряду с охотой и путешествиями — интеллектуальным занятиям. Но это было возможно только ценой почти полного разрыва со своей средой и окружением. Разрыва, подобного тому, на который решился его брат Михаил: неравный, недозволенный брак, высочайший гнев и отъезд за границу. На это Николай Михайлович не мог, да, скорее всего, и не хотел пойти. Любовь и уважение к отцу, положение старшего сына в семье обязывали к послушанию и следованию своему долгу, который предписывался его происхождением.

Весна 1881 г. началась для августейшей семьи с трагической гибели Александра II от рук террористов. В это время великий князь Михаил Николаевич с сыновьями находился в Петербурге. Одним из первых он оказался рядом со смертельно раненным императором и оставался у постели умирающего до конца. В июле того же года закончилось его почти 20-летнее наместничество на Кавказе, и вся семья собиралась возвратиться в столицу. Чуть ранее, 19 июня, великий князь Николай Михайлович был зачислен в лейб-гвардии Конно-гренадерский полк, расквартированный в Петергофе[78].

Можно предположить, что переезд великокняжеской семьи в Петербург и перевозка ее имущества происходили летом или осенью того же года. Среди мебели, сундуков и ларей с одеждой и посудой, объемных дорожных кофров и плетеных корзин ехали на подводах и в железнодорожных вагонах шкафы с драгоценными бабочками его императорского высочества. Вместе с Николаем Михайловичем в столицу переехали его помощники Сиверс и Кристоф.

Николай Михайлович расстался с Кавказом, который очень любил, не навсегда. Он будет приезжать сюда снова и снова для ловли бабочек или охоты на дичь покрупнее. Здесь, в местечке Ликани, в конце столетия будет построено его кавказское имение. Здесь в свое время он продолжит военную службу. Но с 1881 г. его резиденция будет располагаться в столице империи. Для нашего героя наступал новый период в жизни, в котором нашлось место и для его энтомологического призвания. То, что у многих с наступлением зрелости уходит как временное увлечение детства, для великого князя Николая Михайловича стало важной частью жизни, способом реализации своего желания и способностей, началом его жизнетворчества.

Рассказ о Густаве Радде хочется начать издалека.

Чуть более 300 лет назад, в 1724 г., по велению Петра I в столице Российской империи возникло новое учреждение — Петербургская академия наук и художеств, или, как ее нередко именовали в прошлом на французский манер, «де сиянс академия» (от французского Académie des Sciences). Некоторым и тогда, и позже думалось, что основание академии было своего рода «блажью» энергичного и амбициозного императора, очередным шагом к тому, чтобы в России (точнее — в Петербурге) стало хотя бы по внешности «все как в Европе». Если в Париже, Берлине и Лондоне есть свои академии наук[79], то таковая необходима и у нас. Появилось даже представление о «притащенной науке». Якобы в угоду своим амбициям Петр Великий взял и «пересадил» ее силком из тепличной почвы Западной Европы в дикий московитский грунт, в котором она не прижилась как следует, да и не могла бы прижиться по определению.

Нынешние сторонники подобной точки зрения выражаются без всяких обиняков:

О том, что у Петра Великого амбиций и решительности хоть отбавляй, никто не спорит. Но при чтении такого рода утверждений не следует забывать тот простой факт, что первый император всероссийский был до мозга костей прагматик и практик. Человек, мыслящий вполне реалистично, он понимал, что без научного познания России, ее географии, природных ресурсов, животного и растительного мира, сотен народов, живущих в ее пределах, ни о каком развитии страны, вхождении ее на равных в «концерт» европейских держав не может быть и речи. Как выразился позже библиотекарь академии И. Д. Шумахер, Петр I возымел «высокое намерение исследовать натуральную историю Российского государства и граничащих с ним стран»[81]. А для этого нужны были не только финансы, научные инструменты и средства передвижения, но и образованные и обученные люди. В первую очередь — люди!

На дворе стоял век осьмнадцатый, век торжества идей Ньютона и преклонения перед человеческим разумом, век энциклопедий. Академия наук задумывалась не только как очередное украшение блистательного Санкт-Питер-Бурха, но и как средство помочь «природным россиянам» узнать собственную страну от Балтики до Тихого океана. Начинать следовало с элементарного, по нынешним понятиям — с азов. Например, с составления географического атласа великой империи, которого у нее не имелось. Земли, лежавшие к востоку от Камня (Уральского хребта), были и вовсе практически неизвестны тогдашней европейской науке.

Сегодня мы привычно жалуемся на «утечку мозгов» из России в зарубежные государства. При Петре I дело обстояло ровно наоборот. Сотни образованных людей разных специальностей потянулись из стран Западной Европы в Россию, соблазняемые не только перспективой хорошо устроиться на новом месте, но и возможностью реализовать свои дарования в науке, искусстве или техническом мастерстве. Петербургская академия наук «первого созыва» полностью состояла из иностранцев[82] или же из сыновей иностранных специалистов, обосновавшихся в России с допетровских времен[83].

А при чем же тут Густав Радде, один из наставников великого князя Николая Михайловича в благородной науке лепидоптерологии? А вот при чем. Его жизнь и деятельность протекала в русле славной традиции познания фауны и флоры России, начатой «притащенными» Петром западноевропейскими учеными, преимущественно немецкого происхождения. Имя Радде принадлежит к череде имен тех известных немецких натуралистов, что внесли громадный вклад в познание природы нашей страны. Тех, что начали ее изучение и продолжали его — уже совместно с русскими учеными — на протяжении всего XVIII и XIX вв.

Действительно, в Петровскую эпоху своих, русских по происхождению, ученых европейского типа в стране не было; их только предстояло воспитать. Не существовало и традиции изучения «натуральной истории», которая в отдельных странах Европы (Италии, Франции и др.) процветала уже в середине XVI в. Не было музеев и научных библиотек, гербариев и лабораторий. Заняться созданием всего этого на русской почве Петр I и поручил «де сиянс академии».

В описываемое время Германия находилась в состоянии крайней раздробленности. Единого немецкого государства не существовало. Страна представляла собой сложный конгломерат из многих десятков самостоятельных государств разного ранга: королевств, великих герцогств, курфюршеств и т. п. Большинство монархов, правивших этими миниатюрными государствами, желало, чтобы в их владениях все было «как у людей», то есть как в больших и сильных странах. Некоторые из правителей имели достаточные средства, чтобы содержать собственный университет. Известная нам Германия — классическая страна тихих университетских городков, в которых постоянное население невелико, а большинство жителей составляют люди приезжие — студенты. Таковы Гейдельберг, Гёттинген, Марбург, Тюбинген… Немецкие университеты, коих в первой половине XVIII в. насчитывалось 32[84], работали исправно, их профессура была прилежной, и каждый год на рынок интеллектуального труда выпускались сотни образованных молодых людей. Увы, рабочих мест для этой молодежи не хватало. Предложение явно превышало спрос.

Петровская Россия многим из этих даровитых юношей представлялась страной обетованной. Страной, где они могли найти применение своим силам и способностям, а также получали шанс составить себе имя в ученом мире, путешествуя по совершенно неизведанным землям и совершая там выдающиеся открытия[85]. Это вполне отвечало намерениям русского правительства, ожидавшего от приезжих натуралистов, что они не будут годами заниматься кабинетной работой, а отправятся в далекие исследовательские экспедиции, изучая природные богатства приютившей их страны.

И вот потянулись из Петербурга небольшие отряды изыскателей во все края необъятной империи. Во главе такого отряда обычно находился немец-натуралист, которого сопровождали русские ученики, несколько солдат в качестве охраны, а также прикомандированный «технический персонал»: рисовальщик, чучельник, толмач. Перед отъездом ученому вручалась инструкция от Академии наук — подробный наказ о том, что ему предстояло выполнить. Например, изучать и описывать «все до истории натуральной и политической касающееся, и чинить во всех местах, где прилично будет, физические и метеорологические наблюдения». А также давать описания разных местностей и имеющихся там руд, минералов, деревьев, трав, зверей и рыб; изучать туземные племена и проведывать «такие места, где мамонтовы кости в земле лежат»[86].

В «землях незнаемых» этих самоотверженных людей ждали невежество, дикость, бездорожье, болезни, произвол местных чиновников, творивших вдали от царского ока все, что им заблагорассудится. Судьбы некоторых из немецких натуралистов оказались весьма драматичны, а жизни — слишком коротки.

Одним из первых на русскую службу поступил Даниэль Готлиб Мессершмидт (1685–1735), уроженец Данцига (ныне — польский Гданьск). Это было еще до основания в Петербурге Академии наук. Почти сразу по приезде в Россию Мессершмидт по указу Петра отправился в Сибирь для поиска и описания тамошних целебных растений. Его путешествие продлилось несколько лет (1719–1727): ученый проехал почти всю Сибирь на восток до Забайкалья, собрал огромные коллекции и вернулся в Петербург больным и полуслепым. Большую часть привезенных им ботанических и зоологических материалов, которые он рассчитывал обработать, ему пришлось передать Академии наук, а то немногое, что у него осталось, погибло при крушении корабля во время возвращения в Данциг. На родине его вовсе не ждали с распростертыми объятиями. Помыкавшись пару лет, Мессершмидт вернулся в Петербург, но и там был уже никому не нужен. В 1735 г. он умер в совершенной нищете, не дожив до 50 лет. Большая часть его ученых трудов так и не была напечатана, а богатые коллекции сибирских животных и растений уничтожил в 1747 г. опустошительный пожар в Кунсткамере.

Гораздо больший след в науке удалось оставить Георгу Вильгельму Стеллеру (правильнее — Штеллеру), который прибыл в Петербург в 1734 г., сопровождая транспорт из Данцига с ранеными русскими солдатами. Несмотря на рассказы Мессершмидта о невероятных трудностях и опасностях, ожидающих натуралиста в Азиатской России, Стеллер, жаждавший приключений и открытий, стремился попасть в состав Камчатской экспедиции, которую организовывала Академия наук. В начале 1738 г. он выехал из Петербурга в свое большое путешествие, захватив книги, научные инструменты и… вдову Мессершмидта, на которой женился после смерти своего предшественника. (Достигнув Москвы, молодая женщина решила, что с нее довольно, и вся дальнейшая семейная жизнь ученого, как пишут его биографы, «была сведена лишь к заботам о присылке средств для ее комфортного проживания»[87].)

Сегодня Стеллер широко известен как один из первых исследователей Камчатки и Аляски, Алеутских и Командорских островов, как открыватель нового вида морских млекопитающих, названного в его честь стеллеровой (морской) коровой. Конец его жизни был тоже омрачен крупными неприятностями. На обратном пути из Сибири, в Иркутске, Стеллера арестовали по доносу некоего мичмана Хметевского, обвинившего его в самовольном освобождении камчатских аборигенов, арестованных за бунт. Обвинение не подтвердилось, Стеллер спешит в Европу, но в Соликамске его опять арестовывают… Оказывается, в Петербурге не получили донесение из Иркутска, снимавшее со Стеллера обвинение. Его под конвоем везут назад в Сибирь, чтобы снова допрашивать по тому же делу. В сибирском городе Таре арестанта догоняет курьер из столицы с извещением, что недоразумение разрешилось. Стеллер свободен и может ехать в Петербург. Но на обратном пути он заболел и умер в Тюмени в возрасте 37 лет. Произошло это 12 ноября 1746 г.

Вспомним и Самуэля-Готлиба Гмелина, родом из Тюбингена, представителя очень известной в анналах биологии семьи натуралистов. Он отправился исследовать низовья Дона и Кавказ, где в 1774 г. был пленен одним из дагестанских князьков. Гмелин умер 30-летним на берегах Каспия от малярии и истощения, не дождавшись прихода военного отряда, который Екатерина II планировала отправить для его вызволения.

Конечно, не все немецкие натуралисты на русской службе в XVIII в. были столь несчастливы. Мы знаем примеры и довольно благополучных судеб. Но даже самый удачливый и прославленный из них, Петр Симон Паллас, ради науки пожертвовал многим. Его шестилетнее (1768–1774) путешествие «по разным провинциям Российской империи» было омрачено множеством трагических случаев. «Весной 1771 г. от цинги умер чучельник Шумский. Другой спутник Палласа заболел лихорадкой, еще у одного наблюдались признаки психического расстройства, а егерь был покалечен лошадью. <…> 30 июля (10 августа) 1774 г., претерпев многие испытания, невзгоды и лишения тяжелой кочевой жизни, 33-летний естествоиспытатель вернулся на берега Невы. Он выглядел как изможденный болезнями полустарик с седеющими волосами»[88].

Мы подробно рассказали об этих событиях, потому что тема германских натуралистов в России не раз будет возникать на страницах этой книги. Ряд сподвижников нашего главного героя — великого князя Николая Михайловича — тоже принадлежал к этой замечательной когорте исследователей. Правда, в XIX в., когда они жили и работали, условия для экспедиций стали куда более благоприятными.

Центральная тема нашей книги не бабочки — люди. Люди сильные духом, энергичные, целеустремленные, ведомые своей страстью к познанию нового и потому успешно преодолевавшие все выпадавшие на их долю трудности и препятствия. Бабочки — это случайность. Герои наших очерков, целенаправленно строившие свою жизнь, вполне могли заниматься чем угодно: жуками или стрекозами, земным магнетизмом или поисками доисторических животных, изучением первобытных племен Бразилии или средневековых арабских рукописей. Главное, чтобы существовал объект, познание которого наполняло их существование смыслом и страстью.

В описываемое нами время наука еще не знала той узкой специализации, которая присуща ей сегодня. Для выполнения академических инструкций, подобных той, что процитирована выше, натуралист должен был обладать не только глубокими познаниями, но и практическими навыками в самых разных областях. Сам себе ботаник, сам себе зоолог, сам себе картограф, этнограф, лингвист и рудознатец. Разумеется, он еще и медик или, по крайней мере, знаком с азами лекарского дела. Он и охотник, и следопыт, и таксидермист. А в душе — вечно юный романтик, человек не от мира сего, готовый мчаться на край света в поисках редкостных «натуралий». Человек, презирающий плюшевый бюргерский уют, бездумное довольство и безопасность. Человек, «желающий странного» (как сказано в одной повести братьев Стругацких), но не забывающий и о необходимости понадежнее устроиться в этой жизни, обрести достаток, чтобы спокойно заниматься любимым делом.

Таким был и Густав Фердинанд Рихард (а по-русски Густав Иванович) Радде. Таким он предстает в воспоминаниях современников, а также на страницах неоконченной автобиографии, напечатанной посмертно в 1912 г.

Мы снова в Данциге, ровно 100 лет спустя после того, как туда возвратился из России Даниэль Мессершмидт, больной и разочарованный.

Густав Радде появился на свет 27 ноября 1831 г.; его отец — скромный школьный учитель. Семья бедна, средств, чтобы послать сына в университет, нет. Стартовые условия самые неблагоприятные — не чета тем, что были у великих князей Михайловичей. Они хоть и воспитывались «в ежах», но с рождения принадлежали к всемогущей элите общества, а достигнув совершеннолетия, обретали почти безграничные возможности.

Окончив гимназию, Густав определился подмастерьем в аптеку. С семи утра до десяти вечера исполнял нехитрые, но очень утомительные ученические обязанности, а в свободные минуты и ночами запоем читал книги о путешествиях в экзотические страны. Суровая реальность была такова, что юноша мог странствовать по всему миру — но исключительно в собственном воображении. Чем больше он читал, тем сильнее росли у него недовольство бюргерским существованием и «страстное желание путешествовать». Незадолго до смерти Радде вспоминал: «Меня неудержимо влекло куда-то вдаль! Чем дальше, тем лучше, только бы освободиться от городской суеты и серенькой обыденной жизни»[89].

И снова вспомним слова Сергея Алфераки о том, что «натуралистом можно только родиться». Радде был именно таким прирожденным естествоиспытателем. Пусть он пока не мог осуществить свою мечту о дальних странствиях, но он изучал растения и животных в окрестностях Данцига, готовя себя к будущим экспедициям. Он не имел возможности получить высшее образование, но в городе существовало общество натуралистов-любителей, члены которого охотно помогали аптекарскому ученику советами и наставлениями. Учеба у фармацевта тоже давала некоторую подготовку. В те времена синтетических лекарств еще не было, лечились целебными травами и снадобьями животного происхождения. Любой аптекарь обладал знаниями по ботанике и зоологии, пусть даже самыми скромными.

Лишившись родителей, Густав Радде оказался предоставлен самому себе и решил, что больше в Данциге его ничего не держит[90]. Совсем рядом — Россия, где так много простора и занятий для натуралиста. В 1852 г. с двумя сотнями рублей в кармане (скромное пособие от Данцигского общества естествоиспытателей) и одним комплектом верхней одежды юный искатель приключений пересек в Галиции русско-австрийскую границу и присоединился к еврейскому обозу, направлявшемуся в Одессу[91]. (Почему именно еврейскому? Очень просто. Русского языка Радде не знал, а с евреями мог объясниться, потому что их язык, идиш, близок немецкому.) Дорог каждый рубль. Радде едет бесплатно, на правах мальчика-прислуги, и не гнушается даже чистить сапоги владельцу обоза. Пробыть в России он намерен полгода, а дальше… Дальше будет видно. Людям он не без гордости говорил, что «…для меня не существует ни затруднений, ни лишений, что я ни в каком случае не возвращусь домой в качестве побежденного и просящего, но с упорством пойду дальше по намеченному пути, хотя бы и очутился <…> в отчаянном положении»[92].

При помощи добрых людей Радде сумел перебраться из Одессы в Крым, где пробыл больше двух лет. Он вел там привольную жизнь свободного исследователя, путешествующего пешком и пользующегося гостеприимством просвещенных помещиков и коллег-натуралистов. Некоторое время Густав пробыл у Христиана Стевена (1781–1863) — пожилого ботаника и энтомолога, энтузиаста изучения крымской природы. Из-за преклонного возраста Стевен сам путешествовать уже не мог. По его поручениям Радде летом бродил по Крыму в поисках редких растений, а зимой, обладая художественными способностями, зарисовывал их для своего покровителя. У одного из крымских помещиков он служил гувернером, а другому, страстному охотнику, помог организовать в его имении в местечке Мухалатке частный орнитологический музей. Радде обошел пешком почти весь полуостров, который тогда был слабо заселен, почти первобытен и еще не превратился в излюбленное место зимнего пребывания столичной знати и знаменитостей. Даже перенесенная им в тяжелой форме малярия не омрачила воспоминаний Радде о крымском периоде его биографии: «Так шла моя богатая впечатлениями жизнь, день за днем, неделя за неделей; общественного положения я не занимал никакого, средств у меня не было, но не было и забот»[93]. В Крыму Радде пишет свои первые научные работы о флоре и фауне полуострова, а также одну этнографическую — о крымских татарах[94]. Мысль о предстоящем возвращении в Данциг его не пугала (Радде не из таковских), а скорее настраивала на меланхолические думы. В конце концов, рассуждал он, если на родине станет совсем тоскливо, то в аптеке моего патрона имеется заветный шкафчик «с разного рода склянками и баночками, содержимое которых <…> может безболезненно перенести [меня] в иной мир и этим освободить от всех земных горестей»[95].

Грянула Крымская война. Беззаботное существование на лоне природы закончилось. Радде бежит из Крыма вместе со своим покровителем — помещиком Шатиловым, владельцем имения в Мухалатке. Перед этим ему довелось видеть

Он уходит с крестьянскими обозами на север, в Москву. Оттуда перебирается в Петербург. Здесь «добрым гением» Густава Радде становится Императорское Русское географическое общество (ИРГО). Основанное в 1845 г., оно являлось в государстве Российском одним из крупнейших организаторов исследовательских экспедиций. В середине 1850-х гг. общество разрабатывало проект большого путешествия с целью изучения природы Камчатки и подыскивало кандидатов, обладающих знаниями, умениями, а также желанием отправиться на несколько лет на самый край света. Таковых всегда мало, поэтому появление Радде в столице оказалось очень кстати. О его способностях и энтузиазме свидетельствовали рекомендации, которые дал ему Христиан Стевен. Члены Совета ИРГО также составили о нем положительное мнение.

Камчатка! Земля Георга Стеллера и Степана Крашенинникова — великих натуралистов XVIII в. Густав много читал о ней. По ночам ему снились холодные быстрые речки, по которым вверх на нерест спешит красная рыба, и громадные, расположившиеся на берегу поодаль друг от дружки медведи, выуживающие из воды жирных лососей.

Увы, герой наш ничего этого воочию так и не увидел. Вместо вожделенной Камчатки ему предложили заняться исследованием Амурского края, недавно вошедшего в состав империи. Это его тоже вполне устроило. На каких же условиях подданный короля Пруссии, приезжий натуралист, которому не исполнилось еще и 25 лет, был согласен отправиться в трудное и опасное путешествие? Что он потребовал от общества? «Мой ответ был короток и ясен. „Дайте мне, господин секретарь, солдатскую шинель, ежедневный солдатский паек — и пошлите меня туда, куда другие не хотят идти, — чем дальше, тем лучше!“»[97] Так он оказался в числе участников Большой Сибирской экспедиции ИРГО (1855–1862), документы по истории которой были недавно опубликованы.

Комиссия по организации экспедиции пригласила Радде в качестве рисовальщика и препаратора, то есть, по сути, в состав вспомогательного персонала. Как сообщил комиссии Стевен, господин Радде «есть собственно аптекарь и очень хорошо знает химию и все фармацевтические науки, но с тем вместе и по натурной истории сведущ, наипаче в орнитологии и ботанике, превосходно снимает шкуры и набивает чучела, сверх того очень скоро и хорошо рисует»[98].

В конце апреля 1855 г. Радде выехал в Иркутск, где должен был встретиться с начальником Амурской экспедиции, астрономом Людвигом Шварцем. Иркутск в то время мог похвалиться блестящим обществом умных и образованных людей. Помимо приехавших из столицы ученых разных специальностей, здесь можно было встретить ссыльнопоселенцев нескольких поколений: от декабристов, уже отбывших в Сибири почти 30-летнее изгнание, до известного анархиста Михаила Бакунина, «наирадикальнейшего агитатора», как назвал его Радде. В 1851 г. в Иркутске по инициативе генерал-губернатора Н. Н. Муравьева (с 1858 г. — графа Муравьева-Амурского) было открыто Восточно-Сибирское отделение ИРГО, специально занимавшееся научным обследованием Восточной Сибири и Дальнего Востока[99]. Город стал стартовым пунктом многих замечательных экспедиций второй половины XIX в., направлявшихся в Восточную Сибирь, Амурскую землю и еще более отдаленные страны.

Вот краткий и довольно сухой перечень мест, где побывал Густав Радде в последующие четыре года, а также того, что он сумел сделать на юго-востоке Азиатской России.

1855 г. Исследование «священного моря» — озера Байкал. Радде вместе с горсткой спутников на лодке обходит озеро кругом и посещает остров Ольхон. Едва не расстается с жизнью, пытаясь достичь озера Фролиха, чтобы отыскать в нем некую «кроваво-красную» форель, описанную в свое время Петром Симоном Палласом. Осенью он возвращается в Иркутск и посвящает долгую восточносибирскую зиму обработке собранных коллекций.

1856 г. Экспедиционная работа в Забайкалье, обследование этого края вплоть до монгольской границы. Радде продолжает следовать по маршруту экспедиции Палласа и чрезвычайно горд тем, что ему удается добыть несколько видов животных, которые со времен его предшественника никому из зоологов в руки не попадались. Несколько видов зверей и птиц оказались неизвестными для науки (например, маньчжурский заяц — Lepus mandschuricus).

Зима 1856/57 г. снова наполнена кабинетной работой. Отчеты о своих изысканиях, которые Радде направляет в ИРГО, вызывают полное одобрение, и Совет общества утверждает молодого натуралиста в правах самостоятельного исследователя. Воодушевленный, он разрабатывает план собственной экспедиции в бассейн Амура, руководствуясь сведениями, полученными от уже побывавших там натуралистов — зоолога Р. Маака, зоолога и этнографа Л. фон Шренка, ботаника К. Максимовича. Скептики уверяют его, что земля Амурская почти безлюдна и практически неведома, ехать туда опасно. К тому же до сих пор граница между Российской и Китайской империями четко не определена, что может создать для путешественника осложнения особого рода. Радде, идеалист и романтик, не обращает внимания на трезвомыслящих и благонамеренных советчиков. Герой наш, видите ли, грезит теперь о «тиграх в субтропическом ландшафте»! Работая в 1902 г. над мемуарами, Густав Иванович вспоминает себя самого в те годы так: «Стремление к неизвестному, чуждому, ожидание опасностей и приключений, борьба и надежда на победу — все это придавало предприятию, при самом возникновении его, большую прелесть. <…> я был снова в таком же возбужденном состоянии, как и тогда, когда я начал свои странствия»[100]. Натуралисты, посещавшие Амурский край до Радде, работали маршрутным методом и потому тратили много времени на переезды, частое снятие и разбивку лагеря. Радде предложил новый, стационарный метод работы. Он обоснуется на одном месте надолго, может быть, на целых два года, устроит себе таежную штаб-квартиру, откуда станет совершать экспедиционные вылазки по разным направлениям. Этот план получил полное одобрение Муравьева-Амурского, распорядившегося снабдить путешественника всем необходимым.

1857–1858 гг. Сплав на специально оборудованном плоту по течению Шилки и Амура. Длительное обследование региона из стационарного пункта, оборудованного на берегу Амура в горах Малого Хингана. Экспедиционные поездки в различные местности, сбор коллекций, метеорологические и этнографические наблюдения.

1859 г. Невзирая на то что Амурская экспедиция продолжалась целых 22 месяца, «страсть путешествовать еще не остыла» (так напишет он об этом времени спустя 40 лет). Летом Радде обследует горы Восточного Саяна — водораздел между бассейнами Енисея и Байкала. Дважды совершает восхождение на гору Мунку-Сардык (3491 м над ур. м.), посещает озеро Хубсугул в Северной Монголии.

В Сибири проявились лучшие качества Густава Радде как путешественника и полевого натуралиста: предприимчивость, энергия, способность находить выход из непредвиденных обстоятельств, умение хорошо ладить с местными жителями, независимо от их национальности и вероисповедания. Оставленные им мемуары показывают, что он без предубеждения относился к людям, далеким от него по языку и культуре, хотя и не закрывал глаза на их недостатки и слабости. Сибиряки ему, в общем, нравились. «Люди эти обыкновенно скромны, довольно добросовестны и благодарны», — писал он в своих воспоминаниях. Это отважные лесные охотники, следопыты и хорошие помощники в путешествиях. Но, добавлял Радде, они «редко отличаются интеллигентностью, склонны к пьянству, требуют постоянного побуждения к работе»[101]. Как и везде, встречаются между ними и не очень приятные человеческие типы. В плавании по Байкалу его сопровождал мальчик лет пятнадцати, которого Восточно-Сибирское отделение ИРГО прикрепило к экспедиции в качестве ученика. Этот недоросль, вспоминает Радде, был так ленив и сонлив, что ему не раз хотелось вытолкать его из лодки как ненужный балласт.

Похоже, Густав Радде умел обращать в свою пользу даже самые досадные и нежелательные происшествия. По первоначальному плану он со спутниками должен был сплавиться вниз по Амуру до устья реки Уссури. Однако уже через месяц после отправления уровень воды в реке упал так сильно и резко, что однажды тяжелый плот, на котором передвигалась экспедиция, сел на подводную скалу и никаких средств сняться с нее у маленького отряда не было. Что предпринять? Радде недаром прочел в детстве так много книг о приключениях. Почему бы ему не сделаться таежным робинзоном, не остановиться надолго в месте, как бы указанном судьбой, и не устроить здесь свой базовый лагерь? Мысль эта оказалась очень удачной. Из бревен разобранного плота соорудили небольшой теплый домик, в котором можно было зимовать, и следующие 14 месяцев Радде с тремя спутниками провел в отрогах Малого Хингана, совершая из своей штаб-квартиры поездки для обследования разных местностей. Постоянных русских поселений в радиусе 30 верст не было, течение отшельнической жизни нарушали лишь визиты местных жителей, у которых Радде сумел завоевать большой авторитет, делая для них изображения божков-бурханов. Изредка мимо проезжали небольшие группы казаков или курьеры, курсировавшие между Иркутском и Николаевском-на-Амуре.

Летом 1858 г. Радде неожиданно становится чем-то вроде администратора и градоначальника. Его таежную избушку 24 мая посетил граф Муравьев, сопровождаемый архиепископом Камчатским Иннокентием и большой свитой. Генерал-губернатор совершал инспекционную поездку по Амуру, намечая места, где будут заложены казачьи станицы. Одну из них он решил основать в окрестностях домика Радде, и первая партия поселенцев, включая 20 солдат штрафной роты, прибыла уже в июне. Это добавило путешественнику, назначенному командовать ими, много хлопот, но он был вознагражден тем, что новое поселение было названо в его честь Раддовкой (позднее известна как Радеевка, Раддина). Уже к концу столетия Раддовка стала заметным в местных масштабах поселком с примерно сотней домов и даже телеграфной станцией. Ныне эта территория относится к Облученскому району Еврейской автономной области, но, как сообщают местные краеведы, былое величие Раддовки давно в прошлом. На месте некогда цветущего поселения сейчас никто не живет, а сама обезлюдевшая местность имеет у здешних жителей название Старое Радде[102]. Современный поселок под названием Радде основан выходцами из прежней Раддовки, ушедшими на новое место из-за частых наводнений.

Граф Муравьев-Амурский, стремившийся к развитию русского Дальнего Востока, был доволен деятельностью немецкого натуралиста. Но не все с ним соглашались. Находились критики, не понимавшие важности исследования фауны и флоры. К этому добавлялась и старинная подозрительность к приезжим «немцам», которых считали охотниками за орденами и «длинным рублем». В 1895 г. в журнале «Русский архив» было напечатано ворчливое письмо неизвестного военного инженера, отправленное из Николаевска-на-Амуре в Петербург 29 ноября 1857 г. Его автор оценивал труды Густава Ивановича без малейшего пиетета. Вот длинная выдержка из этого письма:

Мнение очень злое и несправедливое по отношению к Мааку и особенно к Радде, принявшему в Иркутске русское подданство и уже, видимо, не помышлявшему о возвращении в Данциг.

Но если в чем и можно упрекнуть Радде, так это в том, что его исследовательская предприимчивость выражалась порой в не совсем этичных поступках, в которых он без особого стеснения признается в своих мемуарах. На байкальском острове Ольхон он буквально обокрал святилище местных бурят, забрав оттуда приглянувшуюся ему вещицу: «зеленый нефрит в форме долота, спрятанный в деревянном ящичке»[105]. Бóльших усилий потребовало поручение, данное ему крупнейшим отечественным биологом того времени, Карлом фон Бэром, попросившим доставить в академический музей настоящий бурятский череп. Фон Бэр увлекался в то время краниологией (наукой о строении человеческого черепа) и мечтал собрать в Петербурге коллекцию черепов всех народов Российской империи. Достать череп бурята можно было в иркутском военном госпитале, где солдаты этой национальности часто погибали от тифа. Но по российским законам распоряжаться телом покойника без согласия его родственников не представлялось возможным. Выход из положения подсказал начальник госпиталя Вейрих:

Добытый таким нетривиальным способом бурятский череп был, однако, лишь каплей в море тех громадных естественно-научных коллекций, которые вез с собой Радде, возвращаясь в Петербург победителем. Он прибыл в столицу империи в январе 1860 г. Никто и никогда еще не привозил из Восточной Сибири столь богатые ботанические и зоологические материалы. Если брать только объекты животного мира, то в собранных Радде коллекциях было около 400 экземпляров млекопитающих, 1200 экземпляров птиц и 200 экземпляров рептилий и амфибий. По оценке ИРГО, доставленная им в столицу коллекция моллюсков и насекомых составила около 50 000 экземпляров[107]. Для нас же важно то, что именно в этой экспедиции Густав Радде стал обращать особое внимание на чешуекрылых. Его наряду с Рихардом Мааком называют открывателем фауны бабочек Дальнего Востока. В 1864 г. петербургский энтомолог-любитель О. Бремер, архитектор по основной специальности, выпустил большую работу о чешуекрылых Амурского края, основанную в том числе на коллекции, собранной Густавом Ивановичем. Один из привезенных им новых видов получил название Papilio raddei (парусник Радде).

По приезде в Петербург Радде некоторое время находился в центре всеобщего внимания — в первую очередь коллег-натуралистов и всех, кто так или иначе был причастен к деятельности ИРГО. Ученому выделили деньги для публикации результатов экспедиции в двух томах (один том посвящен зверям, второй птицам[108]), что поставило Радде в один ряд с ведущими российскими зоологами того времени. Его приглашали читать лекции о своих сибирских странствиях — сначала в Санкт-Петербургский Императорский университет, а потом и в Зимний дворец. Он обзавелся важными великосветскими знакомствами, в том числе с представителями царствующей фамилии. Получил — не имея высшего образования — степень почетного магистра Дерптского (ныне Тартуский в Эстонии) университета и степень доктора философии университета в Бреслау (ныне польский Вроцлав). За первый том отчета об экспедиции Академия наук присудила ему (пополам с ботаником Максимовичем) одну из высших российских научных наград — Демидовскую премию. Наконец, Радде устроил и свою личную жизнь. Он обзавелся семьей, взяв в жены дочку академика Ф. Ф. Брандта, директора Зоологического музея Императорской Академии наук. Нашлись, конечно, и недоброжелатели, увидевшие в нем удачливого карьериста, занимающегося наукой в расчете на чины и награды[109]. Но сам «карьерист» пребыванием в столице явно тяготился. Он совершил ряд не очень масштабных экспедиций на юг Европейской России, подумывал о поездке в Африку. Радде немногим старше 30 лет, он полон сил и энергии и почивать на лаврах явно не намерен.

В 1863 г. в жизни Радде происходит очередная решительная перемена. Вместе с молодой супругой он уезжает на Кавказ, в Тифлис, где ему предложена должность заместителя директора физической обсерватории. Сам Радде полагал, что получил это предложение благодаря метеорологическим наблюдениям, проведенным им в Восточных Саянах и высоко оцененным академиками Ф. Купфером и Ф. Ленцем[110]. Некоторое время он колебался, ссылаясь на отсутствие у него достаточной математической подготовки, но потом согласился занять пост. Это решение может показаться странным. Конечно, его, как зоолога, привлекал Кавказ — регион, хотя и сравнительно близкий к Европе, но известный науке не лучше, чем Приамурье. Там непочатый край работы для натуралиста, да и охотник за острыми ощущениями не будет разочарован: многолетняя война с горскими племенами только-только закончилась, и на Кавказе еще остались глухие уголки, небезопасные для путешествий. Не редкость вооруженные стычки между соседними деревнями; кое-где пошаливают разбойники. И да, на Кавказе в те годы еще водились тигры— особая, исчезнувшая ныне разновидность, которую зоологи называют туранским тигром. В то же время Радде не мог не понимать, что его новая должность предполагает чисто кабинетную работу, скучную и сухую возню с цифрами и бумагами. Ничего похожего на привольную и давно полюбившуюся ему экспедиционную жизнь. Кавказскую природу он сможет наблюдать только из окна обсерватории, да еще, наверное, в Тифлисском ботаническом саду.

Не исключено поэтому, что, помимо интереса к Кавказу, были и другие обстоятельства, подтолкнувшие Радде принять это место и покинуть столицу. Возможно, он чувствовал себя дискомфортно в «де сиянс академии», где обстановка в то время складывалась непростая. Шла борьба авторитетных академиков, вокруг которых складывались партии, причем многие современники полагали, что принадлежность к ним определялась по национальному признаку. Проще говоря, считалось, что за власть и влияние в академии соперничают «русская» и «немецкая» партии[111], и поэтому немецкое происхождение Радде могло поставить его «между двух огней». Уехать в Тифлис Радде советовала и его молодая жена[112]. Мария Брандт, выросшая в семье петербургского академика, наверняка была осведомлена о тонкостях академической политики[113].

«Немецкий вопрос» обсуждался также в ведущих русских газетах и журналах, на страницах которых недобрым словом поминалось и имя Густава Радде. В мае 1860 г. в петербургском «толстом» журнале «Русское слово» появилась очень обидная для Радде статья, подписанная «Д. Романов, действительный член Императорского Русского Географического общества». Судя по упоминаниям в тексте кукушек и жуков-«скарабеусов», он и был тем самым военным инженером, приватное письмо которого мы процитировали выше. Дмитрий Иванович Романов (1828–1873) — известный на Дальнем Востоке инженер-изыскатель, создатель первой на Амуре телеграфной линии, автор идеи строительства Сибирской железной дороги. Одним словом, человек компетентный, прагматичный и трезвомыслящий[114]. Стопроцентный технократ, выражаясь современным языком. С армейской прямотой он на всю Россию обвинил Радде в хвастовстве, в преувеличении собственных достижений, в практической бесполезности его амурской эпопеи, на которую были затрачены большие средства[115]. Романов довольно прозрачно намекал читателям, что самая вожделенная для Радде зоологическая добыча — не «козявки и букашки», а драгоценные соболиные шкурки, пользующиеся большим спросом у иркутских купцов. И словно этого было мало, автор упрекнул путешественника в национальном высокомерии. Радде якобы выпячивает заслуги своих соотечественников-немцев и почти не упоминает о трудах русских участников экспедиции, обойденных чинами и наградами. Пока он, Радде, «большую часть года сидел в теплой комнате»[116], обеспеченный двухлетним запасом продовольствия, русские участники экспедиции в одиночку странствовали по безлюдным местам, терпели голод и холод. А один из них, астроном Александр Смирягин, при этом был убит и ограблен проводниками из местных жителей[117]. Но вся слава, а также львиная доля наград, уверял Романов, достались Радде, самозваному «королю Хингана»[118], усердно рекламировавшему свою робинзонаду в немецких географических журналах. «Отчего это, господин Густав Радде? Неужели оттого только, что фамилии Рашков, Усольцов, Смирягин имеют несчастие не походить на фамилии Шварц, Маак, Радде!»[119] Вся бранчливая статья Романова полна нападок на ученых с немецкими фамилиями, что должно было, видимо, взывать к патриотическим чувствам читателей «Русского слова».

Итак, Радде принял решение обосноваться подальше от столицы, где он при желании мог бы найти себе работу по специальности (ему предлагали место в Ботаническом саду Академии наук). После свадебного путешествия по Европе молодая чета поселилась в Тифлисе, и Густав Иванович приступил к исполнению своих новых обязанностей.

В Тифлисе произошло то, что должно было произойти. Радде, непривычный к монотонной и чисто кабинетной работе, томился в обсерватории и куда охотнее проводил время в немецком клубе, где читал научно-популярные лекции. Директор обсерватории, сухой и строгий астроном Арнольд Мориц, этим был недоволен. Однажды он сделал строгий выговор подчиненному, за этим последовала ссора, и Густав Радде оказался не у дел через пять месяцев после начала работы[120].

Знакомые по немецкому клубу помогли натуралисту получить аудиенцию у начальника Главного управления кавказского наместника барона Николаи. Радде представил ему разработанный им самим план «биолого-географических» исследований Кавказа. Барон, одобривший этот план, доложил о нем великому князю Михаилу Николаевичу, у которого предложение Радде тоже встретило полное сочувствие. И 14 февраля 1864 г. Густав Радде получил новую должность, на этот раз полностью соответствующую его душевным склонностям, складу характера и научным интересам. Он официально назначен «путешественником по Кавказу» с жалованьем 2000 рублей в год и обязанностью совершать научные экспедиции с целью изучения живой и неживой природы. В письме к своему бывшему начальнику Л. Шварцу Радде оценивал это как большую удачу, подчеркивая, что ему помогли рекомендации петербургских знакомых — великого князя Николая Николаевича и академика А. Ф. Миддендорфа[121].

План Радде пришелся по душе наместнику Кавказа, видимо, не только потому, что тот понимал важность научного изучения региона. Великому князю Михаилу Николаевичу, вероятно, импонировал и цивилизаторский (если не сказать, имперский) пафос, которым была проникнута эта программа, рисовавшая картину будущей мирной жизни усмиренной и процветающей страны. Радде писал:

Густав Иванович хорошо усвоил урок, преподанный въедливой критикой. Его программа предполагала комплексное исследование региона, а не одних только «жуков и кукушек». Он, конечно, продолжит изучать этих последних, но уже как часть более сложного целого. Кавказ нужно познавать во всем его многообразии — от физико-географических условий страны до образа жизни населяющих его племен. В отличие от музейного специалиста, имеющего дело с засушенными гербарными растениями или отпрепарированными скелетами, он, Густав Радде, будет работать как истинный полевой натуралист, наблюдая живые организмы в их естественной среде обитания, постоянно увязывая биологию с географией. «Жуки и кукушки» интересны не только сами по себе, но и как часть экосистемы (выражаясь языком современной биологии; Радде такого слова не знал). При таком подходе животные и растения изучаются «в своих жизненных проявлениях, ставятся в связь с почвою и климатом <…> Самые ничтожные с первого взгляда частности получают значение для биолога. Он рассматривает всякий предмет уже не отдельно, а в связи с общим ходом природы; для него главное условие не столько познакомиться с наибольшим, по возможности, количеством различных видов животных и растений, сколько проследить изменяемость видов и их зависимость от климата и почвы»[123]. Сегодня такой подход мы назвали бы экологическим, но в 1864 г., когда составлялся этот план, термина «экология» еще не существовало[124]. Поэтому Радде обозначил свою программу как «биолого-географическую».

В плане были такие пункты, как изучение состояния рыбных промыслов на кавказских реках, развитие местного шелководства, исследование вредителей сельского хозяйства и тому подобные[125]. Теперь никто не смог бы обвинить Радде в оторванности от потребностей жизни, в бесполезности его путешествий для практики.

Это было в феврале 1864 г., а уже в июне Радде выступил в свою первую кавказскую экспедицию. Ее целью было изучение долин Колхиды — страны, известной еще древним грекам, поместившим сюда легендарное золотое руно. Исторические обстоятельства сложились так, что со времен Античности знания европейцев о Колхиде не сильно увеличились. Густав Иванович в очередной раз оказался в «земле незнаемой». Он заручился поддержкой генерал-лейтенанта Иосифа Ходзько, известного географа, начальника топографического отдела Главного штаба Кавказской армии. От Ходзько он получил новейшие военные карты, без которых путешествовать было почти невозможно. Как и раньше, Радде предпочитал обходиться небольшим числом спутников. В первую свою поездку он взял с собой только одного казака и проводника из местных жителей.

Так начались его путешествия по Кавказу и Закавказью, продолжавшиеся с некоторыми перерывами более трех десятков лет. Перечислять здесь их все, с маршрутами и подробностями, было бы утомительно, да и едва ли нужно[126]. Скажем только, что трудно найти на Кавказе регион или местность, которые не посетил бы Радде, ведомый научным интересом и инстинктом открывателя. Часто он путешествовал не один, а в компании хороших друзей из числа коллег-натуралистов. Так, в 1870–1871 и 1875 гг. его спутником по экспедициям был уже известный нам Густав Сиверс. Вместе они посетили и обследовали местности, располагавшиеся на территории современных Азербайджана и Армении[127]. В первой из поездок им даже удалось пересечь на пароходе Каспийское море и поработать немного на восточном берегу этого гигантского озера, в окрестностях города Красноводска в границах нынешней Туркмении.

Эта короткая вылазка предшествовала куда более крупной организованной в Петербурге экспедиции в Закаспийскую область, где лишь недавно завершились боевые действия. Как и Кавказ двумя десятилетиями ранее, эта территория, только вошедшая в состав империи, нуждалась в освоении и изучении. В 1886 г. высочайшим повелением Радде был назначен начальником Закаспийской экспедиции, которую он впоследствии называл самой опасной и трудной в своей жизни. Вместе с учеными спутниками он обследовал дикие, бесплодные и негостеприимные для пришлых европейцев местности, лежащие в поясе пустынь вблизи афганской границы. Экспедиция работала буквально в «горячей точке» — в районах, из-за которых шел спор двух великих держав, России и Великобритании. Спор такой острый, что соперничающие страны не раз оказывались на грани войны. Радде проводил изыскания под прикрытием русских фортов и гарнизонов и изумлялся, отчего этот жаркий и пустынный кусок земли вызывает столь ожесточенные столкновения[128]. Впрочем, свое дело он знал прекрасно, и привезенные им из Закаспийской области коллекции, зоологические и ботанические, как всегда, оказались очень богатыми.

В истории кавказских путешествий Радде периодически возникает фигура великого князя Николая Михайловича, лепидоптерологическая коллекция которого с определенного времени стала пополняться доставленными Густавом Ивановичем экземплярами. Николай Михайлович финансировал, по крайней мере частично, длительную экспедицию в Талыш, Гилян и на Персидское плоскогорье, которую Радде совершил с ноября 1879 г. по август 1880 г.[129] В одном из писем того времени он сообщал: «1000 экземпляров моей коллекции принадлежат Великому Князю Николаю Михайловичу, который оказывает щедрую поддержку путешествию <…>; 300 экземпляров получит Наследный Принц Рудольф Австрийский от имени Великого Князя, а все остальное составляет собственность музея»[130]. В 1888 г. Радде сопровождал своего высокородного патрона в путешествии по Колхиде и Сванетии[131]. Специальных ученых трудов о бабочках Кавказа Густав Иванович не печатал, но, без всякого сомнения, увлеченно коллекционировал этих насекомых. Николай Михайлович оказывал ему покровительство до самой его смерти, и в последние годы жизни Радде провел несколько летних сезонов в его боржомском поместье Ликаны, где мог спокойно работать над своими книгами и статьями.

Во многих случаях именно Радде оказывался первым профессиональным натуралистом, посетившим тот или иной уголок Кавказа. Еще работая в Восточной Сибири, он хорошо сознавал важность популяризации знаний, информирования научного сообщества и широкой публики о новых достижениях географии, этнографии, естественной истории. Живя на Кавказе, Радде публиковал десятки статей в самых читаемых европейских географических журналах. Этими работами он фактически открыл для европейской науки природу Кавказа, составил себе имя как биолог, географ и этнограф. В изданиях ИРГО также регулярно печатались, теперь уже на русском языке, отчеты о его путешествиях. Радде был одаренным лектором. Он выступал с докладами о своих экспедициях как в России, так и за рубежом; организовывал особые Кавказские отделы на Московской политехнической выставке (1872 г.), а также на Всемирных выставках в Вене (1873 г.) и Париже (1900 г.); успевал везде и повсюду, чем провоцировал обвинения в свой адрес в излишней саморекламе. Помимо отдельных статей он как-то ухитрялся работать и над фундаментальными научными трактатами, которые публиковались в России и Германии на немецком языке — главном языке общения ученых в конце XIX столетия. Хотя эти книги адресованы в первую очередь специалистам, они написаны легким и образным языком. Радде любил украшать их выразительными описаниями картин природы, а иногда дополнял текст собственными акварельными рисунками с видами местностей. Впрочем, живость пера и стремление избежать сухости слога нравились не всем: педанты упрекали его в стремлении к занимательности в ущерб точности и научности[132].

Задумываясь над поразительной эффективностью, с которой работал Густав Радде, нельзя не задаться вопросом, на который исторические документы не дают ответа: как этот человек мог так много успевать? Он на долгие месяцы отлучался из Тифлиса, участвуя в очередной экспедиции или «гастролируя» по Европе с выставками и лекциями. Возвращаясь домой, тратил много времени на обработку и изучение собранных материалов и написание объемных ученых трактатов. Публиковал научно-популярные очерки о своих путешествиях. Что ему помогало? Нечеловеческая работоспособность, самоорганизация и самодисциплина? Умение спать по три-четыре часа в сутки, отдавая каждую минуту бодрствования научному труду? Ученый аскетизм, доходящий до самозабвения? Мы не знаем наверняка. Впрочем, аскетом и кабинетным отшельником его вряд ли можно назвать. Он был заботливым отцом четырех детей, которые требовали его внимания. Не чуждался и вполне земных радостей. Его биограф Карл Ган свидетельствует, что Густав Иванович

Конечно, Радде жалел о неэффективно потраченном времени. Он был не очень доволен тем, что приходится расходовать драгоценные месяцы на участие в важных с точки зрения государственного престижа, но бесплодных в научном отношении событиях — таких как, например, Всемирная выставка в Париже в 1900 г. Его отзыв о ней ворчлив, брюзглив, но едва ли очень далек от истины: «Ничего особенного эта выставка не дает; три четверти всего — обман и сущая комедия. Сотни тысяч людей глазеют с утра до вечера, без знания и понимания дела, не имея собственного суждения, не изучая ничего; они именно глазеют, как корова на новые ворота»[134].

Обдумывая сказанное выше, надо иметь в виду, что Радде в кавказский период своей жизни был не только ученым-путешественником, совершившим десятки экспедиций, но и общественным деятелем, игравшим значимую роль в культурной жизни региона. Его любимым детищем стал Кавказский музей — крупное научно-просветительское учреждение, составлявшее в конце XIX в. славу и гордость Тифлиса и существующее поныне. Заняться организацией музея Радде заставили обстоятельства. Коллекции, собранные им во время путешествий 1864 и 1865 гг., оказались так велики, что для их хранения и обработки требовалось особое помещение.

Первая попытка основать в Тифлисе естественно-научный и этнографический музей при местном отделении Географического общества была предпринята группой энтузиастов еще в 1852 г. Но без поддержки властей это начинание не получило должного развития, и к моменту приезда Густава Ивановича музей влачил жалкое существование. Можно сказать, что его попросту не было. Радде, прекрасно понимавший значение музеев и для науки, и для просвещения, обратился к великому князю Михаилу Николаевичу с проектом основания Кавказского музея на новых началах. Как и в прошлый раз, большое содействие оказал барон Николаи. Проект, хотя и «в самых скромных размерах» (по утверждению Карла Гана), был утвержден наместником Кавказа 2 июня 1865 г. Торжественное открытие музея, имевшего задачей собирать «все произведения природы и рук человеческих с Кавказского края в систематическом порядке»[135], состоялось 2 января 1867 г. Густав Радде был назначен его директором. Правда, специальное здание для музея еще предстояло построить, пока же коллекции разместились в арендованном частном доме. К осени 1869 г. напротив резиденции наместника было возведено музейное здание; в этом же году к музею присоединили Публичную библиотеку, также попавшую под начало Радде. Однако прошло еще два года, прежде чем Кавказский музей открылся для публики. Произошло это 1 сентября 1871 г.[136] План музея, разработанный Радде, предполагал создание в нем нескольких отделов: минералогии и геологии, зоологии, ботаники, этнографии и археологии. Удивительно, что этот план удалось в полной мере воплотить в жизнь, ведь в штате музея более 20 лет не было хранителя коллекций, а на приобретение новых предметов казна выделяла всего по 500 рублей в год[137].

В сентябре 1881 г. в Тифлисе прошел Пятый международный археологический конгресс, куда съехалось немало крупных ученых из России и Европы. Радде исполнял обязанности председателя конгресса, что было не только почетно, но и хлопотно. Гости оставили самые похвальные отзывы. Один из самых именитых участников — немецкий физиолог, цитолог и антрополог Рудольф Вирхов — произнес речь, в которой назвал Кавказский музей образцовым учреждением, стоящим наравне с европейскими аналогами.

Можно лишь восхититься энергией и организаторским талантом Густава Радде и снова задаться вопросом, на который мы никогда не узнаем ответа: где же он находил время заниматься всем этим?

Осень жизни приносила Густаву Ивановичу в основном приятные плоды. Человек очень скромного происхождения, бедняк, не получивший университетского образования, практически самоучка, в 1889 г. он удостоился золотой медали Королевского географического общества в Лондоне «For a life devoted to the promotion of Scientific Geography» («За жизнь, посвященную продвижению научной географии»)[138]. Эта почетная награда поставила Радде в один ряд с самыми известными европейскими исследователями и путешественниками. Надо сказать, что за все время существования старейшего в мире географического общества такой награды были удостоены всего семь российских путешественников[139].

Радде уважаем и известен не только в Тифлисе, но и в Санкт-Петербурге, Берлине, Вене. Он вхож в великокняжеские апартаменты, принят в среде высшей аристократии. Он — светило европейской науки, открывший для ученого мира природу Кавказа. Он сполна воплотил мечту своей убогой аптекарской юности, увидел дальние страны, побывал на всех континентах Старого Света. Подобно легендарному Мюнхгаузену, он вытащил себя за волосы из провинциального болота, сотворил свою судьбу, став self-made man'ом, как назвал его в некрологе русский натуралист и географ Федор Кёппен.

В 1890 г. Густаву Ивановичу было высочайше предложено сопровождать великих князей Михайловичей, Александра и Сергея, в плавании по южным морям в качестве натуралиста. Видимо, ему также предстояло играть роль экскурсовода, рассказывающего своим молодым спутникам о природе тех мест, где они побывают. Это поручение стало для Радде не только почетным, но и очень приятным. Сбывалась еще одна давняя его мечта — побывать в тропиках. Теперь он мог путешествовать с неведомым ему прежде поистине царским комфортом на борту яхты «Тамара», купленной Александром Михайловичем в Лондоне и названной им в честь легендарной грузинской царицы. Радде увидел Египет и Индийский океан, гостил во дворцах индонезийских султанов, ловил тропических бабочек на Сулавеси, проехал вместе с великими князьями по Индии по направлению к Гималаям, посетил Цейлон. Хотя князья Михайловичи интересовались прежде всего охотничьими приключениями, поездка принесла и определенный научный результат. Радде собирал гербарий, коллекционировал тропических животных, проводил этнографические наблюдения. Он же стал и летописцем поездки, богато иллюстрированный и роскошно изданный отчет о которой занял два тома[140].

Дважды, в 1895 и 1897 гг., Радде сопровождал наследника престола, впоследствии умершего от туберкулеза цесаревича Георгия Александровича, в плаваниях по Средиземному морю на яхтах «Полярная звезда» и «Зарница». Это дало Густаву Ивановичу возможность изучать природу Северной Африки и Сицилии, снова собирать коллекции. Наследник престола был не чужд биологических интересов. Известно, что он интересовался ихтиологией и выделил средства для научного описания лососевых рыб Кавказа[141]. В первой из поездок в Алжире к ним ненадолго присоединились великий князь Николай Михайлович, решивший навестить больного цесаревича, и сопровождавший его Густав Сиверс. Разумеется, они воспользовались этой возможностью для изучения фауны бабочек Северной Африки.

Приятные путешествия в качестве великокняжеского компаньона не превратили Густава Ивановича в праздного сибарита. Тридцатилетие своего пребывания на Кавказе он отметил очередной исследовательской поездкой, на этот раз в Дагестан. Это была его последняя крупная экспедиция. Оставшиеся 10 лет жизни Радде посвятит обработке собранных материалов, написанию ученых трудов, руководству Кавказским музеем и описанию его коллекций. Начинают сказываться возраст и усталость, подкрадываются болезни. Теперь он предпочитает проводить летние месяцы в Ликанах и порой задумывается, не купить ли ему небольшой домик на берегу озера где-нибудь в Баварии, чтобы скоротать там остаток дней в покое, трудясь над воспоминаниями. Его удерживают в России гостеприимство и щедрость Николая Михайловича, а еще нежелание покинуть свое детище — Кавказский музей.

Однако и в старости его продолжали преследовать критики. Многие профессиональные зоологи в России относились к Радде свысока, несмотря на все его успехи на научном поприще. Они видели в нем всего лишь удачливого и поверхностно образованного дилетанта-всезнайку, смело берущегося за самые разные предметы, от лепидоптерологии до этнографии. Приведем лишь один крайне суровый отзыв о его деятельности, принадлежавший профессору Московского университета Михаилу Мензбиру, орнитологу, специалисту, безусловно компетентному в своей области. В 1892 г. он писал о Радде:

Сергей Алфераки, близко знавший Радде и высоко ценивший его и как человека, и как натуралиста, объясняет подобное отношение так. Профессиональные зоологи были узкими специалистами, глубоко знавшими лишь определенную группу животных, изучением которой занимались всю жизнь. Радде, бродячий натуралист без университетского образования, никак не мог соответствовать их представлениям о «настоящем ученом». Был он во всем какой-то нетипичный, нешаблонный, «всеядный». Брался за все, что казалось ему мало-мальски интересным. В эпоху университетской науки, с узкой специализацией и многолетним обучением ремеслу биолога, такой подход выглядел несколько архаично.

В своих неопубликованных воспоминаниях, написанных на склоне лет и озаглавленных «Знакомство с разными лицами», Алфераки приводит и еще одну причину негативного отношения к Густаву Ивановичу. Он пишет:

Последние годы жизни Густава Ивановича оказались трудными. Он сильно болел, жаловался на нехватку физических сил и бодрости. Незадолго до смерти он писал Ф. Кёппену: «Доктора экспериментируют, но о точном распознании внутреннего недуга нет и речи. Скорее всего, моя болезнь — старость лет. Так всему конец — и веселому духу!»[144] Радде думал, что его убивает старость, а на самом деле он погибал от рака почек, который от него тщательно скрывали врачи. До последних дней он надеялся, что все-таки вылечится, вернется к труду, завершит давно начатые рукописи.

Г. И. Радде скончался в Тифлисе в ночь со 2 на 3 марта 1903 г. (по старому стилю) в чине тайного советника, не успев завершить работу над автобиографией. По просьбе Радде его похоронили в великокняжеском поместье Ликаны, поместив на могильной плите сочиненную им самим эпитафию: «Здесь покоится усталый Густав Иванович Радде. Смерть мне не страшна: она сестра родная сна».

Память о Г. И. Радде хранят не только селение Радде на Амуре и ледник Радде в Саянах (в наши дни постепенно исчезающий из-за потепления климата), но и многочисленные названия видов животных и растений, данные в его честь: жаба Радде, береза Радде, перловица Радде, гадюка Радде, землеройка Радде и десятки других[145]. О нем не позабыли и в родном Данциге. После смерти ученого магистрат назвал в его честь одну из улиц. К сожалению, на современных картах Гданьска найти улицу Радде нам не удалось.

Если же сравнивать масштабы сделанного Густавом Радде для науки в Восточной Сибири и на Кавказе, то, наверное, лучше всего это удалось ботанику Николаю Кузнецову. Высоко оценив исследования Радде в Забайкалье и на Амуре, он добавил: сибирское путешествие оказалось лишь бутоном, «который распустился в роскошный чудный цветок — всестороннее изучение Кавказского края. Если Сибирское путешествие поставило Радде на ноги как самостоятельного ученого, то о работах его на Кавказе надо сказать, что они-то именно и доставили ему неувядаемую славу, европейскую известность…»[146].

Итак, мы в Петербурге, на Дворцовой площади. Неважно, какая стоит погода и какой нынче год на нашем календаре, 1881-й или 2025-й. Дворцовая площадь была и будет средоточием жизни великого города, его солнечным сплетением, от которого во все стороны разбегаются проспекты, мосты и набережные. Людские потоки текут от нее по всем направлениям. Многие направляются на юг по вечно суетному и деловитому Невскому проспекту. Других увлекает западное направление, ведущее к Сенатской площади, Медному всаднику и дальше, к взморью. Можно двинуться на север и пойти по Дворцовому мосту, с которого вам откроются стрелка Васильевского острова и Зоологический музей слева от нее. По правую руку окажется торжественный силуэт Петропавловской крепости; она — одновременно и царская усыпальница, и памятник архитектуры, и былое место казней (не забудем, что именно там окончил земной путь герой этой книги). Но мы с вами направимся от Зимнего дворца на восток, по Дворцовой набережной. Похоже, этот маршрут наименее популярный из всех. По крайней мере, в обычные дни здесь редко бывает очень людно. Мы можем идти медленно и хорошенько рассмотреть все на своем пути. Вот мы миновали северный фасад ансамбля Зимнего дворца, прошли небольшой мостик, выгнувшийся дугой над Зимней канавкой. Идем вдоль Невы, и слева, из-за реки, будет неизменно видим шпиль Петропавловской крепости, а справа нас сопровождают плотно прижавшиеся друг к другу старинные особняки. На набережной собрана почти вся архитектурная история имперского Петербурга, сменяют друг друга и здания, и стили градостроительства. Классицизм, необарокко, эклектика второй половины XIX в. «Фирменные» петербургские атланты и кариатиды. Камень, стекло, лепнина на фасадах, облицованные гранитом лестницы… Мемориальные доски на стенах говорят нам, что в этих особняках жили, трудились и умирали великие люди.

Понадобится совсем немного времени, чтобы дойти до конечной точки нашего путешествия. Всего 600 с небольшим метров отделяет северный вход в Эрмитаж от Ново-Михайловского дворца, расположенного практически напротив Петропавловского собора, если смотреть через Неву[147]. Сейчас этому дворцу около 165 лет. Он возводился с 1857 по 1861 г. по проекту архитектора Андрея Ивановича Штакеншнейдера (1802–1865), одного из творцов неповторимого облика исторического центра Петербурга. Дворец строили специально для великого князя Михаила Николаевича, и закончен он был незадолго до его отбытия на Кавказ. В 1881 г. его наместничество завершилось, 23 июля стало его последним днем в этой должности[148]. Новый император, Александр III, назначил великого князя Михаила Николаевича председателем Государственного совета, что предполагало его переезд из Тифлиса в Санкт-Петербург. Семья великого князя поселилась на набережной Невы в Ново-Михайловском дворце, который после смерти владельца унаследует, по праву старшего из его детей, великий князь Николай Михайлович.

Вот что пишет о великокняжеских дворцах Петербурга современный историк:

Великокняжеский дворец того времени являл собой настоящий микрокосм, населенный сотнями людей, составлявшими свиту и обслугу августейшего хозяина. В комплексе Ново-Михайловского дворца (он занимал целый квартал от Дворцовой набережной до Миллионной улицы) были оранжереи, конюшни, дома фрейлин и квартиры сотрудников двора Михаила Николаевича и князей Михайловичей, кухни и дворцовые храмы, банкетные и бальные залы[150]. Имелась большая библиотека. Убранство покоев великого князя и членов его семьи напоминало богатый художественный музей: по примеру Николая I его сын Михаил сделался увлеченным коллекционером живописи и предметов прикладного искусства[151]. В 1889 г. во дворце появилась собственная электростанция; были здесь и мало кому доступные в те годы бытовые удобства — ванны и ватерклозеты (редкость в домах даже очень состоятельных петербуржцев конца позапрошлого века). В таком пестром и шумном «ковчеге» великокняжеские бабочки могли чувствовать себя вполне органично.

Сегодня Ново-Михайловский дворец можно посетить с экскурсией. В его стенах расположены три исследовательских института Российской академии наук: Институт восточных рукописей, Институт истории материальной культуры и Институт электрофизики и электроэнергетики. Но ни сотрудники этих учреждений, ни экскурсоводы не смогут сказать, где именно размещалась в конце XIX в. коллекция бабочек, принадлежавшая Николаю Михайловичу, как выглядела его энтомологическая сокровищница. Интерьеры парадных залов дворца сохранились до сегодняшнего дня, но бурные события прошлого века изменили исходную планировку и внутреннее наполнение других его помещений, особенно многочисленных дворцовых служб. Известно, что к концу XIX в. коллекция бабочек занимала около 30 объемных высоких шкафов, которые, безусловно, требовали довольно много места. Не исключено, что они стояли в Шталмейстерском корпусе, фасадом выходящем на Миллионную улицу (д. 19), отделенном от основного здания двором.

Возможно, некоторое представление о том, что собой представляла великокняжеская коллекция, можно получить из романа Владимира Набокова «Дар». Это сочинение, полное лепидоптерологических сюжетов и мотивов, станет одним из наших проводников в прошлое. Главный герой романа — начинающий писатель Федор Годунов-Чердынцев, эмигрировавший после революции 1917 г. из России и отыскивающий свое место в иной, во многом чуждой ему действительности. Его отец, покойный к тому времени Константин Годунов-Чердынцев, описывается в романе как знаменитый русский путешественник, исследователь Центральной Азии и крупный лепидоптеролог, владелец собственного музея.

Не был ли прообразом этого описания — хотя бы частичным — реальный дворцовый музей Николая Михайловича?[153] На это указывает ряд деталей. Во-первых, наличие «препараторов», занятых расправлением и накалыванием на булавки бабочек и уходом за коллекцией. Содержать целый штат таких служителей мог позволить себе далеко не каждый энтомолог-любитель, даже из самых вельможных. Николай Михайлович мог, и мы отлично знаем имена помощников, состоявших у него на службе. Во-вторых, «гул Петропавловской пушки», прекрасно слышный в Ново-Михайловском дворце, но довольно тихий на Английской набережной, где, согласно Набокову, помещался особняк Годуновых-Чердынцевых. И вот еще одна деталь из романа, несколькими строками ниже: «…наши родственники, неэнтомологические друзья, прислуга, говорили о бабочках не как о чем-то действительно существующем, а как о некоем атрибуте моего отца, существующем только, поскольку он сам существует, или как о недуге, с которым все давно привыкли считаться, так что энтомология у нас превращалась в какую-то обиходную галлюцинацию, вроде домашнего, безвредного привидения, которое, никого уже не удивляя, каждый вечер садится у камелька»[154]. Кто знает, не с подобным ли слегка высокомерным снисхождением относились к энтомологическому увлечению Николая Михайловича его августейшие родственники и менее родовитые знакомцы?[155]

Возможно, именно поэтому в своих «Воспоминаниях» Александр Михайлович, отмечая, что его старший брат был «самым одаренным членом» семьи, указывал, что «истинное его призвание было в отвлеченных исторических изысканиях»[156], не упоминая энтомологических занятий Николая Михайловича. Впрочем, вполне может быть, что за давностью лет они оказались в тени исследований великого князя в области русской истории.

И еще одно отступление мы сделаем — на этот раз в историю энтомологии в России. Посмотрим, выражаясь военным слогом, какая была расстановка сил в ней в последней трети XIX столетия. Этот экскурс нам необходим для понимания научной среды, в которой находился и выстраивал свою исследовательскую деятельность Николай Михайлович.

Зоологические коллекции, как и многое другое, появились в нашей стране благодаря энтузиазму и усердию Петра I. В допетровскую эпоху их в России просто не существовало. Известно, правда, что при царе Алексее Михайловиче в Оружейной палате Московского Кремля хранились разные природные диковины, среди них «раковины веницейские» да «раковины белые морские», «роги» различных животных и тому подобная «рухлядь»[157]. Но эти объекты не были доступны широкой публике, никакого научного значения не имели. Да и не существовало в допетровской Руси знатоков естественной истории, каких уже в XVI в. насчитывалось немало в наиболее просвещенных странах Западной Европы. Раковины и другие подобные им предметы попадали из-за границы в качестве дипломатических подарков русскому монарху или их привозили на продажу иноземные купцы. Но среди коренных московитов едва ли многие задумывались о том, что эти предметы могут стать объектом коллекционирования.

Петр I познакомился с европейскими музеями во время своего первого пребывания за границей, в ходе знаменитого Великого посольства 1697‒1698 гг. Русский самодержец быстро стал «страстным любителем музеев, посещал их во все часы дня и ночи и таскал своих спутников за собой»[158]. В Голландии Петр купил и отправил в Москву, в Аптекарский приказ, небольшое собрание «рыб, птиц и гадов, сохраняемых в склянках». Позднее и сам Петр, и его европейские контрагенты и эмиссары продолжали эти приобретения, заложившие основу первого российского музея — петровской Кунсткамеры. Именно при Петре берет свое начало традиция обмена зоологическими коллекциями с Европой. Фауна нашей страны была в то время почти совершенно неизвестна западным ученым, и они хотели составить представление о животных, обитающих в России. В том числе и о бабочках. Так, Фредерик Рюйш, весьма известный в то время голландский натуралист и анатом, послал в 1701 г. царю ряд предметов из своего частного музея. Сопроводил он их особым наставлением о том, как выкармливать гусениц, выводить бабочек и потом составлять из них коллекцию: «Аще случится впредь таких собрать в ящик и надлежит их кормить свежими листами, на которых они живут. И тако мочно видеть, как они переменяются, по немногие дни повращаются в бабочки. Сию бабочку, аще булавкою проткнешь и укрепишь, дабы она висела, потом ящик засмолить, дабы их никакая гадина не испортила»[159].

Музеи XVIII в. были энциклопедичны и видели свою миссию в том, чтобы отразить в своих собраниях весь окружающий мир — как природный, так и созданный руками человека. Коллекции петровской Кунсткамеры, устроенной по образцу самых лучших западноевропейских музеев, являлись поэтому разнообразными и разноплановыми. В них были красивые тропические раковины и заспиртованные змеи, анатомические препараты и уродливые человеческие эмбрионы, античные медали и каменные бабы, минералы и картины голландских живописцев[160].

Кунсткамера испытала на своем веку немало трудностей. Далеко не все преемники великого императора понимали ее просветительское значение. Первый русский музей знал периоды упадка, когда сильные мира сего о нем почти не заботились. Пережил он и страшный пожар, уничтоживший в декабре 1747 г. значительную часть коллекций. Новая жизнь Кунсткамеры началась в 1830-х гг., когда ее коллекции были разделены на части в соответствии с их происхождением. На этой базе возникло сразу несколько специализированных музеев. Зоологическое собрание Кунсткамеры легло в основу Зоологического музея Императорской Академии наук, основанного в 1832 г. Этот музей и сегодня прекрасно известен петербуржцам и многочисленным туристам. Но теперь он является частью крупного академического учреждения — Зоологического института Российской академии наук, одного из прямых наследников знаменитой петровской Кунсткамеры[161].

Коллекции насекомых во все времена были предметом особой заботы руководства Зоомузея. Однако по объективным причинам их не всегда удавалось содержать в безукоризненном порядке. К сожалению, от коллекции насекомых петровской Кунсткамеры почти ничего не осталось. Когда в 1832 г. был организован Зоологический музей, она «от действия света, насекомых и сырости пришла в полный упадок, так что только самая малая часть ее оказалась пригодной и достойной сохранения»[162]. Эта «малая часть» включала всего лишь около 100 экземпляров различных жуков, все прочее пришлось выбросить.

Насекомые — самый крупный класс животного царства по числу видов. К настоящему моменту их описано более 1 500 000[163], но ни один энтомолог в мире не в состоянии сказать, сколько еще видов предстоит открыть и описать. Разнообразие насекомых поистине поражает воображение, и даже усилий всех энтомологов на свете недостаточно, чтобы полностью его выявить и описать. А что касается Зоологического музея в Санкт-Петербурге, то в течение всего XIX и первой трети XX в. он располагал мизерным числом сотрудников. В 1882 г. штат составлял всего 11 человек (не считая истопников, дворников и другого обслуживающего персонала). В их числе были директор, пять ученых хранителей (должность, соответствующая современному научному сотруднику), четыре препаратора (сейчас бы мы назвали их лаборантами) и один ученик[164]. Энтомологическим отделом заведовали два ученых хранителя. В их обязанности входили определение и каталогизация вновь поступающего материала, публикация научных работ, этикетирование насекомых, защита коллекций от вредителей и т. п. Сил двух человек, даже самых трудолюбивых и знающих, для выполнения этой работы, конечно, недостаточно. Прибавим к этому второй неизменный бич всех государственных музеев — очень скромное финансирование и, как следствие, низкий уровень оплаты труда. Сам директор музея (в 1881 г. им был академик Александр Штраух) признавал, что зарплаты хранителей «при петербургской дороговизне слишком низки даже при самых скромных потребностях» и потому «ученые хранители при первой возможности оставляют Музей ради лучше оплачиваемых должностей»[165]. Если таких должностей не оказывалось, они были вынуждены искать побочный заработок, что также отвлекало их от прямых обязанностей. Эти обстоятельства крайне негативно сказались на состоянии энтомологической коллекции Зоомузея.

Первым хранителем собрания насекомых Зоомузея стал Эдуард Менетрие (Édouard Ménétries, 1802–1861), замечательный путешественник и натуралист, приехавший в Россию из Франции в 1826 г. и проработавший здесь до конца жизни. Вплоть до своей кончины он был единственным заведующим отделом насекомых и, как водится, совмещал научную работу с преподаванием (давал уроки естествознания в различных женских институтах и пансионах Петербурга[166]), чтобы обеспечить себя и свою семью. Столкнувшись с нехваткой времени и рабочих рук, Менетрие нашел оригинальный выход. Он стал приглашать помощников для ухода за коллекцией из числа питерских энтомологов-любителей, в те годы уже довольно многочисленных. Например, чешуекрылыми стал неофициально заведовать Отто Бремер — архитектор и «страстный любитель бабочек», как называет его Штраух[167]. Вокруг Менетрие быстро образовался целый круг добровольных сотрудников — «кто расправлял бабочек, кто писал этикетки, кто накалывал на булавки жуков и т. п.»[168]. В качестве вознаграждения они получали для своих личных коллекций дублетные экземпляры насекомых из фондов Зоомузея. Публика эта была весьма пестрой, разношерстной и не всегда щепетильно относилась к общепринятым правилам научной этики. Проще говоря, некоторые любители перестали видеть границу между коллекцией частной и государственной. Пользуясь снисходительным отношением Менетрие, они хозяйничали в музее как у себя дома, присваивая экземпляры, которые им хотелось иметь в своей коллекции. Усилиями этих «хищников» была разорена богатая коллекция насекомых Восточной Сибири, доставленная Густавом Радде в 1860–1861 гг. Менетрие, уже совершенно больной в те годы, раздал почти все ее экземпляры для определения своим друзьям-энтомологам и даже не удосужился записать, кто из них сколько ящиков с насекомыми взял. В конце концов, сожалел Штраух, «эта превосходная и богатая коллекция оказалась до того испорченной и разграбленной, что при общей ревизии энтомологического отдела в 1862 г. из сбора Радде нашлась едва ли одна треть…»[169]. Только после смерти Менетрие, когда в отделе насекомых в Зоомузее стали работать два хранителя, им удалось восстановить порядок, и прежние безобразия прекратились.

Большая часть добровольных сотрудников Менетрие состояли членами Императорского Русского энтомологического общества (РЭО), основанного в 1859 г. энтузиастами-энтомологами. Это был второй по значимости после Зоомузея центр науки о насекомых в империи, пример частной, а не государственной инициативы по изучению животного мира обширной страны. Хотя обществу покровительствовала царствующая фамилия[170], в основном оно существовало на членские взносы. Небольшую субсидию получало от Министерства народного просвещения. Кроме того, РЭО взаимодействовало с Министерством земледелия, которое выделило для него небольшое помещение в своем здании. Интерес этого министерства объяснялся тем, что члены общества занимались вопросами прикладной энтомологии. Они давали консультации по борьбе с вредными насекомыми и даже выезжали в разные районы страны, изучая на местах очаги распространения саранчи, непарного шелкопряда, озимой совки и прочих врагов сельского и лесного хозяйства[171].

Но не эта практически полезная деятельность была основной целью существования общества. Исходно оно создавалось как своего рода клуб по интересам, в первую очередь служивший площадкой для общения любителей энтомологии самого разного чина и звания — от мелких чиновников до вельмож и даже монарших особ. У общества были своя библиотека, собственная коллекция насекомых, имелись небольшие средства для печатания научных трудов и организации энтомологических экспедиций. Одним из излюбленных видов активности членов РЭО, проживавших в столице, были традиционные загородные экскурсии для совместной охоты за насекомыми, бесед и вообще приятного времяпрепровождения. Владимир Набоков описал их в романе «Дар»:

Члены РЭО жили в самых разных городах и весях великой империи. Среди провинциальных энтомологов-любителей преобладали скромные натуралисты, лишенные больших финансовых средств и научных амбиций. Вдали от крупных городов, с их музеями и богатыми библиотеками, они не могли писать объемные и фундаментальные энтомологические трактаты. Чаще всего им приходилось ограничиться изучением фауны насекомых ближайших окрестностей своего населенного пункта. Иногда на целый уезд или даже губернию был всего один такой чудак, какой-нибудь земский врач или учитель гимназии. И каким же одиноким, наверное, чувствовал себя этот энтузиаст в окружении людей, которым совершенно чуждо и неинтересно его увлечение! Мы можем составить себе представление о жизни рядового натуралиста-любителя из провинции на примере Леонида Круликовского (1864–1920), увлекавшегося не только энтомологией, но и малакологией (наукой о моллюсках). Он получил профессиональное образование в Казанском университете и даже начал научную карьеру в Зоологическом музее в Петербурге, но по семейным обстоятельствам был вынужден оставить столицу и скитаться по уездным городам, зарабатывая на жизнь в должности чиновника средней руки. Только за год до смерти ему удалось вернуться в профессиональную науку (он стал сотрудником Зоологического музея Украинской академии наук в Киеве). Круликовский переписывался с Андреем Семеновым-Тян-Шанским, видным русским энтомологом, специалистом по жукам, и его письма к благополучному столичному коллеге полны жалоб на неудовлетворенность своим положением и неприятности унылой чиновной службы. Собственной коллекцией он мог заниматься лишь в немногие свободные часы, страдал от отсутствия необходимой для исследований литературы и общения с единомышленниками[173]. В одной из опубликованных статей Круликовского находим такой крик души: «…трудно работать в каком-нибудь Богом забытом Малмыже, где нельзя достать ни книг, ни коллекций, кроме собственных, и где натуралист-любитель изображает из себя Робинзона на необитаемом острове!»[174]

Большинство членов РЭО, проживавших в Петербурге, находились в более благоприятных обстоятельствах. Они имели широкий круг общения, в их распоряжении были библиотеки и музейные коллекции. Да и личные финансовые возможности, судя по социальному составу общества, у большинства столичных членов РЭО превосходили таковые провинциалов. Но ни РЭО, ни даже государственный Зоологический музей не могли и мечтать о суммах, находившихся в распоряжении великого князя (напомним, его ежегодный личный бюджет превышал 200 000 рублей). Частный лепидоптерологический музей Николая Михайловича не страдал ни от нехватки рабочих рук, ни от тесноты помещений. За порядком в нем следили серьезные и ответственные люди, так что с коллекцией не могло случиться ничего, напоминающего печальную судьбу коллекции насекомых Радде. При этом, поскольку и сам великий князь, и все его помощники были членами РЭО, никакой «китайской стены» или конкуренции между этими учреждениями не было. Они, если так можно выразиться, занимали разные экологические ниши. Созданный Николаем Михайловичем коллектив лепидоптерологов представлял собой нечто среднее между государственным музеем и частным ученым обществом и был уникальным. Одновременно — и коллекция, имеющая большое научное значение, и клуб для приятного общения единомышленников. А еще — своего рода центр притяжения, куда с разных концов света «стекались» (по выражению Сергея Алфераки[175]) всевозможные бабочки: ночные и дневные, большие и малые, разноцветные тропические гиганты и скромно окрашенные обитатели средней полосы России. Были там парусники, волнянки, голубянки, бражники, пяденицы, медведицы, сатиры, данаиды и множество прочих!

Зародившись вначале как коллекция чешуекрылых Кавказа, частный музей великого князя стал пристанищем бабочек со всех концов света, хотя его наиболее ценную для науки часть составляли насекомые, собранные в азиатских пределах Российской империи и в странах, прилегающих к ней с юга. Дубовые шкафы с выдвижными стеклянными ящиками заполнялись бабочками, пойманными в Персии, Восточном и Западном Туркестане, Монголии, Корее — местностях, тогда еще совсем экзотичных и мало известных энтомологам.

Вскоре после переезда в столицу, в ноябре 1881 г., Николай Михайлович принял предложение РЭО стать его почетным президентом и занимал этот пост до весны 1917 г., то есть до тех пор, пока общество оставалось «императорским». Великий князь оказывал не только моральную, но и существенную материальную поддержку РЭО, участвуя в финансировании организуемых им экспедиций[176].

У Николая Михайловича все было в порядке не только с финансами, но и с желанием всемерно увеличивать свою коллекцию. Рядом с ним находились два помощника, ставшие, говоря по-современному, штатными сотрудниками его великокняжеского двора. Гуго Кристоф занял должность хранителя коллекции, а Сиверс — личного секретаря и управляющего делами Николая Михайловича. Правда, учреждение этой, последней, должности стало возможным только весной 1884 г., по достижении великим князем 25-летнего возраста. В связи с этим Михаил Николаевич обратился к министру Императорского двора и уделов графу И. И. Воронцову-Дашкову с просьбой освободить генерал-адъютанта Корсакова от обязанностей попечителя Николая Михайловича[177]. Теперь молодой великий князь мог считать себя полностью взрослым, совершенно дееспособным человеком и имел право распоряжаться своими финансами без оглядки на чье-либо мнение. Вместе с тем, «признавая необходимость» иметь при Николае Михайловиче «особое лицо для управления делами», его отец ходатайствовал об учреждении особой должности «VI класса с званием секретаря и управляющего делами». Он просил назначить на нее Густава Сиверса, «с распространением на него служебных прав и преимуществ, коими пользуется секретарь, определенный штатом его Двора <…>, высочайше утвержденным 16 августа 1857 г.»[178]. Поэтому первые три года после переезда в Петербург Сиверс, де-факто являясь помощником Николая Михайловича, де-юре состоял «письмоводителем Штальмейстерской части Двора <…> великого князя Михаила Николаевича», а позже — библиотекарем.

Публикация собственных научных трудов в профессиональном энтомологическом журнале показала, что первоначально чисто коллекторское увлечение Николая Михайловича переросло в глубокий исследовательский интерес, который ему, конечно, хотелось реализовывать. Но «не все могут короли»! На пути встало очередное серьезное препятствие — необходимость получить высшее военное образование, причем не по собственному выбору и желанию. «По выдержании приемного экзамена» Николай Михайлович был зачислен в октябре 1882 г. в Николаевскую академию Генерального штаба. В своих «Воспоминаниях» Александр Михайлович пишет, что брат поступил в академию и окончил ее с отличием, только «чтобы доставить <…> удовольствие» матери, мечтавшей о его блестящей карьере[179].

Наступила пора серьезной учебы, в которой голубая кровь и принадлежность к императорской фамилии не давали великому князю ни поблажек, ни привилегий. Учился Николай Михайлович добросовестно. Но прохождение курса высших военных наук, судя по свидетельствам многих современников, не приносило ему большого удовлетворения. Сожаление о невозможности из-за учебы серьезно заниматься энтомологией и другими интересными вещами ясно читается в письмах Николая Михайловича к Григорию Грумм-Гржимайло, c которым в тот момент он был в тесных доверительных отношениях.

Чего стоит одно только его немного ироническое «эта академия»!

Бабочки владели мыслями великого князя даже в часы великосветских и деловых бесед. Александр Половцов, только что назначенный на должность государственного секретаря (то есть главы канцелярии Государственного совета, председателем которого стал великий князь Михаил Николаевич), отметил 2 января 1883 г. в своем дневнике:

Драгоценное свидетельство. Запись сделана по свежей памяти, рукой опытного государственного чиновника, профессия которого исключает небрежное отношение к числам. Вероятнее всего, названное число (25 000 экземпляров) достоверно. Мы знаем, что в 1900 г., когда великий князь подарил свою коллекцию Зоологическому музею Императорской Академии наук, в ней числилось около 110 000 экземпляров чешуекрылых. Это делало ее одной из крупнейших частных коллекций насекомых не только в российском, но и мировом масштабе[182]. Значит, за неполных 20 лет Николай Михайлович смог увеличить свое собрание бабочек более чем в четыре раза!

Безусловно, он не смог бы добиться такого успеха, не увеличив штат своих помощников. Но таковых еще требовалось отыскать. Причем они должны были быть не только знающими и опытными энтомологами, но и, самое главное, такими же энтузиастами своего дела, как и сам великий князь. В течение двух лет Николай Михайлович подыскивал себе сотрудников, и в конечном итоге ему удалось создать своего рода частную научную лабораторию — то, что мы будем называть его энтомологическим кружком. Впрочем, так его именовали и сами члены этого сообщества.

Первоначально кружок состоял из прежних сотрудников великого князя (Кристоф, Сиверс), приехавших вместе с ним с Кавказа. В 1883 г. к ним присоединился еще один знаток бабочек — германский подданный Альфред Отто Герц (в России его звали Отто Федорович). Выходец из довольно скромной семьи, он не смог получить университетского образования, но прошел выучку в Дрездене, в фирме Отто Штаудингера, занимавшейся поставкой насекомых для любительских коллекций (см. Главу 1). Проработав у Штаудингера около 10 лет, Герц перебрался в Россию, где оказался очень полезен великому князю, на службу к которому поступил 1 октября 1883 г.[183] Поскольку Николай Михайлович поддерживал тесные контакты с дрезденской фирмой, вероятно, он знал о высоких профессиональных качествах Герца и «переманил» его к себе в хранители коллекции. Вероятно, не прогадал и Штаудингер, так как с помощью своего бывшего сотрудника он мог получать материалы по чешуекрылым из почти не обследованных тогда азиатских стран. Как предполагает хабаровский исследователь Е. В. Новомодный, Штаудингеру и Николаю Михайловичу «понадобился надежный помощник для Г. Христофа, который в силу своего возраста в одиночку уже не справлялся с обработкой поступающих от путешественников новых материалов»[184]. А ведь нужно было еще ездить в экспедиции за бабочками по России и за границу!

Отто Герц публиковал очень мало научных трудов, но зато был безукоризненным препаратором, а главное — смелым и неутомимым путешественником. Николай Михайлович сделал его главным «охотником за бабочками» для своей коллекции. География экспедиций, совершенных Герцем на средства своего патрона, впечатляет. 1884 и 1885 гг. — Китай, Корея, Япония, остров Хайнань и Сиам; 1887 г. — Северная Персия; 1888–1890 гг. — Якутия, побережье Охотского моря, Камчатка и Командорские острова (возвращался в Петербург через Америку); 1892 г. — Бухара и долина Зеравшана; 1894 г. — Копетдаг и Северо-Восточная Персия; 1896 г. — Юго-Западное Закавказье вплоть до турецкой границы, 1897 г. — Закавказье и Финляндия. Бабочек, которых он привозил, изучали и описывали другие, более «оседлые» члены кружка.

Особенно трудным стало его путешествие по северу Сибири, продолжавшееся с 1888 по 1890 г. Герц стал едва ли не первым энтомологом, занявшимся «на месте» описанием фауны бабочек севера Восточной Сибири и северо-востока Азии. Эта фауна оказалась бедна видами, но зато почти неизвестна ученым, так что Герц испытал все чувства, свойственные первопроходцу, заполняющему еще одно «белое пятно» на карте. О том, что это были за путешествия и в каких обстоятельствах приходилось ему добывать бабочек для великого князя, лучше всего расскажет он сам. Вот несколько выдержек из опубликованных Герцем отчетов:

Е. В. Новомодный, опубликовавший эти отрывки в русском переводе, пишет, что «самым тяжелым был путь от Ямска до Гижигинска, проходивший берегом Охотского моря: [Герцу] с проводниками пришлось пережить в дороге страшную пургу, длившуюся непрерывно девятнадцать суток! Довелось спать, зарывшись в снег, есть падаль; многие километры лезть по скалам над морем, так как шторм оторвал припайный лед. Вряд ли кто-то еще ради одной энтомологии преодолевал такие лишения!»[186]. После таких испытаний Отто Герц мог смело считать себя опытным и закаленным полярным путешественником.

В 1883 г. Николай Михайлович завязал переписку с Сергеем Николаевичем Алфераки (подробнее о нем — в отдельном «Портрете»), натуралистом и путешественником из Таганрога. Он происходил из состоятельной семьи, не нуждался в деньгах и мог выбрать себе занятие по собственному интересу. Этим интересом стало для Алфераки изучение живой природы. Сам себя он называл «натуралистом-охотником»[187]. Из всех групп животного мира его больше всего привлекали чешуекрылые и птицы. Бабочки и охота были для него такими же страстными увлечениями, как и для Николая Михайловича. Алфераки два года проучился в Московском университете, а затем, как и Герц, изучал лепидоптерологию у Отто Штаудингера и был детально знаком с его знаменитой коллекцией.

Среди русских биологов Алфераки был известен и как исследователь Центральной Азии. В свое время он мечтал присоединиться к одной из экспедиций Н. М. Пржевальского и даже лично приехал в Петербург для переговоров с путешественником. Пржевальский, как известно, не приветствовал участие штатских в своих экспедиционных отрядах и взять с собой Алфераки отказался. Но при этом посоветовал ему самостоятельно отправиться в Кульджу (Западный Китай) и помог разработать маршрут. Сергей Николаевич совершил это небезопасное путешествие в 1879 г. и привез оттуда немалое число редких и малоизвестных бабочек (не считая других животных).

К 1883 г. Алфераки уже автор нескольких научных трудов, опубликованных в изданиях РЭО. Они посвящены фауне бабочек окрестностей его родного Таганрога, а также Северного Кавказа и Восточного Туркестана (Кульджи). Великий князь был, конечно, знаком с этими статьями и однажды направил Алфераки письмо «с лестными отзывами» о его научных трудах и предложением «вступить <…> в обмен бабочками». В ответ Сергей Николаевич послал своему августейшему корреспонденту все имевшиеся у него дублетные экземпляры из Кульджи. Через некоторое время (осенью 1885 — весной 1886 г.) великий князь пригласил Алфераки приехать в столицу «на совещание по поводу дальнейшей программы» издания сборника лепидоптерологических трудов («Мемуаров», рассказ о которых далее). С этого времени началось их тесное взаимодействие, а в 1887 г. Николай Михайлович предложил Алфераки переехать в Петербург и стать его постоянным сотрудником. Алфераки предстояло курировать издание «Мемуаров» и стать хранителем весьма разросшейся великокняжеской коллекции «наравне с Христофом»[188].

В отличие от Герца и Грумм-Гржимайло (о нем мы тоже расскажем далее), Алфераки уже не предпринимал самостоятельных путешествий в дальние страны. Но он оказался для великого князя не менее ценным сотрудником, так как обрабатывал и описывал многочисленные поступления свежего материала, а также установил в коллекции новый порядок хранения бабочек. Исходно в собрании Николая Михайловича кавказские виды размещались в шкафах отдельно от остальных евроазиатских, а также от «экзотических». Алфераки, хотя и не сразу, и не без труда, убедил своего патрона слить все части собрания воедино и не разделять бабочек по географическому принципу. К 1896 г. коллекция была приведена, по его мнению, в «сносный порядок», то есть в ней «можно было все легко отыскать. Определения были почти все верны, и главнейшая работа по коллекции могла вестись уже на прочно установленном фундаменте». Единственное, о чем сожалел Алфераки, — это то, что он не успел за время своего «хозяйничанья коллекцией» составить ее подробный каталог.

Еще одним членом энтомологического кружка Николая Михайловича стал его ровесник Григорий Ефимович Грумм-Гржимайло (1860–1936). Мы специально выделили историю его отношений с великим князем, нарушив хронологию нашего рассказа. И этому есть причины. Во-первых, известность Грумм-Гржимайло шагнула намного дальше дворца на набережной Невы и далеко за пределы лепидоптерологии. А во-вторых, в силу своего характера и научных интересов он держался несколько особняком среди своих товарищей по кружку. Человек очень работоспособный, энергичный и честолюбивый, Грумм-Гржимайло был талантлив и многогранен. Цену себе он отлично знал и умел отстаивать свою точку зрения в общении и с великим князем, и с академиками.

Подробнее о жизни Грумм-Гржимайло мы расскажем дальше, в «Портрете», ему посвященном. Пока же дадим лишь самую короткую справку о том, что он успел сделать для науки, находясь под покровительством Николая Михайловича.

Николай Михайлович познакомился с ним так же, как и с Алфераки, в 1883 г. В то время Грумм-Гржимайло оканчивал Санкт-Петербургский университет и готовился получить диплом кандидата естественных наук. Еще студентом он начал самостоятельные энтомологические исследования и собирал бабочек в Крыму, Бессарабии и на Волге. Его первый печатный труд появился в 1881 г. в «Трудах Русского энтомологического общества» и был посвящен бабочкам Крыма. На статью начинающего ученого обратил внимание великий князь Николай Михайлович. Он предложил Грумм-Гржимайло совершить экспедицию за бабочками на Памир — в горную страну, плохо известную тогда даже профессиональным географам, а про лепидоптерологов и говорить нечего. Какие виды чешуекрылых населяют «крышу мира» (как иногда называют Памир, оспаривающий этот титул у другой горной системы, Гималаев), о том не мог бы сказать в точности даже Штаудингер. Этот регион долгое время оставался причиной территориальных споров между Россией и Китаем, путешествия по нему с научными целями были трудны и небезопасны[189]. Чего же еще желать молодому и амбициозному студенту? Наверняка у него кружилась голова при мысли о великих открытиях, которые он мог бы сделать в Центральной Азии!

Это предложение оказалось судьбоносным для «Грумма» (как мы, авторы этой книги, несколько фамильярно называем его между собой). В 1883 г. он был мало кому известным лепидоптерологом и, отправляясь в свою первую дальнюю поездку за бабочками, едва ли подозревал, какая блестящая будущность его ожидает.

C 1884 по 1887 г. Грумм-Гржимайло совершил четыре Памирские экспедиции. Три из них состоялись, по его признанию, «только благодаря материальной и нравственной поддержке» великого князя Николая Михайловича[190], средства на четвертую дал граф С. Д. Шереметев, крестный отец Григория Ефимовича[191]. В письме к графу он так объяснил, почему обратился за средствами к нему, а не к великому князю: «Из года в год три раза снабжал он меня денежными пособиями, а ныне взял еще на себя и все расходы по изданию некоторой части моих специальных работ. Я не имею духа обратиться к нему за новой субсидией»[192].

За четыре года странствий по Памиру Грумм-Гржимайло обследовал северные склоны этой горной страны, Алайский хребет, бассейн реки Муксу, озеро Каракуль в северо-восточной части Памира. Также он побывал в полустепных бекствах большей части Бухарского ханства и в южных частях западных разветвлений Тянь-Шаня (так называемый Внутренний Тянь-Шань). Цикл памирских путешествий завершился обследованием в 1887 г. части Памира, лежащей к востоку от горного узла Сельтау. Намеченный на 1887 г. маршрут не удалось реализовать полностью из-за сложных погодных условий. Как отмечал сам путешественник, значительную часть этих местностей никогда еще не посещали энтомологи[193].

Николай Михайлович мог быть доволен не только значением этих экспедиций для географической науки, но и лепидоптерологической добычей. Сборы первой поездки Грумм-Гржимайло на Памир составили более 12 000 экземпляров бабочек, относящихся к 146 видам. Причем, как выяснилось позже, 30 из них были новыми для науки. Вторая поездка оказалась еще более успешной: более 20 000 собранных насекомых, в основном чешуекрылые[194]. По договоренности с Николаем Михайловичем значительная часть собранных Грумм-Гржимайло бабочек поступала в великокняжескую коллекцию.

В литературных и интернет-источниках можно встретить утверждение, что путешественник был обязан отдавать своему покровителю все собранные экземпляры[195]. Это неверно. Грумм-Гржимайло старался брать как можно больше особей одного и того же вида (зоологи называют такие сборы выборками, или сериями), поскольку великий князь разрешал ему оставлять для себя некоторое число экземпляров сверх по-джентльменски оговоренной нормы. В письме, датируемом осенью 1885 г., Николай Михайлович писал Грумм-Гржимайло по поводу одного из центральноазиатских видов рода Аполлон: «…прошу Вас отнюдь мне не посылать более 60 экземпляров, а остальными прошу Вас располагать, как Вы пожелаете». В другой записке, написанной примерно в тот же период, читаем: «Все виды, которые только Вам из моих дублетов понравятся, всегда будут в Вашем распоряжении. Мне лично, напротив того, доставляет всегда удовольствие, когда я могу поделиться с Вами хорошими видами, которые попадут в руки знатока и горячего любителя чешуекрылых»[196]. Поэтому циркулирующие до сих пор в среде энтомологов слухи, что Николай Михайлович и Григорий Ефимович в итоге рассорились, не сойдясь в вопросе «дележа» добытых в экспедициях бабочек, едва ли достоверны. Дыма без огня, конечно, не бывает, и между Грумм-Гржимайло и его патроном действительно возникали трения. Но причиной их были совсем не низменно-меркантильные соображения; об этом мы поговорим позже.

Для Грумм-Гржимайло наличие собственной доли в сборах имело важное практическое значение. Он мог обменивать эти экземпляры на другие, нужные ему для пополнения личной коллекции, а то и просто продавать, что считалось у тогдашних натуралистов вполне допустимым способом заработка. Изучение прейскурантов немецких фирм конца XIX в., специализировавшихся на торговле насекомыми, наглядно подтверждает этот факт. Некоторые из открытых Грумм-Гржимайло видов очень быстро, в течение двух-трех лет после их научного описания, становились доступными для западных коллекционеров. Например, в ноябре 1887 г. фирма Бернерта в Лейпциге предлагала своим клиентам самца Colias romanovi (желтушка Романова, описанная в 1885 г.) за высокую цену — 1200 пфеннигов. В январе 1889 г. магазин Эмиля Функе в Дрездене выставил на продажу экземпляр еще одного вида, названного в честь великого князя Parnassius romanovi. Его научное описание появилось в статье Г. Е. Грумм-Гржимайло в 1888 г.[197] И это далеко не единичные случаи такого рода. Поскольку многие открытые Грумм-Гржимайло бабочки собраны в местах, где до него энтомологи не бывали, следует предположить, что именно его коллекция и послужила источником этих экземпляров. Едва ли продажей памирских бабочек стал бы промышлять великий князь, охотно делившийся ими с тем же Штаудингером, но исключительно в виде подарка (или, возможно, в обмен на другие виды).

Ситуацию тех лет хорошо описал в 1886 г. английский энтомолог Г. Элвес: «…отчасти благодаря многочисленным научным исследованиям, которые проводились в русской Азии в последние годы, а отчасти из-за того, что высокая стоимость этих бабочек поощряла усилия профессиональных коллекционеров в отдаленных частях Туркестана, столь большое число их экземпляров попало в Европу за последние пять или шесть лет»[198].

Но что особенно значимо, Грумм-Гржимайло даже в самых первых своих путешествиях не был только коллекционером бабочек. В экспедициях он собирал сведения о физической географии и народностях посещенных им мест и кроме насекомых увлеченно коллекционировал зверей, птиц и рыб. Николай Михайлович, оплачивавший большую часть расходов из собственного кармана, был человеком просвещенным, важность полного описания малоизученных стран прекрасно понимал и нисколько этому не препятствовал. Постепенно лепидоптерологические поездки на Памир превратились в по-настоящему комплексные экспедиции. И чем дальше, тем больше Грумм-Гржимайло увлекался самыми разными предметами, в том числе и далекими от его основной специальности: историей, этнографией, даже лингвистикой и фольклором. Вопросы физической географии его тоже интересовали, что вполне совпадало с объективными государственными нуждами — нанесением на карту и обследованием вновь вошедших в состав империи стран.

Самым большим достижением Григория Ефимовича как путешественника стала его Центральноазиатская экспедиция 1889–1890 гг., которую он совершил вместе с братом, М. Е. Грум-Гржимайло^{1}. Экспедиция была организована ИРГО. Некоторые средства на нее добыл сам Грумм-Гржимайло, продав часть своей коллекции бабочек. Небольшую сумму выделил Зоологический музей. Но самым щедрым благотворителем оказался Николай Михайлович. Он предоставил из своих средств 6000 рублей — больше половины всей суммы (10 000 рублей), собранной на экспедицию. В письме к путешественнику он написал, что сделал это «с большим удовольствием»[199].

Братья Грум-Гржимайло обследовали обширные области Западного Китая, относящиеся в основном к современному Синьцзян-Уйгурскому автономному району КНР. Полный отчет об экспедиции, озаглавленный «Описание путешествия в Западный Китай», составил три тома с многочисленными иллюстрациями, фотографиями, картами и другими приложениями; они были опубликованы в 1896, 1899 и 1907 гг. Первый том Григорий Ефимович «с чувством беспредельной признательности» посвятил великому князю Николаю Михайловичу, благодаря которому в 1884 г. началась его исследовательская деятельность в Центральной Азии. Когда книгу переиздали в 1948 г., это посвящение (как и другие упоминания об участии великого князя в организации путешествия) из текста было выброшено, как будто ничего подобного в истории не происходило.

Братья Грум-Гржимайло не только собрали в Западном Китае обширные зоологические коллекции, включая 35 000 насекомых (великий князь опять мог быть доволен хорошей отдачей от вложенных им средств). Они также совершили несколько значительных географических открытий, отмеченных наградами РГО и ряда зарубежных географических обществ и академий.

Так, спустя меньше 10 лет со дня знакомства с великим князем, Грумм-Гржимайло стал широко известным путешественником и географом. Но он не собирался почивать на лаврах и подумывал уже о том, чтобы вторгнуться в совсем далекую от него область — историю и историческую географию. В начале 1890-х гг. «Грумм» был в одном шаге от того, чтобы резко переменить свою научную специальность. А отправной точкой стал непрактичный, чудаческий интерес к эфемерным, хрупким «летающим цветам»… Но об этом чуть позже, в отдельном очерке о Григории Ефимовиче.

Вот такие неординарные люди составляли научный кружок Николая Михайловича, были его ближайшими сотрудниками. Участвовали в кружке и другие знатоки бабочек, которых можно назвать его «внештатными» членами. Всего в сферу лепидоптерологического влияния великого князя было вовлечено около десятка специалистов — в то время энтомологов первого ранга, известных как в России, так и за ее пределами.

В 1885 г. наш герой окончил Академию Генерального штаба и был зачислен в Кавалергардский Ее Величества Императрицы Марии Федоровны полк. В нем он служил, как пишет его брат Александр Михайлович, «только вследствие его дружеских отношений с императрицей Марией Федоровной <…> Он был настолько выше в смысле умственного развития своих товарищей однополчан, что это лишало его всякого удовольствия в общении с ними»[200]. Интерес и удовольствие доставляло Николаю Михайловичу общение с членами своего энтомологического кружка.

В истории великокняжеского энтомологического кружка есть одна тема, которую, по правде говоря, нам хотелось бы обойти стороной. Это вопрос о роли и влиянии «немцев» в российском научном сообществе XIX в. Вокруг данного сюжета наверчено много эмоций, стереотипов, а то и откровенной конспирологии, но совсем игнорировать его в нашем рассказе нельзя. В «Портрете» Густава Радде мы уже писали, что пресловутый «национальный вопрос» весьма негативно влиял на его жизнь и научную карьеру.

Толки вокруг «немцев» (а зачастую, особенно на бытовом уровне, немцами обобщенно называли представителей других европейских наций) периодически возникали в жизни великокняжеского кружка. И совсем не потому, что большинство его участников (Герц, Кристоф, Сиверс) принадлежали по рождению к этому народу. Собственно, и в жилах большинства членов династии Романовых содержание немецкой «крови» было очень высоким — русские монархи традиционно брали себе невест из многочисленных царствующих домов некогда раздробленной Германии.

Питательную среду для эмоциональных споров о «немцах» создавала прежде всего многосложная история государства Российского и отечественной науки. В нашем случае добавлялся еще и частный объективный факт: законодательницей мод в европейской лепидоптерологии в рассматриваемый период была Германия — в первую очередь в лице не раз упоминавшегося нами герра Штаудингера.

Вспомним общеизвестное. Для того чтобы «перелицевать» Россию на чужеземный манер, Петру Великому пришлось привлечь немало иноземных специалистов — администраторов, военных, ученых, — многие из которых были выходцами из Германии. Европейское платье, бритье бород, пристрастие к табаку и кофе, музеи и публичные библиотеки, не говоря уже о самой Академии наук, были импортированы Петром с Запада. Засилье «немцев» (впрочем, не всегда природных германцев, но и голландцев, шведов, датчан) в разных сферах жизни задевало национальное чувство многих коренных русаков и даже казалось им несправедливым.

Так были посеяны семена недоверия и подозрительности, которые и современники, и потомки часто изображали как непримиримую вражду «русской» и «немецкой» партий в тех или иных государственных структурах или на бытовом уровне. Например, в первом составе Петербургской академии наук «немцы» составляли абсолютное большинство, занимая, естественно, все руководящие должности. Понятно, что это вызывало протест, сначала глухой и бессильный, потом, когда среди коренных русских появились свои профессора и академики, открытый и резкий. Противопоставлением русских и немцев, причем не всегда безоговорочно в пользу «наших», полна и классическая русская литература. Обломов и Штольц у И. Гончарова («Обломов»), Лаевский и фон Корен у А. Чехова («Дуэль»), народный умелец Левша и иноземные «немцы» у Н. Лескова. Так, у Чехова в «Трех сестрах» барон Тузенбах извиняющимся тоном бормочет, что хоть фамилия у него немецкая, но он, честное слово, русский («…по-немецки даже не говорю. Отец у меня православный…»). И мы понимаем, что перед нами один из тех, кого также напрямую затронул «национальный вопрос». Тузенбах — персонаж литературный, вымышленный. Но возник его образ не на пустом месте. Даже главный герой нашей книги, великий князь Николай Михайлович, был вынужден порой оправдываться. Он писал: «…у меня <…> течет немецкая кровь, но ее охлаждение и полнейшее притупление шло с самой моей колыбели»[201].

Однако современный американский историк Александр Вучинич, один из тех ученых, что признают существование в Академии наук «русской» и «немецкой» партий, склонен считать, что их борьбу не стоит преувеличивать. По его мнению, в основании этой борьбы лежали не национальные, а социальные мотивы. В известной степени это был конфликт между верхушкой Академии наук и представителями ее «нижнего» состава, которым казалось, что их оттесняют от продвижения вверх по академической иерархии. Борьба «русских» и «немцев» стала лишь фоном для непрерывных стычек между отдельными учеными по разным поводам — от личной неприязни до разногласий по вопросам управления академией. Внутри академии соперничавшие между собой неформальные группы складывались далеко не всегда по национальному принципу[202]. Но это взгляд из «прекрасного далека», взгляд историка XX в. А в описываемые им столетия образованная публика, следя за академическими дебатами и интригами, не забывала выяснить, кто из противоборствующих сторон «наш», а кто «не наш», и соответствующим образом раздавала свои симпатии. Так что, если объективно непримиримого конфликта между «русской» и «немецкой» партиями, возможно, и не было, то в субъективном восприятии он все-таки существовал как удобная и простая модель для объяснения происходящих событий.

Может показаться, что в дружном кружке великого князя, куда входили и русские, и немцы, и обрусевшие потомки греков (Алфераки) и польской шляхты (Грумм-Гржимайло), никаких недоразумений на национальной почве не могло быть. Его участников объединяла страсть к лепидоптерологии, они делали общее дело и активно сотрудничали с зарубежными коллегами (немцами, французами, датчанами и другими) и многим были обязаны им.

Что касается науки о чешуекрылых, несомненно, первенствующее место здесь занимали немецкие исследователи. Если Николая Михайловича мы можем назвать «генералом от лепидоптерологии», то Отто Штаудингер вполне заслуживает маршальского звания, причем во всеевропейском масштабе. По словам Алфераки, к нему «со всех сторон стекались посылки с бабочками, точно железные опилки на огромный магнит, каким Штаудингер в действительности и был по отношению бабочек <…> он был центральным светилом в лепидоптерологии, вокруг которого, хотя, может быть, и невольно, помимо желания, кружились в виде планет почти все лепидоптерологи третьей четверти прошлого столетия»[203]. Являясь успешным коммерсантом, Штаудингер не перестал быть ученым и до конца дней прилежно занимался описанием все новых и новых видов бабочек. Поступающие к нему сборы сначала подвергались тщательному изучению, и все, «заслуживающее внимания, оседало в его огромной фундаментальной коллекции и описывалось в многочисленных публикациях»[204].

Дрезденский энтомолог был тесно связан с Россией. В 1866 г. он вступил в члены РЭО и помещал свои статьи в журнале этого общества. Штаудингер часто давал советы и консультации своим русским коллегам, о чем свидетельствуют благодарности в их научных работах[205]. Казалось бы, вот вам пример воплощенного идеала «республики ученых», о каком грезили мыслители XVII–XVIII вв. Сообщество единомышленников, которых не разделяют ни политические, ни культурные барьеры, которые говорят и пишут на одном языке науки (латыни; позже — французском и немецком, а в наши дни — английском). В этой невидимой республике национальная принадлежность ничего не значит и достоинство ученого определяется исключительно его умом, талантом и трудолюбием.

Не оттого ли нас так прельщают идеалы и утопии, что они почти никогда не становятся реальностью? Науку (любую, в том числе науку о бабочках) делают обычные живые люди со своими недостатками, страстями и комплексами. Ученые редко бывают воплощением беспристрастных жрецов Храма Науки, которых интересует истина, и только истина. Они не меньше простых смертных нуждаются в похвале, уважении, иногда восхищении. Ученые конкурируют между собой, и в энтомологии это может стать своего рода спортом: кто опишет больше новых видов, кому раньше других удастся попасть в места, где еще не ступала нога энтомолога. Вот почему мотивы соперничества, даже ревности, замешанной на национальном чувстве, так заметны при чтении писем Николая Михайловича к Грумм-Гржимайло, которые хранятся в архиве РГО.

Ответные письма путешественника нам неизвестны. Они или безвозвратно утеряны, или еще не выявлены исследователями в архивах. Но даже из писем Николая Михайловича можно составить вполне ясное представление о страхах, владевших его адресатом в связи с острым вопросом межнациональной конкуренции в науке.

Григорий Ефимович был не только честолюбив, но и мнителен. Судя по письмам, он часто подозревал, что коллеги, немецкие участники кружка, его недооценивают или даже строят против него козни. Это усугублялось тем, что в длительных экспедициях в Центральной Азии Грумм-Гржимайло был оторван от петербургского круга знакомых, регулярной переписки, вообще от европейской цивилизации. В такой обстановке его подозрения разрастались до невероятных размеров. Николаю Михайловичу не раз приходилось его разубеждать, доказывая, что опасения напрасны:

Подозрительность «Грумма» распространялась и на зарубежных «немцев». Она готова была выплеснуться в виде полемически заостренных выпадов в печати. И опять Николай Михайлович терпеливо остужает пыл Григория Ефимовича:

Слова Грумм-Гржимайло по поводу немцев-«хищников» были вызваны опасением, что, пока он путешествует по Памиру, собранные им и отосланные в Петербург бабочки окажутся у Штаудингера, который опишет их как новые виды, присвоив себе приоритет первооткрывателя. Великий князь полагал, что это маловероятно:

В общем, все так и произошло. Грумм-Гржимайло описал немалое число новых бабочек, открытых им на Памире, и его первенство в этом вопросе никем и никогда не оспаривалось. Всю эту историю с «немцами» можно было бы отнести на счет личной мнительности «Грумма», если бы подобные опасения не высказывал и Сергей Алфераки. Он вспоминал, что торопился с обработкой поступавших из экспедиций бабочек, «чтобы удержать за нами, русскими, приоритет в описании этих форм, так как, поняв богатство Средней Азии в лепидоптерологическом отношении, ее стали в большом числе посещать немецкие коллекторы, собиравшие бабочек для разных торговых фирм, в том числе и для Штаудингера <…> и если бы мы не действовали с описанием так стремительно, то немцы, несомненно, отняли бы у нас массу новинок»[209].

Но, в общем, конкуренция в науке — дело полезное как внутри страны, так и в глобальном масштабе. Она побуждает ученых углублять проводимые исследования, осваивать новые методы, а также писать и публиковать научные работы, информирующие коллег и широкий круг читателей о достигнутых результатах. О печатании научных трудов своего кружка однажды задумался и великий князь Николай Михайлович.

Конец 1880-х — первая половина 1890-х гг. — время расцвета великокняжеского кружка. Его зенит, его полдень, его акме. После переезда в Петербург в 1887 г. Сергея Алфераки установился «золотой состав» кружка, куда можно причислить не только тех, кто принадлежал к двору великого князя. В его орбиту также были вовлечены петербургские энтомологи, видные члены РЭО Николай Ершов, Карл Фиксен, Федор Кёппен[210]. Из Тифлиса за всем происходящим в столице пристально наблюдал Густав Радде.

Главными направлениями деятельности сотрудников великого князя были коллекторская работа, описание и систематизация поступающего материала и издание сборников лепидоптерологических статей («Мемуаров»). Обязанности распределялись следующим образом: сбором новых экземпляров занимались все участники в летние месяцы во время пребывания на Кавказе, в имении Николая Михайловича в Боржоми (позднее в Ликани). Дальние поездки и экспедиции совершали, как сказано выше, Герц, Грумм-Гржимайло и Кристоф. На Алфераки легла основная нагрузка по определению и описанию бабочек, поступающих из разных источников и частей света в коллекцию великого князя, систематизация нового материала и приведение его в надлежащий вид. Другие члены кружка также занимались идентификацией собранных экземпляров и описанием новых видов и разновидностей, но в значительно меньшей степени. Об этом, в частности, свидетельствует сравнительно небольшое количество их печатных работ. Для них главным делом оставалось коллекционирование. Исключением являлся только Грумм-Гржимайло, который совмещал очень активную экспедиционную деятельность и исследовательскую работу по описанию и анализу собранного материала. Результатом были его фундаментальные публикации о фауне бабочек Памира и других местностей.

Николай Михайлович и сам продолжал активно собирать бабочек, регулярно бывая по делам службы или для отдыха на Кавказе, а также во время своих заграничных поездок. Например, в октябре 1887 г. он сообщает цесаревичу Николаю Александровичу: «Путешествие мое по Испании и на Тенериф <…> продолжалось месяц… Конечно, главное для меня было найти побольше интересных бабочек, что действительно так и оказалось, так что я приобрел много видов, которых еще недоставало моей коллекции»[211]. Под стать ему оказались и его сотрудники, сопровождавшие патрона в заграничных вояжах. В том же 1887 г., во время поездки во Францию, великий князь стал мишенью бойких парижских газетчиков и изливал свое раздражение в письме цесаревичу, не забыв упомянуть и своих спутников-энтомологов:

Число новых видов чешуекрылых, попадавших в Ново-Михайловский дворец, оказалось так велико, что издательских возможностей РЭО было недостаточно для оперативной публикации их описаний. К тому же фауна бабочек таких регионов, как Памир или Восточный Туркестан, заслуживала не небольших статей, а полноценных, объемных книг. Великому князю хотелось, чтобы описания новых видов бабочек, открытых его сотрудниками, издавались на высоком уровне, с качественными цветными иллюстрациями. Редко какой из энтомологических журналов того времени мог позволить себе такую роскошь.

Поэтому в 1883 г. Николай Михайлович задумывает совершенно новый проект в области лепидоптерологии, реализовать который не только единолично, но даже с двумя помощниками было нереально. Речь идет об издании специального многотомного сборника научных монографий и статей, посвященного исключительно бабочкам. В нем Николай Михайлович планировал печатать не только свои сочинения, но и труды других лепидоптерологов, русских и иностранных. Сам он вспоминал, что сначала у него возникла идея публиковать статьи только по чешуекрылым Кавказа. Но, поскольку его коллекция с каждым годом все значительнее пополнялась бабочками из других местностей, было решено принимать для публикации работы по фауне чешуекрылых других регионов Российской империи и зарубежных стран[213].

Ничего подобного в России, да и в большинстве других европейских стран до того времени не существовало. Издание, получившее французское название «Mémoires sur les Lépidoptères»[214], должно было соответствовать статусу его сиятельного основателя и редактора. Роскошно переплетенное, отпечатанное на бумаге самого безукоризненного качества, снабженное цветными таблицами с изображениями бабочек, оно было призвано стать визитной карточкой великокняжеского кружка, его заявкой на одну из ведущих ролей в европейской науке о чешуекрылых. Естественно, все расходы на печатание томов «Мемуаров» Николай Михайлович покрывал из собственного кармана. На долю его помощников приходилось решение множества организационных вопросов, связанных с реализацией такого амбициозного проекта, а также написание статей.

Основная нагрузка легла на Густава Сиверса, который «взял на себя нелегкую работу по наблюдению за изданием, составление таблиц и вел всю процедуру переговоров с рисовальщиками, литографами и типографиями»[215]. В одном из писем Николай Михайлович сетовал: «Задержка теперь только ради богатой бумаги, которую не так легко найти. Сиверс употребил все усилия, чтобы таковую достать»[216].

Кроме того, были большие сложности с изготовлением рисунков. Технические возможности полиграфии того времени не позволяли делать качественные цветные иллюстрации. Методом офсетной литографии на бумагу наносили контуры изображений бабочек, которые затем раскрашивали вручную акварельными красками. Приглашенные великим князем иллюстраторы — Кастелли, Ланг и Н. Н. Кавригин — не справлялись с таким объемом работы[217]. Поэтому в значительной части тиража каждого тома таблицы так и остались нераскрашенными. В какую копеечку обошлось Николаю Михайловичу печатание этих фолиантов, мы в точности не знаем, но, по словам Алфераки, средства были затрачены громадные[218].

Часть тиража великий князь дарил своим друзьям и коллегам в России и Европе, часть, вероятно, пускалась в продажу. В 1912 г. Николай Михайлович пожертвовал неразошедшиеся экземпляры (а их оказалось ни много ни мало 1216 штук) в Зоомузей и разрешил их продавать, с тем чтобы вырученные средства были пущены «на нужды Зоологического музея»[219]. О том, что немалая часть книг в то время так и не нашла своих владельцев, говорит факт, приводимый энтомологом А. В. Свиридовым. По его свидетельству, когда в Москве в 1968 г. проходил Всемирный энтомологический конгресс, то «живой интерес ученых вызвала выставленная на продажу часть тиража „Мемуаров“, остававшаяся нераспроданной со времени выхода в свет»[220].

Всего за 17 лет, с 1884 по 1901 г., удалось выпустить девять томов «Мемуаров». Объем некоторых из них достигал 700 страниц. Для того времени это было весьма представительное издание. Среди его авторов значились не только участники великокняжеского кружка, но и такие европейские светила, как Отто Штаудингер, представивший объемистую рукопись с описанием чешуекрылых Амурской области. Она вышла в 1892 г., заняв бóльшую часть (575 страниц!) шестого выпуска «Мемуаров». Участие немецких, французских и голландских специалистов сделало предприятие Николая Михайловича в полном смысле слова международным и принесло ему широкую известность и уважение энтомологов всего мира.

В трех первых томах «Мемуаров» увидел свет самый значительный научный труд Николая Михайловича в области энтомологии — «Чешуекрылые Закавказья», общим объемом около 250 печатных страниц. Эта работа открывалась сентиментально-ностальгическим предисловием, которое уместно процитировать:

К сожалению, эта сводка, содержащая сведения о 1125 видах чешуекрылых, принадлежащих 333 родам, стала последней энтомологической печатной работой великого князя. По оценке современных специалистов, она «остается <…> самой полной до настоящего времени» работой по бабочкам Кавказа[222].

Статьи других авторов «Мемуаров» тоже сохраняют свою ценность. Так уж устроена наука о бабочках (как и другие разделы биологии, занятые описанием и классификацией живых организмов), что единожды напечатанное слово не утрачивается и не устаревает со временем. И по сей день любой серьезный специалист, изучающий бабочек Кавказа, Памира или Дальнего Востока, не может обойтись без обращения к трудам предшественников. Так что великокняжеские «Мемуары» можно назвать поистине нерукотворным памятником их августейшему издателю.

Итак, мы назвали команду лепидоптерологов-энтузиастов, собранную великим князем, кружком.

Само это слово у многих читателей может ассоциироваться с чем-то не вполне солидным, полудетским. Всплывают в памяти кружок «Умелые руки», кружок юных натуралистов и тому подобные компании представителей подрастающего поколения, находящихся под бдительным оком старших наставников. Однако авторы научных трудов, посвященных истории русской культуры и науки XIX–XX вв., используют это слово для обозначения довольно серьезных, «взрослых» объединений. Можно встретить его и в сочинениях иностранных специалистов, например в книге Александра Вучинича «Наука в русской культуре», причем без перевода. Вучинич так и пишет — kruzhok, рассчитывая, что англоязычные читатели его монографии поймут это слово без объяснений[223].

Коротко говоря, кружок был специфичной для России формой свободного общения и сотрудничества интеллектуалов, лишенной официальности и чинопочитания[224]. В нем отсутствовали какие-либо уставы, руководящие органы, протоколы заседаний, отчетно-выборные собрания и прочие бюрократические формальности, сопровождающие существование более «солидных» ученых обществ и объединений. Кружки — литературные, научные, а иногда и политические (всегда выглядевшие подозрительно в глазах властей) — возникали на основе дружеских связей и взаимных симпатий. Они объединяли людей, близких по интересам и умонастроению, связанных общностью занятий или жизненных устремлений. Это было весьма актуально в условиях российских реалий, в которых власть обычно испытывает неистребимое желание все держать под контролем, регламентировать, отслеживать. Само слово «кружок» предполагает что-то такое домашнее, интимное, а иногда и просто уютное место, где могут собраться «свои люди» — друзья-единомышленники, посидеть вокруг самовара, обсудить научные и ненаучные новости, потолковать начистоту на разные волнующие их темы.

Александр Вучинич описывает один из таких кружков, возникший в конце 1850-х гг. в Германии, в известном на всю Европу Гейдельбергском университете, где собралось много русских студентов и молодых ученых, приезжавших туда на стажировку[225]. Некоторые из них (Д. И. Менделеев, И. М. Сеченов, К. А. Тимирязев) в будущем стали признанными лидерами русской науки. Участники кружка обсуждали не только собственные исследования, но и новые научные концепции, из которых их наиболее волновала эволюционная теория Ч. Дарвина, опубликованная в конце 1859 г.[226] Естественно, велись разговоры и на злободневные политические темы (какая же компания русской молодежи без «политики»!). Похожее неформальное объединение сложилось в Земледельческом институте в Петербурге, где в начале 1860-х гг. работали и учились несколько талантливых молодых химиков. Как писал сын одного из них, они «составляли тесный кружок, собиравшийся обыкновенно после заседаний Химического общества на дружеские беседы в каком-нибудь скромном ресторане. Там за полночь лились рекой речи, царила простота и непринужденность, устанавливался свободный обмен мыслей, планов»[227]. Подобные кружки были прекрасной стартовой площадкой для образованных молодых людей, оттачивавших в них свои интеллектуальные способности и заводивших полезные знакомства.

Итак, понятие идеального русского кружка предполагало демократизм, неофициальность и равноправие его участников. Надо признать, что кружок великого князя по определению таковым быть не мог, хотя ни один из ближайших сотрудников Николая Михайловича ни в мемуарах, ни в частной переписке не жаловался на его деспотизм или высокомерие. Напротив, по дошедшим до нас свидетельствам, августейший энтомолог отличался демократичностью и простотой общения с членами своего кружка. Художник Александр Бенуа, хорошо знавший Николая Михайловича, отмечал его манеру «быть запросто со всеми»[228]. Но все же существовала огромная социальная дистанция, отделявшая внука императора всероссийского от сыновей купцов или нотариусов, какими являлись многие из его сотрудников. К тому же великий князь был патроном, то есть не только покровителем, но и работодателем для своих помощников, зависевших от него материально. Так что кружок великого князя имел, если так можно выразиться, кроме «горизонтальной» (дружеские отношения равноправных людей) еще и «вертикальную» структуру (отношения руководства и подчинения).

Тем не менее мы считаем, что именовать сообщество энтомологов, сложившееся в стенах Ново-Михайловского дворца, кружком вполне корректно. Хотя бы потому, что сами члены этого объединения именно так его воспринимали и называли. «Веселый кружок», «дружный кружок» — эти выражения использовал Сергей Алфераки в своих воспоминаниях. А его описание задушевных встреч с коллегами-лепидоптерологами и по тону, и по содержанию весьма напоминает приведенную выше цитату о кружке химиков Земледельческого института. По словам Алфераки, сотрудники Николая Михайловича собирались в приватной обстановке раз в месяц «…в ресторане Лейнера у Полицейского моста[229]. Сходились мы обыкновенно около 9 ч[асов] вечера. <…> Обыкновенно, сначала мы говорили на энтомологические темы, а потом разговор переходил на разные анекдоты и немецкие Witz'ы, и в общем время мы проводили приятно и небесполезно»[230]. Это и была одна из форм «горизонтальной» коммуникации членов кружка, поскольку, разумеется, великий князь по своему статусу в таких дружеских вечеринках не участвовал.

Научные успехи кружка Николая Михайловича поднимают еще один часто обсуждаемый вопрос: любители и профессионалы в науке. Не так-то просто определить, чем был этот кружок с точки зрения современных представлений об организации науки. Он принадлежит прошлому, эпохе, когда многих привычных нам форм научной повседневности еще не существовало. Если назвать биолога (или физика, или химика) наших дней дилетантом, любителем, то будьте уверены — он крепко обидится. Обвинение в непрофессионализме — одно из самых тяжелых. Современная наука — дорогостоящее и сложное предприятие, требующее от ученых не только долгих лет обучения своей профессии, но и сосредоточенности и ответственности, полной концентрации на своем деле, максимального погружения в него. Сегодня мы считаем профессионалом в науке человека, который не только имеет профильное образование и печатает научные труды по своей специальности, но и получает плату за то, что проводит исследования. К профессионалам мы относим и университетских преподавателей, поскольку от них требуется также научная работа по своему профилю.

Но в пору расцвета великокняжеского кружка, 130–140 лет назад, все было несколько иначе. Привычные нам критерии профессионализма еще не сложились. Если применять их к ученым того времени, то два величайших биолога XIX столетия, Чарльз Дарвин и Грегор Мендель, окажутся научными дилетантами.

Дарвин, создатель современной эволюционной биологии, не имел биологического образования. Поучившись немного на медицинском факультете, он перевелся на теологический, но не окончил его, потому что отправился в кругосветное путешествие на судне «Бигль». Дарвин был состоятельным джентльменом и никогда в жизни не преподавал и не занимался исследованиями ради заработка. Он мог позволить себе заниматься наукой целиком за свой счет и для собственного же удовольствия. И такое положение дел не было чем-то необычным для викторианской Британии.

Мендель, «отец» генетики, хотя и обучался в Венском университете математике, физике и началам естествознания, по роду деятельности был клириком, монахом августинского монастыря в чешском Брно. Свои замечательные опыты по гибридизации гороха, позволившие ему впервые открыть законы наследственности, он ставил в крохотном саду монастыря, опять-таки исключительно ради удовлетворения собственной любознательности. Но чем была бы современная биология без открытий этих двух великих дилетантов?

По формальным критериям многие члены великокняжеского кружка заслуживают звания профессионалов в науке гораздо больше, чем Дарвин и Мендель. Почти все они имели профильное образование, включая университетское. Сиверс учился в Гейдельберге и Вюрцбурге, Грумм-Гржимайло в Петербурге, Алфераки провел два года на естественном факультете Московского университета[231]. Почти все находились на службе у великого князя и получали деньги за свой труд. Даже Грумм-Гржимайло, официально ко двору Николая Михайловича не принадлежавший, три Памирские и Центральноазиатскую экспедиции осуществил на его средства. То есть, находясь в экспедициях, он существовал в основном за его счет. Позже великий князь выделял ему денежные пособия для обработки собранных коллекций и публикации результатов путешествий. Все участники кружка, включая его главу, публиковали, хотя и с разной интенсивностью, статьи в профессиональных журналах и сборниках по энтомологии. В научном отношении их труды соответствовали стандартам того времени, которые в лепидоптерологии установили Штаудингер и его школа. Так что можно уверенно сказать, что компания, собиравшаяся в Ново-Михайловском дворце, была не кружком «Умелые руки», а очень серьезным предприятием, аналогом современной научно-исследовательской лаборатории, существующей на частные средства[232].

Николаю Михайловичу удалось достичь поставленной в молодости цели. Он стал не только настоящим лепидоптерологом, которого считали за своего ведущие знатоки чешуекрылых, но и создал заметный центр науки о бабочках, имевший как российское, так и международное значение и признание. Сам он выступал сразу во множестве ипостасей: и исследователь, и заботливый патрон, и организатор экспедиций, и редактор «Мемуаров», и активный охотник за бабочками, и вообще — душа и центр всего кружка.

Мы считаем, что создание кружка стало для великого князя способом реализовать собственные интересы и амбиции в области науки, не порывая при этом со своей социальной средой и не выходя радикально за пределы поведенческих норм, установленных обществом для лиц его положения. Нам могут сказать: нетрудно достичь многого, имея богатство и высокое положение в обществе. Действительно, деньги и социальный статус сыграли большую роль в успехе Николая Михайловича. Но он не смог бы ничего добиться, если бы был ленив и бездарен. Царских путей в науку, конечно, не существует, но общепринятый путь — путь упорства, энтузиазма, усердия — доступен любому человеку, даже родившемуся у ступеней императорского трона.

Так что, вопреки шлягеру былых времен, «короли» могут действительно все. Если очень этого захотят.

Вторая глава набоковского романа «Дар», о котором мы уже не раз говорили, — это своего рода лепидоптерологическая поэма, в которой русский писатель отдал щедрую дань главному увлечению своей жизни. В ней рассказывается об отце главного героя романа, энтомологе и путешественнике Константине Годунове-Чердынцеве — собирательном образе русских исследователей-натуралистов. Многие из них упоминаются в книге под своими подлинными именами. (Среди прочих Набоков называет Н. М. Пржевальского, П. К. Козлова, М. М. Березовского и Л. Г. Корнилова, который до того, как стать военачальником, совершил несколько рекогносцировочных экспедиций и поездок в Восточный Туркестан, Индию и Китай.) Автор детально описывает деятельность К. Годунова-Чердынцева, его научные интересы, маршруты путешествий. В романе сын путешественника вспоминает, что «Холодковский называл его отца „конквистадором[233] русской энтомологии“»[234]. А ниже, цитируя описание отцом весны в горах Наньшаня, приводит фразу из «записок друга моего отца — Григория Ефимовича Грумм-Гржимайло», запавшую в его память потому, что это «говорит не невежда-поэт, а гениальный естествоиспытатель»[235]. Возможно, утверждение о гениальности Грумм-Гржимайло несколько преувеличено, но мы полагаем, что оно в известной степени отражает оценку современниками его научной деятельности. Если же использовать это определение, то Григория Ефимовича можно назвать гениальным дилетантом (не вкладывая в это слово никакого уничижительного смысла). Будучи биологом по образованию, он смело вторгался в чужие для него области знания, где царили профессионалы, не всегда благожелательно приветствовавшие в своих «владениях» честолюбивого пришельца. Особенно это касается гуманитарных дисциплин, в которые Грумм-Гржимайло в итоге внес существенный вклад. Но об этом позже, ближе к концу нашего «Портрета».

Искать прототипы литературных героев, созданных крупными писателями, дело рискованное. Лев Толстой писал об одном из своих персонажей так: «Андрей Болконский — никто, как и всякое лицо романиста, а не писателя личностей или мемуаров. Я бы стыдился печататься, ежели бы весь мой труд состоял в том, чтобы списать портрет, разузнать, запомнить…»[236] И все же нужно подчеркнуть, что в придуманной Набоковым для его персонажа биографии можно найти много совпадений с историческим Г. Е. Грумм-Гржимайло. Кроме двойной фамилии, это и год рождения — 1860-й, и профессиональное занятие лепидоптерологией, и сотрудничество с великим князем Николаем Михайловичем. А также маршруты путешествий (по Фергане, Памиру и Западному Китаю, Наньшаню и др.), полемика с Отто Штаудингером, членство в одних и тех же научных обществах и другие детали. Думается, что биография и личность Григория Ефимовича послужили Набокову главным источником вдохновения при составлении жизнеописания Константина Годунова-Чердынцева. Работая над «Даром», он щедро черпал сведения и описания из книг и отчетов Грумм-Гржимайло. Комментаторы выявили в тексте романа большое число скрытых цитат и парафраз из их сочинений[237].

Выразительный, хотя и откровенно субъективный портрет Григория Ефимовича в зрелом возрасте находим в воспоминаниях зоолога Александра Никольского:

Но Грумм-Гржимайло не на пустом месте подчеркивал свою роль исследователя-первопроходца, он и на самом деле был таковым. Подобно историческим испанским конкистадорам, он отважно проникал в земли незнаемые и покорял их, только не силой оружия, а научным методом: изучал, описывал, наносил на карту. Готовясь выступить в свою вторую Памирскую экспедицию (1885 г.), он сообщал из Самарканда директору Зоологического музея Академии наук академику Александру Штрауху: «При моей энергии полагаю, что удастся собрать громадные коллекции, которые очевидно и будут мною презентованы после разборки Академии. Еду в страны, не посещенные ни одним зоологом и частью в такие, где не ступала нога европейца. Думаю, удастся достать много гималайских видов»[239]. И это не была самонадеянная похвальба молодого искателя приключений.

Причиной всему, как мы уже знаем, стали бабочки. Чтобы разобраться, почему именно они привлекли пристальный интерес Г. Грумм-Гржимайло, приведем некоторые факты его биографии[240]. Григорий Ефимович происходил из старинного, но обедневшего рода польских шляхтичей. Его отец служил чиновником департамента внешней торговли Министерства финансов, а в 1867 г. стал одним из первых частных нотариусов Санкт-Петербурга. Из шестерых его детей (четыре сына и две дочери) трое многого достигли в жизни. Брат Михаил (1861–1921), сопровождавший Григория в двух экспедициях, дослужился до чина генерал-майора, был известен как изобретатель в области военной техники и снаряжения. После революции его судьба сложилась трагически. Он воевал в Белой армии под началом генерала Деникина, в сентябре 1920 г. решил вернуться в Москву, но был по пути арестован, заключен в Бутырскую тюрьму, где 8 мая 1921 г. умер[241]. Другой брат, Владимир Ефимович Грум-Гржимайло (1864–1928), стал известным ученым-технологом, одним из крупнейших российских специалистов в области металлургии. В 1927 г. был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР.

Надо сказать, что Григорию Ефимовичу повезло не только встретить на своем жизненном пути великого князя Николая Михайловича, но и стать крестником графа Сергея Дмитриевича Шереметева (1844–1918), видного общественного деятеля, коллекционера, историка, благотворителя. Было ли это простой случайностью, мы не знаем. Известно только, что семья Грум-Гржимайло летом жила на даче в местечке Ульянка, под Петербургом (сейчас входит в городскую черту). По соседству находилась усадьба именитого семейства, и маленький Григорий был крещен в домовой церкви Шереметевых[242], а его крестным отцом стал тогда 16-летний Сергей Дмитриевич. Возможно, знакомству двух семей, стоящих явно на разных ступенях социальной иерархии (потомки обедневшей польской шляхты и одна из богатейших семей империи!), способствовало то, что бабушка Григория Ефимовича принадлежала к одной из ветвей рода князей Долгоруковых, не менее древнего и знатного, чем графы Шереметевы.

Восприемник Григория с должной ответственностью относился к своему крестнику и поддерживал его в трудные моменты жизни после ранней смерти отца. Именно граф Шереметев три года оплачивал его обучение в Училище правоведения. Правда, в 1874 г. он прекратил финансовую поддержку, и мать была вынуждена перевести Григория в 3-ю Санкт-Петербургскую военную гимназию в надежде, что в будущем он выберет военную карьеру. По военной стезе он все-таки не пошел — мешали сильная близорукость и желание изучать в университете естественные науки. Сын и биограф ученого А. Г. Грумм-Гржимайло[243] рассказывал: «Григория Ефимовича еще с детства привлекал к себе мир насекомых, а к бабочкам, этим наиболее изящным живым произведениям природы, он имел уже тогда особую страсть. Они-то и научили его со временем читать великую книгу природы и увлекали его все дальше и дальше вглубь Азии»[244].

Будучи учеником гимназии, а потом студентом, Григорий зарабатывал на жизнь классическим для юноши его круга способом — давал частные уроки. Кроме того, у него обнаружились художественные способности, и он подрабатывал иллюстратором в популярном тогда семейном журнале «Нива».

В 1880 г. Грумм-Гржимайло стал студентом естественного отделения физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Деньги для оплаты обучения добывал репетиторством. К учебе студент Грумм-Гржимайло относился очень ответственно, прекрасно понимая, что от успехов в университете зависит его будущее. Уже в те годы проявились лидерские и организаторские способности нашего героя. У себя дома он устроил студенческий кружок для совместного обсуждения прочитанных книг. Его посещали — кто часто, кто изредка — будущие академики Владимир Вернадский (основатель биогеохимии и создатель учения о биосфере), Сергей Платонов (один из крупнейших русских историков) и Николай Книпович (известный морской биолог).

Первое профессиональное знакомство с миром насекомых произошло у Григория Ефимовича незадолго до поступления в университет. Придя на занятия к одному из своих учеников, он застал у него дома очень незаурядного человека, интересы которого простирались от ихтиологии до философии истории. Это был Николай Данилевский (1822–1885), которого сейчас знают в основном как автора трактата «Россия и Европа», где он предложил оригинальный взгляд на всемирную историю и на проблему взаимоотношений славянской и западноевропейской цивилизаций. Также Данилевский пытался, хотя и не очень успешно, бороться с охватившим русское образованное общество увлечением теорией Дарвина. Он критиковал — и во многом справедливо — дарвинизм, подмечая в нем слабые места, которые были устранены биологами-эволюционистами много позже, к середине ХХ в.

Как биолог, Данилевский отличался практическим складом ума. Он много занимался вопросами рациональной организации рыбных промыслов в России, бывал в дальних рыбохозяйственных экспедициях, а позже в своем крымском имении столкнулся с новым вызовом времени. Имя ему — филлоксера, или виноградная тля.

«Ангел ты мой! Пупырчик ты этакий! Филлоксера души моей!» — обращался мысленно к своей молодой жене незадачливый герой рассказа Чехова «Счастливчик». Сейчас это звучит забавно, а в те годы владельцы виноградников Крыма и других районов юга России едва ли бы оценили игривый чеховский юмор. Им было совершенно не смешно. Филлоксера, она же Dactylosphaera vitifoliae, она же Phylloxera vastatrix, — это микроскопическое насекомое, «пупырчик» миллиметрового размера, дальний родственник постельного клопа. Подобно другому знаменитому врагу сельского хозяйства, колорадскому жуку, в конце XIX в. этот вид проник в Старый Свет из Северной Америки. Филлоксера принялась опустошать на корню виноградники Франции, Италии, Испании и других стран юга Европы. Винодельческая отрасль в них оказалась под угрозой уничтожения. Французское правительство назначило «за голову филлоксеры» (то есть за изобретение эффективного способа борьбы с ней) награду в 300 000 франков, но она осталась невостребованной. Несмотря на строгий запрет импорта виноградной лозы, установленный в России с 1873 г., вредитель все-таки проник в нашу страну. В битву с ним включились не только крупные русские биологи (например, эмбриолог и эволюционист Александр Ковалевский), но и армейские команды.

А. Г. Грумм-Гржимайло сообщает, что встреча его отца с Данилевским произошла 10 февраля 1880 г. В завязавшемся разговоре молодой репетитор показал немалую осведомленность в филлоксерном вопросе, за которым следил по заграничным журналам. Данилевский так был этим впечатлен, что пригласил юношу на должность секретаря филлоксерной комиссии при Министерстве государственных имуществ, которая начала работу 1 марта того же года. Сам Грумм-Гржимайло считал это событие стартовой точкой своей научной карьеры. На тот момент зараженные филлоксерой виноградники в России еще не были известны. Комиссию создали загодя, как бы с упреждением, так как сведущие энтомологи понимали, что, несмотря на таможенные запреты и карантины, рано или поздно вредитель проникнет в нашу страну. Ждать долго не пришлось. В октябре 1880 г. Данилевский обнаружил филлоксеру на Южном берегу Крыма[245].

Работа в комиссии дала Грумм-Гржимайло возможность провести лето 1881 г. в Крыму, в имении Данилевского. Там он не только обследовал виноградники, но и усердно ловил бабочек, составляя собственную коллекцию. В университете его увлечение лепидоптерологией поддержал профессор зоологии Николай Вагнер (1829–1907) — еще один оригинальный представитель русской интеллигенции, известный как энтомолог, писатель-беллетрист, а также убежденный сторонник модного в те годы спиритизма (то есть учения о возможности общаться с «миром духов»). Вагнер был расположен к Григорию Грумм-Гржимайло и даже предлагал ему по окончании учебы остаться при кафедре зоологии для подготовки к профессорскому званию (аналог современной аспирантуры). Но Грумм-Гржимайло предпочел карьере университетского профессора менее спокойный, но крайне увлекательный и насыщенный, хотя и опасный образ жизни полевого натуралиста[246].

Когда в ноябре 1883 г. он был представлен великому князю, в его багаже, кроме экспедиции в Крым, числились поездки на поиски бабочек в Бессарабию и Поволжье, в частности в энтомологическую Мекку — Сарепту. Почему Николай Михайлович решил, что его новый знакомый достаточно подготовлен для самостоятельного путешествия на край света — Памир, мы достоверно не знаем. Возможно, предложение великого князя так воодушевило юного исследователя, что Грумм-Гржимайло сумел его убедить в своих способностях как путешественника. Чтобы отправиться в свою первую экспедицию на Памир, начало которой было назначено на 1 марта, поскольку «весна в Фергане открывается сравнительно очень рано»[247], Григорию Ефимовичу пришлось подать прошение декану с просьбой досрочно сдать экзамены за университетский курс. Такой шаг предполагал не только преодоление разных формальностей, но и упорный труд со стороны самого экзаменующегося. Однако он был уверен, что неизведанный Памир определенно «стоил обедни».

Успешно окончив университет, Грумм-Гржимайло получил степень «кандидата естественных наук»[248] (сопоставим с современным красным дипломом магистра) и отправился в свое первое путешествие на Памир. За ним последовало еще три экспедиции в этот малоизученный район, а в 1889–1890 гг. состоялась большая экспедиция в Западный Китай. За семь лет почти непрерывных странствий по диким и опасным краям из энтомолога Грумм-Гржимайло выработался, по словам почетного президента Географического общества Ю. М. Шокальского, «настоящий путешественник, настоящий натуралист»[249].

Авторы энциклопедий, научно-популярных книг и статей об ученых затратили массу усилий на поиск определений и эпитетов, которые помогли бы расположить их героев в некоей табели о рангах. Они выяснили, что кроме рядовых научных работников, кому нет места в энциклопедиях, бывают еще ученые большего калибра. Их именуют «выдающиеся», «видные», «блестящие», «маститые», «крупные», не говоря уже о «великих» и «гениальных». Спорить о содержательной составляющей этих категорий сложно. Ведь никто и никогда еще не выработал бесспорной системы критериев, по которой можно было бы безошибочно раздавать ярлычки-метки и надежно отличать «крупного» ученого от «блестящего». Но мы думаем, что существует как минимум один критерий, отделяющий «выдающихся» (в самом широком смысле слова) деятелей науки от «простых».

Обычный труженик науки, каким бы трудолюбивым и усердным он ни был, идет по уже проторенной дороге, используя разработанные другими методы и подходы, следуя усвоенным им некогда стереотипам. Можно сказать, что он смотрит на изучаемый им мир глазами своих более креативных предшественников и коллег, создавших удобные для использования объясняющие шаблоны и модели. Исследователь более высокого полета отличается способностью взглянуть на свой предмет оригинально, как никто другой до него. Это интеллектуальный новатор, истинный первопроходец (даже если он свою жизнь в науке провел, не покидая рабочего кабинета).

В этом отношении несомненные способности и разносторонние глубокие знания Григория Грумм-Гржимайло были очевидны. Даже в начале своей карьеры, занимаясь еще исключительно бабочками, он отличался оригинальным подходом к их изучению. Достаточно сравнить его сочинение о чешуекрылых Памира (четвертый том великокняжеских «Мемуаров») со схожим по объему и задаче трудом Отто Штаудингера «Бабочки Амурского края» (в шестом томе тех же «Mémoires»). Монография дрезденского энтомолога посвящена почти целиком описанию бабочек, а сведения о природе самой амурской земли, где они обитают, сведены к очень краткому очерку, занявшему менее двух страниц из 575.

В работе Грумм-Гржимайло описания чешуекрылых тоже занимают центральное место, но насколько же подробнее и глубже, чем его немецкий коллега, он подошел к анализу их среды обитания! Физико-географический очерк Памира, а также описание геологической истории этой горной страны составляют в монографии 139 страниц (около одной четверти текста). Автор собрал фактически все, что знала наука тех лет о природе Памира. Исследователь видел перед собой задачу не только с максимальной полнотой определить число живущих там бабочек и дать им всем названия. Памир для него — это не «фон», а «арена жизни», сцена лепидоптерологического театра, куда, словно актеры из-за кулис, являлись различные виды бабочек, сменявшие друг друга вслед за сменой декораций, то есть условий существования. Менялся климат, поднимались горные вершины, реки пробивали в хребтах глубокие ущелья. Лик Памира никогда не был застывшим, завершенным. Идея Грумм-Гржимайло, весьма новаторская для своего времени, заключалась в том, чтобы изучать фауну чешуекрылых не как сухой перечень видов, а как самостоятельное целое, развивающееся в тесной связи с геологической историей памирских гор. В поисках корней этой фауны автор погружался в отдаленное прошлое, в мезозойскую эру, когда Памир был очень молодой горной системой, куда с разных концов Евразии начали проникать существовавшие тогда бабочки.

Сам Григорий Ефимович вполне понимал новизну такого подхода и определенно гордился им. В предисловии к своему труду он с законным основанием писал:

Но мало того. Отправившись «на Памиры» на средства частного лица, в качестве сборщика насекомых для великокняжеской коллекции, Грумм-Гржимайло добывал не одних только бабочек. Он отлично понимал, что попал в «белое пятно» на зоологической карте мира и, вероятно с разрешения великого князя, пополнял свою коллекцию, фигурально выражаясь, всем, что движется. Эти материалы Григорий Ефимович предполагал передать в дар Зоологическому музею Академии наук. И он очень эмоционально отреагировал, когда директор музея, академик Штраух, отказался принять присланные ему шкуры зверей, потому что «они сняты плохо и не имеют черепов». Из далекого Самарканда кандидат естественных наук выговаривал почтенному академику, словно нерадивому школяру, не особо стесняясь в выборе выражений:

Возмущение и досаду путешественника понять можно. Штраух едва ли представлял себе, с какими каждодневными сложностями и опасностями сталкивался в те времена любой исследователь Центральной Азии. Легко ли с весьма примитивными (по нашим меркам) техническими средствами месяцами странствовать по труднопроходимым горам, бесплодным и негостеприимным пустыням, по землям, где «камень — зверь, вода — зверь и даже бабочка и та норовит укусить»[252].

Яркую картину экспедиционных будней братьев Грум-Гржимайло дает П. П. Семенов:

На пути домой экспедиция, самонадеянно отказавшаяся от услуг проводников, заблудилась в горах Наньшань.

В таких обстоятельствах каждая новая шкура (пусть и плохо снятая), любой новый череп животного (пусть и сломанный) доставался потом и кровью.

Самым замечательным из охотничьих приключений братьев Грум-Гржимайло стала добыча в Джунгарии четырех экземпляров дикой лошади, известной как лошадь Пржевальского[254]. Ее шкура, на основе которой зоолог И. С. Поляков составил первое научное описание нового вида[255], была добыта туземными охотниками и подарена Пржевальскому во время его пребывания в городе Зайсане (ныне Восточно-Казахстанская область Республики Казахстан)[256]. Кроме этой шкуры, принадлежавшей к тому же лошади-подростку, в распоряжении зоологов не имелось ровным счетом ничего. Братья Михаил и Григорий Грум-Гржимайло стали первыми европейскими путешественниками, которым удалось поохотиться на лошадь Пржевальского и изучить ее в естественной среде обитания. Специально для этого им пришлось отклониться в сторону от маршрута своего следования. По возвращении домой Михаил поместил в популярном журнале «Нива» очерк, впервые в европейской литературе описав повадки дикой лошади. Вот небольшой отрывок из него:

Братья охотились и на хавтагаев — диких верблюдов, ныне почти исчезнувших[258].

Надо сказать, что поиски средств для осуществления экспедиции в Западный Китай потребовали от Григория Ефимовича исключительных усилий. Несмотря на то что путешествие проводилось по инициативе РГО и в его подготовке участвовал лично вице-председатель П. П. Семенов (пока еще не Тян-Шанский), финансовое положение общества не позволяло полностью покрыть все расходы. Братья Грум-Гржимайло получили от него всего 2000 рублей — очень маленькую сумму для такого далекого и продолжительного путешествия. Экспедиции предстояло пройти от Восточного Тянь-Шаня по Джунгарской Гоби до озера Лобнор, пересечь горную систему Наньшань в ее средней части, выйти к озеру Кукунор и далее проследовать в долину Хуанхэ, или Желтой реки. Чтобы понять масштабность проекта, достаточно посмотреть на карту Центральной Азии!

В письме к графу С. Д. Шереметеву, прося о материальной помощи, Грумм-Гржимайло с горечью писал: «Вы, граф, и понятия себе составить не можете, сколько трудов, хлопот и огорчений стоит мне всякая моя экспедиция, а нынешняя в этом отношении превзошла все прочие. <…>. Расшаркиванья, просьбы, всевозможнейшие любезности лицам, которые этого никоим образом не заслуживают, наконец, лесть и тому подобное»[259]. Но крестный в этот раз не оказал ему поддержку.

Выручил Николай Михайлович, снова выделивший своему бывшему сотруднику немалые средства (6000 рублей) на осуществление экспедиции. Кстати, эту сумму великий князь планировал израсходовать на очередное путешествие по Памиру, которое предлагал совершить Грумм-Гржимайло. Однако в итоге он согласился с изменением маршрута с Памира на Западный Китай[260]. Но даже с учетом великокняжеского пожертвования общий бюджет экспедиции не превысил 10 000 рублей. Грумм-Гржимайло сравнивал эту собранную в складчину сумму с 53 000 рублей, высочайше дарованных Пржевальскому в 1888 г. на его очередную экспедицию в Центральную Азию, не состоявшуюся из-за смерти путешественника. В письме академику Штрауху, отправленном из оазиса Хами в Западном Китае, Григорий Ефимович сообщал:

Научные результаты братьев Грум-Гржимайло c лихвой оправдали все израсходованные на эту экспедицию средства. По подсчетам специалистов, путешественники прошли 7250 км. Ими были определены абсолютные высоты 148 и астрономические координаты 42 пунктов[263], проведены метеорологические наблюдения, сделаны многочисленные ландшафтные и этнографические фотоснимки, собраны этнографические материалы и значительные естественно-научные коллекции. Так, только энтомологические сборы включали 35 000 экземпляров насекомых (причем не только бабочек). Экспедиционные фотографии братьев Грум-Гржимайло экспонировались в 1891 г. на выставке, организованной Императорским Русским техническим обществом, и были отмечены бронзовой медалью[264]. Большая их часть затем была воспроизведена в трехтомнике «Описание путешествия в Западный Китай».

И все же главными достижениями экспедиции стали географические открытия. Братьям Грум-Гржимайло принадлежит первенство[265] в обнаружении в глубине Азиатского континента Люкчунской (Турфанской) впадины, лежащей, по современным данным, на 154 м ниже уровня моря[266]. Такова эта удивительная страна, Центральная Азия (впрочем, в те годы этот огромный регион назывался и Средней Азией, и Внутренней Азией, и даже Нагорной Азией)[267], в которой «крыша мира» — Памир и Гималаи — соседствует с одним из самых глубоких на свете «подвалов». Кроме того, Грум-Гржимайло выявили, что на месте обозначенной на географических картах Хамийской пустыни находится нагорье Бэйшань. Оно является отдельной горной системой, перемычкой между Восточным Тянь-Шанем и Наньшанем. Более детальное геологическое изучение Бэйшаня через три года провел В. А. Обручев (1863–1956)[268]. По мнению известного геолога К. И. Богдановича (1864–1947), эти два открытия братьев Грум-Гржимайло имели «глубокое теоретическое значение для объяснения [геологического] развития Азии»[269].

В итоге вице-председатель РГО П. П. Семенов оценил путешествие братьев как одну «из интереснейших и наиболее удавшихся экспедиций последнего десятилетия в Центральной Азии»[270].

В 1891 г. РГО наградило Григория Грумм-Гржимайло премией имени Н. М. Пржевальского, только что учрежденной для «поощрения трудов русских путешественников». Она присуждалась исследователям, которым требовалась материальная поддержка после возвращения из экспедиции, или для научной обработки собранных ими коллекций. Его брат удостоился серебряной медали имени все того же Пржевальского[271]. В 1895 г. Нидерландское географическое общество избрало Григория Ефимовича своим почетным членом. А за два года до этого, в 1893 г., Парижская академия наук (Académie des sciences) наградила его премией имени П. А. Чихачева (le prix Tchihatchef) за изучение Памира, Западного Китая и Тянь-Шаня[272]. И здесь не обошлось без инициативы, проявленной великим князем Николаем Михайловичем. Получив радостное известие о своем награждении, Грумм-Гржимайло направил ему благодарственное письмо, в котором писал: «Сознавая вполне, что всеми своими успехами я обязан преимущественно Вам, Ваше императорское высочество, я и за этот успех спешу прежде всего благодарить Вас»[273]. (Полный текст письма приведен в Приложении к нашей книге, см. здесь.)

В ходе своих путешествий Грумм-Гржимайло много внимания уделял изучению нравов и обычаев, быта, черт характера местных народностей. Не владея восточными языками, Григорий Ефимович тем не менее пытался составлять словарь их наречий, собирать фольклор. Отчеты Грумм-Гржимайло о путешествиях полны живописных этнографических подробностей. Сегодняшний читатель, знакомясь с ними, может удивиться оценивающему и несколько высокомерному тону, с которым описывал аборигенное население русский путешественник. Взгляд Грумм-Гржимайло — это взгляд человека, чувствующего огромную дистанцию между собой и местными жителями и не скрывающего свои субъективные суждения. Так, быт и нравы таджиков он ставил гораздо выше обычаев «кара-киргизов» (так тогда называлось коренное население современной Киргизии). Последних Григорий Ефимович описывал покровительственным тоном, как неразумных детей природы (по его мнению, они в массе своей «ленивы, склонны к обману»):

В его словах порой чувствуется сознание собственного европейского превосходства, как, например, в рассказе о кара-киргизах:

Конечно, это очень поверхностная, беглая оценка проезжего путешественника, не имеющего времени по-настоящему погрузиться в повседневный быт туземцев, пожить с ними одной жизнью, узнать поближе. Но такое отношение было свойственно не только Грумм-Гржимайло. Практически все европейские путешественники того времени что в Африке, что в Южной Америке, что в Центральной Азии считали свое превосходство над местными народами чем-то само собой разумеющимся. Грумм-Гржимайло лишь следовал общему убеждению. Может быть, только Н. Н. Миклухо-Маклай несколько выделялся из этого ряда. Но было бы наивно оценивать исследователей той эпохи по современным меркам. Они думали, писали и действовали в соответствии с духом своего века — века пара, электричества и колониальных захватов.

Сложно сказать, как сказывался европоцентристский образ мыслей Грумм-Гржимайло на его взаимодействии с местными жителями во время путешествий. Сведения об этом противоречивы. Например, русский путешественник Петр Козлов, побывавший в 1909 г. в оазисе Гуйдуй в верховьях реки Хуанхэ, сообщал о весьма радушном приеме экспедиции его обитателями. Один из местных начальников заявил, что «русские путешественники должно быть все прекрасные люди, так как он уже и раньше имел счастье встречаться с исследователями Азии — братьями Грум-Гржимайло, или „Голо-Моло“, как выговаривал китаец, снискавшими себе среди аборигенов всеобщее уважение»[276]. Михаил Грум-Гржимайло тоже писал, что в своем путешествии они старались поддерживать самые лучшие отношения с туземцами, «в чем и не раскаивались, ибо нередко среди хвастливой болтовни, вранья, подчас назойливых расспросов и приставаний, мы получали драгоценные указания, с избытком вознаграждавшие нас за наше терпение. Вообще, наш лагерь представлял базар, где с утра до вечера толпилась масса народа»[277].

Однако некоторые факты, известные из архивных документов, показывают, что не всегда экспедиционные будни Грумм-Гржимайло протекали так безмятежно. Честолюбие Григория Ефимовича, его искренняя убежденность в правильности собственных поступков, даже не совсем законных, вызывали трения и с местным населением, и с российскими дипломатами в местах его пребывания. Один из таких случаев произошел в ходе четвертой Памирской экспедиции и привел к конфликту с китайскими властями и русским консулом в Кашгаре Н. Ф. Петровским (1837–1908). В мае 1887 г. Грумм-Гржимайло, не имея разрешения китайской стороны, самовольно зашел со своим отрядом на территорию Поднебесной империи. Честно говоря, к современному ему Китаю и китайскому правительству он относился пренебрежительно, в чем признавался в своих публикациях[278]. Разумеется, такой поступок вызвал недовольство местных властей. Петровский в этих обстоятельствах никак не мог гарантировать экспедиции безопасность и настоял, чтобы экспедиционный отряд Грумм-Гржимайло как можно скорее покинул территорию Китая. Путешественник посчитал, что консул не прав. По его мнению, Петровский должен был отстоять перед китайскими чиновниками возможность изучения данной территории, и он не захотел принять приводимые консулом правовые аргументы. К сожалению, хотя, по сути, позиция Грумм-Гржимайло была совершенно ошибочна, он позволил себе в письмах графу Шереметеву весьма нелицеприятные высказывания о консуле. (Одно из таких писем приведено в Приложении, см. здесь.) Между тем Петровского с благодарностью вспоминали многие русские исследователи Центральной Азии. Сам не чуждый научных интересов, он старался содействовать путешественникам, чем только мог, особенно в сложном деле их взаимодействия с китайскими властями[279].

Начало 1890-х гг. — еще один ключевой период в жизни Грумм-Гржимайло, время важных перемен. Осенью 1891 г. братья «Голо-Моло» возвратились в Санкт-Петербург, и Григорий Ефимович сделался из странствующего натуралиста кабинетным ученым. Привезенные им из Китая разнообразные естественно-исторические материалы требовали обработки. Несколько лет ушло на написание фундаментального отчета о путешествии. Собранных в Западном Китае чешуекрылых он частью определил и описал сам, а частью отдал для изучения Сергею Алфераки. Впрочем, бабочки уже не составляли главного его интереса. Григорий Ефимович определенно не хотел провести оставшуюся часть жизни в амплуа узкого специалиста-лепидоптеролога. В списке его публикаций за 1891 г. появляется первая статья на тему, далекую от биологической специальности, — «Дунганский партизан Да-ху Баян-хур». Она вышла в журнале «Исторический вестник» и стала заявкой Грумм-Гржимайло на вхождение в новую для него область науки — историю народов Востока.

Григорию Ефимовичу исполнилось 30 с небольшим лет. Самая пора остепеняться, обзаводиться семейством. Надо полагать, он досконально продумал этот шаг, поскольку прекрасно понимал, что в случае женитьбы придется резко ограничить планы новых скитаний по неизведанным землям. Недаром же наш великий путешественник Пржевальский так и не обзавелся семьей, которая привязала бы его к дому, не позволяя совершать длительные экспедиции по Центральной Азии. Насущным вопросом оставались деньги. В те годы, когда женщины, как правило, не работали, а семьи с пятью или шестью детьми не являлись редкостью, на главу семейства ложилась серьезная нагрузка по материальному обеспечению своих домашних. Если, конечно, невеста не была состоятельной вдовой или наследницей миллионного состояния.

В бумагах Чарльза Дарвина сохранился любопытный документ — карандашный набросок, составленный им в пору раздумий о создании семьи. Как настоящий ученый, он проанализировал этот вопрос и тщательно сопоставил все аргументы за и против: «Удовольствие, доставляемое музыкой и женской болтовней. Все это хорошо для здоровья. Буду вынужден делать визиты и принимать родственников. Но ужасная потеря времени. <…> только представить себе: милая, нежная жена на диване, огонь в камине, и книги, и быть может музыка. <…> Жениться, жениться, жениться». Но несколькими строками ниже: если обзаведусь семьей, то «никогда не изучу французского языка — и не побываю на континенте — и не поеду в Америку — и не подымусь на воздушном шаре — и не предприму одинокой прогулки по Уэльсу, — бедный раб, тебе будет хуже, чем негру. — И затем ужасная бедность (разве что твоя жена будет добрее ангела и обладать деньгами)». Общий итог, который вывел для себя Дарвин, оказался позитивным: «Не унывай, уповай на случай — пристально посмотри вокруг себя — есть много счастливых рабов»[280].

Мы не знаем конкретно, что думал по этому поводу Грумм-Гржимайло и составлял ли для себя подобный список pro et contra. Но семью он создал, сделавшись еще одним из «счастливых рабов». Избранницей Григория Ефимовича стала его двоюродная сестра Евгения Без-Корнилович, дочь дяди по материнской линии. Девушка образованная, артистическая (окончила Одесскую консерваторию), но, насколько нам известно, не имевшая солидного приданого. Их свадьба состоялась 15 сентября 1891 г. в Севастополе.

Между тем денежные дела Григория Ефимовича обстояли совсем не блестяще. Еще в октябре 1888 г. он стал чиновником Министерства государственных имуществ и был причислен к Департаменту земледелия и сельской промышленности. Но с тех пор он в основном путешествовал и чиновной службой не был обременен. В мае 1891 г. император Александр III пожаловал ему орден Святого Владимира 4-й степени и пожизненную пенсию в размере 600 рублей в год за успешное осуществление экспедиции в Западный Китай[281]. Но на 50 рублей в месяц содержать семью в Петербурге было сложно. В 1890 г. средняя годовая плата за съемную квартиру (в них проживало тогда большинство петербуржцев) в столице составляла 362 рубля[282], и это не считая расходов на стол, одежду, воспитание детей. В 1893 г. Грумм-Гржимайло получает дополнительный доход — 3000 франков в год (премия имени Чихачева от Парижской академии наук), но и это не снимало всех проблем.

Вот почему, решившись жениться, Грумм-Гржимайло обратился с просьбой к великому князю принять его в штат своего двора. Увы, Николай Михайлович отказал своему бывшему сотруднику корректно, но недвусмысленно:

Лукавил ли великий князь, опасаясь иметь своим подчиненным строптивого и непредсказуемого «Грумма», или на самом деле у него не было свободной вакансии, неизвестно. Однако отношения между старыми знакомыми от этого в целом не пострадали, хотя из доверительно-тесных они стали взаимно-уважительными. Об этом свидетельствуют, в частности, благодарственное письмо путешественника великому князю по случаю получения французской премии (1893 г.), посвящение Николаю Михайловичу первого тома «Описания Западного Китая» (1896 г.), разрешение великого князя работать с его коллекцией (сентябрь 1899 г.). Сентябрем 1899 г. датировано последнее из известных нам писем великого князя Григорию Ефимовичу. Оно выдержано в самом дружеском тоне, и в нем нет ни намека на какие-то глубокие разногласия. Наоборот, Николай Михайлович с удовлетворением расценивает обращение к нему Грумм-Гржимайло как доказательство, что тот помнит «доброе старое время»[284]. Кроме того, в 1907 г. Совет РГО присудил Григорию Ефимовичу свою главную награду — Константиновскую медаль. А мы знаем, что председателем РГО в это время был Николай Михайлович, именно он утверждал это решение, и без его согласия оно едва ли могло состояться.

Итак, великий князь Николай Михайлович и ставший признанным исследователем Центральной Азии Григорий Грумм-Гржимайло остались добрыми друзьями. Но после 1891 г. каждый из них пошел своей дорогой.

Грумм-Гржимайло сделался государственным служащим, чиновником Министерства финансов. Шансов зарабатывать на жизнь лепидоптерологией он не имел никаких. В Зоомузее свободных мест не было, да и жалованье там весьма скромное. От университетской карьеры, которая требовала длительной подготовки к профессорскому званию и защиты диссертации, он давно отказался. Но как, став чиновником, не превратиться в классического русского бюрократа, сидящего за столом с зеленым сукном и скучающего над бумагами? Как не оказаться среди тех, кто праздничные дни проводит за игрой в винт с такими же, как он сам, чиновниками, чуждыми всяких интеллектуальных запросов?

Нашему герою опять повезло. Его должность давала возможность творчески работать, а впоследствии даже продолжить далекие экспедиции. Его знания, опыт и аналитические способности бывалого путешественника и географа пригодились для решения насущных практических задач.

В 1893 г. ему поручают составить сводку данных «по физико-географическим и экономическим условиям Амурской области». Поручение было связано с проектом сооружения амурского участка Транссибирской магистрали, вслед за чем правительство ожидало притока переселенцев из Европейской России в эту область. Хотя Грумм-Гржимайло не бывал на Дальнем Востоке, он в течение года под руководством П. П. Семенова собрал и проанализировал огромный объем данных, подготовив внушительного размера том «Описание Амурской области».

Денег по-прежнему не хватало. Семья растет, растут и расходы. В 1892 г. родился сын Владимир, в 1894 г. — Алексей, в 1901 г. — дочь Ольга. Грумм-Гржимайло ищет источники дополнительного дохода. С 1892 г. он начал сотрудничество с «Энциклопедическим словарем Брокгауза и Ефрона», самой авторитетной дореволюционной энциклопедией, для которой подготовил несколько больших статей по географии Центральной Азии. В 1896 г. по предложению влиятельного дипломата и публициста князя Эспера Эсперовича Ухтомского (1861–1921) он возглавил Восточный отдел в газете «Санкт-Петербургские ведомости». По условиям контракта Грумм-Гржимайло должен был давать ежедневно (!) «не менее 200 строк газетного текста и в них отмечать все наиболее существенное в жизни азиатских государств и колониальных владений европейских держав»[285]. Почти два года (1896–1897) практически в каждом номере газеты появлялись его заметки, в которых рассматривались экономические, исторические, географические и политические вопросы, касающиеся стран Востока. Его шеф-редактор Э. Ухтомский — человек далеко не рядовой. Большой поклонник и знаток восточной культуры, этот родовитый аристократ из Рюриковичей был близок к императору Николаю II и, по мнению историков, в значительной степени определял его политику на Востоке. Став в октябре 1895 г. редактором «Санкт-Петербургских ведомостей», Ухтомский считал, что главная миссия газеты — «пропагандировать поворот России на Восток»[286]. Выбор Грумм-Гржимайло на должность главы Восточного отдела был, конечно, не случайным. Можно предположить даже, что на этом посту «кандидат естественных наук» и недавний охотник на бабочек в течение некоторого времени мог реально влиять на русскую политику на Дальнем Востоке. Вполне вероятно, что он формировал не только общественное мнение, но и взгляды самого государя императора! Эта гипотеза подтверждается тем, что «Санкт-Петербургские ведомости» быстро завоевали репутацию самого авторитетного в России издания по азиатским вопросам. «В обществе было известно о близости Ухтомского ко двору и к ведущим политическим деятелям, и это придавало газете статус полуофициального глашатая интересов Петербурга на Востоке»[287].

Но для Грумм-Гржимайло работа на Ухтомского оставалась вынужденным занятием, отвлекавшим его от подготовки капитальных ученых трудов. «Что делать! — сетовал он в разгар своей газетной лихорадки одному из коллег. — Приходится зарабатывать для прокормления семьи усиленными трудами, и когда выпадет наконец свободная минута, то берешься за свое дело, самое любимое и дорогое, с усталыми мозгами»[288].

Чтение списка публикаций Грумм-Гржимайло (1881–1936 гг.) — занятие весьма увлекательное. Хорошо заметно, как с течением лет статьи о бабочках постепенно уступают место сначала обширным географическим трудам, а потом сочинениям по истории и страноведению. Размах научных интересов Григория Ефимовича, диапазон тем, по которым он высказывался в печати, поразительны. Вот лишь несколько названий его трудов, взятых наугад из общего списка:

• «Несколько слов о чешуекрылых Крыма» (1881)

• «Очерк сельского хозяйства в Туркестане» (1886)

• «В поисках перевала через Тянь-Шань» (1893)

• «Колониальная политика Англии в связи с застоем ее промышленной деятельности» (1896)

• «Еще о морских котиках» (1897)

• «Почему китайцы рисуют демонов рыжеволосыми?» (1898)

• «Беседы о русской политике на Востоке» (1906)

• «Бабочки, собранные в окрестностях Троицкосавска» (1911)

• «Забытый мировой путь в Индию» (1925)

• «Когда произошло и чем был вызвано распадение монголов на восточных и западных?» (1933)

Откуда такая разносторонность? В нее внесли вклад и личный опыт путешественника, и детальное знакомство с нюансами восточной политики и экономики, и, наконец, знания, полученные в качестве чиновника Министерства финансов. В 1899 г. Г. Е. Грумм-Гржимайло занял в Департаменте таможенных сборов Министерства финансов должность, с которой связан последний этап его экспедиционных исследований. Ему приходится вникнуть в очередную новую для себя сферу — таможенное дело. Самой значимой по научным результатам явилась его первая поездка по поручению министра финансов С. Ю. Витте в Западную Монголию и Урянхайский край (так в то время называлась современная Тува) для изучения условий торговли с монголами и ситуации на границе (1903 г.).

«Заведывание нашей таможенной границей от восточного побережья Черного моря до Тихого океана требовало самого детального знакомства с пограничной полосой на протяжении слишком 12 тыс. км, а это связано было с систематическим посещением Закавказья, Средней Азии, Сибири и Дальнего Востока»[289]. В период до революции 1917 г. Грумм-Гржимайло совершил еще несколько поездок по таможенным делам: в Амурскую и Приморскую области (1908 г.); в Копетдаг и на южное побережье Каспийского моря (1911 г.); в Закавказье, на границу России с Персией и Турцией (1912 г.); на Дальний Восток, в долину Уссури и на северные склоны Малого Хингана (1913 г.); еще раз в Урянхайский край (1914 г.), который незадолго до этого (апрель 1914 г.) перешел под протекторат России; снова на Дальний Восток (весна 1915 г.).

Дарвин был неправ. Для настоящего путешественника женитьба не станет препятствием к совершению дальних странствий, пусть даже и в форме чиновника Министерства финансов.

Но государственная служба не отдалила Грумм-Гржимайло от РГО, а географическая общественность не забыла его. Совет общества в 1907 г. «за общую совокупность <…> трудов по географии Азии» присудил Григорию Ефимовичу свою высшую награду — золотую Константиновскую медаль[290]. Эта награда увенчала его «географические подвиги». В апреле 1910 г. он был избран в почетные члены общества вместе с двумя другими известными путешественниками — П. К. Козловым и Н. Г. Потаниным. По мнению Совета РГО, эти три исследователя Центральной Азии «закончили цикл экспедиций Пржевальского»[291].

Вот почему после смерти Григория Ефимовича Ю. М. Шокальский сказал, что хотя покойный и стал в свое время чиновником-бюрократом, но «умудрился в то же время вовсе им не сделаться»: выполнение заданий министерства он совмещал с историко-географическим изучением посещаемых районов[292].

Карьера Г. Е. Грумм-Гржимайло с особой остротой ставила вопрос о профессионализме и любительстве в науке. Подобно Густаву Радде, он был исследователем-универсалом, или, как сейчас сказали бы, «исследователем широкого профиля». Он смело вторгался в самые разные области знания. Антропология, география, геополитика, история, климатология, таможенное дело, экономика, энтомология и этнография — вот более-менее полный перечень дисциплин, которыми занимался «Грумм». При этом, как мы помним, Григорий Ефимович окончил естественное отделение Санкт-Петербургского университета, то есть имел только одно профильное образование. Вполне закономерно, что этот факт провоцировал обвинения его в дилетантизме и верхоглядстве со стороны узких специалистов, с подозрением относившихся к таким набегам на свои исследовательские «вотчины». Даже признание себя как географа Григорию Ефимовичу приходилось завоевывать. В первых своих путешествиях, будучи еще неопытным во многих вопросах полевой географии, он стал мишенью саркастической критики Н. Ф. Петровского, с которым молодой путешественник не раз конфликтовал. В августе 1887 г. консул выдал своему петербургскому начальству такую характеристику Грумм-Гржимайло:

Позже, когда высокую оценку заслугам Грумм-Гржимайло как географа дали и Русское, и Нидерландское географические общества, подобные обвинения уже не звучали. Но Григорий Ефимович, которому было тесно даже в рамках физической географии, попал под критический огонь гуманитариев — профессиональных филологов, историков и востоковедов, неоднократно и обычно вполне заслуженно ловивших его на ошибках. Они считали его самонадеянным дилетантом, вторгающимся в такие области, для занятия которыми ему не хватает научной подготовки и обязательного знания восточных языков. Упрекали его и в создании слишком масштабных, но шатких гипотез, противоречащих устоявшимся в сознании ученых представлениям. Один известный востоковед заявил Грумм-Гржимайло: «Вы рушите все то, чему мы привыкли верить…»[294] Пожалуй, самым резким его оппонентом стал крупнейший русский востоковед академик В. В. Бартольд (1869–1930). В рецензии на первый объемный исторический труд Григория Ефимовича, вышедший в 1898 г., он не просто раскритиковал его построения. Бартольд обвинил автора в плохом знании исторических источников и посоветовал ему, как не имеющему «настоящей исторической и филологической подготовки», продолжать путешествовать и не отвлекаться на изучение «исторической литературы Азии»[295].

Не менее суров оказался и разбор книги «Путешествие в Западный Китай», составленный профессором Казанского университета Н. Ф. Катановым. Он упирал на то, что Грумм-Гржимайло, как и некоторые другие русские исследователи, путешествовал по Центральной Азии, не зная языков местных народностей — дунган, торгоутов, китайцев. Это обстоятельство, по мнению ученого, привело «Грумма» к многочисленным ошибкам. Вердикт Катанова оказался следующим: «Пока за изучение этнографии Китая будут браться не языковеды, а натуралисты, не знающие или не желающие знать языка исследуемого народа, к каковым относятся Г. Е. Грумм-Гржимайло и некоторые его предшественники, до тех пор и наши этнографические сведения об Азии вперед подвинутся мало». Часть книги, посвященная этнографии, «как составленная человеком, языка не знающим, значительной пользы ни для этнографии вообще, ни для языкознания в частности, не принесет…»[296].

Критики были правы в том, что знание языка изучаемых народностей, а также давно исчезнувших племен является непременным условием для серьезных экскурсов в область истории и этнографии. Сам же Грумм-Гржимайло видел ценность собственного метода в том, что он синтезирует по мере своих сил данные большого числа различных дисциплин, как естественных, так и гуманитарных. Что позволяет ему создать более многомерную картину событий, чем это удается узкому специалисту, знающему «все о немногом». Да, при таком подходе неизбежны ошибки по частным вопросам, но они, полагал Григорий Ефимович, не отменяют общего значения его трудов. Ведь в них он описывает историю посещенных стран с «высоты птичьего полета», а не из «мышиной норы» (как выразился бы другой известный историк, Лев Гумилев, считавший себя последователем Грумм-Гржимайло). Как говорил сам «Грумм», если «я делал ошибки, пусть они будут указаны и доказаны, и тогда я с удовольствием приму их к сведению; в противном случае буду кусаться и больно кусаться»[297]. Критика как будто его мало затрагивала. Он писал, что, несмотря на критику Бартольда, книга «Историческое прошлое Бэй-Шаня в связи с историей Средней Азии», о которой шла речь в его рецензии, «признана на обоих отделах Восточного факультета весьма полезным пособием и ныне вся уже распродана»[298]. К самому же Бартольду он тем не менее сохранил глубокое уважение, хотя продолжал полемизировать с ним в печати.

Решение этой коллизии заключается, видимо, в том, что для нормального развития науки нужны ученые разного типа. Одни — дотошные исследователи определенной узкой темы, знающие ее до мельчайших подробностей, но не выглядывающие наружу. Другие — те, кто не боится обвинений в дилетантизме, смело берется за решение масштабных задач, черпая из разных источников все, что им нужно. Возможно, «идеальный» тип ученого находится где-то посередине двух этих крайностей, но существует ли он в реальной жизни?

Что же касается новаторского географического подхода Грумм-Гржимайло к изучению чешуекрылых, то здесь его встретила не критика, а недоуменное молчание со стороны коллег. Подход был действительно нов и оригинален, и большинство лепидоптерологов его просто не понимали. Много лет спустя (в 1920 г.) «Грумм» писал, что его метод «не был, конечно, понят и усвоен нашими горе-лепидоптерологами, которые встретили эту новость „улыбками“ сомнения в его плодотворности. Но, к сожалению, среди наших „лепидоптерологов“ не было — нет и теперь сколько-нибудь значительных научных сил»[299]. По признанию самого Григория Ефимовича, это стало одной из причин его постепенного «охладения» к науке о бабочках. Последнюю научную работу в этой области он опубликовал в 1911 г. и больше никогда к ней не возвращался.

В первой и единственной в нашей литературе биографической книге о Григории Ефимовиче, написанной его сыном Алексеем, сказано, что он

В 1947 г., когда была опубликована эта книга, написать иначе было невозможно. Да, после революции Грумм-Гржимайло не покинул страну, продолжал активную научную работу, занимался преподаванием. Но едва ли он чувствовал себя вполне «своим» в этой новой, странной жизни, в которой привычный ему уклад был разрушен, а стиль и тон задавали люди новой формации. Тем не менее Григорий Ефимович по-прежнему уделял много сил написанию капитальных научных трудов, обобщающих его опыт путешественника и историка. Но их издание сопровождалось большими трудностями как цензурного, так и финансового порядка. Русское географическое общество (в 1925 г. переименованное в Государственное географическое общество) не всегда располагало достаточными средствами, чтобы издавать толстые тома сочинений Грумм-Гржимайло, полные карт и иллюстраций. Второй том книги «Западная Монголия и Урянхайский край» удалось опубликовать только в 1926 г., спустя почти четверть века после самого путешествия и через 12 лет после выхода первого тома. Сам автор жаловался на придирки цензуры и сознавался, что не понимает, как следует правильно писать научные книги в новых реалиях. Посылая второй том во Львов своему корреспонденту, востоковеду В. Л. Котвичу (1872–1944), Грумм-Гржимайло отмечал: «Все книги пишутся ныне у нас с „подходом“, а у меня нет ни „подхода“, ни „экономики“. Вы не поймете того, что я здесь написал. Нет ничего мудреного, т. к. и я не понимал, что от меня требуют»[301]. «Подход» — это марксистская диалектика и марксистское же понимание истории как процесса, направляемого экономическими отношениями между людьми. Ни того ни другого старый ученый, конечно, не знал…

Лепидоптерология давно оставлена. Теперь Григорий Ефимович сосредоточен на совсем других проблемах. Один из главных его проектов в конце 1920-х гг. — учебник «История Монголии». Он готовится по заказу Ученого комитета Монголии как учебник для средних школ. Текст, представленный Грумм-Гржимайло, превзошел ожидания заказчиков, которые писали, что это не школьный, а «университетский курс как по размеру, так и по содержанию. Вы дали нам во много раз больше того, что мы ожидали»[302]. Воодушевленный отзывом, ученый предложил составить в виде дополнения к учебнику еще и исторический атлас в 30 картах, посвященных отдельным периодам истории этой центральноазиатской страны. На подготовку атласа ушел почти год кропотливого труда. В итоге ни учебник, ни атлас так и не увидели свет. Монголия — страна бедная, объяснили ему, вот и приходится расставлять приоритеты в финансировании отдельных проектов. Секретарь Ученого комитета Цыбен Жамцарано извинялся перед Грумм-Гржимайло: «…в данный момент все внимание монгольских общественных деятелей направлено на хозяйственное и культурное строительство, на плановое строительство социализма и т. д., и, естественно, гуманитарный отдел стоит на заднем плане, и мы никак не можем продвинуть вперед такие капитальные труды, как Ваш курс истории монголов или атлас с его объяснениями»[303].

Все попытки издать учебник в СССР натыкались или на отсутствие денег, или на дефицит бумаги. Уникальная по размаху замысла и содержанию книга так никогда и не была опубликована. Затрачена масса сил и энергии, и все впустую! Для ученого, которому уже под 70, это большое разочарование. Он пишет Котвичу:

Когда «Грумм» писал это, он чувствовал себя старым, больным человеком, жизнь которого скоро оборвется. Но, как и прежде, при «проклятом царизме», он продолжал тянуть лямку писателя по найму, высматривал любую возможность перехватить лишнюю копейку и все же никак не мог выкарабкаться из давящей нужды. В таких обстоятельствах даже не очень крупная потеря, например украденная шуба, становилась подлинным бедствием. Грумм-Гржимайло жаловался Котвичу: «А тут еще посетило несчастье — украли мою шубу; новую сделать не на что, и приходится щеголять в осеннем пальто. Результат — вечная простуда»[305]. Через полгода снова о ней же: «Бедные русские современные ученые! Знаете анекдот о Николае I? Встретил приличного субъекта в трескучий мороз в осеннем пальто. Справился. Оказалось — учитель военного корпуса, обремененный семьей, вполне достойный уважения человек. Сделал выговор директору и на свой счет заказал бедняку шубу. Нет теперь Николаев!»[306] Это, положим, шутка, но дальше уже совсем серьезно: «Не удивляйтесь, что пою себе отходную; все, что мог, — совершил; от жизни же ничего более не жду, даже те небольшие утехи самолюбию, о которых писал выше <…> потеряли для меня всякий интерес <…> светлые стороны не вознаграждают меня за те лишения, за тот душевный гнет, под тяжестью которого приходится мне существовать. Нет даже особой уверенности, что нужен семье. Жену, как мог, обеспечил, дети в таких летах, что, Бог милостив, и без отца проживут. Похороны у нас очень дороги; вот на этот предмет еще надо скопить, и коплю»[307].

Письмо, написанное бисерным почерком, с вертикальными добавлениями на полях (видимо, экономил на пересылке за границу — чем тяжелее письмо, тем больше плата) датировано февралем 1927 г. Его автору осталось жить еще почти 10 лет. И он, отправив это горестное послание, все равно поднимется, соберется с духом и снова усядется за письменный стол, чтобы, щуря близорукие глаза, продолжать свой тяжелый труд.

Чтобы понять душевное состояние старого ученого в 1920-х гг., надо помнить, что в 1921 г. в Бутырской тюрьме Москвы скончался его спутник по путешествиям, брат Михаил. Другой брат, ученый-металлург Владимир, тоже имел непростые отношения с новой властью. А сын и будущий биограф Григория Ефимовича Алексей в 1925 г. оказался в числе фигурантов так называемого «Лицейского дела», сфабрикованного органами ОГПУ в Ленинграде (арестовано более 150 человек, из которых 27 расстреляно). Просидев несколько месяцев в тюрьме, он вернулся домой деморализованным и без средств к существованию. Последнее по времени из известных посланий Грумм-Гржимайло Котвичу звучит как реквием самому себе:

Вот почему слова Алексея Грумм-Гржимайло о том, что его отец в 1920-х гг. «пользовался постоянной и всесторонней поддержкой Советского правительства»[309], звучат для нас грустной иронией.

Такова мрачная сторона советского периода жизни Грумм-Гржимайло. Но была и светлая, позволившая ему побороть бесчисленные жизненные трудности и поддерживать работоспособность на протяжении многих лет. И в старости сохранились лучшие качества его личности: необыкновенное трудолюбие, целеустремленность, требовательность к себе, глубокие и разнообразные познания и постоянное их совершенствование. Эти черты характера проявились еще в детстве, когда он, старший ребенок в семье, в 10 лет стал главным помощником матери после неожиданной смерти отца.

Большой поддержкой для Григория Ефимовича служило Русское географическое общество, утратившее в 1917 г. звание Императорского. Сотрудники РГО помогали ему еще на заре его научной деятельности, когда начинающий путешественник Грумм-Гржимайло разрабатывал план своей первой поездки «на Памиры». Общество содействовало ему и позднее, выделяя средства на экспедиции и снабжая необходимым научным оборудованием. В 1909 г. Грумм-Гржимайло стал членом Совета РГО, а в конце 1920 г. был избран вице-президентом общества и проработал на этом посту 11 лет.

Много пышных речей и похвал Григорий Ефимович услышал в день 50-летнего юбилея своей научной деятельности (21 марта 1930 г.). Географическое общество собралось на специальное заседание. Вслед за председателем общества Юлием Михайловичем Шокальским (1856–1940) один за другим за кафедру выходили самые заслуженные, самые авторитетные географы нашей страны. И их слова не были приличествующими юбилею панегириками. Они отражали истинное отношение ученых к одному из самых выдающихся своих современников. Длинные выдержки из этих торжественных спичей можно найти в книге Алексея Грумм-Гржимайло. Мы же приведем здесь цитаты из приватных писем Шокальского, не предназначенных для публичного распространения.

Григорий Ефимович Грумм-Гржимайло покинул этот мир 5 марта 1936 г., пережив всех без исключения членов великокняжеского кружка. Шокальский откликнулся на его смерть некрологом, в котором были и такие строки: «Если Г. Е. что-либо утверждает, то можно быть уверенным, что это безошибочно»[311]. Решительный ответ многочисленным критикам, преследовавшим и клевавшим «Грумма» много десятков лет. Юлий Михайлович писал это со своей точки зрения — точки зрения ученого-географа. Одобрения со стороны историков Грумм-Гржимайло при жизни так и не дождался. Одним из первых, кто уже в 1960-х гг. высоко оценил его труды, был Лев Гумилев, одновременно историк и географ, назвавший Грумм-Гржимайло своим другом, «прославившим историю народов Центральной Азии и умершим в ожидании признания»[312]. Гумилев причислил его к русской школе исследователей, которые «настолько сроднились с Центральной Азией, что научились смотреть на ее историю „раскосыми и жадными“ глазами степняков. Благодаря этому наши ученые уловили много нюансов, ускользавших от западных европейцев…»[313]. По его оценке, Грумм-Гржимайло «взялся за „кропотливый и неблагодарный“ труд сведéния всех существующих точек зрения и выяснения частных проблем этнологии, хронологии, исторической географии и истории Срединной Азии с древнейших времен до ХХ в. <…> Г. Е. Грумм-Гржимайло взглянул на историю глазами географа. Используя свой личный опыт, накопленный в путешествиях, он нашел соответствия между сведениями, почерпнутыми из летописей, и природой Тянь-Шаня, Хангая, Гоби. Трудности, пережитые Грумм-Гржимайло в горах и пустынях, дали ему возможность представить себе, как вписывались исторические события в ландшафт, и потому ему удалось сделать много блестящих историко-географических открытий…»[314],[315].

Таков был Григорий Ефимович Грумм-Гржимайло — ученый и путешественник, лепидоптеролог и географ, экономист и историк, этнограф и антрополог. Кроме энтомологии этот, по мнению многих узких специалистов, самонадеянный дилетант оставил заметный след во всех областях науки, за которые брался. Не всегда однозначно признаваемый, но всегда вызывающий интерес и желание спорить.

«Широк человек, — восклицал один персонаж Достоевского, — слишком даже широк, я бы сузил»[316]. Но нужно ли?

А началось все с, казалось бы, непрактичного чудаческого интереса к эфемерным, хрупким «летающим цветам» и знакомства с великим князем Николаем Михайловичем…

Петербургская академия наук не напрасно носила звание Императорской. Члены царствующего дома (конечно, далеко не все) покровительствовали «де сиянс академии», а один из них — великий князь Константин Константинович (1858–1915) — в описываемое нами время занимал пост ее президента[317]. Любители русской литературы знают его как поэта, публиковавшегося под псевдонимом К. Р. Одной из форм покровительства были пожертвования академическим музеям от лица августейших персон. Анналы Зоологического музея сохранили перечень таких даров. Из них мы узнаем, что в 1835 г. Николай I подарил музею чучело молодого жирафа, а годом позже — «рог ископаемого носорога, череп которого был найден при устье р. Яны». Его сын, император Александр II, передавал в музей трофеи «высочайших охот» (например, шкуры и черепа зубров Беловежской пущи — в то время заказника для царской охоты)[318]. Большой интерес у столичной публики в 1887 г. вызвала выставка зоологических объектов, привезенных из Центральной Азии Н. М. Пржевальским. Первую их партию царь купил у путешественника в 1874 г., уплатив за нее 10 000 рублей, и тогда же подарил всю коллекцию музею[319].

Самым щедрым и богатым по количеству экземпляров подарком, который музей когда-либо получал от члена царствующей фамилии, стала коллекция бабочек великого князя Николая Михайловича. Августейший энтомолог решил расстаться со своим драгоценным собранием в начале 1899 г. По его собственным словам, на тот момент она «достигла приблизительно 200 тысяч экземпляров» и помещалась в 28 шкафах. В одном из документов, сопровождавших передачу коллекции, сказано, что примерно 2/3 от общего числа хранящихся в ней бабочек было собрано непоседливым Отто Герцем[320].

К этому важному событию мы еще вернемся позже. Пока же передача великим князем в Зоологический музей коллекции, которую он собирал всю сознательную жизнь, ставит перед нами проблему, способную, на первый взгляд, серьезно поколебать нашу исходную концепцию. В первой главе мы писали о том, как юный великий князь ощутил в себе призвание и как предметом его самых искренних и глубоких устремлений и мечтаний стала лепидоптерология. Однако, по свидетельству Алфераки, уже в 1896 г. чувствовалось, что интерес великого князя к бабочкам уменьшается[321]. Видимо, охлаждение было постепенным и временами Николай Михайлович чувствовал потребность вернуться к своему давнему увлечению. Даже летом 1899 г., уже после того, как он отдал распоряжение передать свою коллекцию в Зоомузей, великий князь продолжал собирать бабочек на Кавказе, используя новый метод — ловлю на свет электрического фонаря. Сообщая об этом Г. Грумм-Гржимайло, он прибавил: «Страсть старая берет свое. Буду составлять специальную коллекцию боржомских видов, что будет оригинально и более обильно, чем можно было ожидать»[322]. Это последнее по времени свидетельство о лепидоптерологических занятиях нашего героя, оставленное им самим. Похоже, что боржомскую коллекцию он так и не составил.

Будучи еще полным сил и энергии человеком 40 лет, Николай Михайлович решил прекратить свои занятия бабочками. Но как это согласуется с нашими рассуждениями о внутреннем «демоне», властно управлявшем великим князем? Тут можно вспомнить слова испанского философа Хосе Ортеги-и-Гассета, писавшего, что у каждого человека «есть только одна свойственная ему подлинная жизненная программа», что «среди различных образов своего бытия» он «всегда находит какой-то один — он-то и составляет его подлинное бытие. И голос, зовущий его к этому подлинному бытию, мы именуем „призванием“. Большинство людей стремятся заглушить его в себе. Они поднимают бурю в своей душе <…> и только тот человек реализует себя, только тот живет в истинном смысле, кто живет своим призванием, кто совпадает со своей истинной „самостью“»[323]. Если философ прав, то не был ли уход великого князя из энтомологии признаком того, что он ошибся в своем призвании? В жизни случается и такое…

Чтобы понять перемену в пристрастиях Николая Михайловича, проследим до конца историю его лепидоптерологического кружка. Мы указывали выше, что на конец 1880-х — начало 1890-х гг. пришелся самый расцвет его деятельности. Экспедиции, статьи, бесчисленные новые виды. Дубовых шкафов с выдвижными застекленными ящиками становится все больше. Похоже, что сам хозяин коллекции уже не успевает следить за новыми поступлениями и потерял счет своим бабочкам. (Когда в Зоомузее внесли в каталог все полученные в дар от великого князя экземпляры, оказалось, что их не 200 000, как он писал, а около 110 000.) Выходят новые и новые тома «Мемуаров» — этого, по словам Грумм-Гржимайло, «роскошного издания»[324]. Вместе со штатными сотрудниками великого князя (Алфераки, Герц, Кристоф, Сиверс) работу ведут и «внештатные» сотрудники кружка, активные члены РЭО. Среди них такие известные специалисты, как Николай Ершов, один из авторов первого каталога чешуекрылых Российской империи; почетный член и позже вице-председатель РЭО Федор Кёппен; доктор медицины Карл Фиксен. Последний занимался в том числе описанием некоторых бабочек, привезенных из своих экспедиций Отто Герцем, и консультировал членов кружка по разным лепидоптерологическим вопросам. Он также периодически сопровождал великого князя в энтомологических экскурсиях по Кавказу и участвовал в его охотничьих вылазках[325].

Хорошо отлаженный механизм великокняжеского кружка функционировал не очень долго. Первым от него отдалился Грумм-Гржимайло, не получивший штатного места при дворе великого князя, хотя он очень хотел этого и просил об этом Николая Михайловича. Получив отказ, Григорию Ефимовичу пришлось устроиться на государственную службу в Министерство финансов, чтобы содержать свою семью. С исключительно исследовательской деятельности он вынужден был переключиться на более рутинную работу чиновника.

Расширялся круг обязанностей и у великого князя Николая Михайловича. В феврале 1892 г. он стал председателем Императорского Русского географического общества. Назначение его на эту должность не было ни случайностью, ни формальностью. С РГО великий князь тесно взаимодействовал еще при подготовке первых Памирских экспедиций Грумм-Гржимайло, когда члены общества помогали разрабатывать маршрут путешествий, а также снабжали экспедицию измерительными приборами. Это сотрудничество продолжилось в 1889–1890 гг., когда РГО выступило инициатором Центральноазиатской экспедиции, призванной возобновить исследования Н. М. Пржевальского, прерванные после его неожиданной смерти на берегах озера Иссык-Куль в 1888 г. Была намечена весьма обширная научная программа, которую предстояло выполнить двум отрядам, двигавшимся разными маршрутами. Один из отрядов экспедиции возглавлял сподвижник Пржевальского полковник Михаил Васильевич Певцов (1843–1902), вторым руководили братья Григорий и Михаил Грум-Гржимайло[326]. Мы уже писали, что великий князь выделил своему бывшему сотруднику бóльшую часть средств, необходимых для осуществления этого проекта. В знак благодарности за поддержку деятельности общества в начале 1890 г. Николай Михайлович был избран почетным членом РГО.

Неудивительно, что после смерти в январе 1892 г. первого председателя РГО, великого князя Константина Николаевича, Совет общества обратился к своему августейшему меценату с просьбой занять освободившуюся должность. Вскоре последовало «высочайшее соизволение» Александра III на ее принятие великим князем Николаем Михайловичем[327]. К своим новым обязанностям Николай Михайлович отнесся со свойственной ему ответственностью. Первые два года он активно посещал заседания Совета, на которых обсуждались составы и финансирование экспедиций, открытие новых отделов общества, публикация трудов и другие текущие вопросы.

Однако два года спустя, 7 февраля 1894 г., Николай Михайлович был назначен командиром 16-го гренадерского Мингрельского полка[328], а в 1897 г. — командующим Кавказской гренадерской дивизией, первой по значению «во всей нашей доблестной армии», как считал его отец[329]. Поэтому ему пришлось резко сократить свое личное участие в делах общества. Теперь он мог присутствовать на заседаниях и совещаниях, только если находился в столице. Такое дистанционное руководство РГО продолжалось вплоть до 1904 г., когда Николай Михайлович сменил армейскую службу на придворную и вновь обосновался в столице[330].

Находясь на Кавказе и командуя крупными воинскими частями, Николай Михайлович детально вникал в командование полком, а затем дивизией, заботился о своих подопечных, гордился их успехами[331]. Об этом, в частности, свидетельствуют его письма к цесаревичу, а позже императору Николаю II. Да, он не называл себя «ярым военным», как его брат Михаил, не обожал, подобно ему, военную службу[332], но к своим командирским обязанностям относился профессионально и с полной ответственностью.

Одновременно Николай Михайлович был занят строительством своего дворца в местечке Ликани, на берегу Куры, около Боржоми (возводился в 1892–1895 гг.), проект которого был заказан известному архитектору Л. Н. Бенуа. Великий князь увлекся этим делом, радовался, что его «дача <…> вышла удачно и мило»[333]. Даже военная служба не мешала ему чувствовать удовлетворение жизнью на любимом Кавказе. Здесь он был «вполне счастлив и доволен своей судьбой», о чем сообщил в июне 1896 г. Николаю II[334]. Конечно, Николай Михайлович продолжал свою охоту на бабочек. В летние месяцы к нему в Грузию приезжали из Петербурга члены кружка, с которыми августейший энтомолог собирал насекомых в окрестностях Боржоми и других местах Кавказа. Но великий князь был фактически оторван от своей коллекции, поскольку большая часть ее осталась в столице, что исключало возможность серьезной исследовательской работы. Опубликовав три части сочинения о чешуекрылых Кавказа, Николай Михайлович больше не печатал трудов по энтомологии. Из его переписки с Николаем II видно, что уже к середине 1890-х гг. интересы великого князя все больше и больше смещаются в сторону исследований в области российской истории.

Была еще одна, естественная, причина постепенного угасания деятельности кружка. В последнее десятилетие XIX в. его члены один за другим уходили из жизни. Все это были энтомологи солидные, признанные, многоопытные, но, увы, уже далеко не молодые (по меркам того времени, когда средняя продолжительность жизни в России составляла около 30 лет): Кристоф 1831 г. рождения, Фиксен — 1832-го, Ершов — 1837-го.

В августе 1892 г. скончался на своем лепидоптерологическом посту Карл Фиксен. Он умер в Грузии, возвращаясь из Боржоми, где по приглашению Николая Михайловича коллекционировал насекомых. Причиной стала трагическая случайность — заражение крови после несложной операции, которую ему пришлось сделать «в полевых условиях». Карл Фиксен нашел свое последнее пристанище «под мраморным крестом, на скалистом горном выступе, у дороги, ведущей в Ахалцихе, городок на юге Грузии»[335]. Смерть практически «по Набокову» (см. эпиграф к этой главе).

Через два года, в ноябре 1894-го, ушел из жизни Гуго Кристоф, что стало большой потерей для всех сотрудников князя. Он был «глубоко преданный своему делу, прелестный человек, всеми нами уважаемый», — вспоминал Алфераки[336]. В марте 1896 г. не стало одного из самых уважаемых лепидоптерологов, Н. Ершова. Но особенно тяжелое впечатление на всех членов кружка и самого Николая Михайловича произвело самоубийство наиболее преданного и давнего его помощника, Густава Ивановича Сиверса. Эта смерть вызвала немалый общественный резонанс, информация о ней дошла даже до самодержца всероссийского Николая II. Мы позволим себе подробнее остановиться на данном сюжете, поскольку он ярко характеризует близкие отношения членов кружка между собой и великого князя со своими подчиненными.

Это событие произошло весной 1898 г. и отражено в нескольких исторических документах, так что мы можем воссоздать его во всех деталях.

С апреля 1884 г. Сиверс выполнял обязанности личного секретаря и управляющего делами Николая Михайловича, а также являлся его доверенным лицом, занимаясь в том числе и финансами. Великий князь был абсолютно уверен в честности и порядочности Сиверса. По-видимому, Густав Иванович, сам безупречный в денежных вопросах, слишком доверял своим подчиненным, думая, что и все окружающие так же честны и бескорыстны, как он сам. Однако однажды он жестоко ошибся.

В момент самоубийства Сиверса Николай Михайлович находился во Франции и узнал о произошедшем из длинного и экспрессивного письма Сергея Алфераки. По его словам, уже за несколько дней до смерти с Сиверсом творилось что-то неладное.

Развязка наступила 15 марта 1898 г. Алфераки сообщает:

В фонде Российского государственного исторического архива хранится дело, названное «О растрате М. М. Ледерле капитала великого князя Николая Михайловича. 1895–1899»[338]. Из него становится ясна причина происшедшего. В марте 1898 г. секретарь Главного управления имениями его императорского высочества великого князя Николая Михайловича К. И. Межинский провел ревизию расходования его средств. «Ревизия была вызвана тем обстоятельством, что Мих. Мих. Ледерле за несколько лет не представлял отчетов по приходу и расходу сумм его императорского высочества. Межинский приступил к ревизии совместно с управляющим делами великого князя статским советником Густавом Ивановичем Сиверсом». При проверке представленных Ледерле кассовых сумм оказалась недостача денег в сумме 181 653 рубля 11 копеек. Это была величина громадная, почти равная годовому бюджету великого князя. По поводу недостачи Ледерле никаких объяснений не дал, а «заявил только, что он и сам не знает, как это случилось». «Обнаружение недостачи такой крупной суммы денег, принадлежащих великому князю Ник. Мих. произвело на Сиверса, по рекомендации которого Ледерле был приглашен заниматься по вольному найму в конторе великого князя, крайне удручающее впечатление и 15 марта 1898 года Сиверс лишил себя жизни посредством отравления мышьяком». Растраты Ледерле случились из-за его рискованных операций по якобы увеличению средств Николая Михайловича («играл на золото и процентные бумаги» без разрешения великого князя). Сам виновник не признавал растрату всей суммы, но сознался, что часть денег пустил на покрытие своих личных расходов, часть прокутил, а часть израсходовал на благотворительность.

Перед смертью Густав Иванович направил ревизору Межинскому письмо, в котором объяснил, «что происшедшего позора он пережить не может, сам ни у кого денег не брал, а тем более денег великого князя не взял даже копейки, и винит себя только в данном случае в излишнем доверии, оказанном Мих. Мих. Ледерле»[339].

Для расследования дела обратились и к самому Николаю Михайловичу. Из сохранившегося в архиве черновика его объяснительной записки мы узнаем, что Ледерле вначале служил в канцелярии великого князя Михаила Николаевича, но был оттуда уволен, после чего Сиверс взял его себе в помощники. Причина увольнения не указана, но она явно не связана с недобросовестным выполнением им своих обязанностей. «Сиверс, — сообщает следователям Николай Михайлович, — его всегда очень хвалил, как очень <…> толкового, честного и весьма порядочного человека»[340]. С конца 1894 г. Сиверс много времени проводил на Кавказе вместе с великим князем, и финансовые вопросы великокняжеского двора в Петербурге были фактически передоверены Ледерле. Вот тогда-то он и провернул финансовую авантюру, стоившую Сиверсу жизни.

Кто таков этот «Мих. Мих. Ледерле»? История знает человека с такими именем и фамилией, проживавшего в Петербурге в конце XIX в. Известный книгоиздатель и просветитель, владелец книжного магазина на Невском проспекте, дом 42 (дом Армянской церкви, сейчас здесь размещается Комитет по культуре Санкт-Петербурга), корреспондент Льва Толстого, свой человек в питерской художественной богеме. Неужели это и есть тот самый бессовестный хапуга? Открываем справочник «Весь Петербург» за 1898 г. В нем значится единственный обладатель фамилии Ледерле, именно Михаил Михайлович. Член Патриотического общества, Санкт-Петербургского комитета грамотности и Русского общества книготорговцев и издателей.

Итак, уважаемый издатель и растратчик, обобравший великого князя, — одно и то же лицо! Можно предположить, что Ледерле служил в Ново-Михайловском дворце параллельно ведению своего личного бизнеса. Его книгоиздательство закрылось в том же 1898 г. (вероятно, по причине выявленной растраты).

По крайней мере, теперь становится понятна доверчивость Сиверса. Ледерле был все же не человеком с улицы, а респектабельным коммерсантом, имевшим кредит доверия у Густава Ивановича. Как мог он подозревать в нечистоплотности человека, фирма которого кроме беллетристики издавала нравоучительные книги, адресованные детям и грамотным крестьянам? Последних они учили «чтить Бога, сознательно любить свою прекрасную родину и быть верным слугою своему царю»[341].

Великий князь был потрясен случившимся. В ответ на письмо Николая II со словами поддержки Николай Михайлович написал: «…позволь мне от всей души поблагодарить Тебя за Твое соболезнование по поводу кончины бедняги Сиверса, которое меня весьма тронуло. Я лишился человека, с которым 17 лет не расставался, любил, доверял и делил и радость, и горе. Эта минута малодушия его погубила; он не мог перенести мысль, что его подчиненный мог так нахально все растратить без его ведома, при полном к нему доверии, несмотря на неоднократные мои предостережения»[342].

Последний долг Густаву Ивановичу Николай Михайлович отдал в 1913 г. — сведения о нем были помещены в очередном томе «Петербургского некрополя». Этот подробнейший путеводитель по столичным кладбищам, в котором перечислялись все захороненные в них лица, издавался под руководством великого князя. Короткая справка гласит: «Сиверс, Густав, доктор, р. 10 марта 1843 † 15 марта 1898. [Похоронен] с И. Х. Сиверс (Смоленское евангелическое кладбище)»[343].

Сергей Алфераки с грустью прокомментировал сложившуюся ситуацию в письме к великому князю:

Прошло менее года после смерти Сиверса, и Николай Михайлович обратился к президенту Императорской Академии наук со следующим рескриптом:

Судя по всему, трагедия Густава Сиверса стала для Николая Михайловича последним толчком для принятия этого благородного решения.

Все пришло к своему логическому концу. Дружная компания коллег-лепидоптерологов распадалась по естественным причинам, а также из-за возвращения Николая Михайловича в 1894 г. на Кавказ — этого требовали новые служебные обязанности. Зал с дубовыми шкафами и ящиками, полными распятых бабочек, перестал быть местом сбора увлеченных энтузиастов. Отто Герц продолжал активно путешествовать (1894 г. — Копетдаг и Сeвеpo-Восточная Пepcия; 1896 г. — Юго-Западное Закавказье к турецкой границе; 1897 г. — Закавказье и Финляндия), и Сергею Алфераки, по-прежнему занимавшемуся поддержанием коллекции в порядке, теперь приходилось много времени коротать в одиночестве. В то время он уже испытывал серьезные проблемы со зрением, которые вскоре заставили его также сменить область своих исследований. Изучать бабочек без помощи микроскопа или сильной лупы практически невозможно, а микроскопирование для больных глаз — непосильный и опасный труд. Алфераки нашел выход в том, что переключился на новый объект, не требующий сильного зрительного напряжения. Охота в Финляндии на водоплавающую дичь натолкнула его на мысль написать серию книг о промысловых птицах («Утки России», «Гуси России» и пр.), к чему он и приступит в начале нового века[346].

Так что решение Николая Михайловича подарить коллекцию Зоологическому музею Императорской Академии наук было не только благородным, но и вполне логичным.

В первый год ХХ в. Зоологический музей ожидало долгожданное и крайне приятное событие. Его коллекции переместились в новое просторное здание бывшего Таможенного ведомства напротив Дворцового моста. Здесь с удобством могли разместиться и ученые-зоологи, и вспомогательный персонал (препараторы, таксидермисты), и сами музейные сокровища — чучела, скелеты, раковины, сосуды с заспиртованными животными. Это здание хорошо знакомо жителям Петербурга и туристам. Зоологический музей размещается в нем и в наши дни, во многом сохранив тот антураж, который был придан ему 125 лет назад.

Переезд готовился более 10 лет. Очень благоприятным обстоятельством послужило то, что Ф. Д. Плеске (1858–1932), бывший директором музея с 1893 по 1896 г., имел хорошие связи в высоких правительственных кругах. Его родной брат Э. Д. Плеске в 1894–1903 гг. являлся главой Государственного банка, а потом недолгое время занимал пост министра финансов Российской империи. Серьезно помог переезду и великий князь Константин Константинович, августейший президент Академии наук[347]. «Когда настанет день его открытия, вы не налюбуетесь на него и не пожалеете денег, потраченных на его устройство»[348], — писал он тогдашнему министру финансов Сергею Витте. «Открытие экспозиции в новом здании произошло 6 (19) февраля 1901 г. Его посетили 25 членов царской фамилии. Четверо из них — Николай II, вдовствующая императрица Мария Федоровна, великий князь Константин Константинович и его супруга Елизавета Маврикиевна — расписались 6 февраля 1901 г. в книге почетных посетителей»[349]. К этому моменту великокняжеская коллекция уже была перевезена в Зоомузей, о чем президент академии уведомил своего родственника:

Великий князь позаботился не только о коллекции, но и о судьбе двух остававшихся у него на службе участников кружка. Проще всего было помочь Алфераки, который, происходя из состоятельной семьи, по-видимому, располагал какими-то собственными средствами и не особо нуждался в постоянном заработке. Николай Михайлович ходатайствовал о зачислении его «штатным членом ученого комитета Министерства земледелия и государственных имуществ, как вполне компетентного и выдающегося зоолога, с зачислением в действительную службу 16-ти лет службы у меня»[351]. Членство в ученом комитете предполагало в основном экспертизу поступавших на рассмотрение в министерство проектов и рукописей. Эта должность не приносила много денег, и, вероятно, великий князь предложил Алфераки занять ее, чтобы впоследствии тот мог претендовать на получение пенсии государственного служащего[352].

Ситуация с Отто Герцем была сложнее. Он не имел высшего образования, лепидоптерологии обучался частным образом у Штаудингера и почти все годы, прожитые в России, вел жизнь странствующего натуралиста. Герц опубликовал мало научных трудов и не успел заслужить авторитет у русских зоологов. Даже Алфераки, безусловно дружески расположенный к своему коллеге, относился к его способностям ученого-энтомолога весьма скептически. По его мнению, Герц, столько лет посвятивший сборам чешуекрылых, «не имел к бабочкам таланта. Он очень плохо разбирался в них и только под конец своей жизни понял, что для знакомства с ними необходимо более или менее знать их главные отличительные признаки, как видов, так и родов и семейств»[353].

Тем не менее Николай Михайлович решил задействовать весь свой авторитет и все свои связи, чтобы трудоустроить Отто Герца в главном научном учреждении империи по изучению животных — Зоологическом музее Академии наук. Одним из условий передачи коллекции в музей великий князь выдвинул то, чтобы при ней состоял особый хранитель в чине старшего зоолога, который занимался бы только ей. Проблема заключалась в отсутствии на тот момент в Зоологическом музее такой должности.

Поскольку Академия наук была государственным учреждением в структуре Министерства просвещения, ее штат разрабатывался Министерством финансов и утверждался высочайшим указом. Ни директор Зоомузея, ни даже сам президент Академии наук не имели достаточно полномочий, чтобы своей волей и властью ввести новую должность. Повторим сказанное в начале этой главы. Петербургская академия наук не напрасно носила звание Императорской. В конечном итоге только самодержец всероссийский, его величество Николай II, был властен решить этот с современной точки зрения несложный вопрос, поскольку он был связан с изменением финансирования музея Императорской Академии наук.

Чтобы добиться этого, великие князья Константин Константинович и Николай Михайлович сперва обратились к двум министрам — министру просвещения Н. П. Боголепову и министру финансов С. Ю. Витте. Нужно было изменить не только штатное расписание Зоомузея, введя в него еще одну должность, но и ранее утвержденную высочайшим указом смету его расходов. Речь шла о сумме в 2800 рублей — такой годовой размер жалованья полагался Герцу на новом месте работы[354]. Обратим внимание и на то, что Герц должен был занять место старшего зоолога, сравнявшись в правах с заслуженными и известными учеными, которые не только имели профильное образование, но и обладали учеными степенями и солидными списками опубликованных трудов. В каком-то смысле Николай Михайлович действовал вопреки не только нормативным актам, но и неписаным правилам, сложившимся в академическом сообществе. Он, безусловно, это понимал, но сделал все возможное, чтобы как можно лучше устроить судьбу своего бывшего сотрудника. К тому времени Герц обзавелся семьей и на его иждивении находилась жена и двое малолетних детей. В июне 1899 г. Николай II пожаловал Герцу орден Святого Станислава 3-й степени. Несомненно, награду своему верному сотруднику исхлопотал Николай Михайлович.

В итоге компромисс был найден. С 1 марта 1900 г. Отто Герц поступил на службу в музей, но в должности исполняющего обязанности старшего зоолога. Высочайшее соизволение на это было получено 8 ноября 1899 г.[355] А через некоторое время Герц стал подданным Российской империи.

В его личном деле сохранился следующий документ из Канцелярии его Императорского Величества по принятию прошений:

Мы не знаем, как приняли в свою среду нового сотрудника старожилы музея. Но Сергей Алфераки был удивлен:

Если так писал друг, то что должны были думать и говорить о нем недруги и завистники?

Служба в Зоомузее сыграла роковую роль в судьбе Отто Герца, одновременно и прославив его, и став причиной преждевременной смерти летом 1905 г. Ему пришлось сменить сачок для ловли бабочек на лопату для раскопок туши мамонта в вечной мерзлоте Якутии.

Но об этом мы расскажем в «Портрете» Отто Герца.

После кончины Отто Герца из всех участников великокняжеского кружка остались в живых только Сергей Алфераки и Григорий Грумм-Гржимайло. К тому времени оба они по разным обстоятельствам ушли из «большой лепидоптерологии». Умерли Отто Штаудингер (в 1900 г.) и Густав Радде (в 1903 г.). Но коллекция великого князя продолжала существовать и служить науке, и с ней связан еще один эпизод, в котором сошлись сразу два важных сюжета нашей книги, две коллизии: «русские vs немцы» и «профессионалы vs любители».

Разобраться в них нам помогут воспоминания Владимира Набокова — самого выдающегося писателя среди лепидоптерологов и самого крупного знатока бабочек среди литераторов. В мемуарной книге «Другие берега» Набоков описал состояние науки о бабочках в первые два десятилетия ХХ в., когда он сам начинал знакомство с энтомологией, в основном по английским журналам, которые «тогда были лучшими в мире»:

Советский лепидоптеролог Ю. Некрутенко счел эту характеристику деятельности Штаудингера «личностной» и даже «не лишенной германофобии»[359]. Но едва ли Набоков не прав. Не только в области энтомологии, но и в других разделах тогдашней зоологии (например, в классификации моллюсков) начало прошлого века ознаменовалось поиском новых признаков, которые помогли бы ученым точнее определять видовую принадлежность животных. Становилось все яснее, что внешние признаки насекомых — окраска, размер и пропорции тела, характер цветного узора на крыльях и тому подобные простые для восприятия детали — могут быть очень обманчивы. Они легко изменяются под влиянием условий жизни. Две бабочки, сильно различающиеся по своим внешним признакам, могут оказаться особями одного вида, попавшими в различные жизненные обстоятельства и потому ставшими непохожими друг на друга. Возможна и обратная ситуация: два вида почти идентичны по внешним признакам, но хорошо различаются по другим, менее очевидным критериям (например, не могут скрещиваться между собой). Во все учебники энтомологии и эволюционной биологии вошел пример с двумя видами бабочек-крапивниц из рода Vanessa (в современной системе — Araschnia). В каталогах лепидоптерологов они значились как Vanessa levana и Vanessa prorsa. Оба вида были описаны в середине XVIII в. великим классификатором живой природы Карлом Линнеем, в трудах которого берет начало современная систематика насекомых. Внешне эти крапивницы различаются настолько, что ни Линней, ни прочие энтомологи вплоть до конца XIX столетия не сомневались в том, что они представляют разные виды. Более глубокое изучение показало, что окраска крапивниц и даже размеры их тела зависят от температуры, при которой гусеницы появляются на свет. То есть в конечном счете от времени года, когда они вылупляются из яиц. «Левана» и «прорза» оказались двумя разновидностями одного и того же вида. Приведем описание этого явления, взятое из научно-популярной книги столетней давности. Бабочки,

В поисках ответа на вопрос, как же им надежно отличать виды от форм внутривидовой изменчивости, энтомологи обратились к внутренним органам насекомых — в первую очередь их половой системы. Оказалось, что половые органы бабочек, жуков и многих других шестиногих практически не изменяются под влиянием экологических факторов (температуры, влажности, освещенности и т. п.). Во-первых, потому, что они находятся под покровами тела и меньше контактируют с внешней средой. А во-вторых, их консерватизм определяется самой функцией полового аппарата: если отдельные его части начнут видоизменяться в разных направлениях, то скрещивание, а значит, и поддержание жизни вида станет невозможным. Такое же важное значение внутренние органы приобрели для классификации других животных, например наземных и водных улиток.

Зоологи поняли, что им надо срочно осваивать методы вскрытия своих объектов, что при работе с большинством насекомых и улиток дело непростое из-за их очень малых размеров. Анатомированию нужно учиться, работа эта кропотливая и отчасти нудная, требующая разработанной микромоторики пальцев, твердости рук, хорошей оптики и хорошего зрения. Большинству энтомологов-любителей, работавших в рамках школы Штаудингера, это было скучно и, возможно, не очень привлекательно. Не каждый респектабельный энтомолог из любителей 100 с лишним лет назад рискнул бы признаться своим «неэнтомологическим» знакомым (особенно женского пола!), что он проводит часы досуга, ковыряясь в «неприличных» органах бабочек, жуков или других шестиногих.

Отношение к анатомированию насекомых постепенно провело водораздел между любительством и профессионализмом в энтомологии, о чем, собственно, и повествует в своих мемуарах Владимир Набоков. Дилетанты в массе своей продолжали описывать и определять насекомых «на глаз», в то время как «профи» (естественно, не без исключений) стали считать несерьезным любое исследование по систематике чешуекрылых, в котором не использовалось бы анатомирование.

Все участники лепидоптерологического кружка великого князя, включая его самого, были правоверными последователями дрезденского «жреца» и остались ими до конца. Даже Грумм-Гржимайло, разрабатывавший новаторские методы исследования бабочек, никогда свои объекты не анатомировал. По крайней мере, в его работах по систематике нет указаний на использование признаков половой системы. Впрочем, в случае Грумм-Гржимайло, как и в случае Алфераки, это может объясняться и тем, что оба ученых испытывали серьезные проблемы со зрением[361].

Вот почему уже через 10–12 лет после того, как великокняжеская коллекция оказалась в Зоологическом музее, новое поколение энтомологов стало смотреть на сочинения русских последователей Штаудингера как на нечто не вполне научное, архаическое, любительское в самом уничижительном смысле слова.

В 1915 г. Николай Кузнецов (1873–1948), ведущий русский лепидоптеролог тех лет, отмечал, что, несмотря на продолжительное изучение фауны чешуекрылых Российской империи, она остается весьма плохо известной. Кузнецов объяснял это тем, что среди многочисленных «имен» (читай — лепидоптерологов-любителей) «кроется мало серьезных исследователей», а в целом изучение бабочек носит «бессистемный и любительский характер». Дипломатично не называя никого конкретно, Кузнецов дает характеристику, которая, на наш взгляд, может быть применима к деятельности и великокняжеского кружка, и многих членов Русского энтомологического общества:

С такой жесткой оценкой нельзя не согласиться. Действительно, для великого князя и многих его сотрудников (как и других энтомологов-любителей) занятия научной лепидоптерологией были неотделимы от духа соперничества за новые и редкие виды насекомых, привезенные из экзотических стран. Этим занятиям всегда был свойствен спортивный азарт: кто первый опишет новый вид, а если повезет, и новый род бабочек.

Щекотливость ситуации состояла в том, что Николай Кузнецов получил рабочее место в Зоомузее благодаря поддержке великого князя Николая Михайловича.

В 1905 г. после смерти Отто Герца встал вопрос о его преемнике на посту хранителя великокняжеской коллекции. Энтомолог Андрей Петрович Семенов писал Сергею Алфераки: «Недавно я узнал, что приговоренный к смерти бедный Герц сам выразил желание видеть своим преемником в Зоологическом музее Академии Николая Яковлевича Кузнецова. Находя, что лучшего кандидата трудно и придумать, я позволю себе обратиться к Вам в надежде, что Вы, если придется случай, не откажете замолвить слово перед великим князем в пользу моего друга Н. Я. Кузнецова? <…> Было бы вполне справедливо пригласить Н. Я. Кузнецова как <…> выдающегося научного работника именно на это место»[363]. Хотя в то время Кузнецов стал уже авторитетным знатоком бабочек, он занимал всего лишь скромное место «сверхштатного (увы!) лаборанта»[364] в физиологической лаборатории Петербургского университета.

Видимо, Алфераки замолвил слово перед Николаем Михайловичем. С такой же просьбой обратился к нему и отец Андрея Петровича Семенова — Петр Петрович Семенов, самый уважаемый в те годы русский географ, вице-председатель ИРГО, член Государственного совета[365]. Но дело было деликатным, потому что на эту должность могли претендовать другие энтомологи — сотрудники музея, не менее профессиональные, чем Кузнецов. Кузнецов, хорошо понимавший, что «в случае борьбы и <…> успеха после нее» его «положение в Музее было бы незавидно…»[366], решил претендовать на должность младшего, а не старшего зоолога. Служба в университете его тяготила, а перспектива устройства в Зоомузее казалась возможностью получить место для спокойной работы над тем, что лично ему близко и интересно[367]. Потянулось сложное и хлопотное дело, обернувшееся для Кузнецова личными неприятностями и нервным расстройством. Однако в сентябре 1905 г. Николай Яковлевич был принят на службу в Зоомузей младшим зоологом (должность старшего зоолога он получил только в 1918 г.). Он проработает в этом учреждении до 1948 г., пережив и Гражданскую войну, и блокаду Ленинграда, и другие драматические перипетии, выпавшие на долю его поколения.

Но вернемся в 1905 г. Прошло несколько лет, и отношения между Кузнецовым и Алфераки сильно испортились из-за расхождения мнений о степени доступности великокняжеской коллекции. Бабочки стали яблоком раздора между двумя уважаемыми исследователями. Не все детали их конфликта понятны из текстов писем, которые оба направляли А. П. Семенову (в то время уже Семенову-Тян-Шанскому). Но имеющиеся сведения позволяют предположить, что Кузнецов стал ограничивать доступ к коллекции Николая Михайловича лепидоптерологам-любителям, по его мнению недостаточно компетентным в научном отношении. Преимущество отдавалось профессионалам, работавшим на более современном уровне, чем последователи школы Штаудингера. Такой подход, основанный на личном суждении Кузнецова, вызывал у Сергея Алфераки сильнейшее раздражение. По этому поводу он писал, что о Кузнецове

Со временем резкость его высказываний только возрастала. В марте 1913 г. Алфераки возмущенно пишет А. П. Семенову-Тян-Шанскому: «…что же делать, когда <…> заведующий Коллекцией чешуекрылых Музея, прекратил к ней доступ всех, кроме своих личных друзей». И дальше без всяких обиняков:

В свою очередь Кузнецов не оставался в долгу, обвиняя Алфераки в «греческой» хитрости и интригах, о чем также сообщал А. П. Семенову-Тян-Шанскому. Можно только гадать, что должен был думать Андрей Петрович, получая от своих коллег письма, в которых они так энергично бранили друг друга. Кстати, сам он тоже не был поклонником анатомирования и, по словам современного энтомолога, «явно недооценивал значение такого важного для систематики метода, как изучение гениталий»[369]. То же относится к современнику и коллеге А. П. Семенова-Тян-Шанского — крупнейшему русскому специалисту по жукам Георгию Якобсону (1871–1926)[370].

Как это бывает почти всегда, в споре «консерваторов» и «анатомов» победила новизна. Умение вскрывать насекомых и изучать строение их половых органов вскоре стало непременным условием серьезной работы в области систематики насекомых. А сегодня, спустя столетие, уже и анатомирование в качестве основного метода классификации уступает первое место изучению ДНК… «Продвинутый» лепидоптеролог наших дней — это уже не виртуозный анатом, часами сидящий за микроскопом, а алхимик XXI века, то есть сотрудник высокотехнологичной лаборатории, в которой анализируется и расшифровывается генетическая информация, содержащаяся в клетках бабочек и других насекомых. И это совершенно нормальный процесс, именно так живет и развивается наука. Создаются новые технологии и подходы к изучению все тех же старых объектов — муравьев, бабочек, улиток, ящериц. И каждый раз происходит столкновение между архаистами и новаторами, из которых одни упрямо держатся унаследованной от своих учителей проверенной старины, а другие с восторгом ухватываются за ультрасовременные модные методы.

Но как же дико должен выглядеть в глазах людей непосвященных, далеких от энтомологии, такой предмет жарких споров и взаимных обид, как устройство половых органов «никому не нужных козявок»! Рассориться из-за бабочкиных гениталий? Что за нелепость! Как там писал по поводу энтомологических вылазок на природу Набоков? «…И до сих пор меня занимает мысль, что думали обо всем этом ожидавшие на дороге кучера»[371]. Нет, решительно, энтомологи — престранные личности, а их наука — дело людей не от мира сего. Действительно, подлинным, страстным исследователем бабочек (или стрекоз, или кузнечиков) можно только родиться!

И именно таким страстным исследователем бабочек родился Николай Михайлович. Военная служба, уготованная великому князю по статусу, не привлекала его, и чем выше становились получаемые им чины и воинские звания, тем больше он ими тяготился. «Мои генеральские погоны немного пугают меня еще при моей молодости, — жаловался он Николаю II, — а красная подкладка у пальто просто конфузит, когда выхожу на улицу»[372]. Не военная служба была «истинным призванием» Николая, а «исторические изыскания» (и энтомология, осмеливаемся добавить мы). Об этом пишет и его брат Александр, признававший Николая самым одаренным и развитым из всех сыновей кавказского наместника[373].

Возможно, что таким же по складу характера был младший из сыновей великого князя Михаила Николаевича, Алексей, умерший в 20-летнем возрасте от туберкулеза. Его брат Александр Михайлович пишет почти открытым текстом, что ранняя смерть оказалась в каком-то смысле благом для Алексея: «…высоко одаренный юноша, с чуткой и свободолюбивой душой, он страдал в обстановке дворцовой жизни»[374].

Надо сказать, что коллизия между долгом и внутренним влечением, между жесткими обязательствами, которые накладывает на человека рождение в монаршей семье, и его личными склонностями и талантами для династии Романовых была не нова. Примерно за 80 лет до рассматриваемых нами событий другой ее представитель, в ту пору тоже очень молодой человек, так описывал свое душевное состояние:

Это слова великого князя Александра Павловича, будущего российского самодержца Александра I, обращенные им в 1797 г. к своему воспитателю, швейцарцу де Лагарпу. Однако, в отличие от Николая Михайловича, судьба не позволила Александру даже в малейшей степени реализовать свою страсть к научным занятиям. Не так ли должен был, хотя бы временами, чувствовать себя и наш герой, которому хотелось в тиши кабинета возиться со своими бабочками или читать исторические фолианты, а не гарцевать на плацу или участвовать в учебных стрельбах?

И в этом месте нашего повествования мы хотели бы предположить (с большой оcторожностью!), какими личными побуждениями руководствовался великий князь Николай Михайлович в выстраивании своего жизненного пути.

Есть известное предание о Федоре Кузьмиче, подвижнике-старце, жившем в середине XIX в. в сибирском городе Томске. Легенда утверждает, что это был император всероссийский Александр I, по официальной версии почивший в бозе в 1825 г. в южнорусском Таганроге и похороненный в фамильной усыпальнице Романовых в Петропавловской крепости. Якобы он, уставший от дел правления и одержимый угрызениями совести за участие в убийстве своего отца, императора Павла I, инсценировал собственную смерть и скрылся в глубинах России. А через несколько лет объявился под именем некоего Федора Кузьмича в Сибири. В усыпальнице же вместо него погребли тело какого-то солдата.

Хотя многие серьезные историки, включая великого князя Николая Михайловича, сомневались в правдивости этой истории, легенда жива и теперь. Но если допустить, что все так и было на самом деле, то перед нами будет прекрасный пример того, что с социально-философской точки зрения называется жизнетворчеством.

Сильный духом человек, оказавшись в ситуации выбора между долгом и призванием, совершает решительный поступок и не покоряется течению жизни. Он подчиняет его себе, находит неожиданный и нетривиальный выход из коллизии между «Надо» и «Хочется» (именно так, с заглавной буквы!). Люди ординарные, заурядные скорее подчинятся гнету обстоятельств и будут покорно плыть по течению, боясь сделать хоть шаг в сторону от того пути, который уготовила им судьба.

Люди волевые не станут в угоду некоему «Надо» отказываться от своего призвания, от настойчивого «Хочется». Но не ударятся и в другую крайность, уйдя в беззастенчивый эгоизм собственных чувств и желаний. Вместо дилеммы «или — или» они решительно выберут «и — и», но для этого им понадобится самим стать архитекторами собственной жизни, то есть заняться жизнетворчеством. Социальная философия определяет жизнетворчество как «форму духовно-практической деятельности, направленной на проектирование и осуществление личностью ее жизненных стратегий и программ»[376]. Ключевое слово здесь — «деятельность». Целенаправленное, продуманное и энергичное движение к своей цели. Подчинение ей всех жизненных обстоятельств, даже таких, что кажутся непреодолимыми.

Многие даровитые и волевые люди оказывались в подобной ситуации. Об этом много размышлял в своих дневниках русский писатель Михаил Пришвин (1873–1954). Именно у него мы позаимствовали противопоставление «Надо» и «Хочется». Призвание овладевает человеком, заставляет его плыть против течения, и в идеальном случае «Хочется» однажды превращается в «Надо», сливается с ним до неразличимости. Хобби становится профессией, а желание приятно и интересно проводить время — осознанием важности своего дела и стремлением посвятить ему всего себя.

Пришвин, конечно, имел в виду свое призвание писателя, но оно, по существу, мало отличается от призвания, которое ощущают в себе и подлинные исследователи. Для них наука — не только и не столько профессия и положение в обществе, сколько глубокое осознание собственного предназначения, своего «дара» (В. Набоков) или «демона» (М. Вебер).

Николай Михайлович, осознавший свое призвание, по многим причинам не мог действовать радикально. Вариант «Федора Кузьмича», резкий уход на другую жизненную стезю, разрыв с семьей и привычным окружением, был для него неприемлем. Исключался и морганатический брак, способный принести освобождение от многих великокняжеских обязанностей и жизненных условностей. В этой связи придется несколько слов сказать о личной жизни нашего героя — теме, в которую мы не хотели бы глубоко погружаться, оставив ее глянцевым журналам. Скажем только, что по простым, обывательским меркам эта личная жизнь не сложилась.

Вновь обратимся к воспоминаниям великого князя Александра Михайловича, брата нашего героя. В молодости Николай Михайлович пережил несчастливую любовь к двоюродной сестре, принцессе Виктории Баденской. Православная церковь браков в такой степени родства не допускала, и принцесса вышла замуж за будущего шведского короля Густава-Адольфа. Николай Михайлович до конца дней остался холостяком и «жил в своем слишком обширном дворце, окруженный книгами, манускриптами и <…> коллекциями»[378]. Многолетний, но совершенно «неофициальный» роман связывал его с княгиней Еленой Михайловной Барятинской, директрисой Санкт-Петербургского дамского благотворительного тюремного комитета. Такого рода отношения ничего не могли принципиально изменить в его жизни и социальном положении[379].

Но дело не только в сыновьем долге, не только в нежелании действовать радикально. Были и другие обстоятельства, мешавшие великому князю «бросить все» и, начав жизнь заново, полностью отдаться своему научному призванию.

В истории науки редки примеры, когда представитель монаршей фамилии или сама царствующая особа становились действительно крупными учеными (в современном понимании этого слова). Да и среди высшей аристократии всех времен и народов выдающиеся исследователи, внесшие существенный вклад в науку, наперечет. Узбекский султан Улугбек или английский химик Роберт Бойль — лишь исключения, подтверждающие правило[380]. Это совершенно неслучайно, и причина вовсе не в том, что аристократические династии были лишены талантливых членов[381], или, как злорадно писали некоторые постреволюционные авторы, в том, что аристократия умственно и психически вырождалась.

Даже обладая умом и талантом, человеку из высших слоев общества чрезвычайно трудно войти на равных в профессиональное сообщество ученых, где не знатность или богатство, а личные научные заслуги определяют место в табели о рангах. Богач может построить себе частную обсерваторию или купить в личное пользование синхрофазотрон, чтобы предаваться научным досугам. Но купить авторитет и уважение среди ученых невозможно. Его можно только завоевать успехами в науке, которые достигаются упорным трудом. Пока этого нет, высокородный и состоятельный вельможа всегда будет чувствовать себя в академической среде человеком «с улицы», назойливым чужаком или же оригиналом, которому от нечего делать пришла блажь «заняться науками». Ученые, конечно, внешне отнесутся к нему со всем подобающим почтением, но не станут воспринимать как равного, оценивая его деятельность весьма снисходительно. Например, так: «Будь ты хоть трижды великий князь, но твой путь в науку был недостаточно тернист и тяжел, ты просто титулованный мешок с деньгами, и одним из нас ты не станешь. Никогда!»

Это в большой степени обусловлено историческими традициями. Высокая аристократия всегда имела свой собственный этос[382], свою систему ценностей, раз и навсегда определявших жизненный путь ее членов, их образование, воспитание, привычки, манеру поведения в обществе. Интеллектуальным подвигам в этой системе ценностей было отведено очень скромное место. Удел аристократа почти во все времена и во всех странах — это военное поприще, государственная или придворная служба. Также вполне допускалось и поприще духовное. Западноевропейские «князья церкви» часто имели не менее благородное происхождение, чем князья светские. Возможность всерьез заниматься науками или искусствами была, пожалуй, только у самых младших отпрысков аристократических семейств, перед которыми редко открывалась блестящая военная или придворная карьера[383]. Упомянутый выше Роберт Бойль, к примеру, был седьмым сыном своего вельможного отца. Герой нашего рассказа был старшим сыном, и это его ко многому обязывало.

Вот почему нам трудно представить себе вариант, когда великий князь Николай Михайлович уходит в отставку со всех постов, оканчивает естественное или историческое отделение какого-нибудь университета и посвящает свою жизнь преподаванию истории или службе в Зоологическом музее. Становится, так сказать, рядовым научным работником. Типичная для профессионального ученого конца XIX в. карьера была для него закрыта. Да и сам он чувствовал бы себя не очень комфортно в академической среде, состоящей из лиц с совсем иными воспитанием, привычками и образом мыслей.

Выход, который нашел великий князь, состоял в том, чтобы создать вокруг себя подобие академической среды, то, что мы называем его энтомологическим кружком. Кружок — это не официальное научное учреждение, не ученое общество, не клуб по интересам, где встречаются любители-энтомологи, имеющие каждый свою частную коллекцию, чтобы обсудить интересующие их дела. Великому князю пришлось создать совершенно особую форму организации научных исследований, аналогов которой в современной науке, пожалуй что, и нет. В его кружке была практически стерта граница между профессиональным ученым и натуралистом-любителем, а сам глава этого кружка, его императорское высочество, являлся одновременно и сиятельным меценатом, и равноправным участником исследований.

В 1900 г. коллекция бабочек Николая Михайловича — одно из крупнейших в мире собраний такого рода — была перевезена в стены Зоологического музея, где находится и по сей день, продолжая служить науке. Этим фактом завершилась история энтомологического кружка в дворцовых покоях, но не завершилась научная биография его основателя и патрона. Свое жизнетворчество великий князь продолжил уже в области истории, где также не имел профильного образования. Тем не менее благодаря способностям, целеустремленности и внутреннему «исследовательскому демону» Николай Михайлович смог плодотворно и ярко реализоваться как историк и практически безоговорочно был принят в научное сообщество.

Переключение интереса Николая Михайловича с лепидоптерологии на историю началось, по-видимому, в середине 1890-х гг. Постепенно новое увлечение великого князя росло и углублялось. Это заметил его царствующий племянник и в начале 1899 г. способствовал избранию Николая Михайловича в почетные члены Русского исторического общества, состоявшего под его покровительством. Великий князь в письме из Канн, где он в это время находился, благодарит Николая II за оказанную, по его мнению, не совсем заслуженную честь и выражает надежду «по мере сил быть действительно полезным для будущих работ названного общества»[384]. В этом же письме в подтверждение своих намерений сообщает: «Вернусь в Париж на неделю, где меня ждут всякие исторические находки…» Затем он собирался поехать в Мюнхен, где также надеялся найти «всевозможнейшие исторические документы»[385]. А еще ранее, в феврале 1898 г., Николай Михайлович благодарил императора за разрешение ознакомиться с рукописями и автографами «русских государей с их гравюрами», а также коллекцией рисунков «времен императора Александра I, изображающих как его, так и целую серию его сподвижников»[386]. Также он просил разрешения прочесть письмо Николая I великой княгине Марии Николаевне о событиях 14 декабря 1825 г. (то есть о восстании декабристов).

Охота за неизвестными науке архивными документами во многом сродни охоте за неизвестными зоологам бабочками. Элемент спортивного азарта и волнения сопровождает у каждого увлеченного историка напряженный архивный поиск. Нередко путь в историческую науку начинается с занятий коллекционированием. Сошлемся на авторитет французского историка и мыслителя Марка Блока (1886–1942). Рассуждая о том, как стать историком, он писал:

Пожалуй, его императорское высочество великий князь Николай Михайлович все-таки не изменил своему внутреннему «демону», своему дару. Призвание приняло другие формы и другое направление, но по сути своей осталось тем же, чем и раньше. Герой нашего рассказа не перестал быть подлинным ученым, самым «нетипичным» представителем дома Романовых. При этом он продолжал совмещать свои научные занятия с военной службой и светской жизнью, оставшись аристократом, политиком и офицером высокого ранга. Первая монография Николая Михайловича по русской истории, «Князья Долгорукие — сподвижники императора Александра I», вышла в свет уже в 1901 г.[388] Она наметила основной хронологический период его исследований: эпоха Александра I и Наполеоновских войн. Фундаментальная биография Александра I («Император Александр I: Опыт исторического исследования» в двух томах), опубликованная на русском и французском языках, не утратила своей актуальности до сегодняшнего дня. Несомненно, что успешности деятельности великого князя как историка способствовали не только его финансовые возможности, но и высокое социальное положение, благодаря которому он мог получить доступ к документам, закрытым для других ученых. Поэтому Николай Михайлович опубликовал множество новых ценных источников и материалов по российской истории первой четверти XIX в. и русско-французским отношениям.

Вплоть до революции 1917 г. Ново-Михайловский дворец продолжал быть одним из центров русской науки. Но вместо небольшого кружка энтузиастов-лепидоптерологов в дворцовых покоях теперь собирались на свои заседания члены Императорского Русского исторического общества. Его председателем «высочайшим соизволением» Николай Михайлович стал в январе 1910 г. после смерти занимавшего эту должность Александра Половцова[389]. Это была инициатива самого императора, который писал в октябре 1909 г. своему дяде: «Любезный Николай, на днях умер Половцев <…> Мне пришла мысль предложить тебе его место в Императорском историческом обществе <…> Прошу тебя откровенно написать мне, считаешь ли ты удобным и желательным принять на себя это звание! Но мне казалось, что при твоих крупных исторических познаниях и вообще большой привязанности к Отечественной истории, ты не откажешься от подходящего к твоим вкусам постоянного занятия, причем на определенном месте»[390]. Николай Михайлович ответил согласием.

Активное сотрудничество с историками помогло ему реализовать два крупных коллективных проекта. Первым из них стало издание многотомного справочника-альбома «Русские портреты XVIII–XIX столетий» (5 томов, 1905–1909), содержавшего биографические сведения о тех, кто был на этих портретах изображен. Вторым проектом, не законченным из-за начала Первой мировой войны, является многотомное издание «Русского провинциального некрополя». В этом справочнике приводятся списки захоронений, надгробные надписи и эпитафии кладбищ Москвы (3 тома, 1907–1908), Петербурга (4 тома, 1912–1913) и других городов (1914), в том числе Парижа и его окрестностей (1915).

Продолжая отцовскую традицию (великий князь Михаил Николаевич коллекционировал произведения искусства и военные реликвии, связанные с историей русской армии), Николай Михайлович собрал большую коллекцию русских миниатюрных и живописных портретов, которая считалась лучшей в России. Он планировал завещать ее Русскому музею. В 1898 г. в письме к Николаю II великий князь писал: «Всю мою коллекцию портретов, миниатюр, гравюр я хочу завещать музею Императора Александра III; как есть Лобановская комната, может быть разрешишь после моей смерти и комнату для коллекции покойного „Бимбо“»[391]. Однако этого не случилось. После революции коллекция пропала — по одной из версий, она была продана большевиками за рубеж[392].

История жизни великого князя Николая Михайловича завершилась ружейным залпом в Петропавловской крепости, прямо напротив Ново-Михайловского дворца, где когда-то в солидных дубовых ящиках со стеклянными крышками хранилась его замечательная коллекция бабочек. Великий князь пережил смерть многих своих помощников и распад созданного им немалыми усилиями энтомологического кружка. Когда его научным приоритетом стала отечественная история, он принял решение: принести свое собрание в дар Академии наук. Благодаря этому оно не исчезло, не рассеялось по многим небольшим частным коллекциям, выставленное на аукционный торг. Современные энтомологи, приезжая в Зоологический институт Российской академии наук в Петербурге, могут воспользоваться содержащимися в коллекции великого князя сокровищами. А они поистине бесценны. За минувший век с четвертью натиск человека на природу возрос в разы. Многие виды бабочек и других насекомых, которые были обычны во времена Николая Михайловича, сейчас занесены в Красную книгу, а некоторые, увы, безвозвратно исчезли, так же как места их обитания, где в свое время сотрудники великого князя собирали экземпляры для его коллекции. Для энтомологов сохраняющиеся в Зоологическом институте бабочки из собрания Николая Михайловича столь же драгоценны, как для историков — средневековые хартии или новгородские берестяные грамоты, случайно уцелевшие в культурном слое, расчищенном археологами. Поэтому современные специалисты считают коллекции насекомых такими же собраниями исторических артефактов, как и собрания документов, хранящиеся в традиционных «бумажных» архивах[393]. Конкретная бабочка или стрекоза (и даже всеми презираемая блоха или уховертка!), пойманная в определенном месте и в определенное время и помещенная в коллекцию, может стать для специалиста важным источником информации. Например, о том, как менялась фауна под воздействием человеческой деятельности. Так что история и энтомология только на первый взгляд выглядят очень далекими друг от друга областями знаний. У них гораздо больше общего, чем кажется.

Подводя итог, мы можем сказать, что великий князь Николай Михайлович создал единственный в российской императорской семье прецедент: его дворцовые апартаменты, его канцелярия стали сосредоточением не только светской и административной, но и научной жизни. Созданный Николаем Михайловичем энтомологический кружок на полтора десятка лет сделался одним из центров российской науки о бабочках. Собранный великим князем коллектив единомышленников-сотрудников помог ему занять заметное место в европейской лепидоптерологии того времени, успешно «профессионализировать» свой изначально любительский статус. Один из критериев признания энтомолога — новые виды насекомых, названные в его честь. Именем Николая Михайловича «его коллеги назвали 18 видов насекомых, причем среди тех, кто давал эти названия, были и замечательный географ Г. Е. Грумм-Гржимайло, и сын великого путешественника П. П. Семенова-Тян-Шанского — А. П. Семенов-Тян-Шанский, и ученые Германии, Голландии, Франции, Великобритании, Швейцарии. И теперь в Панаме обитает бабочка Romanoffia imperialis, а в Центральной Азии — жужелица Carabus romanowi. Мало кто из представителей царствующих династий может похвастаться такой честью»[394].

Создание кружка было для Николая Михайловича способом реализовать собственные интересы и амбиции в области науки, не порывая при этом со своей социальной средой и не выходя радикально за пределы поведенческих норм, установленных обществом для лиц его положения. Безусловно, выиграла и российская энтомология, развитию которой был придан в то время мощный толчок. Перефразируя слова российского энтомолога Кузнецова, сказанные им в некрологе Отто Герцу, мы утверждаем, что невероятная коллекторская активность Николая Михайловича и членов его кружка в значительной степени обусловила развитие «русской описательной лепидоптерологии» в 1880–1890-х гг.

Нет сомнений в том, что деятельность кружка смогла развернуться только благодаря личной исследовательской заинтересованности великого князя и его финансовым возможностям. В то же время, работая на Николая Михайловича, участники кружка имели возможность реализовать и собственные планы: они пополняли не только его, но и свои коллекции, описывали новые виды бабочек, публиковали научные статьи. Мы постарались показать, что все члены кружка были также людьми неординарными и увлеченными.

«Ибо для человека не имеет никакой цены то, что он не может делать со страстью»[395].

Это описание герба рода Алфераки, дарованного действительному статскому советнику Николаю Дмитриевичу Алфераки, увы, всего за несколько лет до его безвременной кончины в возрасте 45 лет. «Определением же Харьковского Дворянского Депутатского Собрания, 2 Мая 1855 г., к сему роду причислены сыновья упомянутого Николая Дмитриева Алфераки — Сергей и Михаил»[397].

Жизнь, прожитая Сергеем Николаевичем Алфераки (1850–1918), оказалась долгой, полной трудов и, за исключением трех-четырех последних лет, счастливой. Он имел возможность заниматься любимым делом, путешествовать, утолять свою любознательность, встречаться с интересными и незаурядными людьми. Старость принесла ему болезни, разочарования, тревогу о будущем. И все-таки, невзирая на тяжелейшие послереволюционные обстоятельства и сильно расстроенное здоровье, герой нашего очерка до самых последних лет сохранил волю к жизни и стремление к труду. Сергей Алфераки был неутомимым охотником и путешественником, страстным натуралистом, коллекционером и к тому же неплохо владел пером. Лет за десять до кончины он описал свою жизнь и путешествия в небольшой мемуарной книге, опубликованной на страницах журнала «Природа и охота» за 1909 г.[398] Благодаря этому мы знаем о Сергее Николаевиче едва ли не больше, чем обо всех остальных участниках великокняжеского кружка, исключая одного только Г. Е. Грумм-Гржимайло. Вклад, который внесли в науку эти два сотрудника Николая Михайловича, конечно же, несоизмерим по масштабу. Грумм-Гржимайло прославлен своими Памирскими и Центральноазиатской экспедициями, многочисленными книгами и статьями, посвященными самому широкому спектру вопросов. Имя же Алфераки мало кому известно, кроме небольшого числа узких специалистов, изучающих историю российской зоологии. Он был и остался в памяти потомков одним из скромных тружеников науки, усердием которых собиралось по камешку огромное здание наших знаний о флоре и фауне страны и мира[399]. Алфераки не стремился проникать в terra incognita, идти неизведанными путями в науке о бабочках. Как и десятки его предшественников, он занимался в основном описанием новых видов и родов этих насекомых[400]. В архиве Российской академии наук сохранилась одна старая тетрадь, в которой Сергей Алфераки записал названия всех открытых им бабочек. Набралось их порядочно — 15 новых родов и 319 новых видов[401].

В те годы подобная деятельность в глазах биологов-экспериментаторов уже выглядела совершенно старомодной, приземленной, не ведущей к новым большим открытиям. Генетики, эмбриологи, цитологи и прочие «продвинутые» люди в белых халатах считали описание новых видов животных и растений уделом неудачников, не способных ни на что большое и серьезное. Совершенно с другой позиции им вторил Лев Толстой, критикуя современных ему ученых мужей: «Дело науки — служить людям. Мы выдумали телеграфы, телефоны, фонографы, а в жизни, в труде народном, что мы подвинули? Пересчитали два миллиона букашек!»[402]

Однако Сергей Николаевич совсем не был пренебрежительного мнения о своей особе. Он обоснованно полагал, что, «считая букашек», делает дело важное и полезное, пусть и малозначительное в глазах «продвинутых» и малопонятное «широкой публике». И решил, что прожитая им жизнь вполне достойна описания для современников и потомков.

Древнегреческий историк Плутарх Херонейский (I–II вв. н. э.) прославился изобретенным им жанром биографических сочинений, названным «параллельными жизнеописаниями». Суть его в том, что автор рассказывал одну за другой две истории, описывающие жизни двух людей, судьбы и деяния которых казались Плутарху схожими. Один из пары был греком, другой — римлянином: Тесей и Ромул, Александр Македонский и Юлий Цезарь, Демосфен и Цицерон, ну и так далее.

Если какому-нибудь современному Плутарху придет охота заняться подобным творчеством, он непременно обнаружит целый ряд соответствий в биографиях Сергея Алфераки и его патрона, великого князя Николая Михайловича. Оба страстные охотники и путешественники, оба увлекались коллекционированием бабочек и произведений искусства, оба выросли на юге России (его высочество в Тифлисе, Алфераки — на берегах Азовского моря, в городе Таганроге). Оба писали книги об охоте[403]. Наконец, оба долгое время жили во дворце, причем создателем и Ново-Михайловского дворца в Петербурге, и более скромного, но тоже великолепного дворца Н. Д. Алфераки в Таганроге был один и тот же зодчий — Андрей Штакеншнейдер![404]

Конечно, таганрогский дворец по своему масштабу уступал великокняжескому. Но и здесь было и людно, и хлопотно. Помимо хозяев в доме обитали гувернантки и учителя детей и многочисленная обслуга, включая садовников, собственных обойщика и квасовара. Николай Дмитриевич Алфераки, один из богатейших жителей Таганрога, обставил свой быт на широкую ногу. Сергей рос в космополитичной атмосфере особняка южнорусского барина. В качестве учителей музыки в доме подолгу проживали иностранцы, приезжавшие в Россию в поисках лучшей доли. Среди них оказался, например, бывший придворный пианист ганноверского князя — виртуозный музыкант и большой оригинал, способный прилюдно заявить (по-французски) малознакомой даме: «Как же вы уродливы!» У Алфераки имелся даже собственный придворный негр по имени Егор Бамбас, восседавший в передней в расшитом золотом костюме. Возле дворца был разбит большой сад с обширными цветниками, «привлекавшими к себе массу бабочек, особенно по вечерам»[405].

Дом этот и вкусы его хозяина весьма характеризуются перечнем находившихся там картин: три полотна Рубенса, один Рембрандт, один Веласкес, около десятка картин Айвазовского, четыре картины Брюллова, не говоря уже о других, мало кому известных сейчас художниках. Живописцы Карл Брюллов и Иван Айвазовский входили в круг друзей и знакомых Николая Дмитриевича. Так же как и великий русский актер Михаил Щепкин. В доме была очень богатая библиотека с книгами на всех главных европейских языках. Они дали юному Сергею Алфераки гораздо больше, чем все гимназические учебники. К сожалению, в 1860 г., вскоре после того, как этот шумный, пестрый и несколько бестолковый дом окончательно обустроился, Николай Дмитриевич умер «от неизвестной врачам болезни печени».

Заслуживает внимания и сам город Таганрог, каким он был в середине XIX столетия. Город приморский, торговый, зажиточный и многоязыкий. Помимо русской на улицах постоянно звучала украинская, итальянская, армянская и греческая речь. Из всех национальных диаспор самой яркой и значительной была именно греческая. Таганрог

Греки массово переселялись сюда из Оттоманской империи во время царствования Екатерины II, и многие из них прочно обосновались на берегах Азовского моря, найдя здесь свою вторую родину.

Новейший Плутарх не преминет заметить, что Таганрог оказался последним пунктом земного странствия императора всероссийского Александра I, жизнью и эпохой которого занимался великий князь Николай Михайлович в качестве ученого-историка. А мы можем в качестве фантазии представить себе такую таганрогскую сценку, произошедшую, например, летом 1872 или 1873 г. Молодой, с иголочки одетый брюнет в широкополой шляпе и с тросточкой парижского образца шествует по Полицейской улице. Чуть пригнувшись, он проходит в дверь бакалейной лавки и спрашивает у мальчика за стойкой бутыль оливкового масла, или фунт фиников, или что-либо еще из подобного товара. Получив требуемое, расплачивается и интересуется у юного продавца:

— А звать тебя как?

— Антоном, — отвечает нехотя парень (он всю ночь пел в церковном хоре и теперь смертельно хочет спать).

— Ну вот тебе, Антоша, гривенник, ступай повеселись.

Над входом в лавку красуется вывеска: «П. Е. Чехов. Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары». Такой могла бы быть мимолетная встреча Сергея Алфераки и будущего великого писателя, проводившего многие часы своего невеселого детства в отцовской лавке[408].

Из чеховской повести «Степь» мы знаем, что собой представляли в те времена ближайшие окрестности Таганрога — приазовские степи, так хорошо знакомые братьям Алфераки, проводившим много времени на охоте.

Сергей Николаевич Алфераки мог гордиться своими предками. По крайней мере, в семейных преданиях, которые он пересказал на страницах автобиографии, было немало и романтического, и героического.

Его дедушка, Дмитрий Ильич, происходил из греческого города Мистра и принадлежал к архонтам (местной знати). Он звался Димитриосом Алефереосом (отсюда и фамилия Алфераки) и, словно какой-нибудь средневековый феодал, обитал в собственном укрепленном замке. Участвовал на стороне русской армии в войне с турками в 1774 г. Проявил большую храбрость, был приглашен принять русское подданство и поселиться в России. Екатерина II пожаловала ему большое поместье вблизи Таганрога и потомственное дворянство[409]. Дед имел крепостных, из числа которых составил свой собственный оркестр, и вообще жил «большим барином». Скончался он в возрасте 96 лет, совершенно обрусевшим и всеми в Таганроге уважаемым человеком. Вторая жена Дмитрия Алфераки, от которой родился сын Николай, имела итальянские корни и происходила из семейства венецианских графов Типальдо. А вот жена Николая Дмитриевича была чистокровной русской, происходила из купеческого сословия и в девичестве звалась Любовью Кузьминичной Кузиной. Она принесла с собой большое приданое, увеличившее и так не маленькое состояние Алфераки. Хватило и на таганрогский дворец, и на особняк на Английской набережной в Петербурге. После смерти мужа «Алферачиха» (как ее не очень почтительно именовал в своих письмах Антон Чехов) стала известной в городе благотворительницей, за помощью к которой обращались бедные и страждущие.

Сам Николай Дмитриевич был человек довольно образованный (кандидат Харьковского университета по отделению наук нравственных и политических) и большой любитель искусства. Своим детям он дал разностороннее домашнее образование: они не посещали гимназию, а вместо этого гимназические преподаватели давали им уроки на дому. Из его сыновей наиболее значительную карьеру сделал Ахиллес Алфераки, переселившийся в конце 1880-х гг. в столицу империи, где занял пост заведующего канцелярией Министерства внутренних дел[410]. Он был немало одарен в художественном отношении, получил известность как композитор-любитель и искусный рисовальщик. Второй сын, Михаил, фактически повторил судьбу Ахиллеса. Он тоже жил в Петербурге, занимал различные должности на государственной службе, а на досуге виртуозно играл на скрипке. Но ни один из членов рода Алфераки, кроме Сергея, в жизни не проявлял ни малейшего интереса к «букашкам и козявкам». Как и великий князь Николай Михайлович, в этом отношении Сергей Алфераки резко выделялся из круга своей родни.

Однако самое первое «зоологическое» впечатление Сережи Алфераки — не бабочки, а… раки. Огромные раки, обитавшие в то время в соленых водах Таганрогского залива и поданные однажды на обед, когда мальчику было 6 или 7 лет. Год спустя он уже самый заправский натуралист, его карманы после прогулок полны «жуками, мелкими ящерицами, улитками, лягушатами и тому подобными страшилищами», насмерть пугавшими некоторых из Сережиных тетушек. Конечно, это было врожденное качество, проявившееся в весьма нежном возрасте[411]. А рыб и птиц окрестностей Таганрога Сергей изучал преимущественно в кладовых собственного дома, где всегда имелись огромные запасы разнообразной дичи и морепродуктов. В вольерах содержались орланы, дрофы, журавли-красавки и прочие птицы, сейчас занесенные в Красную книгу, а в те годы совсем обычные в приазовских степях.

Интерес к бабочкам у Алфераки возникает в те же ранние годы, чтобы со временем вытеснить всех «ящериц» и «лягушат», а также и прочие увлечения молодости нашего героя — шахматы, игру на бильярде, итальянскую оперу, гимнастику. Только зоология и тесно связанная с нею охота на всю жизнь стали его подлинным призванием. Причем зоология не всякая, а преимущественно полевая, то есть не сидение в покойном кабинете за изучением животных, собранных другими людьми, а активный поиск, азартное коллекционирование, далекие и близкие путешествия.

Восьми лет от роду в жизнь Сережи Алфераки входят чешуекрылые. Началось с того, что

Впрочем, еще ему очень нравились огромные пауки-тарантулы — действительно весьма харизматичные твари! В 1863 г. в доме Алфераки останавливался наследник престола великий князь Николай Александрович (сын Александра II, умерший в 1865 г.), в свите которого был Константин Победоносцев, будущий обер-прокурор Синода, оставивший заметный след в русской истории. Сергей завязал с гостем разговор о тарантулах и не только выложил ему все, что знал про них сам, но и потащил Победоносцева в сад искать пауков (неудачно: ни одного тарантула они не нашли).

В 1867 г. Сергей Алфераки поступил на физико-математический факультет Московского университета, где рассчитывал получить знания, необходимые будущему лепидоптерологу. Университетская наука быстро разочаровывает этого «полевого натуралиста», привыкшего наблюдать животных в естественной среде обитания, а не в виде чучел и заспиртованных препаратов. Лекции по зоологии, которых он с нетерпением ожидал, угнетают его своей снотворной скукой и сухостью. Вскоре выяснилось, что и перспектив серьезно заниматься при университете лепидоптерологией у него нет. Как вспоминает Алфераки, профессор А. П. Богданов (1834–1896), читавший зоологию беспозвоночных, стал вышучивать его намерение, говоря, что лепидоптерология — «это вовсе не наука, а занятие, годное разве для английских пасторов <…> что все бабочки давно известны и что все это не представляет никакого интереса»[413]. Вот если бы молодой человек захотел изучать медуз или губок, тогда другое дело…

Алфераки, в то время уже состоявший в оживленной переписке со Штаудингером, знал, что новые виды бабочек каждый год находят во множестве, и на своего профессора обижался. Интересно, что, по сведениям других мемуаристов, Анатолий Петрович Богданов как преподаватель отличался либерализмом и не навязывал ученикам точно определенных тем. Он относился к тем профессорам, что дают студентам «большую свободу в выборе предмета изучения и полную инициативу в поисках средств выполнения работы. Такие руководители главное внимание обращают на основные качества своего ученика: его интерес к науке, познания и способности»[414]. Почему Богданов не поощрял Алфераки заниматься бабочками, неясно. Может быть, он скептически относился к талантам этого студента, порой засыпавшего на его лекциях. А возможно, понимал, что самые перспективные направления в зоологии того времени были связаны с экспериментальными областями, ведущими к фундаментальным научным открытиям, и хотел уберечь Алфераки от погружения в чисто «описательную» науку[415]. Так или иначе, Сергей Николаевич университетский курс в Москве не окончил, покинув университет через два года после поступления. Повинуясь своему призванию, он предпочел обучаться энтомологии частным образом.

Осенью 1870 г. Алфераки отправился в путешествие по Европе, продолжавшееся семь месяцев. По пути из Вены в Италию он заехал в Дрезден, чтобы лично познакомиться с Отто Штаудингером. Год спустя Сергей Николаевич снова в Дрездене, но теперь для того, чтобы остаться тут на длительный срок и всерьез приняться за изучение лепидоптерологических премудростей. Фирма Штаудингера становится для Алфераки подлинным «университетом». Здесь не читают лекции и не проводят практических занятий по анатомированию ящериц или кроликов. Здесь не сдают зачеты и экзамены. Но магазин Штаудингера полон бабочек, собранных со всего света, и располагает, возможно, самой полной в мире библиотекой книг и журналов по лепидоптерологии. Сергей Алфераки не только учится здесь определять чешуекрылых, но и получает все необходимые профессиональные навыки по составлению коллекции и уходу за ней. Штаудингер щедро делится с молодым русским энтомологом своими знаниями. По словам Алфераки, он «быстро понял, что у меня довольно верный энтомологический „глаз“, или так называемый „нюх“ и способности к занятию, и что знания мои значительно шире, чем он предполагал»[416]. Коллекция Штаудингера, включавшая многие тысячи экземпляров, содержалась в образцовом порядке, а сам ее хозяин, «верховный жрец» лепидоптерологов, был не только успешным коммерсантом, но и прирожденным энтомологом. Он имел феноменальную память на бабочек и «взгляд поразительной верности» (как это отличается от снисходительной оценки, которую Набоков дал Штаудингеру в «Других берегах»!).

Здесь же, в Западной Европе, завязывается множество знакомств с зарубежными коллегами, начиная от светил энтомологии из Вены и Берлина и заканчивая скромным новичком Отто Герцем, который трудится в Дрездене в качестве подмастерья у Штаудингера. Вся его работа состояла только в «расправлении бабочек»[417].

Алфераки проходил энтомологическую выучку в Германии не очень долго, с ноября по апрель 1872 г. и три весенних месяца 1873 г. Гораздо меньше, чем требовалось бы для курса наук в университете. Но это и понятно, ведь ему не пришлось проходить множество дисциплин, полагавшихся будущим биологам, — от геологии до органической химии. Алфераки был нацелен исключительно на практические знания и навыки в крайне узкой специальности. Сейчас бы мы назвали его пребывание в Дрездене длительной стажировкой. Окончив ее, Сергей Николаевич счел себя полностью подготовленным к занятиям лепидоптерологией. Он и не думал искать себе места работы «по специальности», да и не мог бы его найти, не имея диплома об университетском образовании. К счастью для Алфераки, ему не требовался заработок. Он принадлежал к счастливому племени обеспеченных и образованных молодых людей, готовых заниматься наукой ради нее самой и за свой собственный счет. В XIX в. такой образ жизни был довольно распространен, и самый великий биолог той эпохи, Чарльз Дарвин, тоже ни разу в жизни не был официально трудоустроен и не получал зарплату за проводимые им исследования. Возможно, Алфераки вдохновлялся его примером и в разговорах с братьями в шутку говорил, что имеет очень много общего с Дарвином: «…он и я натуралисты. Он и я — страстно любим итальянскую оперу. — Какая же между нами разница?»[418]

В 1873 г. Алфераки совершил свою первую энтомологическую экспедицию на Северный Кавказ, по итогам которой написал статью для «Трудов Русского Энтомологического общества». Первая печатная работа стала заявкой на вхождение в круг признанных лепидоптерологов, то есть уже не просто коллекционеров, а полноценных исследователей, у которых есть что сообщить ученому миру. Алфераки вступил в члены РЭО в 1872 г., а в 1896 г. стал уже почетным членом этой организации[419].

Конечно, он усердно собирает бабочек в окрестностях Таганрога и публикует отчеты об этом в «Трудах» РЭО. В 1874 г. отправляется на охоту за чешуекрылыми на Северный Кавказ. Но в то же время ему страстно хочется большего, он мечтает об экспедициях в по-настоящему далекие и неисследованные страны. Путешествия Николая Пржевальского, его книги о странствиях по Западному Китаю заставили многих молодых русских натуралистов бредить Центральной Азией — огромной, неведомой, сулившей массу географических и зоологических открытий, а также дорожных приключений. Алфераки тоже задумал совершить зоологическую экспедицию в этот регион и даже специально навестил Пржевальского в Петербурге, чтобы упросить того взять его с собой в очередное странствие. Пржевальский отказал, но к гостю отнесся очень любезно и помог ему составить маршрут самостоятельного путешествия.

Ехать пришлось на собственные средства, с надеждой лишь на то, что привезенные коллекции можно будет продать в какой-нибудь музей. Алфераки пошел на этот шаг несмотря даже на то, что в конце 1870-х гг. финансовое состояние его семьи заметно ухудшилось — сказался ряд неурожайных лет в Приазовье. Небольшая экспедиция выступила из Петербурга 4 января 1879 г. В ее состав входило четверо: Сергей Алфераки, его друг Евгений Скараманга (таганрогский грек, также поехавший в Центральную Азию за свой счет), препаратор Петр Саввич Мищенко и уроженец Курской губернии Николай Сердюк, взятый в качестве охотника-стрелка. Целью путешественников была Кульджа, город в Восточном Туркестане, в центре Илийского края (от названия реки Или, впадающей в озеро Балхаш). Сейчас это часть Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР, граничащая с Южным Казахстаном. В 1879 г. Илийский край принадлежал Российской империи, а вошел он в ее состав следующим образом. Синьцзян с его коренным мусульманским населением (уйгуры, дунгане, казахи и некоторые другие народы) долго был «горячей точкой» на территории Китая. Да и по сей день в этой провинции не очень спокойно. Трения на национальной и религиозной почве не раз приводили к кровавым столкновениям. В 1864 г. местные жители подняли восстание против китайской администрации, учинили жестокую расправу над пришлым населением и образовали независимое государство во главе с султаном Алаханом. Для России это было довольно беспокойное соседство, поэтому в 1871 г. Александр II принял решение временно оккупировать территорию султаната. По официальной версии, это делалось для того, чтобы помочь пекинским властям навести порядок и защитить интересы находившихся там наших соотечественников[420]. Не забывали и о том, что Россия должна нести на Восток свет более высокоразвитой европейской культуры и цивилизации. В Кульдже русскими властями было немедленно уничтожено рабство, а также организовано местное управление. Начала развиваться торговля, строились дороги, мосты, открывались фельдшерские пункты и больницы, учреждались первые светские школы, озеленялись улицы, закладывались сады[421].

Русские войска были выведены из Илийского края только в 1884 г., после долгой дипломатической борьбы и ряда ультимативных требований со стороны Китая (едва не закончившихся полноценным военным конфликтом со Срединной империей). То, что возвращение этой территории Китаю рано или поздно произойдет, понимали и Пржевальский, и Алфераки, когда они разрабатывали план экспедиции. Медлить было неразумно.

Транссибирская магистраль не была еще построена, и, добравшись до Оренбурга на поезде, далее экспедиция передвигалась на санях, порой при морозе, достигавшем –42 градусов. Они миновали Омск, «чистенький и благоустроенный город», поразивший их дешевизной и изобилием европейских товаров, и двинулись вдоль русла Иртыша на юг. Здесь, всего в нескольких десятках верст от Омска, начиналась уже подлинная степная Азия, так напоминавшая Алфераки его родные приазовские степи. Еще за 80–100 лет до того Омск был крайним форпостом на сибирской границе, за которым простиралась земля кочевых народов. В городе еще помнили набеги джунгаров начала XIX в., уводивших в рабство жителей окрестных деревень. Теперь, в 1879 г., граница отодвинулась на много километров к югу. Впереди путников ждал еще один построенный русскими город — Семипалатинск, последнее крупное поселение европейского типа по их маршруту.

Подробный отчет о своей экспедиции Сергей Алфераки опубликовал только в 1891 г. в «Записках Императорского Русского Географического общества». Эта книга — типичный для того времени отчет о путешествии, или, как выражаются литературоведы, травелог (от англ. travel — «путешествие» и monologue — «монолог»). Наряду с подробным описанием маршрута поездки и всех сколько-нибудь примечательных дорожных приключений, авторы таких травелогов описывали окружающую природу, быт и нравы жителей, помещали рассказы об охотничьих происшествиях и тому подобное. Читатели конца XIX в., когда еще не было ни кино, ни телевидения, очень любили травелоги, особенно написанные ярким и живым языком. Они заменяли им реальные путешествия, позволить себе которые могли очень немногие. Поэтому и Пржевальский, и Алфераки, и многие другие путешественники тех лет обращались не только к коллегам-натуралистам, но и к широкой публике. В их путевых очерках бытовые зарисовки и описания природы сочетались со сведениями, интересными лишь специалистам — зоологам, ботаникам или географам. Вот лишь два небольших отрывка из книги Алфераки, дающие представление о ее стиле и содержании:

Не посетуйте на Алфераки за сомнительное слово «ублюдок». Это не ругательство, а научный термин. Язык науки меняется, и то, что в книгах конца позапрошлого века называлось ублюдком (или иногда на иноземный манер бастардом), современные биологи называют эмоционально нейтральным словом «гибрид».

В Кульдже экспедиционный отряд пополнился за счет местных проводников, среди которых был один туземец, когда-то сопровождавший Пржевальского. Теперь отряд представлял собой значительную силу, способную дать отпор даже крупной шайке разбойников. С собой путники гнали табун лошадей и небольшое стадо баранов — передвижной продовольственный запас на случай неудачной охоты. Вероятно, вся эта компания на марше должна была представлять внушительное и пестрое зрелище.

За шесть месяцев пути по Западному Китаю члены экспедиции увидели и испытали, кажется, все, чего они ожидали от поездки в Илийский край. Дорожных приключений на их долю выпало немало. На них нападали разбойники-дунгане[423], однажды они чуть не попали в лапы тиграм, а в долине Или сделались добычей полчищ комаров и клещей. Сам Алфераки не раз оказывался в смертельной опасности. Однажды его чуть было случайно не застрелил Николай Курдюк (этот стрелок оказался ленивым и бесталанным человеком и стал обузой для экспедиции), в другой раз он едва не утонул в водах холодного горного озера, куда бросился, чтобы достать подстреленную птицу.

Алфераки и его товарищи встречали торговцев опиумом, конокрадов и гадальщиков по бараньему помету; они бродили по печальным, усеянным человеческими черепами улицам заброшенных городов, в которых во время дунганского восстания было вырезано все население. Теперь здесь жили только скалистые голуби, выпархивавшие из печных труб и подвалов.

Наблюдательный Мищенко много лет спустя также опубликовал воспоминания о поездке. Его зоркий взгляд отмечал многие непонятные европейцам особенности культуры, традиций и быта китайцев. Он дивился на богатых китаянок — «мучениц моды», — едва ковылявших на «ножках, величиной с ладонь пятилетнего ребенка», на то, в каких условиях готовится пища. Путешественник описывал увиденное со свойственным большинству европейцев чувством цивилизационного превосходства, которым он был полон, даже несмотря на свое происхождение из низших чинов. Но при этом Мищенко отмечал и положительные черты быта и характера местных жителей. Вот как он описал туземную «ресторацию»:

Сергей Алфераки и его спутники увидели Тянь-Шань — одну из красивейших на белом свете горных стран. Уроженец степей, которому больше всего нравились вольный простор равнин и неохватная гладь безбрежного моря, Алфераки не очень любил горы. Но Тянь-Шань его покорил, и позднее, в Боржоми, он будет яростно спорить с великим князем о том, что «лучше», Тянь-Шань или Кавказ, и по-детски обрадуется, когда однажды заезжий немецкий альпинист признает первенство за Тянь-Шанем.

Самой южной точкой их странствия стала Юлдусская котловина, полная небольших озер и разливающихся ручьев. Путешественник, смотрящий на нее с высоты ближайших гор, может сравнить эти мелкие водоемы со звездами на ночном небе. (Отсюда, по одной из версий, и происходит название котловины; в тюркских языках «юлдус», или «юлдуз», означает «звезда».) Местные жители считали Юлдус идеальным пастбищем для скота. Здесь не было докучливого гнуса: мошек и комаров. «Место прекрасное, прохладное, кормное; только жить здесь господам да скотине», — говорили туземцы[425].

Путешественники разбили лагерь у горного ручья Заламту. Эта точка была выбрана символически. В 1887 г. здесь останавливался караван экспедиции Пржевальского, направлявшийся дальше на юг, к таинственному озеру Лобнор. Алфераки и его спутники к Лобнору не пошли и, проведя в Юлдусе месяц, двинулись назад в Кульджу.

Предметом их главного интереса были, конечно же, бабочки — от больших до малых (микроскопических молей). Описание их ночной ловли на свет в книге Алфераки полно особой поэзии, до конца понятной, конечно же, только тому, кто сам познал страсть коллекционирования:

Охотясь за чешуекрылыми и днем и ночью, Сергей Алфераки со товарищи собрали и привезли в Россию почти 12 000 экзем0пляров. Часть из них потом пополнила великокняжескую коллекцию, а сами бабочки были описаны Алфераки в «Трудах» РЭО. Алфераки с гордостью писал, что все привезенные экземпляры «безукоризненной чистоты» и что он и его спутники следовали наказу «великого Дарвина», говорившего, что лучше привезти из экспедиции «немного хорошо сохраненных животных, чем большое количество небрежно наловленных и дурно сохраненных экземпляров»[427].

Из позвоночных главный интерес для членов экспедиции представляли тигры. В нынешней Центральной Азии эти крупные хищники давно исчезли, но тогда в стране, сильно обезлюдевшей после дунганского восстания, им было привольно и безопасно. Больше всего джульбарсов (местное название тигра) водилось в огромных по площади зарослях тростника, окаймлявших с юга озеро Балхаш. В этих густых тростниковых лесах встречались кабаны — главная добыча тигров, не брезговавших, впрочем, и домашней скотиной кочевников. Алфераки и его спутники нередко оказывались в опасной близости к хищникам, натыкались на их следы или лежки, находили остатки съеденных ими жертв. Однако пополнить свою коллекцию шкурой или черепом тигра путешественникам так и не удалось.

Экспедиционный отряд добывал и помещал в ящики с коллекцией всевозможных позвоночных, от рыб до зверей. Снимать шкуры и препарировать добычу умел не только Мищенко, но и сам Алфераки, в свое время обучавшийся непростому ремеслу таксидермии у известного парижского чучельника Эмиля Дейроля. Изучая следы зверей и расспрашивая местных жителей, Сергей Николаевич записывал сведения о встречах в Илийском крае со снежным барсом, волком, благородным оленем, антилопами и прочими животными. Охотился на горных баранов — архаров. Фауну птиц он знал на уровне профессионального орнитолога. Но, в отличие от многих других русских путешественников той эпохи, практически не интересовался растениями и не составлял гербарий. Не сильно увлекали Алфераки и вопросы физической географии, хотя по ходу движения отряда он тщательно записывал температуру, давление и прочие метеорологические данные. Однако все эти записи, по его признанию, «случайно пропали» уже после возвращения в Россию[428]. Итак, это была чисто зоологическая экспедиция, да и сам Сергей Николаевич никогда не претендовал на лавры выдающегося землепроходца. Он видел себя только полевым зоологом и никем больше.

«Домой я вернулся очень истомленным, исхудалым и грустным, но совершенно здоровым»[429]. Это было 11 октября 1879 г., а уже на следующий день Сергей Алфераки охотился на своем любимом болоте неподалеку от Таганрога. Петр Мищенко вспоминал впоследствии: «Поездка за тридевять земель, в тридесятое государство, только затем, чтобы проследить, какие бабочки водятся на берегах Или, многим, пожалуй, покажется смешною затеей, но считаю своим долгом напомнить здесь, что эта поездка была своего рода жертвой русской науке, а глава нашей экспедиции, С. Н. Алфераки, ради науки был готов на какие угодно жертвы»[430].

Вскоре после возвращения из Центральной Азии Сергею Алфераки пришлось столкнуться с серьезными жизненными трудностями. Он сам позднее писал, что поездка в Кульджу завершила его счастливую, беззаботную молодость. Дела семьи продолжали ухудшаться, что сказалось и на благополучии Сергея Николаевича. Не сбылась надежда хотя бы частично возместить расходы на экспедицию за счет продажи коллекций. Изначально он хотел оставить себе только привезенных из Кульджи бабочек, а все остальное продать в Зоологический музей Академии наук, как это делали другие путешественники, например Пржевальский. Сохранилось письмо Алфераки от 28 октября 1879 г., адресованное директору Штрауху, в котором сказано: «Мы с товарищем решили отдать Вам все за три тысячи, но не меньше, так как оказалось (как и следовало ожидать), что путешествие нам стоило дороже, чем мы думали. Насчет уплаты мы хотели бы получить две тысячи в январе или феврале 1880 года и 1000 в январе или феврале 1881 г.»[431]. Похоже, Штраух эти условия не принял, потому что летом 1880 г. Алфераки готов был отдать ему коллекции если не совсем даром, то взамен на «порядочное число изданий Им[ператорской] Ак[адемии] Наук, столь мне необходимых»[432]. Возможно, на этом они сошлись. По крайней мере, в перечне пожертвований Зоологическому музею в 1881 г. фигурирует «чрезвычайно богатая коллекция позвоночных из Тянь-Шаня, состоящая из 84 млекопитающих (в том числе 13 диких баранов разного возраста и пола), 157 птичьих шкурок, 151 пресмыкающихся и земноводных и 92 рыб»[433]. Сам Алфераки считал эту коллекцию небольшой, ведь занимался он ею в свободное время от сбора чешуекрылых — основной задачи путешествия.

Осенью 1880 г. произошло одно несчастье, которое Алфераки тоже описал в письме к Штрауху:

Семье Алфераки пришлось расстаться с большим домом-дворцом и переехать в дом попроще, а также распродать в Петербурге картины из отцовской коллекции.

Конечно, Сергей Николаевич не впал в нищету и не устроился куда-нибудь на службу, чтобы содержать семью (в середине 1880-х гг. он был уже женат и имел троих детей). Он все еще оставался «джентльменом с собственными средствами». Но самостоятельные далекие путешествия ему уже были не по карману. Вполне вероятно, что на должность хранителя великокняжеской коллекции Алфераки поступил именно из этих соображений. В конце лета 1887 г. он сопровождает Николая Михайловича и Сиверса в поездке в Испанию и на Канарские острова, а осенью того же года в Петербург переезжает и его семья. К тому времени уже почти все члены рода Алфераки, в том числе два брата, Ахиллес и Михаил, и их мать («Алферачиха»), проживали в столице. Братья успешно двигались вверх по карьерной лестнице, были вхожи в великосветское общество.

Сергей Николаевич с грустью расставался с любимым Приазовьем и переезжал жить на север, где и люди другие, и природа, и даже любимая охота на бекасов и вальдшнепов оказалась невозможной. В одной из своих охотничьих книг он признавался: «С сожалением покинув Юг и переселившись на суровый Север, в первые годы я почти вовсе не мог предаваться здесь своей любимой, всепоглощающей страсти. Мало-помалу, однако же, стал я охотиться и здесь, урывками, но, увы, охота в здешних лесах и болотах как-то сразу пришлась мне не по сердцу, может быть вследствие того, что приходилось встречать слишком мало дичи — не доводилось настреляться вдоволь!»[435] Признаться, это «настреляться вдоволь» звучит довольно кровожадно. Однако сам Алфераки считал себя «сознательным» охотником, для которого стрельба по зверям и птицам не была «злой забавой». Охоту он считал «источником знаний», «широким полем для наблюдений <…> открытой книгой природы». Те же, для кого охота служит чистым развлечением, не охотники вовсе, а лишь «более или менее удачные стрелки» по живым мишеням[436]. Или же просто браконьеры, бесконтрольно хищничающие в охотничьих угодьях. «Быстро шагает Россия по пути уничтожения своих богатств, как рыбных, так и звериных и птичьих, и, по-видимому, никому до этого дела нет, никто этим не интересуется и не печется об этом. Пора бы, пока не поздно, взяться нам, русским людям, за ум и принять решительные меры по спасению этих промыслов строгими мероприятиями, а не одними законами, существующими только на бумаге»[437].

Став хранителем великокняжеской коллекции, Алфераки включился в соревнование с немецкими лепидоптерологами — кто опишет больше новых видов бабочек. Он торопится, издает почти в каждом выпуске «Мемуаров» одну-две статьи, уделяя немало времени и тому, чтобы навести порядок во вверенной ему коллекции. Летние сезоны он нередко проводит на Кавказе, сопутствуя в охотничьих поездках своему августейшему патрону и его братьям Михайловичам, подолгу гостит в его боржомском имении Ликани. Знакомится и близко сходится с Густавом Радде. Холодное время года проводит в Ново-Михайловском дворце, разбирая бесчисленные посылки с чешуекрылыми — они поступали из экспедиций Кристофа и Герца, а также в результате покупки великим князем частных коллекций. Похоже, Сергей Алфераки наконец стал вести тот образ жизни, который всегда представлялся ему наилучшим. Занятие любимым делом, кружок единомышленников, никаких забот о добывании проклятых денег, душевный покой. «Время летело очень быстро. У Великого князя я нашел богатую библиотеку по любимому мною предмету и с жадностью изучал сочинения, бывшие ранее мне недоступными. <…> Я работал быстро и прилежно, что всегда присуще человеку, занимающемуся любимым делом, но частые и продолжительные отлучки из Петербурга с Великим князем сильно задерживали ход работ, так что было нелегко поспевать даже самое спешное, неотложное»[438].

Особенно «ударным» для Сергея Николаевича стал 1896 год. Он практически в одиночку заполнил своими статьями очередной, девятый, том «Мемуаров о чешуекрылых», написав около 280 из 347 страниц общего объема. В этих статьях были описаны бабочки, привезенные экспедициями Грумм-Гржимайло, Козлова, Потанина и Роборовского. Сотни страниц, заполненные списками видов, перечислением их признаков, указанием мест обитания. Результат казавшегося бесконечным «бега наперегонки» с немецкими друзьями-соперниками. Еще один шаг к цели, которая не достигнута и до сих пор, — открыть, изучить и дать названия всем бабочкам мира. Расплатой за участие в «гонке» стала серьезная болезнь глаз. Сергей Николаевич вспоминал: «Этот труд мне было закончить очень не легко; я стал видеть туманно и буквы часто путались у меня в глазах… Пришлось надеть очки, к которым я очень долго не мог привыкнуть, причем они вызывали у меня головную боль»[439].

Алфераки закончил свою автобиографию событиями 1900 г. «Подобно тому, как поездкой в Кульджу и Тянь-Шань, в 1879 г. завершилась первая часть моей жизни — от рождения до 30-летнего возраста, так, передачею Великим князем коллекции Академии закончился второй ее период, доведший меня до 48-летнего возраста, т. е. до начала старости. На этот моменте я считаю для себя удобным опустить занавес на свою частную жизнь»[440].

Со смертью Сиверса распался великокняжеский кружок, все оставшиеся его участники разошлись в разные стороны, и каждый пошел своим путем. На зоологической стезе остался только Сергей Алфераки. Но в связи с состоянием здоровья он был вынужден переключиться на более крупные объекты — водоплавающих птиц, которыми интересовался и как зоолог, и как охотник. В 1900-х гг. он опубликовал две прекрасно иллюстрированные книги с описанием гусей и уток русской фауны. Одна из этих книг (про гусей) была переведена и издана в Англии. Каждому виду птиц в них посвящен подробнейший очерк, где собраны и сопоставлены все факты, которые автор нашел в литературных источниках или наблюдал сам. Параллельно с этим он пишет «Автобиографию натуралиста-охотника» (он называл ее повестью своих странствований), изданную в 1909 г. журналом «Природа и охота». И кажется, Алфераки еще долго не расставался с мечтой когда-нибудь вернуться в «большую лепидоптерологию», искал врачей, способных вернуть ему остроту зрения. В первые дни 1909 г. он писал Андрею Семенову-Тян-Шанскому: «Год этот [будет] для меня страшен, так как должна решиться судьба моего дальнейшего существования: слепота или сносное зрение? Хотелось бы еще немного поработать и по орнитологии, и по лепидоптерологии, да не знаю, удастся ли»[441].

О том, как Алфераки провел последнее десятилетие жизни, известно не так много. Из его переписки мы знаем, что он проживал на Кронверкском проспекте в доме 71 и проводил много времени за городом, в дачном местечке Шлиссельбургского уезда, известном как Островки. Сейчас это деревня на берегу Невы, расположенная примерно в 20 км к юго-востоку от Санкт-Петербурга. Она лежит у речной излучины против острова с названием, ласкающим слух поклонникам произведений Михаила Булгакова. Остров называется… Главрыба. Название дано не просто так. После революции там был открыт Невский рыбоводный завод. Открыт, видимо, не на пустом месте, потому что Сергей Алфераки в последние годы жизни занялся тем, что сегодня мы назвали бы аквакультурой. Он устроил рыборазводное предприятие, установил в реке садки для содержания рыбы и, видимо, повел свое дело на коммерческой основе. В архивных документах мы нашли его фотокарточку на садках с мальками, устроенных около «рыбоводного завода», сделанную в августе 1911 г.[442]

В Санкт-Петербурге оказался и его спутник по экспедициям Петр Мищенко. Он сделал довольно удачную карьеру по части таксидермического искусства, стал известным в столице мастером по изготовлению чучел. В период расцвета своей фирмы Мищенко держал мастерскую на Большой Конюшенной улице, дом 1/8 (совсем недалеко от Дворцовой площади)[443] и был обеспечен заказами от охотников из высшего света. Среди его клиентов — и члены дома Романовых, доверявшие Мищенко набивку чучел из добытых ими животных. Великий князь Николай Михайлович хорошо знал Петра Саввича и даже был крестным отцом его пятерых внуков. Эта биография кончилась трагически. Женившись второй раз, запутавшись в денежных делах, Мищенко лишился своей мастерской, впал в нищету и однажды застрелился средь бела дня на оживленной питерской улице. Это случилось в середине августа 1912 г.[444]

Последние из сохранившихся писем Сергея Алфераки полны пессимизма, и неудивительно. Они написаны накануне великих и страшных событий.

«Тяжело и противно жить!» Да и умирать в те времена было не легче. О смерти нашего героя в доступных источниках сведения самые противоречивые. В свое время в трудах московского Дарвиновского музея появилась статья, автор которой пишет о кончине Алфераки буквально следующее: «В 1917 году был задержан патрулем в г. Петрограде и по некоторым данным расстрелян на месте, по другим сведениям, арестован и расстрелян в тюрьме в 1919 году»[446]. Несмотря на то что источник сведений в статье не указан, эта информация широко распространилась по Всемирной паутине и попала во всезнающую Википедию (английскую)[447]. В то же время в книге Ю. Некрутенко о бабочках Кавказа указана другая дата смерти Алфераки — 1918 г.[448] А специализированный «Русский охотничий портал» дает еще более точные сведения (опять же без ссылок на их происхождение): «В последние годы жизни С. Н. Алфераки жил со своим сыном на даче под Петербургом, регулярно приезжал на работу в Зоомузей. Скончался он 24 июля 1918 г. в возрасте 68 лет»[449]. Единственный известный нам архивный документ, связанный с его смертью, хранится в бумагах Русского энтомологического общества. Это доверенность вдовы Алфераки Александры Григорьевны своему сыну на получение 155 рублей, собранных членами общества для приведения в порядок могилы мужа[450]. Дата — 31 января 1919 г. Мы можем предположить, что Сергей Николаевич скончался дома, в своей постели и в кругу семьи, и произошло это в 1918 г., как и сказано в некоторых источниках.

На упомянутом выше интернет-портале биографическая заметка о Сергее Алфераки помещена в раздел «Охотники, создавшие мир». Может быть, это чересчур пафосно, но все-таки хорошо, что нынешние охотники о нем помнят. Не забудем Сергея Николаевича и мы — но уже как ученого-натуралиста. Хотя сам Алфераки считал, что в его жизни охота и наука неразделимы, в ситуации выбора он всегда предпочитал науку. Путешествуя по Тянь-Шаню, Сергей Николаевич, увлеченный ружейный охотник, «почти совершенно отрешился от удовольствий охоты, приложив все свои силы к научным исследованиям. Всякий страстный охотник поймет, что это было не легко. Предайся я охоте — и нет сомнения, что для науки и та небольшая польза, которую я принес, свелась бы почти к нулю»[451]. Этому правилу Сергей Алфераки следовал всю свою сознательную жизнь.

Отто Герц был, вероятно, самым скромным и малозаметным из всех членов великокняжеского кружка. Он не оставил после себя мемуаров, при жизни бо́льшую часть времени проводил в путешествиях и печатал мало научных трудов. Даже Алфераки, бывший близким другом Герца, считал его энергичным путешественником и способным препаратором (то есть человеком, умеющим хорошо обрабатывать собранных бабочек — высушивать их, расправлять, накалывать на булавки и пр.), но никак не одаренным энтомологом. С некоторым основанием Герца можно отнести к той категории сотрудников научных учреждений, которых современные историки науки именуют «практическими зоологами» или «невидимыми техниками». Это — препараторы, таксидермисты, хранители коллекций. Их незаметными не только широкой публике, но зачастую и самим ученым усилиями обеспечивается повседневный научный быт[452]. История науки очень долго изображалась как история крупных, успешных исследователей, труды которых стали классическими и составляют основу наших современных знаний о животном мире. Но чего бы могли достичь эти всеми уважаемые «светила», не будь в их распоряжении «бойцов невидимого фронта», создающих и поддерживающих в порядке зоологические коллекции? Только в последние десятилетия историки науки обратились к изучению жизни и трудов «практических зоологов». Имена многих из них до недавнего времени оставались в безвестности, а некоторых — уже безвозвратно утрачены[453]. К счастью, Отто Герц не был совершенно забыт, но его нынешняя известность связана не с изучением бабочек, а совсем с иным предметом, проходящим по ведомству палеонтологии. После того как окончательно распался энтомологический кружок Ново-Михайловского дворца, из всех сотрудников великого князя Герцу выпала, пожалуй, наиболее необычная — и трагическая — судьба.

Вкратце напомним то, что мы уже рассказали об Отто Герце выше.

Уроженец Силезии (сейчас это часть Польши, но в то время она принадлежала Германии). Еще один из череды немецких натуралистов, обосновавшихся в России. Еще один из «птенцов гнезда Штаудингера», обучавшийся ремеслу лепидоптеролога в Дрездене[454]. Еще один верный помощник его императорского высочества, совершивший по заданию Николая Михайловича более десятка долгих и порой рискованных экспедиций. Человек, нашедший в России свою вторую родину, обзаведшийся здесь семьей и принявший российское подданство. Николай Михайлович, несомненно, ценил своего помощника и, передав коллекцию в дар Зоологическому музею, приложил немало усилий, чтобы обеспечить будущее Отто Герца, создав для него особую должность хранителя великокняжеского собрания. Так Отто Альфред Герц, не имея ни университетского образования, ни ученой степени, вошел в круг элиты российской зоологии, работавшей в центральном научном учреждении империи, изучавшем животный мир.

О том, как жил и что делал Отто Герц до поступления на службу в Зоомузей, мы знаем довольно мало (если не считать сведений, содержащихся в отчетах о его лепидоптерологических экспедициях). Зато последние несколько лет жизни Герца хорошо отражены в исторических документах. А его последний научный подвиг — многотрудное путешествие в заполярную Сибирь за останками березовского мамонта — дает достаточно полную характеристику личностных качеств героя этого очерка.

Река Березовка по меркам Восточной Сибири совсем мала. Ее длина всего 517 км. Она спокойно течет по Юкагирскому плоскогорью, пересекая по пути полярный круг, и впадает в Колыму чуть ниже города Среднеколымска. Колымский край богат водой. Озер и рек разной величины там бессчетное множество. Но если сама Колыма прославилась как район золотых приисков и как печально знаменитая «чудная планета» — место заточения и гибели множества людей в 1930–1950-х гг., то ее скромному притоку Березовке выпала на долю известность совсем другого рода. В 1901 г. эта речка на какое-то время стала объектом внимания натуралистов всего мира. Все началось с того, что осенью 1900 г. местный житель, эвенк Уяганского рода Колымского округа Семен Тарабыкин, промышлявший поиском и продажей мамонтовых бивней, обнаружил на берегу Березовки нечто куда более редкое, чем очередной фрагмент скелета древнего животного. Это был законсервированный вечной мерзлотой труп мамонта. Его голова выглядывала из оледеневшей почвы, из двух бивней уцелел только один. Все остальное тело скрывалось в мерзлом грунте. Сейчас мы знаем, что останки принадлежали крупному матерому самцу, погибшему в возрасте примерно 50 лет. Жил он около 44 000 лет назад (по другим данным — около 32 000 лет назад). Тарабыкин унес с места находки бивень и продал его казаку Среднеколымской казачьей команды Иннокентию Явловскому, рассказав ему о замороженной туше. Казак отправился на берега Березовки и убедился, что туземец его не обманывает. Явловский знал, что за обнаружение такой редкости полагается хорошая награда. Он подал рапорт исправнику, приписав честь находки себе:

Исправник послал своего помощника Николая Горна, чтобы тот проверил правдивость показаний Явловского. Горн не только составил описание трупа, но даже захватил часть содержимого желудка мамонта. После этого был оповещен якутский губернатор В. Н. Скрипицин, который тоже оценил важность находки и немедленно послал донесение в столицу. Письмо, отправленное из Якутска 9 марта 1901 г., добиралось до Петербурга почти месяц; и 11 апреля его зачитали на заседании Физико-математического отделения Академии наук. Академики сразу поняли, что надо торопиться. Если мерзлый грунт, хранящий в себе драгоценный труп, продолжит оттаивать, то мягкие ткани мамонта достанутся прожорливым падальщикам — волкам, лисам или воронью — и в руки ученых попадет только обглоданный скелет. Бюрократическая машина империи, которую только ленивый не ругал за неповоротливость, в этот раз сработала оперативно. Уже 25 апреля министр финансов Витте распорядился выделить из казны 16 300 рублей для организации доставки мамонта в Петербург[456]. Началась спешная подготовка к сложной и уникальной по тем временам экспедиции.

Волнение петербургских академиков легко понять. Хотя мамонты относятся к числу едва ли не самых хорошо изученных ископаемых животных, практически все, что знали о них в те годы палеонтологи, основывалось на изучении скелетных остатков. Но даже голые скелеты издавна производили громадное впечатление как на ученых-зоологов, так и на простых людей. Хотя первое научное описание мамонта появилось только в конце XVIII в. (принадлежит оно немецкому натуралисту Блюменбаху, который в 1799 г. ввел в науку и общепринятое латинское название для этого вида — Mammuthus primigenius), первооткрывателями этого животного стали, скорее всего, аборигенные жители Северной Азии. Они с незапамятных времен были знакомы с материальными остатками пребывания мамонта на нашей бренной земле — костями, черепами и особенно впечатляющей величины бивнями; их и сейчас можно встретить по берегам северных сибирских рек. Человеку непременно нужно найти какое-то объяснение для всего непонятного, диковинного. Так в фольклоре сибирских народностей появились легенды о мамонте. Чаще всего его воображали в виде какого-то подземного чудовища, роющего ходы и почти не показывающегося на поверхности. Как иначе можно объяснить, что кости и бивни столь громадных существ находят во множестве, а их самих никто никогда не видывал? Одни воображали его кем-то вроде огромной мыши, боящейся дневного и лунного света, который якобы несет ему смерть. Другие считали, что мамонты живут в глубоких озерах, причем могут переходить из одного водоема в другой — опять-таки с помощью подземных ходов. Как ни странно, представления европейских ученых Нового времени о мамонте не сильно отличались от этих россказней. Найденные остатки приписывали то вымершим людям-гигантам, то слонам из войска Ганнибала, не перенесшим тягот военного похода, то даже костям драконов, убитых святыми. Известно, например, что в 1613 г. хирург-авантюрист Мазюрье показывал за плату кости «Тевтобоха, царя кимвров», которые были не чем иным, как костями мамонта.

Трезвый, рационалистический XVIII век — «век Разума» — искал менее фантастические объяснения. В полном согласии с духом времени живейший интерес к костям ископаемых чудищ проявлял Петр Великий. Так, в 1720 г. вышел государев указ о покупке на Урале и в Сибири «редких зверей и птиц для государева двора». В нем особо упоминалось об остатках мамонта. Предписывалось, что если в какой местности будут найдены «мамонтовы роги», то надо постараться отыскать и другие кости животного и, собрав, «прислать во охранении в Тоболеск»[457]. За такую находку полагалось денежное вознаграждение. Обратим внимание на эти «роги»: что такое на самом деле мамонтовы бивни, никто в те времена не знал, поэтому принято было считать их рогами. Большое значение в истории русской палеонтологии имели труды одного из самых просвещенных сподвижников Петра — историка, инженера и администратора Василия Татищева (1686–1750). Этот пытливый человек изучал вопрос о происхождении мамонтовых костей на месте, в Сибири. Но и ему не удалось полностью решить все загадки.

До обнаружения «березовского мамонта», как его стали называть в научной литературе, самой выдающейся находкой такого рода был «мамонт Адамса», найденный в 1799 г. на острове Быковский, что в восточной части дельты Лены. Его также обнаружил туземный охотник, который в течение нескольких лет наблюдал за тем, как понемногу вытаивает из почвы исполинская туша. Наблюдал, естественно, не из научных, а из совершенно практических побуждений — оттаивавшее мясо шло на корм ездовым собакам. В 1804 г. место находки посетил любознательный якутский купец Болтунов, оставивший описание и зарисовки увиденного. И только в 1806 г. известие об этом мамонте дошло до профессионального натуралиста — шотландского ботаника Р. Адамса, находившегося тогда в Якутске. Именно его усилиями в Санкт-Петербург был доставлен целый скелет с небольшими фрагментами мягких тканей, кожи и шерсти — все, что сохранилось от замороженного трупа. В 1808 г. смонтированный скелет мамонта Адамса выставили в Санкт-Петербурге для всеобщего обозрения. Ни один музей мира в те годы не мог похвастаться подобным экспонатом. В течение последующего за этим века продолжались поиски замороженных трупов мамонтов, но каждый раз ученых ждала неудача. Чаще всего сведения о находках доходили до них так поздно, что к тому моменту, когда экспедиции добирались до места назначения, брать было уже нечего, кроме обглоданных костей. Бывало и такое, что местное начальство, не желая осложнять себе жизнь лишними хлопотами, приказывало втихомолку уничтожить найденную тушу.

Сейчас в распоряжении палеонтологов имеются несколько трупов мамонтов разного возраста, дошедших до нас в замороженном или мумифицированном виде. Но тогда, в 1901 г., открытие Семена Тарабыкина стало поистине «находкой века».

Было решено, что труп березовского мамонта должен стать экспонатом Зоологического музея Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге. За ним снарядили особую экспедицию, возглавить которую предложили Отто Герцу. Из всех сотрудников Зоомузея он лучше всех знал север Восточной Сибири, который уже посещал в ходе своих лепидоптерологических изысканий. Герц согласился оставить свою семью и отправиться почти на год в трудную и даже рискованную экспедицию в Заполярье. Что заставило его принять такое решение?

Судить о психологии и складе характера человека, не оставившего после себя дневников и воспоминаний, очень сложно. Но мы рискнем предположить, что по натуре своей Отто Герц был прирожденным странником. Подобно великому путешественнику Пржевальскому, ему не сиделось на месте, было скучно в большом городе, хотелось снова увидеть дикие места, вдохнуть воздух дальних стран. Согласие возглавить мамонтовую экспедицию можно объяснить в первую очередь этой «сумасшедшинкой». Хотя, возможно, была и еще одна причина. Вспомним, что Герц получил место старшего зоолога (пусть даже с приставкой «и. о.») фактически по протекции, не имея в своем багаже формально необходимых для этого научных достижений. Он сразу перешагнул через несколько карьерных ступеней и занял должность старшего зоолога, которую «обычные» ученые, с университетским образованием и солидным списком печатных трудов, могли ждать и добиваться годами.

Возможно, что отправиться в далекий путь за мамонтом его заставило желание «вырасти» в глазах коллег, доказать свое право на занимаемую должность. А может быть — кто знает, — он стремился на время оторваться от музейной среды, от тесного и маленького коллектива, где каждое движение, каждый поступок были на виду. У нас нет сомнений в высокой порядочности и деликатности сотрудников Зоомузея — цвета тогдашней интеллигенции. Но люди есть люди, и новичок в любом коллективе, особенно пришедший в него таким образом, не может рассчитывать на быстрое вхождение в круг «своих». Неизбежен период «притирки», «прилаживания» друг к другу, сопровождающийся разными шероховатостями. Не от них ли Герц хотел убежать на Колыму? Но, повторимся, это не более чем догадки, хотя ни один известный факт или документ им не противоречит.

Так или иначе, назначение Отто Герца начальником экспедиции состоялось. В помощь ему были назначены студент-геолог Юрьевского (ныне Тартуского) университета Д. П. Севастьянов и Евгений Васильевич (Ойген Вильгельм) Пфиценмайр (1869–1941), старший препаратор Зоомузея. Последний — тоже выходец из Германии, осевший в России и принявший русское подданство. Всю остальную рабочую силу — проводников, погонщиков лошадей, землекопов — небольшому отряду предстояло найти и нанять на месте. Дело между тем было поистине государственной важности. Русская наука могла серьезно укрепить свой международный авторитет, если уникальную находку удастся в целости доставить в Петербург и изучить силами отечественных ученых. Понимали это и при императорском дворе. По крайней мере, если верить словам Пфиценмайра, в старости поделившегося своими воспоминаниями с американским палеонтологом Эндрюсом,

В этих строках, конечно, есть толика «развесистой клюквы», но суть дела показана верно. Поездка в Якутию за мамонтом была для Герца хорошим шансом создать себе прочную репутацию в научном сообществе. Небольшой отряд «охотников за мамонтом» покинул столицу 3 мая 1901 г., чтобы вернуться в Петербург 10 месяцев спустя.

Расположившись в комфортабельном купе «Сибирского экспресса» (Международного общества спальных вагонов и скорых европейских поездов), Отто Федорович Герц снова и снова вчитывался в строки рапорта Николая Горна, осмотревшего в декабре 1900 г. останки березовского мамонта. Горн сообщал, что на поверхности почвы виднелась

Итак, труп исполинского зверя уже заметно поврежден. Нужно было спешить, чтобы наступающее лето с его оттепелью, паводком и дождями не уничтожило и все остальное. Но двигаться быстро можно только по железной дороге. От Иркутска до Березовки предстоит еще очень долгий путь, каждый этап которого придется проходить все медленнее…

В начале мая экспедиционная партия прибыла в Иркутск. Ее участники должны были тщательно подготовиться к будущему маршруту, заранее продумать состав припасов и снаряжения. Особое внимание следовало уделить тем предметам и материалам, которые ни за какие деньги нельзя достать ни в Среднеколымске, ни даже в Якутске. В Иркутске Герц и его команда все свое время тратили на походы по лавкам и магазинам.

Удивительное все-таки место — архивы. Время в них как будто бы течет в обратную сторону: из будущего в прошлое. Мы находимся в светлом, просторном читальном зале петербургского филиала Архива Российской академии наук. На столе — ноутбук, смартфон и прочие технологические атрибуты XXI в. Шелестит бумагой лазерный принтер, за окном шумит оживленная магистраль. А перед нами лежит старая папка, очередное архивное «дело». Раскроешь ее — и без всякой машины времени мгновенно переносишься на 12 десятилетий назад в прошлое. В папке — отчеты и донесения Герца, письма директора Зоологического музея и колымских исправников, счета, квитанции, бланки телеграмм, железнодорожные билеты. Герц, которому по возвращении предстояло отчитаться о каждом потраченном рубле, бережно сохранил все[460].

Вот квитанция из «Оптово-розничного магазина С. И. Тельных в Иркутске. Большая улица, собственный дом». Дата — 15 мая 1901 г. Давно канувший в Лету приказчик выписывает «Счет господину Оттону Герц для експедиции», методично перечисляя все его покупки: железная кровать, медный чайник, эмалированные тарелки, сковорода, мизка (то есть миска? — М. В., Т. Ю.), топор, вата, сахар, клюквенный экстракт, молотый перец и перец горошком, стеариновые свечи, мышеловка… Последняя, скорее всего, для поимки мелких зверьков (известно, что Герц привез из Якутии не только мамонта, но и три десятка заспиртованных тушек грызунов[461]). В другом иркутском магазине Герц приобрел винтовки системы Маузера, патроны к ним, порох, синие очки, вазелин, кожаные чехлы для оружия и разные необходимые в пути мелочи. Опять подробная квитанция с большой синей печатью.

Но это счета крупных коммерческих заведений, на фирменных бланках, с красивыми логотипами… Из Среднеколымска Отто Герц вывез куда более бесхитростные документы, нацарапанные на четвертушках серой бумаги, почерком людей, чаще держащих в руках винтовку, чем перо (орфография и пунктуация оригинала сохранены):

Или вот такая расписка, чуть-чуть более грамотная (но видно, сколько трудностей доставляло тогдашним сибирякам иноземное слово «экспедиция»):

Чем дальше они удалялись от цивилизации, тем томительнее тянулось время и тем труднее становился путь. С каждым его новым этапом скорость передвижения экспедиции снижалась. Из Иркутска на телегах и лодках добрались до городка Усть-Кут, где сели на пароход «Почтарь», доставивший их 1 июня в Якутск. В Якутске пришлось пробыть довольно долго, чтобы подготовиться к дальнему переходу до Среднеколымска. Им предстояло пройти на лошадях более 3000 км по болотистому бездорожью, пересеченному малыми и большими реками, а также горными хребтами, хотя и невысокими. В этих местах практически нет оседлого населения, разве что изредка встретится семья кочующих аборигенов. Не только провиант, но и все необходимые мелочи надо было взять с собой, предусмотрев при этом любые неожиданности, которые могут случиться по пути. Закупка и упаковка снаряжения, переговоры с местными жителями, доставлявшими припасы и оказывавшими разные услуги, тянулась очень медленно, что злило деловитого Герца. В письме директору Зоомузея, отправленном из Якутска 14 июня 1901 г., он жаловался:

Раздражение Герца можно понять. Он взвалил на себя огромную ответственность за исполнение сложнейшего поручения; на кону стоял не только престиж Академии наук, но и, возможно, его собственная будущность. Пока драгоценное время растрачивалось на понукание якутских обывателей, труп допотопного зверя продолжал оттаивать и разлагаться.

В качестве проводников были наняты два жителя Среднеколымска — казак и местный учитель, «весьма интеллигентный» якут, уже имевший опыт участия в научных экспедициях (в свое время он сопровождал геолога Ивана Черского)[463]. Караван из 20 лошадей медленно продвигался по пересеченной местности, делая частые привалы для отдыха животных. Это было очень скучно и утомительно. «Мы совершенно апатично сидели на наших лошадях, — рассказывал Герц, — и бессознательно проделывали всякие кавалерийские штуки при переходе лошади из одной ямы болота в другую»[464]. Правда, Герцу такой способ передвижения оказался отчасти на руку. Он так и не перестал быть охотником за бабочками и использовал привалы для сбора своих любимых насекомых. При его энергии и энтузиазме неудивительно, что экспедиция привезла из Сибири довольно приличную энтомологическую коллекцию — 1317 экземпляров (из них 673 бабочки, 493 жука, 65 двукрылых, 40 сетчатокрылых и т. д.)[465]. В сборах экспедиции были также 38 улиток и даже два дождевых червя, найденные в Верхоянске.

Последняя крупная стоянка в Среднеколымске. Здесь Герц встретился с Николаем Леопольдовичем Горном, который должен был сопровождать экспедицию к месту находки мамонта (150 верст по реке и оттуда еще 150 верст верхом через тайгу). Другой герой этой истории, казак Явловский, тоже оказался при деле. Его задачей было ожидать ученых у туши мамонта, оберегая ее от четвероногих и крылатых падальщиков. Он приехал к Герцу в заимку Мысовую 3 сентября и сообщил не очень утешительные новости: прошли сильные дожди, бурными потоками воды «с задней части трупа оборваны кости, вся его спина лежит неприкрытою, а голова совершенно съедена медведями и волками <…> от хобота не было найдено и следа»[466]. Все, что смог сделать Явловский, — это завалить мамонта землей и камнями, чтобы хоть как-то спасти его от съедения.

Только в начале сентября 1901 г., спустя четыре месяца после отправления из Петербурга, Отто Герц наконец увидел своими глазами то место, о котором уже так много знал заочно, и смог оценить масштаб предстоящих работ. С ним были несколько рабочих, нанятых в Среднеколымске, а также небольшой табун лошадей, купленный в заимке Быстрой по пути на Березовку. Сначала эти лошади везли экспедиционный груз, а потом должны были стать пищей для Герца и его команды. Пуды мамонтового мяса они все-таки не решились использовать для еды, хотя в не тронутых гниением частях тела мамонта оно не пахло и на вид «было столь же свежо, как и свежее, сильно промерзшее бычачье или конское мясо». Они долго «советовались, не отведать ли нам этого мяса, так как оно имело очень аппетитный вид, однако никто не мог решиться взять его в рот, и ему предпочитали конину. Брошенное собакам мясо мамонта съедалось весьма охотно» (дневник Отто Герца, запись от 05.10.1901)[467].

Экспедиция разместилась в небольшой избушке, построенной примерно в полутора километрах от места, где лежал мамонт. Но даже там чувствовался смрад от гниющей туши, о котором в старости с ужасом вспоминал Пфиценмайр. Еще одну избушку соорудили прямо над трупом. В ней день и ночь в печах поддерживался огонь, помогавший растопить мерзлый грунт, не поддававшийся ни кирке, ни лопате. Никаких технических средств, чтобы извлечь мамонта целиком, у Герца не имелось, да и доставить огромную тушу целиком даже в Якутск было бы немыслимо. Единственный выход — расчленить труп на фрагменты, каждую часть положить в особый мешок, тщательно упаковать и потом снова заморозить, чтобы доставить в Иркутск зимней санной дорогой. «Укупорка мамонта» (так назвал это Иннокентий Явловский) проводилась в экспедиционной избе. «Самая заботливая мать не сумеет нести своего ребенка более бережно, чем я переносил эти остатки допотопной фауны до нашей зимней избы» (дневник Отто Герца, запись от 25.09.1901).

Отдельно упаковывали содержимое желудка, а также остатки травы, которые Герц обнаружил в ротовой полости мамонта. Постепенно становилась ясной картина этой доисторической трагедии. Ничего не подозревавший зверь, жуя на ходу большой клок травы, неожиданно провалился в какую-то яму или расщелину. При падении он получил сильные повреждения (в частности, перелом таза и нескольких костей конечностей) и некоторое время пытался выкарабкаться из своей ловушки. Смерть, по-видимому, настигла его быстро, поскольку трава во рту осталась недожеванной. Мамонт околел и остался в странном «полусидячем» положении. Именно так его сохранили для нас искусные таксидермисты Зоологического музея. В этом виде березовский мамонт и сейчас встречает посетителей музея. Таким он помещен и на эмблеме Зоологического института Российской академии наук.

Медленно, по частям, гигантскую тушу извлекали из-под земли, фотографировали и описывали. Когда на поверхности показался почти неповрежденный волосатый хвост, со всеми хвостовыми позвонками, радость была так велика, что «охотники за мамонтом» бросили свою работу и прокричали «ура, ура, ура!».

Работа по извлечению трупа мамонта была закончена 11 октября 1901 г. Можно было отправляться в обратный путь, оказавшийся не менее тяжелым. Мы не станем описывать здесь многочисленные подробности этой дороги, которые приводит в своем отчете и письмах Отто Герц. Любой читатель может легко представить себе, с какими трудностями встречался путешествующий по заполярной Сибири в начале прошлого века, при полным отсутствии механических транспортных средств и связи. Дело к тому же происходило в районе Верхоянска, который в то время считался Северным полюсом холода. Только 6 февраля 1902 г. экспедиция Герца благополучно прибыла в Иркутск, а 18 февраля ее участники вернулись в Санкт-Петербург. Расчлененный труп мамонта прибыл туда же в специальном вагоне-рефрижераторе, выделенном Министерством путей сообщения. Для Отто Герца наступило время пожинать лавры своей победы. Его отчет об экспедиции был заслушан 27 февраля на заседании Физико-математического отделения Академии наук. Можно не сомневаться, что он получил самое полное одобрение академиков.

Отчет по Зоологическому музею Императорской Академии наук за 1902 г. открывается подробным и восторженным описанием уникального экспоната, которым пополнилась его коллекция[468]. Палеонтология разом получила ответы на множество вопросов, доселе покрытых полным мраком. Теперь ученые доподлинно знали не только как выглядел мамонт, но и как были устроены его внутренние органы и кожный покров, чем он питался и сколько пищи мог вместить его желудок. Были получены конкретные сведения о растительности позднеплейстоценовой «тундростепи». В 1903 г. вышел в свет первый том научных трудов, полностью посвященный описанию мамонта и среды его обитания. До 1914 г. академия издала еще два тома из этой серии.

Березовский мамонт моментально сделался «магнитом» для посетителей Зоомузея. Его останки (еще не подготовленные для помещения в экспозицию) 11 марта 1902 г. осматривала императорская чета. Николая II и императрицу сопровождали президент Академии наук великий князь Константин Константинович и еще один великий князь — Сергей Александрович с супругой. Все в Зоомузее понимали, какую огромную роль сыграл Отто Герц в успешном завершении этой многотрудной, долгой и опасной экспедиции. В музейном отчете за 1902 г. так и сказано: благодаря Герцу и его помощникам музей получил «единственный в своем роде и драгоценнейший объект, которым Импер. Академия Наук может гордиться и который, несомненно, послужит одной из достопримечательностей С.-Петербурга»[469].

Для служебной карьеры Герца триумф Березовской экспедиции оказался очень благоприятен. «За вполне успешную экспедицию по раскопкам и доставке в С. Петербург трупа мамонта» 1 января 1903 г. он был награжден орденом Святого Станислава 2-й степени. В апреле 1904 г. Герц наконец избавился от приставки «и.о.» к названию своей должности. Физико-математическое отделение Академии наук единогласно избрало его старшим зоологом Зоомузея. Обосновывая это решение, директор Зоомузея Владимир Владимирович Заленский (1847–1918) отмечал, что Герц

К сожалению, далее наш рассказ будет довольно печальным. Продолжим листать личное дело Отто Герца.

В апреле 1905 г. он подает на имя царя прошение, чтобы ему в «трудовой стаж» (как бы мы выразились сейчас) зачли то время, которое он провел на службе у великого князя Николая Михайловича. Это было необходимо для получения приличной пенсии. К прошению прилагалась характеристика Герца, подписанная Заленским, разумеется, положительная. Среди прочего, в ней сказано следующее: «Трудное путешествие О. Ф. Герца не могло не повлиять пагубно на его здоровье и быть может серьезная болезнь, которою он теперь страдает, получила развитие именно вследствие тех лишений, которые ему приходилось претерпеть ради того, чтобы добросовестно выполнить возложенное на него поручение Академии Наук».

Отто Герцу оставалось жить считаные месяцы. Поездка за мамонтом обернулась для него смертельной болезнью. Вечером 12 июля 1905 г. он скончался в возрасте 53 лет. А спустя месяц его вдове Вильгельмине-Ольге-Юлиане Герц доставили ответ на прошение, адресованный мертвому уже человеку:

Таков закон. Служба у великого князя не могла быть приравнена к государственной службе, и Герц не имел права на полноценную пенсию. Правда, семье его (в которой было трое детей) могли назначить пенсию по утрате кормильца. Но что это была за пенсия? Бесстрастные бумаги личного дела Герца рисуют долгую борьбу его вдовы и ее заступников за материальное благополучие семьи покойного. Так как Герц проработал в Зоомузее всего несколько лет, все, на что могла рассчитывать его семья, — это 600 рублей в год (50 рублей в месяц). При дороговизне столичной жизни вдова с тремя детьми обрекалась на полную нищету. По причине какой-то болезни она не могла зарабатывать себе на жизнь. За нее вступился сам президент Академии наук великий князь Константин Константинович. Он обратился в Министерство финансов, прося назначить вдове «за свыше 21-летнюю службу Герца, в том числе более 16 лет без пенсионных прав, пенсии вне правил из сумм казны по 1800 р. в год». Это, конечно, не сопоставимо с заработком Герца на должности старшего зоолога (2800 рублей в год), но все же больше, чем нищенские шесть сотен рублей. Министерство финансов отвечает отказом: Отто Герц слишком мало пробыл на государственной службе. Максимум, на который может рассчитывать его семья, — это 600 рублей. Dura lex sed lex.

Между тем Зоологический музей почтил память своего сотрудника следующими словами:

В ноябре 1905 г. президент академии опять поднимает вопрос о пенсии вдове Герца. Он направляет повторное прошение, в котором пишет, что Герц не успел выслужить пенсию, достаточную для обеспечения существования его семьи, причиной чему были «неудобства и лишения, которым покойный самоотверженно подвергся ради успеха возложенного на него научного поручения». Просит увеличить размер пенсии семье Герца хотя бы вдвое, до 1200 рублей в год. Опять отказ. Закон един для всех, и ни для кого нельзя сделать исключение. Пенсию в размере 600 рублей в год Николай II утвердил 8 января 1906 г. В отчаянии вдова обращается к царю, умоляя позволить ей «припасть к стопам Вашего Императорского Величества с всеподданнейшею просьбою о принятии старшей дочери моей Маргариты в один из Институтов в Санкт-Петербурге на стипендию Имени Вашего Императорского Величества». И только в 1907 г. президент Академии наук получает сообщение о том, что дочь Герца «жребием баллотировки, произведенной 11 минувшего апреля, назначена к приему в СПБ Александровский институт на бесплатное содержание, о чем сообщено и матери означенной девицы». Своих двоих сыновей Вильгельмина-Ольга-Юлиана Герц пыталась пристроить в какое-нибудь из казенных заведений для воспитания сирот, но удалось ли ей это, остается неизвестным.

Почему на помощь семье не пришел великий князь Николай Михайлович, который всегда старался поддерживать своих сотрудников? Возможно, он помогал вдове и сиротам Герца материально, но, конечно, неофициальным образом, так что в документах личного дела эта помощь никак не могла отразиться. Впрочем, и член императорской фамилии не был всемогущ. Мы видели, что ходатайства другого великого князя, Константина Константиновича, перед Министерством финансов успеха не имели и Вильгельмина-Ольга-Юлиана Герц так и не получила повышенную пенсию.

Точно известно, что бедная женщина пережила революцию 1917 г. Последний по времени документ, хранящийся в личном деле Отто Герца, датирован январем 1925 г. Это справка, выданная его вдове в том, что до революции она получала пенсию 600 рублей в год. Справка дана «для представления по принадлежности на предмет исходатайствования пенсии». Можно только гадать, как сложилась судьба детей Герца в бурные годы Первой мировой войны и революции. Его спутник по Колымской экспедиции Евгений Пфиценмайр, уроженец Германии, в августе 1916 г. был арестован по подозрению в шпионаже и заключен в харьковскую тюрьму. Хотя после 15 месяцев заключения его освободили, ему пришлось вернуться на историческую родину[472]. Возможно, подобная участь ожидала бы и Альфреда-Отто Герца, проживи он на десять лет дольше. В 1926 г. Пфиценмайр опубликовал в Германии воспоминания о своей поездке за березовским мамонтом, изданные на разных европейских языках, включая русский[473].

Нам бы хотелось, чтобы читатель этой книги, доведись ему попасть в Зоологический музей в Санкт-Петербурге, что у стрелки Васильевского острова близ Дворцового моста, задержался перед чучелом березовского мамонта чуть дольше, чем делают это большинство посетителей. Ведь такого внимания заслуживает не только уникальный экспонат, но и память о человеке — скромном труженике и энтузиасте науки, благодаря которому березовский мамонт заново родился на свет. Можно будет помянуть теплым словом и великого князя Николая Михайловича, «кружок» которого сделался настоящей школой выдающихся путешественников.

В приложении к книге мы публикуем несколько исторических документов, преимущественно писем, авторами которых были наши герои или лица, входившие в круг их знакомых. Эти тексты позволят читателям глубже проникнуться духом описываемого времени, лучше понять происходившие тогда события и характер отношений между действующими лицами нашей истории. Тексты размещены в хронологической последовательности и печатаются в соответствии с нормами современной орфографии и пунктуации. Для удобства чтения даты, в случае указания их в конце письма, вынесены в начало (те даты, которые восстановлены предположительно, приведены в квадратных скобках).

Также мы приводим список основных научных трудов Николая Михайловича и перечень научных и общественных организаций, которые он возглавлял, был покровителем или почетным членом.

17 сентября 1884 г.

Петербург

Многоуважаемый Григорий Ефимович!

Вы себе легко должны представить, какова была моя радость при получении Вашего письма, строки которого были полны новыми открытиями для нашей дорогой специальности. Письмом трудно высказать Вам всю мою глубокую благодарность, и остается только пожелать, чтобы все Ваши богатства благополучно доехали до Петербурга со своим бесстрашным путешественником, пожавшим такие лавры в самое короткое время. У меня уже мерещатся перед глазами эти удивительные Parnassius, Colias, Satyrus и т. д., и остается только пожалеть, что не видел их летающими при живописной обстановке.

Желание Ваше относительно дупликатов моей коллекции будет, конечно, исполнено, и экземпляры будут Вас с нетерпением ожидать. О ваших двух проектах на будущее лето мы с Сиверсом долго и долго беседовали, и оба пришли к такому глубокому убеждению, что второй проект почти во всех отношениях желательнее первого. Вот доводы, которые меня заставляют склониться на сторону гор Баба-тага и Зеравшанской долины: 1) (при осуществлении первого проекта) путешествие выйдет уже слишком рискованным, тем более что страны эти не посещены еще, как Вы говорите, европейцами. Зачем после таких результатов рисковать своей жизнью? 2) Вам придется пройти все эти «кумы», т. е. степи бесплодные, и много дней пройдет без всякого лова. 3) В Мерв же это лето, или, вернее, весну, едет Радде и, вероятно, возьмет с собой Кристофа. 4) Наконец, действительно, это путешествие потребовало бы уже слишком больших затрат и всевозможных других хлопот.

Второй же Ваш план более чем симпатичен, и я думаю, что не одни C[olias] wiskotti и S[atyrus] kaufmanni представятся Вашим глазам. Не знаю, согласитесь ли Вы с моими доводами, но Вы просили вполне откровенное письмо, и я это сделал.

Кристоф в настоящее время в Германии у дочери и будет здесь через дней десять.

Херц пишет с полуострова Корея, что и там находит много интересного.

Осень здесь в Питере чудная, но экзамены совсем меня добили, и я благодарю Бога, что скоро все это будет кончено. На палетку, которую Вы хотите сделать во 2-й том «мемуар», я сполна согласен. Не думаете ли Вы часть Ваших пойманных вещей нам прислать или по крайней мере вместо этого не нарисуете ли Вы сами лучшие виды и не дадите нам удовольствие раньше полюбоваться. А то нетерпение сильно разбирает.

4 октября я думаю уехать на месяц на Кавказ. Затем желаю Вам доброго здоровья исполнения всех желаний во всех отношениях.

[Без даты, не ранее осени 1885 г.]

Я получил Вашу записку и очень сожалею, что необдуманным словом мог Вас огорчить. Моя цель была просто Вас подразнить, и ничего более. Вы же изволили принять мои шутки всерьез, а потому лучше забудьте все, что я сегодня болтал, и приходите чаще ко мне. Все виды, которые только Вам из моих дублетов Вам понравятся, всегда будут в Вашем распоряжении. Мне лично, напротив того, доставляет всегда удовольствие, когда я могу поделиться с Вами хорошими видами, которые попадут в руки знатока и горячего любителя чешуекрылых. Затем простите меня, если, не желая вовсе этого, огорчил Вас, и будьте уверены во всегдашнем глубоком уважении.

[Без даты, вероятно, осень 1885 г.]

Многоуважаемый Григорий Ефимович!

Хотя Вы и предпочитаете переговариваться письменно, но я лично гораздо лучше это делаю языком, чем пером, которым я не вполне удачно владею. Тем не менее постараюсь Вам выразить мои умозаключения по поводу Вашего письма, за которое спешу Вас благодарить.

Во-первых, могу Вас уверить, что ни Г. И. Сиверс, ни Кристоф, или даже сам Фиксен никогда ничего про Вас не говорили, как только хорошее, и что все, что Вы приписываете как «исходящее из дворца», вполне плод Вашего пылкого воображения.

Вообще, к слову должен Вам присовокупить, что я у Вас замечаю в последнее время такую раздражительность, которую приписываю, конечно, Вашему трудному и долгому путешествию, но которое может повредить делу нашей любимой и Вами науки, и вряд ли будет Ваша нервность способствовать к удачному и успешному продолжению «Mémoires».

Относительно P[arnassius] Charltonius прошу Вас отнюдь мне не посылать более 60 экземпляров, а остальными прошу Вас располагать, как Вы пожелаете.

Затем позвольте Вам пожелать на будущее время более хладнокровного отношения ко всяким невзгодам и не думать, что кто-либо из моих ученых что-либо против Вас замышляет. Завтра я буду дежурным в Гатчине и вернусь только в четверг днем.

C.-Петербург. 12 декабря 1886 г.

Ваше превосходительство.

Исправляю свою оплошность и отсылаю таблицу к анероиду. Последняя поправка сделана в Ташкенте перед моим отъездом в Кашгар.

Душевно сожалею о той переписке, которая возникла между нами; но, видно, уж судьба наша такая, что пришлось рассориться из[-за] пустяков. Тем более что в результате и Вам, да и мне, вероятно, придется испытать еще немало неприятностей, т. к., руководствуясь Вашей угрозой, я действительно имел неосторожность двинуть дело официальным порядком. Однако, не желая платить Вам полной неблагодарностью, я действовал «предохранительно» только, не желая вредить Вам, а желал только обезопасить других путешественников от нечаянностей и сюрпризов в виде отказа в казаках. Этим Вы ведь могли повредить не только мне, а и другим, котор[ые] в нашей ссоре ни при чем. Вот почему весь состав Географ[ического] общ[ества] (преим[ущественно] Совет) принял так горячо к сердцу то письмо, которое угодно было Вам мне написать и которое заключает в себе столько данных, служащих к Вашему осуждению. Тогда я чрезвычайно погорячился, теперь, может быть, я отнесся бы к нему холодно и, вероятно, не сделал бы даже того, что сделал. Во всяком случае, Вы, как человек умный, легко поймете, что Вы сами меня ко всему сему вызвали.

Еще раз позволю себе уверить Вас, что я искренне сожалею о случившемся

P. S. О себе я вообще и тогда беспокоился мало, ибо относительно путешествий моя песенка, кажется, спета. Осенью (1887 [г.]) я защищаю магистерск[ую] диссерт[ацию], а там получаю доцентуру и, кажется, навеки отдаюсь университету.

10 августа 1887 г.

Многоуважаемый граф Сергей Дмитриевич.

Считая свою экспедицию нынешнего года почти законченной, решаюсь сообщить Вам о главнейших ее результатах.

В Рушан очень далеко проникнуть мне не удалось; зато я вдоль и поперек исходил Восточн[ый] Памир и даже проник до Канджута. Таким образом, только несколько переходов отделяли меня от английских владений. Из Сарыкола (китайск[ие] владения) я двинулся вверх по Яркенд-Дарье и, изучив ее истоки, перевалил через один из хребтов Кара-Корумской горной системы. Затем двинулся на зап[ад] вдоль В[осточного] Гиндукуша и намеревался уже пройти в Вахан, Читрал и даже в Афганистан, но здесь все обстоятельства встали против меня. Китайск[ие] власти, делавшие мне всевозможнейшие затруднения на пути, встретили себе неожиданную поддержку в лице нашего генеральн[ого] консула в Кашгаре, некоего Петровского (выскочка из семинаристов и отъявленная дрянь; один из «ташкентцев» худшего закала), который прислал мне формальное требование — очистить китайскую территорию. Я, разумеется, от души посмеялся бы на такое требование, если бы одновременно с письмом не прибыл из Кашгара китаец, который издал распоряжение на пути моем разогнать все аулы, не давать проводников, ничего не продавать и т. д. Вот это-то распоряжение и поставило меня в совершенно критическое положение… Я должен был бросить маршрут свой и бежать на Алай, чтобы не умереть с голоду. Дорогой я тем не менее делал набеги и силком добывал себе баранов и муку; платить приходилось баснословные деньги, и все-таки мы в конце концов очутились в очень скверном положении. Казаки и все мои люди тем и сыты были, что в сутки получали 1/10 ф[унта] муки и по куску мяса.

Ко всему этому шли по безотрадным странам. Щебень, песок, серые горы, снега и льды даже на дне долин (конец июля) и далее солончаки… Страшные морозы и нестерпимые ветры. Полная бескормица и для лошадей… Вот обстановка нашего бегства, или, чтобы быть точнее, последней, большой части пути. Что ж, такова, верно, злосчастная судьба русского человека — терпеть всякие гадости со стороны русских же т[ак] наз[ываемых] дипломатов, которые являются ныне даже покорнейшими слугами китайцев! Что ж, может быть, в Российском государстве так и быть должно! Во всяком случае, по приезде в Питер разузнаю в Азиатск[ом] департ[аменте] Министерства иностранных дел, действительно ли так быть должно! А пока займусь оглашением сего вполне достойного русского дипломата поступка.

Итак, я теперь в Гульче. Прибыл сюда голодный и усталый до крайности. Да и все мы — и люди и лошади, так сказать, едва доплелись. От постоянного мороза и ветра лица наши покрыты струпьями. Зуд и боль в каждом члене. К тому же я схватил ревматизм левого плеча. Таким образом, материальное наше положение было очень некрасиво. Посмотрим же, насколько добытые нами результаты выкупали затраченный труд, деньги и ту долю материальных лишений, котор[ые] нам пришлось испытать.

В геогр[афическом] отношении сделано много:

1) имеется 2000-верстная съемка в 5-верстном масштабе;

2) измерены высоты 30 пунктов;

3) открыта целая система ледников в верховьях реки Танымас, котор[ою] я позволил себе назв[ать] системой ледников графа Шереметева. Эти ледники сняты в 2-верстном масштабе, причем имеется с них и целая серия фотогр[афических] снимков;

4) пройдены соверш[енно] неизв[естные] для европейцев страны;

5) собран громадный расспросный материал, главную часть котор[ого] составляют статистические данные о населении, количестве скота и проч. как для Памира, собственно, так и для стран прилегающих;

6) наблюдались ежедневно все изменения погоды и температур по макс[имуму] и минимуму термометр[а] Реом[юра].

В этнограф[ическом] отношении:

Собрана громадная коллекция фотограф[ических] снимков всех народцев, попадавшихся на пути: рушанских, сарыкольских и канджутских таджиков, сартов, кара-киргиз, афганцев и т. д. А также имеются фот[ографические] снимки с памятников их архитектур, пор[од] скота, развод[имого] ими и т. д.

Наконец, в зоолог[ическом] отношении результаты наиболее полны и, на мой взгляд, заслуживают самой серьезной разработки.

Подробно изложу Вам результаты эти при личном нашем свидании, которое, надеюсь, будет иметь место в Москве в недалеком будущем.

В надежде на это свидание остаюсь, граф, покорнейшим слугой Вашим,

Кашгар. 22 августа 1887 г.

Глубокоуважаемый Федор Романович.

При сём препровождается к Вашему превосходительству копия переписки по поводу нового происшествия с г. Грум[м]-Гржимайло. Этот молодой человек уже в прошлом году задал мне работы, набезобразничав на кит[айском] карауле Мин-Юль, а теперь с вооруженными казаками, без пропускного билета, перешел границу и требовал, чтобы ему указали дорогу в Канджут. Китайцы, разумеется, сейчас же возбудили об этом переписку; я попросил Грума удалиться с границы, а он написал мне глупо-дерзкий ответ. Если бы он меня не послушался, то китайцы, наверно, обезоружили бы его и казаков и привели бы их с триумфом в консульство. А если бы казачки начали стрелять, то дело стало бы очень серьезным.

Удивляюсь я, кто этому юноше покровительствует и дает ему деньги на бесплодное шатание. Запас его знаний крайне невелик, умения вести исследования и обращаться с инструментами совсем нет, а самомнения — масса. В разговоре только и слышится: Гумбольдт ошибся, Рихтгофен ошибается, Пржевальский мог бы сделать более, я нашел, я определил и пр. Вы лучше меня знаете, как высоко в мире географических исследований стоят труды наших путешественников по Средней Азии. Боюсь я, чтобы новые путешественники, вроде г. Грума, своими неосновательными трудами и легкомысленными мнениями не дискредитировали все прежние исследования. На это нужно обратить серьезное внимание. Географическому обществу, подобно обществу Археологическому, следует взять в свои руки и под свой контроль все вообще географические исследования, на чей бы счет они ни производились. Разницы, думаю я, решительно нет в том, будет ли неправильно разрыт курган или неверно определено направление хребта, древность пласта, существование ледника и пр., а между тем Археолог[ическое] общество не всякому дает рыть курганы, снимать планы городищ и пр. и дает только тем, кто заявил себя на этом поприще учеными трудами.

<…>

21 Августа [18]88 г. Боржом

Милый Ники

Пишу тебе два слова, чтобы очень рекомендовать тебе во время твоего пребывания на Кавказе директора Кавказского музея Г. И. Радде. Этот человек проработал всю свою жизнь в пользу науки на Кавказе и на Амуре и создал здешний единственный в своем роде музей. Я его знаю с моего детства и очень люблю. Он человек серьезно ученый, но имеет очень балаганный тон и всегда всех смешит. Но все сведения о Кавказе, его жителях, их нравах, о зверях, всяких предметах — никто тебе лучше не даст, как Густав Иванович Радде.

Очень жалко, что меня здесь не будет во время твоего приезда, т. к., живя здесь около 20 лет, я тебе мог много что рассказать. Из всех русских владений Кавказ настолько богатая и интересная страна во всех отношениях. Дай-то Бог, чтобы тебе край сей понравился и оставил бы хорошие впечатления!

Я же в это время буду или в Биаррице, или в Париже и надеюсь, что глупые газеты оставят меня в покое и будут заниматься лишь своими Буланже и Флоке.

5 декабря 1893 г.

Ваше Императорское Высочество,

Спешу поделиться с Вами моей радостью — я получил сейчас уведомление от секретаря Французской Академии Наук в том, что мне присуждена полная премия Чихачева в 3000 франков.

Так как с Парижем я не имею никаких связей, то Вам, Ваше Императорское Высочество, станет понятным то впечатление, какое произвело на меня письмо секретаря и приложенный к нему диплом.

Сознавая вполне, что всеми своими успехами я обязан преимущественно Вам, Ваше Императорское Высочество, я и за этот успех спешу прежде всего благодарить Вас.

15 марта 1898 г.

Ваше Императорское Высочество

Настал ужасный момент — должен проститься с Вами навсегда. Вчера, по окончании сдачи денежных дел, Ледерле нахальнейшим образом объявил, что у него оказывается громадный дефицит в 170–180 000 р., что он их не брал, что, вероятно, потерял оправдательные документы по расходованию их, и довольно ясно намекал на то, будто я иногда взял большие чеки, о которых он ничего не знал. Подлости этого мазурика пределов нет; о всех чеках, взятых мною, тотчас же было сообщено ему, а когда требовалось денег по чекам, то он же мне их прислал, понятно, что он уничтожил эти уведомления и мои расписки. Считаю даже лишним уверять перед Богом и Вами, что никогда у никого ни одной копейки не брал; почему, когда даже не израсходовал свое содержание в 5000 + 858 (от Библиотеки), долгов никаких нет, а у шурина моего В. В. Поллица сохраняется капитал в около 38 000 р., накопившийся из сумм, возвращенных мне братом с % за 23 года. Этим капиталом я просил шурина уплатить Дунаеву; Ледерле, понятно, в октябре Дунаеву 40 000 р. не заплатил, а только 4000 р.

Но нисколько не желаю себя только оправдывать; я и вполне виноват. Виноват в том, что, несмотря на частые намеки Вашего Высочества, что Ледерле ненадежен, что он подведет меня, я все-таки продолжал питать к нему полное доверие и без отчета продолжал доверять ему Ваши деньги. Это и заставляет меня кончить своею жизнью; никогда бы не мог показаться перед Вами после такого позора, легкомысленного управления Вашими делами.

Одно ужасно сожалею, что кризис настал в такой момент, что предстоящее путешествие Вашего Высочества требует и моих сил. Все распоряжения, кроме экстренного поезда, сделаны. Линдеку телеграфировано по экипажам, что будете 24 ч[исла] или 25 ч[исла] во Владикавказе, что точное время сообщу с дороги. Ответ от него получен. <…>

На уплату долгов Вашего Высочества до сегодняшнего дня получил из Конторы 120 998 р. и ими уплатил долги на 120 970 р. 71 к. <…>

Простите меня, милый Николай Михайлович, что огорчаю Вас своим поступком. Положение мое невыносимо; кража в Библиотеке, доклад у Августейшего Вашего отца о долгах и особенно беспорядки и похищения в моем управлении меня совершенно убили. Не могу больше жить в таком позоре. От души Вас благодарю за все; ужасно Вас любил и люблю до последнего момента моей жизни. Простите, простите, простите.

Вторник, 17 марта 1898 г. С. Петербург

С курьером

Ваше Императорское Высочество,

Вы поймете, в каком взволнованном и тяжелом нравственном состоянии я нахожусь, и простите мое нескладное изложение случившегося.

Вчера в 9 часов утра я был разбужен приходом Михайлы, человека Сиверса, и сразу понял, что все кончено. Так оно и оказалось. Бедный Густав принял мышьяк [в] воскресенье вечером и скончался при страданиях, вероятно, в какие-нибудь полтора-два часа. Одним хорошим человеком, мучеником своего характера и своего самолюбия, стало меньше. Очень грустна для нас всех эта потеря, и я вполне понимаю, что для Вас она на долгое время будет незаменима.

Но я предвидел, что кончится дело плохо, т. е. я опасался все, что с Густавом Ивановичем сделается нервный удар, разрыв сердца или что-либо подобное. На нем лица не было за последнее время. Весь он представлял из себя олицетворение какого-то отчаяния или физической муки. Лицо было еще краснее, чем обыкновенно, и глаза чуть не выходили из орбит. Говорить с ним было почти что невозможно. Он не отвечал, что-то говорил отрывистое, малопонятное. Было тяжело на него смотреть. Во время посещения его дома делалось жутко. Ни одного приветливого слова и неприятный, зловещий взгляд, и разговор все вертелся возле финансового вопроса и медалей. Но обычная серьезность его характера здесь обнаруживалась еще сильнее. Скажет несколько слов и замолчит. Как ни уговаривал я его бросить все это, не думать, как ни упрашивал куда-нибудь пойти в театр, послушать любимого Вагнера — отказ получал резкий. На его рождение, 10 марта, мы думали, как каждый год, его поздравить, но он предупредил нас, что никого не принимает, даже своих родных. По-моему, он решился на самоубийство еще до Вашего отъезда, но <…> после Вашего отъезда совсем впал в полный маразм.

Сестра его Дарья Ивановна вчера мне говорила, что хотела со мною посоветоваться насчет брата, на которого она, как говорила, без слез не могла смотреть и видела, что с ним что-то неладное творится.

При нашей ежедневной встрече во дворце я ему всегда предлагал вопрос: «Ну, все ж таки успокоился наконец?» — и получал ответ: «Какое успокоился, все идет хуже и хуже». Но в чем было это хуже, он, конечно, не говорил. Работал он много дома, но над чем — не знаю. Думаю, над денежным отчетом за прошлые года. По мнению его брата, Вас. Ив., он с отчетом должен был покончить приблизительно в субботу или пятницу. Очень может быть, что не сошлись новые цифры или что-нибудь его в этом отчете поразило и дало последний толчок его решения покончить с собой. Это последнее предположение принадлежит его брату. По крайней мере, так высказался мне. Я разделяю его мнение, хотя не знаю, так ли это или нет. Но знаю хорошо, что Г. Ив. был все время в ненормальном состоянии и в сильно взволнованном и экзальтированном, состоянии почти помешательстве.

Человек его сообщил мне, что последние дни Г. Ив. много пил коньяку, чего прежде никогда не делалось. C'etait pour se monter le courage[474]. C'était à lui pour le courage.

Я не имею причины сомневаться в этих словах его слуги. И по-видимому, он, перед тем как принять яд, выпил коньяку большое количество. Но это между нами, Ваше Высочество.

Самое отравление мышьяком более чем удивляет меня. Ведь он был химиком? Он знал, что мышьяк не из самых быстрых ядов! А между тем у него в комнате было цианистого кали большое количество. Тут опять мое предположение, не подумал ли он о том, что мышьяк долго сохраняет организмы, тогда как цианистый кали их быстро разлагает!

Зная хорошо Густава, я думаю, что это соображение имеет большое вероятие.

Сейчас Вам на этом столе писал письмо Л. Бертенсон, но содержание его я не знаю. По моей просьбе сейчас же Бертенсон телеграфировал Вам в Париж о том, что Густав сам отравился.

Вот все, Ваше Императорское Высочество, что мне до сих пор известно об этом трагическом финале хорошего Густава Ивановича Сиверса. Никак не думал я, что именно таким способом он с Вами расстанется!

За несколько дней до смерти я показывал ему бабочек, но он смотрел на них иными глазами, чем раньше. «Ничего этого для меня больше не существует, — ответил он мне. — Я поставил крест на энтомологии и на музыке. Теперь я только чиновник и больше ничего. Это очень тяжело под старость».

Я, конечно, на это энергически возражал, нарочно начинал ему показывать интересные сведения из разных журналов о разных насекомых. Ничего не брало. Уходя из дворца, он как-то отрывисто, почти грубо с нами прощался и быстро уходил. Теперь только вспоминаю я об этом. Может быть, каждый раз при таком прощании прощался он с нами навсегда и думал в тот же день привести свое решение в исполнение.

Итак, Ваше Высочество, прежний дружный кружок энтомологов рассыпается окончательно: Фиксен, Христоф, Сиверс. Сами Вы оставили Петербург, и Герц и я являемся последними представителями того, что так недавно еще было веселым кружком и большим энтомологическим центром. Мне это все больно, тем более что я сам нездоров и быстро старею. Я работаю не менее 10 часов в день. И всю свою последнюю энергию вкладываю в свою работу. Но когда я ее кончу, тогда моя сила воли ослабнет, и я должен буду отдохнуть хоть немножечко, а не то Вы лишитесь и еще одного Вам от всего сердца преданного человека, каким я всегда был и буду.

Простите нескладное письмо, писанного скверно от волнения и грусти.

[P. S.]

Вам, Ваше Высочество, надеюсь, напишу в более покойном состоянии и, может быть, сообщу еще кой-что. А сегодня больше не в состоянии писать.

15 января 1917 г.

Ваше императорское высочество!

Пользуясь Вашим милостивым отношением ко мне, я всегда молчаливо-искренно любовался редкими свойствами души Вашей, а теперь, когда эти свойства предстали предо мной еще в более ярких и красочных очертаниях, я не в силах заглушить в себе сердечной потребности выразить письменно Вашему императорскому высочеству чувства самого глубокого уважения к Вашей деятельностью во всех ее проявлениях, чувства восторженной симпатии по отношению к Вашему императорскому величеству лично и чувства обидного соболезнования по поводу спешного отъезда Вашего из Петрограда.

Усердно прошу Ваше императорское высочество не поставить мне в вину этого письма: мои слова исходят из сердца.

Вашего императорского высочества всепреданнейший слуга,

11 марта 1917 г.

Многоуважаемый Юлий Михайлович,

ввиду того, что я был назначен тому 25 лет, в 1892 г., покойным Государем Александром III председателем Имп[ераторского]Геогр[афического] общества, я считаю теперь, при новом строе, нравственно обязательным сложить с себя полномочия председателя общества, до возможности другой санкции. Прошу Вас уведомить о моем решении Совет общества и господ членов Русского Географического общества.

[Без даты; возможно, около 1917 г.]

В 1878 г. познакомился я в Петербурге с знаменитым путешественником, тогда еще полковником, Николаем Михайловичем Пржевальским. Я приехал тогда в Петербург специально для этого знакомства, надеясь, что Н. М. согласится принять меня в состав определяемой его новой экспедиции в Центральную Азию. Обсудив с ним все pro и contra моего участия в этой экспедиции и ознакомившись с главною целью моих стремлений, знаменитый путешественник посоветовал мне ехать самостоятельно в Кульджинский край и любезно выработал маршрут, по какому, по его мнению, я мог бы удачней всего достигнуть наилучших результатов. Я выполнил весь выработанный Ник. Мих. план моей экспедиции и всегда с благодарностью вспоминаю, что достигнутому успеху моей поездки в Тянь-Шань я всецело был обязан ему. Позднее Н. М. Пржевальский передал мне для разработки сборы своих чешуекрылых с хребта Бурхан Будда, что я с большим удовольствием и выполнил, назвав в честь Пржевальского самую блестящую его находку, назвав ее Parnassius Przewalskii Alph.

Пржевальский подарил мне свои издания и свой портрет с соответствующей надписью, но портрет был у меня кем-то украден, к моему великому огорчению. Одновременно с портретом Николая Михайловича был украден у меня и портрет с латинскою надписью папы Пия XI, привезенный мною из Рима. Это, вероятно, единственный раз от сотворения мира, что портреты этих двух знаменитых людей очутились рядом в кармане вора! <…>

Всеволод Иванович Роборовский и Петр Кузьмич Козлов. Эти два имени всегда тесно связаны у меня в мыслях с именем Пржевальского. Познакомился я с ними в первое посещение Николая Михайловича и продолжал с ними знакомство во все время их путешествий. Много привезли эти два ученика Пржевальского ценного научного материала, и бабочки поступали в коллекцию Великого Князя целиком, а мною обрабатывались научно. Но вот умер и Всеволод Иванович, и из этих славных путешественников остался теперь в живых лишь Петр Кузьмич, с которым я до сих пор нахожусь в наилучших отношениях, хотя видимся мы с ним и нечасто <…>

Может быть, не менее интересны были и братья Грум-Гржимайло: Григорий и Михаил Ефимовичи. В особенности часто приходилось мне сопрягаться с Григорием Ефимовичем, нашим известным и выдающимся лепидоптерологом <две строки зачеркнуты, но можно разобрать: почти ежедневно приходилось встречаться с ним> во дворце Великого Князя Николая Михайловича. С Григорием Ефимовичем у нас разговоры всегда касались чешуекрылых, а с Михаилом Ефимовичем по большей части говорили мы про охоту. Ведь они бывали в местностях, где почти никто ни раньше их, ни позже не бывал.

Несмотря на некоторое различие во взглядах наших на чешуекрылых, я здесь чистосердечно говорю, что считаю Гр[игория] Еф[имовича] Грум[м]-Гржимайло одним из наших самых выдающихся лепидоптерологов, и очень жалею, что он ограничился почти исключительно изучением лишь нескольких групп бабочек, а не всех.

12 марта 1925 г.

Дорогой и глубокоуважаемый Григорий Ефимович, очень желал и все подготовил, чтобы побывать сегодня у Вас и лично поздравить столь редко усидчивого, прилежного, знающего и умного путешественника. Поздравить не только от себя лично, не только от Географического общества, кое cтоль многим Вам обязано, но и от имени русских географов вообще. В Вашем лице у них перед глазами пример, как надо работать. Не сомневаюсь, что мы долго проработаем вместе. Всегда и искренне преданный Вам.

Романов Н. М. (Romanoff N. M.) Некоторые наблюдения над чешуекрылыми в районе Армянского плоскогорья, включающего Александрополь, Карс и Эрзерум // Труды Русского энтомологического общества. 1879. Т. XIV. (На французском языке).

Романов Н. М. (Romanoff N. M.) Новый вид рода Colias с Кавказа // Труды Русского энтомологического общества. 1882. Т. XVII. (На французском языке).

Романов Н. М. (Romanoff N. M.) Чешуекрылые Закавказья // Mémoires sur les Lépidoptères. 1884–1887. (Три части вышли на французском языке в I–III томах «Mémoires».)

Великий Князь Николай Михайлович. Князья Долгорукие, сподвижники Императора Александра I в первые годы его царствования: Биографические очерки. СПб., 1901. 191 с.

Великий Князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов (1774–1817): Историческое исследование эпохи императора Александра I. СПб., 1903. Т. 1–3.

Великий князь Николай Михайлович. Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Козьмича. СПб., 1907.

Великий князь Николай Михайлович. Дипломатические сношения России и Франции по донесениям послов императоров Александра и Наполеона, 1808–1812. СПб., 1905–1914. T. I–VII.

Великий князь Николай Михайлович. Императрица Елисавета Алексеевна, супруга императора Александра I. СПб., 1908–1909. Т. 1–3.

Великий князь Николай Михайлович. Переписка императора Александра I с сестрой, великой княгиней Екатериной Павловной. СПб., 1910. 320 с.

Великий князь Николай Михайлович. Военная галерея 1812 года: Издано по повелению государя императора / [При участии А. А. Голомбиевского]. СПб., 1912. 295 с.

Великий князь Николай Михайлович. Письма высочайших особ к графине А. С. Протасовой. СПб., 1913. 312 с.

Великий князь Николай Михайлович. Генерал-адъютанты императора Александра I. СПб., 1913. 188 с.

Великий князь Николай Михайлович. Донесения австрийского посланника при русском дворе Лебцельтерна за 1816–1826 годы (и др. письма и документы). СПб., 1913. 477 с.

Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I: Опыт исторического исследования. 2-е изд. Пг.: Экспедиция заготовления гос. бумаг, 1914.

Великий князь Николай Михайлович. Некоторые новые материалы к вопросу о кончине императора Александра I // Исторический вестник. 1914. № 3.

Великий князь Николай Михайлович. Казнь пяти декабристов 13 июля 1826 г. и император Николай I. Пг., 1916. 14 c.

Великий Князь Николай Михайлович. Наблюдения по охоте на диких гусей. Пг., 1917. 44 с.

Русские портреты XVIII и XIX. Издание Великого князя Николая Михайловича. СПб., 1905–1909. Т. 1–5. Автор предисловий вел. князь Николай Михайлович. В отборе портретов вместе с великим князем участвовали А. Н. Бенуа, С. П. Дягилев, П. Я. Дашков.

[Саитов В. И., Модзалевский Б. Л.]. Московский некрополь. Издание великого князя Николая Михайловича / Предисл. вел. князь Николай Михайлович. СПб., 1907–1908. Т. 1–3.

[Саитов В. И.]. Петербургский некрополь. Издание великого князя Николая Михайловича. СПб., 1912–1913. Т. 1–4.

[Шереметевский В. В.]. Русский провинциальный некрополь. Издание великого князя Николая Михайловича. М., 1914. Т. 1. 1008 с.

[Андерсон В. М.] Русский некрополь в чужих краях. Вып. 1. Париж и его окрестности. Издание великого князя Николая Михайловича. Пг., 1915. 101 с.

Председатель Императорского Русского географического общества — 13 февраля 1892 г.[476]

(почетный член ИРГО — избран 24 января 1890 г.).

Председатель Императорского Русского исторического общества — 18 января 1910 г.

(почетный член ИРИО — 1899 г.).

Председатель Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины — 13 марта 1910 г.

Почетный президент Русского энтомологического общества — принял просьбу РЭО 2 ноября 1881 г.

Почетный председатель Русского общества пчеловодства — 1909 г.

Почетный президент Екатеринославского общества поощрения коннозаводства — 20 апреля 1911 г.

Почетный председатель Общества вспомоществования недостаточным ученикам Михайловского Тифлисского технического железнодорожного училища.

Почетный член Императорского российского общества садоводов — избран 3 ноября 1890 г.[477]

Почетный член Московского университета — избран в 1896 г.

Почетный член Императорской Академии наук — избран 5 декабря 1898 г.

Почетный член Общества трудовой помощи в Елисаветполе — 25 сентября 1905 г.

Почетный член Императорского Русского военно-исторического общества — 12 февраля 1908 г.

Почетный член Московского публичного Румянцевского музея — избран 14 марта 1908 г.

Почетный член Императорского Русского исторического общества — 5 апреля 1908 г.

Почетный член Московского археологического института (общества) — 20 ноября 1908 г.

Почетный член Императорской Академии художеств — 19 марта 1909 г.

Почетный член учрежденной Обществом повсеместной помощи пострадавшим на войне солдатам и их семьям Комиссии по увековечению памяти воинских чинов, павших на войне с Японией, — 1 мая 1909 г.

Почетный член Витебской ученой архивной комиссии — 21 августа 1909 г.

Почетный член Отдела о больных Сергиевского братства — избран 27 января 1910 г. (без высочайшего соизволения).

Почетный член Елисаветинского благотворительного общества — 12 марта 1910 г.

Почетный член Императорского Всероссийского аэроклуба — 15 мая 1910 г.

Почетный пожизненный член Общества восстановления православного христианства на Кавказе — 17 декабря 1910 г.

Почетный член Императорского Российского исторического музея императора Александра III в Москве — 4 марта 1911 г.

Почетный блюститель Добросельского двухклассного министерского училища Новгородского уезда — 19 ноября 1910 г.

Покровитель 1-го Российского общества хозяйственного разведения промысловых животных и полезной дичи — 12 марта 1907 г.

Покровитель Леозырского Минской губернии пожарного общества — 1908 г.

Покровитель Общества вспомоществования бывшим воспитанникам 2-го Кадетского корпуса и 2-й Санкт-Петербургской военной гимназии — 28 июля 1910 г.

Покровитель Ростовского музея церковных древностей — 8 сентября 1910 г.

Покровитель приюта для девочек — сирот врачей, состоящего при «Обществе попечения о сиротах — детях врачей» — 2 декабря 1910 г.

Покровитель Уральского общества любителей естествознания в Екатеринбурге — 26 января 1911 г.

Покровитель Уфимского общества рыбоводства и рыболовства имени Сергея Тимофеевича Аксакова — 6 октября 1911 г.

Покровитель Коркулевской земской начальной школы в Стрельне — выразил согласие, 1911 г.

Член Французского энтомологического общества — 24 октября 1877 г.

Член Штеттинского энтомологического общества (Германия) — 1883 г.

Член Французской академии наук — избран в 1913 г.

Доктор философии (honeris causa) Берлинского университета — 22 октября 1910 г. (В 1914 г. отказался в связи с началом Первой мировой войны.)[478]

Доктор русской истории (honoris causa) Московского университета — 1915 г.[479]

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации (Москва).

РГАКФФД — Российский государственный архив кинофотофонодокументов.

РГИА — Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург).

РГО — Русское географическое общество (до 1917 г. — Императорское Русское географическое общество, ИРГО).

РЭО — Русское энтомологическое общество (до 1917 г. — Императорское Русское энтомологическое общество, ИРЭО).

СПбФ АРАН — Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук.