В ОСНОВНОМ, все были согласны, что самым многообещающим молодым актером реалити в Большом Нью-Йорке был насупленный Аполлон по имени Альва Гастэд. Его дикция с многозначительными обертонами, его движения, полные непринужденного изящества животных, его обычно угрюмое лицо позволяли ему царить на любой сцене, где не было, разумеется, раздетых женщин. В двадцать шесть лет он пользовался популярностью у домохозяек Манхэттена. Квинса, Джерси и семи остальных районов города. Процент подписчиков на его новые реалити-фильмы, по словам его пресс-секретарей, также ошеломлял.

Молодой Гастэд, который на сцене частенько появлялся выходящим из душа лишь с полотенцем, целомудренно обвязанным вокруг поясницы, в личной жизни, однако, был весьма скромным гражданином, склонным к чтению в одиночестве и обладающий прекрасным набором стандартных достоинств.

Они включали в себя, также, радостное исполнение всех муниципальных обязанностей и обязательств — как всякий благонамеренный гражданин, Гастэд трудился летом на двух местах, а зимой — на трех. Например, в настоящее время днем он был актером, а по ночам работал на восстановлении металлов.

Над материальными поощрениями главенствовали эмоции, обычно называемые гражданской гордостью или патриотизмом. В наше время, в 2064 году, это было то же самое, что и в 400 году до нашей эры.

Позади стола управляющего стена представляла собой единую громадную плиту из черного дюропласта, на которой была карта города, покрытая горящими точками. Когда вошел Гастэд вместе со своим помощником и слугой, в помещение вместе с ним ворвались невидимые голоса неумолкающего Нью-Йорка — и растаяли в тишине, когда задвинулись двери.

Сам управляющий, Хон Болеслав Витэк, нарушил наступившую тишину, выйдя вперед, взял Альву за руку и подвел к столу.

— Мистер Гастэд… и мистер Диамонд, полагаю? Для меня большая честь встретить вас здесь. Не знаю, знакомы ли вам эти господа? Специальный уполномоченный Лоуренс из отдела Заочных Отношений, Остэртаг — директор Бюро Статистики Жизни, Неддо — председатель Научно-исследовательского Совета.

Витэк подождал, пока вновь прибывшие не устроились на откидных стульях в промежутках между столами, с сигарами, сигаретами, капсулами с ликерами и холодными закусками у локтя каждого из сидящих.

— А теперь, мистер Гастэд — и мистер Диамонд, — я человек прямой и знаю, что вы недоумеваете, зачем я попросил вас собраться сегодня здесь. Сейчас я вам все объясню. Городу нужен талантливый и храбрый человек, чтобы выполнить работу', которую, скажу откровенно, я не начал бы без больших предчувствий. — Он посмотрел на Гастэда, тепло, нежно, но совершенно серьезно. — Такой человек вы, Альва.

Маленький Джек Диамонд нервно откашлялся.

— О какой работе вы говорите, господин управляющий? Конечно, если мы можем что-нибудь сделать для нашего города…

На крупном лице Витэка не дрогнула ни одна мышца, но, тем не менее, оно каким-то образом полностью изменило выражение.

— Альва. я хочу, чтобы вы поехали в Захолустье.

Гастэд заморгал и резко выпрямился на стуле. Затем посмотрел на Диамонда.

Маленький человек внезапно стал вдвое меньше в пиджаке из серебряной парчи. Он сделал рукой слабый жест и прохрипел:

— Взбодриться…

Слуга, стоящий позади его стула, настороженно шагнул вперед и со щелчком открыл одну из десятков металлических и пластиковых коробочек, прицепившихся к нему, точно моллюски. На ладонь ему выкатилась крошечная капсула. Он привычно зажал ее большим и указательным пальцами и резко раздавил под носом у Диамонда.

Закапала зеленая, с сильным сладковатым запахом, жидкость и потекла по лацкану пиджака Диамонда.

— Болван! — рявкнул Диамонд. — Не сливки воспоминаний, а бодрость.

Он сидел, пока смущенный слуга не раздавил перед ним другую капсулу.

— Вот так! — Цвет его лица начал приобретать нормальный оттенок. — Промокательную бумагу! — Комок впитывающих волокон. — Вакуум! — шарик размером с лимон, вспыхивающий и гаснущий. — Хорошо.

Гастэд поглядел на управляющего.

— Ваша Честь, вы сказали, что я должен поехать в Захолустье? Я имею в виду, — он запнулся, подбирая слова, — вы хотите, чтобы я поехал к Навозникам?

Да, я хочу, чтобы именно это вы и сделали, — и Витэк кивнул на специального уполномоченного, директора и председателя. — Эти господа сейчас расскажут вам, зачем. Начните вы, Оззи.

Остертаг. с чуть желтоватыми седыми волосами, обрамляющими его лысину, цвета картофеля, тяжело шевельнулся и взглянул на Гастэда.

— В моем Бюро собраны отчеты о плотности населения, о приезжающих и уезжающих, процентное отношение рождаемости к смертности и так далее, которые начали копиться еще со времен Соединенных Штатов. Это мало кому известно, мистер Гастэд, но хотя Нью-Йорк постоянно рос начиная со времени его основания в 1646 году, его рост за последние тридцать лет полностью зависит от иммиграции из других, менее удачливых городов. В некотором смысле, это удачно… я хочу сказать, что мы не можем расширяться по горизонтали из-за того, что было невозможно уничтожить» заражающих почву организмы, — собравшиеся слегка вздрогнули, — оставленные нашими покойными врагами. Что же касается предложения продолжать наращивать его по вертикали — ну, после того, как пал Питсбург, наши запасы полностью зависят от спасенных отходов. Откровенно говоря, если не начать что-то делать с нынешней ситуацией, нам скоро настанет конец. Конец не нашего правления, а всего города. Теперь о причинах этого… А, да о чем тут говорить… Он откинул голову назад и уставился в потолок.

Витэк заговорил так тихо, что Остертаг сказал еще полфразы, прежде чем понял, что его перебили.

— Тридцать лет назад, когда я впервые приехал в этот город, ребенок эмигрант, не имеющий ничего, кроме старой рубашки и горящих энтузиазмом — глаз, мы только что закончили последнюю войну с Навозниками. Если верить нашим историческим книгам, мы выиграли эту войну. Но не мне вам говорить — нас разгромили!

Альва неловко поежился, когда Витэк поднял голову и оглядел собравшихся за столом, ожидая возражений. Потом управляющий продолжал:

— Тридцать лет назад мы отбросили их в Огайо. И где они сейчас? — Он повернулся к Лоуренсу. — Фил?

Лоуренс почесал нос бескровным указательным пальцем.

— Их ближайшее поселение в двенадцати милях отсюда. Это, разумеется, на юго-запад. На западе же и севере…

— Двенадцать миль, — повторил Витэк. — Но не поэтому я говорю, что они разгромили нас. Они нас победили, потому что нас ныне двадцать миллионов — а их примерно сто пятьдесят. Правильно, Фил?

— Ну, вы же знаете, Болек, у нас нет точных данных. У Навозников не проводили перепись почти столетие, но…

— Приблизительно сто пятьдесят миллионов, — прервал его Витэк. — Даже если бы мы вступили в союз с любым городом на этом континенте, то численное преимущество было бы не на нашей стороне… Они размножаются, как мухи! — Он хлопнул ладонью по столу. — Так же, как их грязные животные!

Собравшихся снова пробрала дрожь. Диамонд крепко зажмурился.

— Все так, — продолжал Витэк. — Пал Рим. Пал Вавилон. То же самое может произойти и с Нью-Йорком. Неграмотные дикари множатся год от года, с каждым поколением становясь все более серыми и дикими… И через столетие — или два, или пять — они останутся единственными представителями Рода Человеческого. А Нью-Йорк…

Витэк повернулся, чтобы взглянуть на карту за своей спиной. Рука его тронула кнопку, и многочисленные огоньки на карте погасли.

Гастэд был не из тех актеров, что могу! заплакать в любой момент, но он почувствовал, как слезы навернулись ему на глаза. И одновременно ему пришла в голову мысль, что Витэку впору было играть в реалити, а не заниматься политикой.

— Сэр, — спросил он, — что же мы можем сделать?

Глаза Витэка были устремлены куда-то вдаль. Лишь через несколько секунд его голова повернулась на массивных плечах, как орудийная башня.

— Ответ на это есть у председателя Неддо. Я хочу, чтобы вы внимательно выслушали то, что он скажет вам, Альва.

По маленькому, круглому лицу Неддо пронеслась серия подергиваний и ужимок, мгновенно сменяющих друг друга.

— В течение нескольких последних лет, — отрывисто заговорил он, — под руководством управляющего Витэка, мы создали ряд механизмов, изделий для торговли, специально разработанных, чтобы заинтересовать Навозников. Товары для обмена. Должен сказать, что большинство из них…

— Товары для обмена, — негромко повторил Витэк. — Спасибо, Нед. В этой фразе содержится вся история. Альва, мы собираемся вернуться к принципам, которые сделали наших предков великими. Торговля — расширяющиеся рынки сбыта, расширяющиеся отрасли промышленности. Подумайте об этом. От Северного Ледовитого океана до Мексиканского залива живут. примерно, сто пятьдесят миллионов человек, у которых нет зажигалок, наручных радиофонов или экранов реалити. Альва, мы собираемся начать цивилизовать Навозников. Мы соберем все достижения современной науки и воплотим их в устройства, которые сумеют понять их примитивные умы — и вы тот человек, который будет их продавать. Что вы на это скажете?

Это было для Гастэда знакомой репликой — только на прошлой неделе он отвечал на нее раз пятьдесят-шестьдесят в реалити, когда играл роль убийцы — сумасшедшего инспектора коллектора, попавшегося в ловушку в потоках воды в клоаках под Бруклином.

— Я скажу… — начал было он, но тут же понял, что его обычный ответ совершенно не соответствует ситуации. — Это кажется замечательным… — слабо промямлил он.

Витэк деловито кивнул.

— Теперь перейдем к конкретной программе, — он нажал кнопку, и на стене позади него появилась карта северо-американского континента. — Указку. — Слуга Витэка вложил ему в руку металлическую трубку, и на карте возникло крошечное флюоресцирующее пятнышко в том месте, куда он указал. — Вы отправитесь на юго-запад, пока не пересечете Теннесси, затем свернете здесь на запад, пересечете Равнины, развернетесь от севера у Великих озер и вернетесь домой. Как вы можете заметить, этот маршрут будет держать вас подальше от Чикаго и Торонто. Запомните, это важно. Мы знаем, что Фриско работает над подобным проектом, хотя они отстают от нас, по меньшей мере, на год. Если мы знаем об этом, то существует вероятность, что знают и другие Города, хотя мы вполне уверены, что в нашей системе безопасности нет никакой утечки. Так что вы не встретите никого. — Он вернул указку слуге. — На всю поездку у вас уйдет примерно три месяца…

Альва почувствовал, что ему трудно дышать.

— …и это время вы проведете в весьма примитивной обстановке. В вашем летуне будет каюта для вас и вашего оборудования, но только и всего.

Диамонд издал странный звук и отвел глаза. Гастэд и сам испытал весьма неприятное чувство.

— Вы хотите сказать, — недоверчиво спросил он, — что я полечу один… даже без слуги?

— Правильно, — ответил Витэк. — Видите ли, Альва, мы с вами цивилизованные люди и знаем, что у нас столько дел и обязанностей, что никто из нас не в состоянии нести это бремя в одиночку. Но вы можете объяснить это Навозникам?

— Наверное, нет.

— Вот поэтом) лишь человек с вашим превосходным талантом сумеет выполнить эту работу для Города. Навозники ведут практически грубое звериное существование, которое вы так прекрасно изображаете в ваших реалити. Поэтому вы можете быть таким же грубым и жестоким, как и они… Вы можете говорить на их языке, и они станут вас уважать.

Гастэд слегка воспрянул духом, но в целом вовсе не был ни в чем уверен. Тогда ему в голову пришло еще одно новое возражение.

— Ваша Честь, предположим, я хорошо полажу с Навозниками. Я имею в виду, предположим, они пригласят меня в один из их домов, где… — он почувствовал, как у него свело скулы от отвращения, — где едят?

Лицо Витэка окаменело.

— Я удивлен, что вы почувствовали необходимость поднять эту тему. Все, что вам будет нужно знать, вы узнаете на брифинге от специального уполномоченного Лоуренса, председателя Неддо и их сотрудников. Я хочу, чтобы вы поняли, Гастэд, на вас не оказывается никакого давления, чтобы вы приняли это назначение. Это дело лишь для добровольца, а не призывника. Если вы чувствуете, что не годитесь для него, то так прямо и скажите.

Гастэд принялся многократно извиняться. Витэк прервал его с самой теплой и дружеской из всех возможных улыбок.

— Ничего, сынок, ничего. Я все понимаю. Я отлично все понимаю. Ну, господа, думаю, что на этом все…

Как только они остались одни, Диамонд схватил Гастэда за рукав и потащил его в конец коридора.

— Послушайте меня, мальчик Аль. Мы еще можем вытащить вас из этого. Я знаю врача, который объявит вас таким больным, словно вы не в состоянии перейти улицу. Разумеется, обычно он такого не делает, но он мне несколько задолжал…

— Нет, минутку. Я не собираюсь…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо прервал его Диамонд. — Вы потеряете контракт с Семью Районами и в придачу пару месяцев, а может, и больше. Потом вы должны будете начать все сначала в какой-нибудь маленькой студии. Но что с того? Через год-другой вы будете так же хорош, как…

— Погодите, Джек. Во-первых…

— Аль, я думаю не только о тех двадцати процентах, что зарабатываю на вас. Меня не волнует это… это всего лишь деньги. Я просто хочу, чтобы вы дожили хотя бы до следующего года. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Послушайте, — сказал Гастэд. — Вы не понимаете, Джек. Я хочу поехать. Я хочу сказать, не то, чтобы так уж стремлюсь, но… — Он указал на окно в конце коридора, из которого открывался вид на ряды гигантских колонн, постепенно исчезающих в темноте, вокруг которых роились мириады огоньков, дрейфующих. точно река космической пыли. — Только посмотрите на это. Потребовались тысячи лет, чтобы построить цивилизацию, в которой мы сейчас живем. Так неужели я не смогу выдержать всего лишь зри месяца… А кроме того, — трезво добавил он, — подумайте о славе и о рекламе.

СТРАНА ПРЕДГОРИЙ оказалась очень живописна, но не слишком полезна. Как и было рассчитано, Альва оставил в стороне древние штаты Пенсильванию и Мэриленд, так как племена, живущие вблизи городов, до сих пор были весьма озлоблены. Но в конце первого дня он стал считать это значительным преуменьшением.

Он опустил свой летун под рев громкоговорителей, украшенный цветными огнями, флагами и рекламными плакатами, весело развевающимися позади, неподалеку от неопрятной кучки двухэтажных хибар весьма далеко на юг от прежних границ Пенсильвании. С воздуха он увидел довольно много неясных человеческих фигур, но когда посадил летающую платформу и вышел, все двери были закрыты, улицы пусты, и в поле зрения не было никакого движения, не считая группы неприятно выглядевших животных в поле справа от него.

Через несколько секунд Гастэд выключил громкоговоритель и прислушался. Ему показалось, что он услышал голоса, доносившиеся из ближайшего здания. Подавляя мгновенный приступ растерянности, он спустился по ступенькам платформы и пошел к нему. У здания было единственное высокое окно, по форме напоминающее небрежно сделанный овал, прикрытый бесцветным стеклом.

Остановившись под этим окном, Альва прокричал:

— Привет вам!

Приглушенные голоса на миг замерли, потом загудели столь же деловито.

— Выйдите… Я хочу поговорить с вами!

Тот же результат.

— Вам не нужно бояться! Я пришел с миром!

Голоса снова замолкли, и Альве показалось, что за стеклом промелькнуло чье-то лицо. Потом прозвучал чей-то голос с явно вопросительной интонацией.

— С миром! — повторил А льва.

Окно резко скользнуло в стену, и, когда Альва поднял к нему голову, его обдал целый душ помоев, сопровождаемый грубым смехом.

Первоначальной реакцией Альвы, ошеломленного, задыхающегося, пропитанного горячей мыльной водой, было желание немедленно скинуть и выбросить испоганенную одежду. А через секунду в нем вспыхнула чистая ярость артиста — он представил себе, какое эстетическое удовольствие доставил бы ему один заряд взрывчатки, который разнесет это строение на мелкие кусочки.

Ни при каких условиях, гласило в полученных им инструкциях. выученных им назубок, вам нельзя совершать никакие действия, которые могли бы интерпретироваться Навозниками как агрессивные, а также использовать оружие иначе, чем для сохранения собственной жизни.

Альва вздрогнул и стал холодным и отрешенным. Придя в себя физически, но потрясенный в душе, он полетел дальше на юг.

Затем произошла его встреча со стариком и животным. Где-то в треугольнике между Миссисипи и Биг Блэком, в точке, которая вообще не была отмечена на его маршруте, но привлекла его тем, что была удалена от Нью-Йорка больше, чем на тысячу миль, он посадил своего летуна вблизи еще одного растянутого поселения.

Как и в первый раз, тут же исчезли все признаки деятельности как в самом поселке, так и вблизи него. Прекрасно помня о предыдущем инциденте, Альва стал выжидать. Обычное человеческое любопытство, рассудил он, рано или поздно приведет к нему Навозников, хотя бы для того, чтобы они могли оценить степень его опасности. Сколько же можно игнорировать странный объект, над которым развеваются флаги, который ревет, мигает огнями, выпускает клубы розового и зеленого дыма?

Час с лишним ничего не происходило. Затем, совсем уже было задремав в кресле управления, Альва увидел, что к нему через поле направляются две фигуры.

Достоинство Альвы, которое весь день было ущемлено, начало восстанавливаться. Он вышел на платформу и стал ждать.

Прошло какое-то время, пока обе фигуры не приблизились. Одной из них оказался высокий, тощий, гибкий старик в конической шляпе на голове. Перед ним бежало какое-то маленькое четвероногое животное.

Гак что будущая аудитория оказалась всего лишь из одного зрителя — во всяком случае, до сих пор это было лучшее достижение Альвы. Он уже стал мысленно репетировать, как покажет свои товары. Не было никакого смысла, подумал он, утруждать себя магическими уловками или комическим диалогом. Он мог сразу начать с торговой беседы.

Странная пара была уже близко, и Гастэд узнал животное. Это был так называемый сторожевой пес, одно из невероятно опасных животных Навозников, обученных драться вместо них. У него было тонкое туловище, длинный кошачий хвост и голова, выглядевшая как помесь терьера с домашней кошкой. Однако, оно не было таким большим и пугающим, как на картинках, которые видел Альва. Наверное, решил он, это щенок.

В двух ярдах от платформы старик остановился. Сторожевой пес сел возле него и высунул влажный язык. Альва выключил громкоговоритель и цветные огоньки.

— Друг, — начал он. — я должен показать вам вещи, который изумят вас, чудеса, которым вы бы не поверили, если бы не увидели их собственными…

— Вы Язоо?

Отступив на шаг, Альва раскрыл рот.

— Что вы сказали, друг?

— Я спросил — вы Язоо?

— Нет, — весьма уверенно ответил Альва.

— Кто-нибудь из вашей семьи Язоо?

— Я так не думаю.

— Мерзавец, — сказал старик.

Походило на то, что быть Язоо, очевидно, весьма хорошо.

— Секундочку, — сказал Альва. — Вы сказали, Язоо? Я вас сперва не понял. Я Язоо! И моя семья тоже по обеим линиям… — как там может быть множественное число от Язоо?

— Считаю до двух. — сказал старик. — Раз.

— Минутку, — сказал Альва. Чувствуя, как уши его становятся горячими.

Он заметил, что сторожевой пес приподнял свой огузок на долю дюйма и пристально уставился на платформу. Альва слегка согнул руку, чтобы ощутить успокаивающую тяжесть пистолета в наплечной кобуре.

— Почему вы, Навозники, думаете, будто…

— Два, — сказал старик, и сторожевой пес распластался в воздухе, махнув на семь футов прямо с места.

В дело вступил инстинкт. Инстинкт понятия не имел о пистолетах или невероятных прыжках сторожевого пса Навозника. Инстинкт просто заставил тело Альвы совершить прыжок в противоположном направлении, залететь в открытую дверь летающей платформы и ударить рукой по нужной кнопке.

Дверь захлопнулась. И в тот же момент ее явственно выперло внутрь, и она загудела, как гонг. Растянувшись на полу, Гастэд недоверчиво уставился на нее, а за дверью раздались странные звуки — грозное рычание и удары чего-то тяжелого. Летающая платформа задрожала.

Одним прыжком Альва вскочил в кресло и щелкнул тумблером питания. Когда платформа оказалась на высоте около ста футов, он увидел, как темная фигура сторожевого пса спрыгнула с нее.

Через несколько секунд Альва установил ручку на нейтралку и поглядел вниз. Старик и его пес медленно брели через поле к поселку. Насколько Альва мог видеть, животное даже не хромало.

Альва всегда мыслил разумно, поэтому направил платформу дальше и летел на юг до предела. Больше он, казалось, ничего не мог сделать. Либо где-то там найдется область, где Навозники выслушают его, либо нет. Если таковая вообще существует; то есть смысл летать, пока он ее не отыщет, и только затем выходить наружу, чем собирать пинки и оскорбления.

Если же такового места вообще нет — то все его путешествие окажется провальной миссией.

Альва включил коммуникатор и передай в город ряд закодированных точек и тире, что означало «продолжаю по графику», — что было ложью, и «результаты все еще нулевые» — что было правдой. Затем он полетел на север.

Сумерки настигли его, когда Альва пересекал Плато Озарк. Он оставил летающую платформу парить на высоте тысячи футов, лег спать и беспокойно проспал почти до рассвета. С чашкой коффина в руке он наблюдал за этим явлением с удивленным неодобрением. Внизу были рассеянные мигающие огоньки, первые бесцветные намеки на свет, которые ничего не освещали, но просто заставляли вселенную казаться более обширной и бесформенной, чем прежде, наконец, после ряда незначительных перемен, окрасивших небо на востоке в последовательно оранжевый и алый цвета, из-за выпуклого горизонта показался краешек Солнца.

Это было словно в паршивом фильме.

Неужели, спросил себя Альва, кто-нибудь может ежедневно наблюдать это и не умереть со скуки? Разумеется, он знал, что так жили прежде бесчисленные миллиарды, но у него всегда складывалось впечатление от истории, будто люди всегда что-то делали, чтобы улучшить себе жизнь, пока не создавали города. Все, кроме Навозников…

Как только вы овладеете их вниманием, говорилось в инструкции, то делайте основные акценты на преимуществах каждого устройства. Вашей целью будет создать ситуацию, при которой владение одним или несколькими устройствами станет давать не только явное экономическое преимущество, но и послужит знаком социального положения. Встав на такой путь, сообщества, которые начнут принимать новшества, чтобы сохранить или расширить свой статус, будут вынуждены сами начать преобразовывать членов соседних сообществ.

Что ж, возможно, и так.

А пока что Альва съел спартанский завтрак, состоящий из белкового желе и лимонного кекса, связался с радиооператором в Нью-Йорке, кратко сообщив ему свои координаты, а затем направил летающую платформу дальше на север.

Внизу тянулся однообразный пейзаж. Если и были какие-то существенные различия между этой страной и местностью, которую он видел вчера, то Альва был неспособен их распознать. Потом он увидел в воздухе какую-то огромную, хлопающую крыльями фигуру, верхом на которой летели люди. Он обогнул их, и они не обратили на него внимания. Внизу участки темно-зеленого леса перемежались с бледно-зелеными, красными или фиолетовыми полями. То тут, то там, стояли отдельные, изолированные дома. Постепенно они становились все ближе и ближе друг к другу, пока не превращались в поселки. И чем дальше на север летел Альва, тем больше появлялось пыльных дорог между поселками. Но только и всего.

Над одной из этих пыльных дорог Альве пришел в голову вопрос, который потребовал специального исследования. День был ясен и безоблачен. На высоте, где летел Альва, не было ни ветерка, и. судя по поведению деревьев и культивируемых растений, нельзя было предположить, что обстановка внизу иная.

Он притормозил летающую платформу и повел ее вниз к ближайшей дороге. Когда он приблизился, охряная ниточка распалась на неровную серию движущихся клубков пыли, каждому из которых предшествовала черная точка, создавая, в общем, картину непрерывной линии черных с рыжими подпалинами восклицательных знаков. Казалось, они бежали каждый сам по себе, но вскоре Альва понял, что они передвигаются в достаточно прочной связке.

Он направил платформу к другой дороге. Она тоже оказалась состоящей из спешащих точек, как и следующая — и все двигались примерно в одном и том же направлении, на запад от курса Альвы. Разумеется, все это были люди, но куда они так спешили, Альва не мог понять.

Тогда он тронул ручку управления и через двадцать минут полета сумел определить, что всеобщее движение сходится в поселении, самом большом из всех, что он встречал. Оно протянулось миль на десять, если не больше, по южному берегу длинного и очень узкого озера. Большая его часть выглядела обычно — небрежно разбросанные здания с конусообразными крышами, — но на дальней стороне озера была довольно большая область, заполненная какими-то длинными, узкими сараями. Они, в свою очередь, были ограждены с двух сторон участками — загонами, в которых, насколько Альва мог разобрать сквозь пыль, были собраны животные разнообразных форм и размеров. Именно это место казалось целью всех Навозников в Центральных Равнинах.

Пока Альва парил над загонами, шум внизу стоял ужасный. Ревели животные, что-то стучало, что-то громогласно булькало, и все это могло быть как музыкой, так и взрывами смеха. Вновь прибывающие, как отметил Альва, бессистемно направлялись к одному или другому загону, вливаясь в текущую между сараями реку живых тел.

Никто не глядел в небо и не замечал бледную тень от летающей платформы. Все были озабочены, кричали, толкались, дули в какие-то инструменты, карабкались на шесты. Альва отыскал свободное место на некотором расстоянии от сараев — где мог чувствовать себя комфортно на некотором расстоянии от животных, — и приземлился.

Он понятия не имел о цели всеобщего, казалось, сборища. Это мог быть военный совет или собрание с какими-то религиозными целями, где его появление могло и, мягко говоря, не приветствоваться. Но, во всяком случае, здесь находились клиенты.

Он с сомнением поглядел на устройство, позволяющее привлечь к себе внимание. Используя его, он действовал бы по инструкции. Но, с другой стороны, у Альвы было сильное ощущение, что это было бы бестактно. Второй вариант действий состоял в том, чтобы выйти и отыскать кого-нибудь, облеченного властью. Однако, в этом случае, он вышел бы из-под защиты летающей платформы и мог попасть в какое-нибудь запретное место или церемонию.

Очевидно, самым верным решением было бы ждать, пока они сами не обнаружат его. Но если он останется в летающей платформе с закрытой дверцей, это может встревожить Навозников сильнее, чем если бы он вылез наружу. Но отчего он взял, что летающим предметом они будут просто озадачены, а вот летающим предметом с человеком на борту — возмущены? Или, с другой стороны…

Да черт с ним!

Альва выключил автоматику платформы, открыл дверцу и вышел. И почувствовал облегчение от того, что больше не надо прикидывать все за и против, когда встал на лесенку, глядя на небольшую группу взрослых и детей, бродящих вокруг ближайшего сарая в десятке ярдов от него.

Они остановились, когда увидели его, а двое-трое самых маленьких спрятались за спины старших. Затем они обменялись взглядами и несколькими словами, которые Альва не мог услышать. Потом маленький пухлый человечек с суетливыми манерами вышел вперед, а остальные на некотором расстоянии последовали за ним.

— Привет. — неуверенно сказал Альва.

Маленький человечек остановился в ярде от платформы. На нем была бесформенная коричневая куртка, к которой крепился какой-то белый значок, а в руке он нес пачку бумаг.

— И кем вы можете быть? — раздраженно спросил он.

— Меня зовут Альва Гастэд. Надеюсь, я не помешал вашим людям, опустившись на этой площадке, мистер…

— Ну, я все же надеюсь разойтись с вами. Я намеревался поставить прямо здесь палатку. Не позже полудня. Как, вы сказали, ваше имя? Гас что?..

— Гастэд. Кажется, я не расслышал вашего имени, мистер…

— Я не говорил свое имя. Мы говорим о вас. К какому клану вы принадлежите?

— Гм-м… Флэтбуш, — ответил Альва наугад. — Послушайте, я приехал сюда, и вы просто скажите мне, куда пойти и…

— Какой-то мелкий клан на самых задворках, я даже не слышал о нем, — сказал пухлый толстячок. — Я скажу вам, куда вы можете пойти. Вы можете просто отбуксировать свою штуку туда, откуда прибыли. Гастэд… Флэтбуш… Я точно знаю, что вас нет в моем списке.

Другие Навозники постепенно окружили толстячка. Один из них, долговязый парень с печальным лицом, подтолкнул толстячка локтем.

— Мог бы просто проверить, Джек.

— Я и так это знаю. Это моя земля, Арти, и я должен выполнять свою работу. Я не могу весь день торчать здесь.

Вытянутое лицо Арти стало еще более жалобным.

— Вам казалось, что Кеокуксов тоже не было в списке.

— Ладно, ладно, чтоб он сгнил, — пробурчал толстячок и обратился к Альве. — Какие ваши знаки?

Альва замигал.

— Я не…

— Спускайтесь, — Джейк нетерпеливо повернулся к стоящему позади человеку. — Дай ему кол.

Альва нерешительно спустился по ступенькам и увидел, что смуглый человек с грубым лицом протягивает ему заостренную палку, точно такую же, охапку которых он держал под мышкой.

Альва взял ее, понятия не имея, что с ней делать. Смуглый настороженно наблюдал за ним.

— Начертите им свои знаки, — сказал он, указывая на землю между ними.

Остальные окружили их.

— Знаки? — встревоженно сказал Альва.

Смуглый поколебался, затем взял из охапки другой кол.

— Вот такие, — сказал он. — Это — мои. — Он начертил на земле неровный круг с точкой посредине. — Джордж. — Нарисовал четверку. — Аллистер — это я. — Длинный прямоугольник с петлей на каждом углу. — Прямоугольник — это мой клан.

— Ну, — тут же вспыхнул Джек, — забодай тебя комар, он и так это знает! Ты ведь можешь поставить свою подпись, не так ли?

— Ну, да, — ответил Альва.

Он написал «Альва Гастэд» и машинально добавил «Флэтбуш».

Все удивленно присвистнули.

— Пишет так же ровно, как Док! — сказал десятилетний паренек с нечесаной головой, выпучив от благоговения глаза.

Джейк уставился на Альву, затем полуобернулся и взмахнул своими бумагами под носом Арти.

— Ну, теперь вы удовлетворены? Арти Брамбэкер? Я утверждаю, что его нет в моем списке, понятно?

— Да, — согласился Арти. — Наверное, нет… если вы вообще можете прочитать, что там написано.

Все, кроме Альвы, рассмеялись, и Джек громче всех.

— Ладно, — сказал он, поворачиваясь в Альве. — Напрягайте своих скотов и убирайте отсюда свою штуковину. Если вы не уберетесь к тому времени, когда я…

— Джейк! — раздался деловитый женский голос, и сквозь толпу пробралась небольшая фигурка. — Вы нужны в сарае саламандр… Квинси уже на подходе, но перед ними еще Салливаны… — Она взглянула на Альву, затем на летающую платформу позади него. — У вас какая-то проблема?

— Все уже улажено, — сказал ей Джейк. — Этого лесоруба нет в моем списке. Я только что велел ему топать отсюда.

— Послушайте, если бы вы дали сказать мне хоть слово… — начал было Альва.

— Вы хотели продемонстрировать что-то на Ярмарке? — прервала его девушка.

— Правильно, — с благодарностью ответил Альва. — Я просто пытался объяснить…

— Ну, вы опоздали, однако, мы попытаемся втиснуть вас. Хотя вряд ли вы что-нибудь продадите, если у вас то, что я думаю. Дайте мне список. Джейк.

— Минутку, — с негодованием воскликнул Джейк. — Вы же знаете, что у нас нет места ни для кого, кто не занесен в список. У нас и так достаточно проблем…

— Землеройки от Батлера прибудут только завтра, — сказала девушка, изучая список. — Мы можем поставить его там. а завтра убрать, когда они появятся. Вам нужно какое-нибудь оборудование помимо того, что вы привезли с собой?

— Нет, — сказал Альва. — Это было бы прекрасно, спасибо. Все, что мне нужно, так это место…

— Ладно. Пока вы не ушли, Джек, я хочу узнать, вы сказали Салливанам, что они могут занять красный, зеленый и желтый в сарае саламандр?

— Ну, я наверняка это сделал. Тут же это написано.

Она вернула ему бумаги и указала на одну строчку в них.

— Вы видите Квинси? Точка вместо креста. Салливанам выделили место в гараже для садовых грузовиков, чтобы держать рассаду в тепле, но они не сдвинутся с места, пока вы не скажете им. что произошла ошибка. Баббишесы и Странаханы в ярости. Вы пойдете туда и разберетесь, не так ли? И не волнуйтесь о нем, — кивнула она на Альву.

Джейк фыркнул и ушел с раздраженным видом. Девушка повернулась к Альве.

— Ну, поехали.

Напустив на себя недовольный вид, Альва повернулся и поднялся по лесенке в летающую платформу. Девушка последовала за ним. Было еще ничего, пока они находились на открытом воздухе, но маленькая каюта летающей платформы тут же наполнилась зловонием, исходящим от девушки.

И как они тут живут?

Девушка подошла к пульту управления и указала в окно.

— Вон туда, — сказала она. — Видите пустое место, куда я показываю?

Алъва увидел и погнал платформу гуда с самой большой скоростью, какую только мог развить генератор. Место было не совсем пусто — там беспорядочно толклись Навозники и какие-то животные, но они расступились, кода увидели опускающуюся летающую платформу.

К громадному облегчению Альвы, девушка тут же вышла. А льва последовал за ней.

В МАГАЗИНЕ «Тайлох» в Центре Квинса, владельцы, два брата Уинн, для которых магазин был единственным средством к существованию, хмуро глядели на станины, где должны были находиться двести тысяч галлонов «Кленоматика».

— Он что-нибудь сказал, когда забирал его? — спросил Клайд.

Мортон пожал плечами и сделал кислую мину.

— Да-а… — протянул Клайд.

Он с отвращением поглядел на потухшую сигару и бросил ее в ближайшую урну. И промахнулся.

— Он сказал, месяц-другой, — сообщил ему Мортон. — Ио ты же знаешь, что это означает.

— Да.

— Я позвоню на фабрику, — со злостью сказал Мортон. — Но я заранее знаю, что они мне скажут. Сделайте предоплату, и мы занесем вас в список ожидающих. Список ожидающих!

— Да-а, — ответил Клайд.

ДЕМОНСТРАЦИЯ МАГИЧЕСКИХ вещей прошла довольно неплохо — по крайней мере, никто не зевал. Однако, комические сценки полностью провалились, хотя их адаптировали специально для сельских жителей и, по всем законам психостатики, они должны были дойти даже до самых тупых задниц.

Альва начал было надеяться на свои переговоры о продажи и демонстрацию.

На универсальную плиту, готовящую все без огня и работающую вечно, глядели пустыми глазами. Когда Альва поджарил на ней демонстрационную порцию оладий из белка и предложил попробовать, желающих не нашлось, кроме маленького мальчика, но мать с такой силой потащила его с платформы по лесенке, что он чуть не вылетел по пути из штанишек.

Упрямо продолжая улыбаться, Альва достал приборы и инструменты карманной мастерской. К этому проявили больше интереса. Раздался гул заинтересованных голосов, когда он просверлил в доске из дюропласта три отверстия разных размеров, затем распилил доску пополам, сделал в одном куске выемку; а в другой шип и плотно соединил их вместе. Толпа собравшихся выросла.

— А теперь, друзья мои, — сказал Альва, — если вы уделите мне еще чуть-чуть внимания…

Следующим пунктом была небольшая силовая установка для дома, магазина или офиса. Снова пустые глаза. Альва выбрал одного Навозника в первом ряду — близорукого, с открытым от удивления ртом, закрывшими лоб волосами и корзиной в руке — словом, типичного Навозника, и заговорил, обращаясь к нему. Он превзошел самого себя, разглагольствуя о безопасности, экономичности, эффективности этой небольшой установки. Об объяснял принципы ее работы словами, понятными даже трехлетнему ребенку.

— Эта установка, — закончил он, склонившись над поручнями платформы, чтобы уставиться гипнотически в глаза выбранного Навозника, — создает энергию для вас и только для вас!

Тот замигал, достал из кармана темно-коричневый кусок чего-то, медленно сунул его в рот и принялся жевать.

Альва глубоко задышал и стиснул поручни.

— А теперь. — сказал он, переходя к главному пункт)⁷ программы, — чудо века — сверхскоростная малолитражка!

Он нажал кнопку. С треском открылся сегмент корпуса летающей платформы и опустил на землю маленький, сверкающий двухколесный автомобиль.

— А теперь, друзья, — провозгласил Альва, — осталось лишь продемонстрировать удивительные качества этого научного чуда. Тут у кого-нибудь есть быстро бегающее животное, которое может посоревноваться с моей машиной.

Навозники впервые отреагировали согласно расчетам специалистов. Раздались крики:

— А хочу!..

— Мэл, где ты, давай!..

— Я здесь, мистер!

— Да, сэр!..

— Друзья, друзья! — воскликнул Альва, вскинув вверх руки.

— Здесь нет места для всех. Выберите какого-нибудь одного представителя.

— Свифта! — заорал кто-то, и остальные подхватили это имя.

Из толпы стал выбираться рыжеволосый молодой человек, сопровождаемый ликующими криками и хлопками по спине.

Альва включил световую указку и принялся разъяснять существенные особенности малолитражки. Не прошло и четверти часа, как рыжеволосый вновь появился верхом на животном, которое, как сумел рассмотреть Альва, превозмогая отвращение, было помесью лошади, рыси, верблюда и чистого ужаса.

Для толпы, очевидно, оно являлось одним из самых прекрасных творений природы. Альва проглотил наполнившую рот желчь и снова повысил голос:

— А теперь освободите место, друзья… Побольше, побольше!

На это тоже ушло время, но, в конце концов, самозваные распорядители раздвинули толпу. Альва спустился с платформы, неся с собой яркие маркеры, и, сопровождаемый рыжим, обозначил ими границы на расстоянии нескольких ярдов.

— Это будет наш маршрут, — сказал он Свифта. — Вокруг маркеров и летающей платформы… ну, штуки, на которой я стоял. Сделаем десять кругов, начав и закончив здесь. Согласны?

— Вполне. — ответил рыжий, усмехаясь еще шире прежнего.

Тут же появились самозваные хронометристы и сигнальщики. Когда Альва на малолитражке и рыжий на своем чудище встали в одну линию, сигнальщик проревел: «На старт… Марш!» и щелкнул коротким кнутом с шумом, непропорциональным его размерам.

На мгновение Альве показалось, что Свифта и его ужасное животное просто исчезли. Затем он увидел, как они, уменьшаясь, проделали уже полпути по маршруту до конечного маркера. Он ударил по кнопке подачи энергии и, взлетев в воздух, ринулся их преследовать.

После первого круга Свифти далеко опережал Альву. Но по прямой Альва несся быстрее, и у поворота он был уже всего лишь на два корпуса животного позади них, а на следующей прямо они шли голова в голову. Альва сохранял эту дистанцию два следующих круга, затем стал постепенно выходить вперед. Толпа вокруг превратилась в разноцветную полосу. На шестом круге Альва окончательно обогнал Свифти и продолжал увеличивать эту дистанцию, а на десятом был уже почти на круг впереди, и когда скользнул прямо к финишу, бедный Свифти и его исходящее паром от пота животное были еще на полпути к последней прямой.

— А теперь, друзья, — сказал Альва, вновь поднимаясь на платформу, — я хочу рассказать вам, как вы сами можете стать владельцами этой замечательной малолитражки и кучи других чудес… Но сначала, может, кто-нибудь хочет задать мне вопросы?

Свифти вышел из толпы, уже без ухмылки и похожий на человека, которого шарахнуло молнией.

— Сколько я смогу получить? — крикнул он.

Альва решил, что Свифти, должно быть, что-то не так понял.

— Вы можете купить любое количество, какое захотите, — сказал он. — Цена вполне разумна… И я собираюсь привезти их…

— Я не спрашиваю, сколько штук вы продадите, — крикнул Свифти. — Я хочу знать, сколько она даст телят, жеребят или как их там называют?.. Короче, приплод!

Поднялся общий ропот соглашающихся голосов. Казалось, это хотели знать все.

Потрясенный, Альва быстро и просто, как мог, постарался исправить это недоразумение.

— Вы имеете в виду, — перебил его кто-то, — что они не размножаются?

— Разумеется, нет. Если машина сломается — а они, друзья, построены надежно и станут служить долго, — то вы отремонтируете ее или купите другую.

— Сколько стоит? — прокричал кто-то из толпы.

— Друзья. Мне не нужны ваши деньги, — ответил Альва. — Мы просто хотим…

— Тогда как мы будем платить за ваши товары?

— Я как раз подошел к этому. Друзья, когда два человека хотят торговать, для этого существует самый простой способ. Вам нужна ваша продукция. Нам нужны металлы — железо, алюминий, хром…

— А предположим, у человека нет никаких металлов?

— Ну, сэр, существует много других товаров, какие можно использовать, кроме металлов. Например, натуральные фрукты и овощи.

Тут впервые проснулся мужлан с тупым лицом, стоящий в первом ряду, тот. что держал корзину. Он закрыл рот, затем снова открыл его.

— Какие продукты?

— Натуральные продукты, друг. Знаете, те, что ели наши пра-пра-прадеды. У нас они являются деликатесами и даже…

Мужлан сделал несколько шагов к лесенке, ведущей на платформу. Его скрюченные пальцы нырнули в корзину и достали оттуда гладкое яйцо из красного золота. Он протянул его в сторону Альвы.

— Вы хотите сказать, что никогда не пробовали это? — недоверчиво спросил он.

Альва невольно сглотнул и отступил на шаг. Навозник поднялся по лесенке и направился к нему.

— Сами попробуйте его, — печально сказал он, протягивая красный фрукт. — Уверяю вас, у меня самые сочные, самые лучшие… Попробуйте, я разреша..

— Я не голоден, — отчаянно заявил Альва. — Я на диете. А теперь, если вы отойдете, друг, и дадите мне закончить…

Навозник уставился на Альву, держа свой фрукт перед самым его носом.

— Вы заявляете, что отказываетесь даже попробовать его? — спросил он.

— Да, — ответил Альва, стараясь не дышать. — А теперь отойдите, друг, не надо на меня напирать.

— Нет, вы все же попробуете его! — рявкнул Навозник и сунул свой фрукт прямо в лицо Альвы.

Альва увидел, как прямо в глаза ему летит что-то красное, и, замигав, чтобы прочистить глаза от сока и мякоти, увидел отвратительную усмешку на лице стоящего перед ним мужлана. По ушам ударил раскатистый хохот. Отплевываясь, он стиснул кулак и резко ударил прямо по этой усмешке так, что мужлан полетел с платформы вместе со своей корзиной, разлетающимися из нее фруктами и всем остальным.

Смех в толпе собравшихся замер, наступила выжидающая тишина. Альва наощупь раскрыл свой ящичек для тканей, выхватил из него тампоны и принялся вытирать ими лицо. Затем, увидев, что они вымазаны чем-то красным, Альва судорожно швырнуло тампоны в толпу и, перегнувшись через поручни, заорал:

— Паршивые, грязные, вонючие Навозники!..

Навозники в первых рядах повернулись и поглядели друг на друга. Затем двое полезли по лесенке на платформу, а за ними еще двое…

По-прежнему не помня себя, Альва встретил первую парочку сильными ударами в грудь. Лесенка опустела, но, повернувшись, Альва увидел, как еще трое кандидатов перелезают через поручни. Он ударил первого, сбив его с ног, но второй обеими руками захватил руку Альвы и повалился на спину. Альва невольно нырнул за ним и с такой силой ударился головой о настил платформы, что зазвенело в ушах.

Через несколько секунд он понял, что лежит на боку, а не менее двадцати башмаков с толстыми подошвами и широкими рантами выбивают из него пыль.

Альва отчаянно перевернулся на живот, схватил первую попавшуюся ногу и резким толчком скинул ее владельца с платформы. В следующую минуту, после отчаянной борьбы, сопровождающейся ударами и стуком по черепам, ему удалось расчистить вокруг себя свободное место. Какая-то неясная фигура бросилась к нему, Альва ударил нападавшего по уху, и тот перелетел через поручни.

Каким-то образом оружие само оказалось в его руке.

На мгновение он замер, стискивая измазанной грязью рукой пистолет и прикидывая, сколько времени потребуется Навозникам, чтобы залезть на платформу. Он ясно видел лица в толпе. Среди них были Арти, Док Битер и Джейк с разинутым в крике ртом. Там также была и девушка Би Джи в странной позе — наклонившись вперед и вытянув опущенную правую руку. Выглядела она так, словно что-то бросила в его сторону.

Все это мгновение было застывшим, а затем пришло в движение. Альва увидел какое-то серо-белое пятно, летящее к нему. Он попытался увернуться, но оно ударило его в плечо и взорвалось со странным бумажным треском. На мгновение воздух заполнился яркими пляшущими искорками. Затем они погасли.

У Альвы не было времени думать об этом. Пальцем он перевел рычажок на разрывные пули, прицелился и нажал спусковой крючок.

И ничего не произошло.

Двое Навозников лезли по лесенке и еще трое переваливались через поручни. Не веря самому себе, Альва нажал спусковой крючок еще раз, потом еще и еще. Оружие не стреляло.

Три Навозника были уже на платформе, а еще четверо лезли за ними. Альва прыгнул в открытую дверь и ударил по кнопке. Дверь осталась открытой.

Навозники столпились в дверях, пялясь на него, как посетители на аквариум. Альва бросился к пульту управления и нажал кнопку подъема. Платформа даже не дрогнула.

— Холли! Люк! — раздался ясный голос снаружи, и Навозники повернулись. — Оставьте его в покое. У него теперь хватит проблем!

Альва принялся поочередно нажимать все кнопки на пульте.

Освещение не работало.

Кондиционер не работал.

Ароматизатор не работал.

Музыкальный автомат не работал.

Один из Навозников сунул голову в каюту.

— Считает потери, — задумчиво произнес он и снова исчез.

Альва услышал, как этот же Навозник спросил снаружи:

— Это ты что-то сделала, Би Джи?

— Да, — ответила девушка, — это я кое-что сделала.

Альва осторожно выглянул из каюты. Девушка стояла возле платформы, глядя, как Навозники поочередно спускаются по лесенке.

— Ты… — сказал он ей.

Девушка не обратила на него внимания.

— Это одна из тех вещичек, Люк, — сказала она.

Люк торжественно кивнул.

— Ну, да. Ярмарка бывает лишь раз в году.

Вместе с другими он двинулся мимо нее в толпу, а толпа уже начала расходиться.

— Ездить на остром хребте — то, что надо! — послышался знакомый голос.

— Давай, Джейк! — поднялся в ответ целый хор голосов.

— Наступает время оценки домашней птицы! — прокричал кто-то, и толпа стала рассасываться еще быстрее.

Альва спустился с платформы и сел в малолитражку. Щелкнул тумблером — никакого ответа.

Альва рывком раскрыл свой мешок и принялся доставать из него предмет за предметом, мгновение держал их в руках, затем швырял на землю. Бритва, нагреватель, пылесос, вибромассажер — ничего не действовало.

Мимо проехал Свифта, непринужденно сидя на своей ужасной помеси верблюда, рыси и лошади. При виде Альвы он громко присвистнул.

— Эй, мистер Сильный и Могучий! — окликнул он. — Что вы будете делать теперь?

Этот самый вопрос задавал себе Альва. Он был примерно в тысяче миль, если считать напрямую по воздуху — по земле, вероятно, будут все полторы тысячи. У него не было ни транспорта, ни укрытия, никаких электроприборов, никакого оборудования. Он с ужасом понял, что мгновенно стал отрезанным от всего, что делает человека цивилизованным.

И что теперь?

НОГИ УПРАВЛЯЮЩЕГО Витэка лежали на глянцевой рабочем столе. Как и у Диспетчера — узколицего старого мистера Криди, как и у Директора информатория, толстого мистера Клинга, а так же у Специального Уполномоченного по продовольствию, покрытого пятнами и прыщами мистера Джексона, и Специального Уполномоченного по военным действиям, свинорылого мистера Макардла. Откинувшись на спинки кресел, они сквозь дымку сигарного дыма глядели на собственные лица, отражающиеся в зеркальном потолке.

Голос Витэка звучал как всегда уверенно, когда он приглушенно отпускал замечания, пока говорили другие. Здесь не было наемных ничтожеств, которых видел Альва. Здесь собрались люди, которые, собственно, и сделали Витэка, электорат, с согласия которого он правил всем.

— Джек, — сказал Витэк, — я хочу, чтобы вы выслушали меня и сказали, прав я или нет. Не важно, сколько времени мы сумеем протянуть. Главное, понять, можем ли мы что-то сделать.

— Вовремя, — бесстрастно добавил Джексон.

— Вовремя. Но если мы что-нибудь можем сделать, мы найдем для этого время. Вы сказали, что у нас есть проблемы, и вы правы, но говорю вам, мы сумеем выжить в ситуации, в тысячу раз хуже нынешней, — если у нас будет ответ. А у нас есть ответ? Есть.

— Вам всегда хочется увидеть какие-нибудь результаты, Болек.

— Вы тоже увидите их. Нельзя получить продукт из дрожжевого резервуара в первый же день.

— Но можно увидеть, как он пузырится, — неприятным голосом возразил Джексон. — Был ли получен какой-либо отчет от этого Гастэда?

— Да. Вчера он добился кое-каких результатов. И теперь развивает их. Я думаю, парень добьется своего — не зря анализаторы выбрали его карту из пяти миллионов. Подождем и посмотрим.

— Хорошо, раз вы так считаете, Болек.

— Я так считаю.

— Этого достаточно, — кивнул Джексон. — Господа?

ОН ОТКАЗАЛСЯ от гипноза.

— Вы же обещали помогать, — с раздражением сказала Би Джи. — Мы не можем сломать ваши внутренние барьеры, если не узнаем, из чего они состоят, понимаете вы это, болван?

— Все равно, все это нелепо, — ответил Альва. — Я сказал, что разрешу вам попробовать, и разрешаю. Вы можете обследовать все мои внутренности — но только не мозги. Я внес достаточно большой Вклад Необходимых Работ в специальных лабораториях. Военные секреты. Откуда мне знать, что вы не станете расспрашивать меня о них под гипнозом?

— Да нас не интересуют… — начала было неистово Би Джи, но ее прервал Битер.

— Мы… Однако, Би Джи, нам было бы важно узнать подробности оборонительных сооружений Нью-Йорка, и я бы спросил его об этом, если бы получил такую возможность. — Он вздохнул. — Ладно, есть и другие способы добраться до его подсознания. Альва, откиньтесь на спинку и расслабьтесь.

— И никаких уловок? — с подозрением спросил Альва.

— Нет, мы просто собираемся попытаться усилить ваши сознательные отклики. Расслабьтесь… теперь закройте глаза. Подумайте об этой комнате, она ведь уже знакома вам. Опишите ее мне. Не спешите… А теперь мы пойдем в прошлое… далеко в прошлое. Вам три года и вы что-то уронили на пол. Что это было?..

Альва вынужден был признать, что Битер знает, что делает. День за днем они вытаскивали кусочки его памяти о детстве, события, о которых он так давно забыл, что мог поклясться, что этого никогда не было. Альва обнаружил, что есть нечто восхитительное в том, чтобы перерывать пыльные чердаки его памяти. И они наткнулись на нечто, заставившее Битера резко выпрямиться — темная фигура, держащая в руках что-то пушистое, и сопровождающее ее зловоние.

Может, это и было столь важно, как, казалось, подумал Битер, но они больше не возвращались к этому воспоминанию. Вспоминались и другие забытые вещи: непристойное двустишие о Навозниках, популярное в 2073-м году, когда Альве было десять лет, отрывок из реалити под названием «Плывущий по Стиксу», ужастик, который дети пересказывали шепотом друг другу, пугающая стерео картинка в журнале…

— Вот что нам нужно сделать, — сказала ему как-то Би Джи. — Нам нужно заставить вас понять, что ничего из всего этого не было вашими собственными идеями. Вас заставили так думать и чувствовать. Они создали вас. Это и называется воспитанием.

— Ну, это я знаю, — сказал Альва.

Девушка удивленно уставилась на него.

— Вы все это знали заранее — и промолчали?

— Нет, не так, — раздраженно и одновременно удивленно сказал Альва. — А что мне было говорить?

— А вы никогда не думали, что они должны были позволить вам самим решать за себя?

Альва обдумал ее слова.

— Нужно обучать детей думать с определенной точки зрения. Это необходимо, иначе не будет никакой преемственности между поколениями. Иначе невозможно развивать цивилизацию. Во что бы мы превратились, если бы позволили людям идти, куда им вздумается, даже уходить в Захолустье и становиться Навозниками? — торжествующе закончил он.

Но девушка не выглядела побежденной. Она просто усмехнулась с невыносимо удовлетворенным вздохом и сказала:

— А почему же люди захотят уйти к нам… если мы не можем предложить им лучшую жизнь, чем в Городе?

Это было абсурдно, но Альва так и не смог найти достойный ответ, хотя часто думал над этим. Тем временем его выносливость развивалась, и он уже мог продержаться в домах Навозников от десяти минут, до тридцати, потом до часа, потом уже целый день. Ничто там ему не нравилось, но он мог это выдержать. Он уже мог ездить на короткие расстояния на животных Навозников, и даже тренировался носить с каждый днем все дольше пояс из натуральной кожи. Но он все еще не мог есть пищу Навозников — даже мысль о ней вызывала у него тошноту, — а его собственные запасы подходили к концу.

Странно, но он не беспокоился об этом так, как должен бы. Альва чувствовал, как сопротивление внутри него размягчается с каждым днем. Он был почему-то уверен, что настанет день, когда рухнет последняя преграда. Но что-то тревожило его, что-то, что он не мог даже объяснить — но он видел это во сне, и символом этого была обширная, угрожающая арка небес.

Постепенно, от Битера, Би Джи и некоторых других работников лаборатории, Альва получил цельную картину того, как развивалась генетика Навозников. Раньше он никогда не задавался вопросом, как Навозники создают своих непристойных животных и растения. Ему просто не нравилось думать об этом. Не нравилось это ему и теперь, но Альва обнаружил, что ему более интересно, чем он мог ожидать.

Работая с точными генетическими диаграммами и книгой Дженкинса — Священным писанием микрохирургических методов, генетики Навозников могли комбинировать или изменять свойства живых организмов по своему желанию. Они могли преодолеть несовместимость разных родов и даже классов живых существ, создавая невероятные гибриды муравья и омара, собаки и кошки, вяза и спаржи. Этими методами и управляемой мутацией они могли выкраивать организмы для любого использования. Менее чем за столетие они создали совершенно новую флору и фауну, от почвенных бактерий до тяглового скота.

Но Битер считал, что это наука еще проходит младенческую стадию развития. Он предсказал, что настанет день, когда Навозникам не придется жить в дикой местности, и они создадут Города-Сады. И тогда Навозникам уже не потребуется физически трудиться на земле, а все их потребности станут удовлетворять универсальные и очень сложные живые существа.

— Пет никакой причины, почему обязательно нужно иметь два различных растения — один для выращивания дома, а другой для еды, — сказал он. — Когда-нибудь мы сможем есть плоды прямо со стен наших домов. И еще, в плазме нет ничего, запрещающего нам конструировать сразу взрослую зиготу’. Мы научимся создавать что-то такое, что будет в уже готовом, живом организме менять одни органы на другие по мере надобности. Кроме того, можно существенно сократить время развития и роста. Мы еще только начинаем, Альва. Погодите и увидите, что будет лет через двадцать-тридцать.

От всего этого у Альвы возникало некое неприятное восхищение. Он не мог не заинтересоваться всей структурой общества, которая раскрывалась по мере того, как он углублялся в суть предмета. Но сам предмет ему не нравился и, видимо, никогда не понравится.

После того, как закончила свою работу Ярмарка, у Би Джи, казалось, осталось мало дел. И, насколько мог понять Альва, то же самое было и у остальных. В поселении стало тихо, как в морге. Примерно на один час каждое утро открывалась вялая торговля на центральном рынке. Иногда, по вечерам, играла какая-то музыка и желающие участвовали в неуклюжих и сложных народных танцах. Остальное же время дети носились по улицам и пастбищам, играя в какие-то непостижимые игры. А взрослые, когда были в поле зрения, сидели на крылечках по одиночке и парами, группировались у домов и на лужайках, руки их были заняты какими-то пустяками, вроде резьбы по дереву или рукоделия, но лица оставались безучастными и сонными, как у лягушек на солнце.

— Что вы вообще тут делаете для того, чтобы возбудиться? — спросил он как-то со скуки Би Джи.

Она странно поглядела на него.

— Мы работаем. Делаем вещи или наблюдаем, как вещи растут. Но, вероятно, это не то возбуждение, что вы имели в виду.

— Не то, но покажите их мне.

— Наши простые удовольствия, наверное, не заинтересуют вас, — задумчиво сказала она. — Они довольно однообразны. Мы танцуем, занимаемся верховой ездой, купаемся в озере…

Они пошли купаться.

Это было неплохо. Правда, тревожило то, что не было никаких специальных мест для плавания. Просто они спускались с берега к воде, плыли, сколько хотели, затем поворачивали обратно. Но озеро, к удивлению Альвы, было более чистым и лучше на вкус, чем вода в любых бассейнах, в которых он побывал.

Лежать на травке тоже было для него новым ощущением. Это было удобно… нет. не удобно, так как травинки кололись, а земля была неровной. Неудобно, но… покойно. Это действует Земля, лениво подумал он, огромная мать-Земля, качающая в колыбели — бесконечно медленное покачивание, какое можно почувствовать, только закрыв глаза.

Альва сидел, чувствуя себя одновременно бодрым и расслабленным. Би Джи лежала на земле возле него, закрыв глаза и забросив руку за голову. Это была изящная поза. Он стал восхищаться ею, сначала позой вообще, затем отдельными деталями — ее гладкой кожей, твердой грудью под полуприкрывшим ее узким купальником, чуть розоватым оттенком закрытых век — перечень можно было продолжать, и Альва вдруг понял, что Би Джи, если внимательно ее рассмотреть, очень красивая девушка. И он мимолетно подумал, почему не замечал этого прежде?

Она открыла глаза и взглянула на него. Его накрыла какая-то волна, и без особого удивления Альва понял, что наклонился и целует ее.

— Би Джи, — сказал он некоторое время спустя, — когда я вернусь в Нью-Йорк… Я хотел спросить — ты бы поехала со мной? Я имею в виду… ты отличаешься от остальных. Ты образована, умеешь читать, хорошо знаешь грамматику…

— Я понимаю, что ты говоришь это как комплимент, — ответила девушка, — и постараюсь не показаться неблагодарной или задеть твое самолюбие, но… — Она взмахнула рукой. — Например, чтение. Это — хобби Дока, которое я переняла от него. Это же примитивное умение, Альва, сродни тому, как пояснять рукописи. У нас есть другие возможности. Мы больше не нуждаемся в чтении. Теперь о грамматике… Тебя не удивило, что я использовала твою грамматику для того, чтобы тебе было понятнее? — Она нахмурилась. — Наверное, это было ошибкой. Зря я начала этот разговор. Нет, теперь уж минутку послушай! Разница между вашей грамматикой и нашей в том, что ваша устарела, по меньшей мере, на шестьдесят лет. Вся это ерунда, которую вы используете, эта архаика с лицами, числами, местоимениями… Зачем все это? Можно прекрасно обойтись и без нее.

— Ну… — начал было Альва.

— Твое предложение насчет того, чтобы уехать в Нью-Йорк, я ценю, — перебила его девушка. — Но время Городов на исходе, Альва. Через десяток лет не останется ни единого. С ними все кончено.

Альва напрягся.

— Это самая большая нелепость, что я слышал…

— Вот как? Тогда зачем ты приехал сюда?

— Ну, у нас сейчас кризис, но мы преодолеем его. Не можете же вы…

— Этот ваш кризис начался давным-давно. Если я правильно помню, это было примерно в 1927 году, когда Мюллер изменил гены у дрозофилы, облучая ее рентгеном. Это был первый шаг, более, чем за сто лет до твоего рождения. Потом, за следующие тридцать лет, появился электронный микроскоп и микрохирургия. Но настоящая биологическая революция свершилась в 1962 году, когда Дженкинс создал свое Священное писание, открыл методы генной модификации — и эпоха Городов стала клониться к закату. Постепенно люди снова начали обращаться к земле, выращивая новые зерновые культуры, создавая новые виду животных. В Больших городах разбирали на запчасти одни машины, чтобы отремонтировать другие, как насекомые, пожирающие самих себя, когда кончается пища. И теперь все подошло к концу. Ты можешь думать, что это всего лишь кризис, но нет! Это конец!

Альва словно услышал холодное эхо слов Витэка: «Пал Рим. Пал Вавилон. То же самое может произойти и с Нью-Йорком…»

— Выходит, — сказал он, — я словно крыса, убегающая с тонущего корабля?

— Альва, — вздохнула она, — у тебя прекрасные мозги. Ты умеешь ими пользоваться. Только не надо мыслить такими идиотскими метафорами и лозунгами. Я ведь не прошу, чтобы ты примкнул к побеждающей стороне. Это не имеет никакого значения. Независимо от того, какой путь ты выберешь, через несколько лет не станет никаких противоборствующих сторон.

— Чего ты тогда добиваешься? — спросил он.

— Я думаю, ничего, — печально ответила девушка. — Пойдем-ка домой.

После этого последовала серия незначительных событий, и одним прекрасным утром, отправившись погулять по холодку, они остановились отдохнуть у одиноко стоящего дома, в котором, как оказалось, жил Джордж Аллистер из клана Гробов, маленький застенчивый человек, который показывал Альве, как ставить отметки, в день его прилета.

Джордж, как заподозрил Альва — и позже Би Джи подтвердила это, стоял так низко на социальной лестнице, как только мог опуститься Навозник. Но у него был собственный дом. У него была жена, три ребенка, а возле дома поле, где паслись его животные. Дом был большой, прохладный и чистый. Он налил им лимонад — от которого Альва с тоской отказался, — из вспотевшего, переливчато-синего кувшина, пока они сидели на широком крыльце.

У Навозников совсем не было слуг. Альва вспомнил свой юношеский страх, неожиданно появившийся в те времена, когда он впервые за-интересовался девушками, что его дети, если таковые появятся, могут попасть на дно трудового бассейна, из которого он поднялся, или, что еще хуже, опуститься до состояния слуг.

После этой прогулки Альва вернулся очень тихий и задумчивый.

Несколько дней спустя, когда Би Джи работала, а Альва маялся, не зная, куда девать свободное время, он забрел в одну из комнат лаборатории, где две помощницы Битера, девушки, которых он знал в лицо, сидели с двумя большими шкатулками из дерева и кожи, в форме стручков, которые стояли открытыми на столе перед ними.

Охваченный жаждой общения и в то же время озабоченный своими проблемами, Альва не обратил внимания, что девушки, очевидно, занимались чем-то сугубо личным. Даже когда они быстро захлопнули шкатулки при его приближении, это не послужило ему намеком.

— Что это? — бодро сказал он. — Можно мне посмотреть?

Они растерянно взглянули друг на друга.

— Это наши шкатулки невест, — сказала брюнетка. — Обычно мы не показываем их никому, кроме своих избранников…

Они снова обменялись взглядами.

— Он никому не расскажет, — заявила рыженькая, бросив на Альву загадочный взгляд.

Они открыли шкатулки. В каждой было множество крохотных отделений, и в каждом отделении находилось что-то, обернутое в ткань или тонкую бумагу. Брюнетка взяла самый большой предмет и с преувеличенной заботой развернула его. Это оказался бесформенный, красно-коричневый комочек.

— Домашнее растение, — сказала она, снова заворачивая его.

Рыженькая показала ему пузырек, полный крохотных белых шариков.

— Яйца ткача. Целых двести штук. Это много, но мне нравятся всякие занавески и портьеры.

— Минутку, — озадаченно сказал Альва. — А что делает домашнее растение?

— Выращивает дом, разумеется, — ответила брюнетка и достала свой пузырек, полный яиц. — Мусорщики.

У рыженькой был прозрачный мешочек с темными пятнышками в нем.

— Сервисные деревья.

— Конвертер мусора.

— Это превращается в кровать, а это — в кресло-качалку.

И так далее, до бесконечности. Глаза у девушек заблестели, щеки разгорелись от возбуждения.

Шкатулки, как понял Альва, содержали зародыши всего, что будет необходимо для начала обустройства домашнего хозяйства Навозников, и в первую очередь — сам дом. Альве тут же пришла в голову одна мысль:

— А у Би Джи тоже есть такая шкатулка?

Девушки уставились на него наивными глазами.

— Разумеется!

Альва неловко откашлялся.

— Странно, она никогда не упоминала о ней.

Девушки снова обменялись загадочными взглядами и промолчали. Альве почему-то стало еще более неловко, но он все же задал еще один вопрос:

— А как насчет жениха… разве он ничего не должен приготовить?

Да, как Альва и ожидал, жених должен иметь всех домашних животных, семена для вспомогательных построек и все зерновые культуры, кроме огорода невесты. Все, находящееся в доме и возле — было ее хозяйством, все, что дальше — его.

— О-о!.. — протянул Альва.

— Но если у парня по каким-то обстоятельствам нет ничего этого, все вносит его клан, а он расплачивается потом, когда встанет на ноги.

— Ага! — сказал Альва и повернулся было, чтобы уйти, пока еще не слишком поздно.

— А вы уже думали о том, — крикнула ему в спину рыженькая, — в какой клан вы хотели бы быть принятым, Альва?

— Гм-м… нет, — ответил Альва. — Не думаю.

— Поговорите с Доком Битером. Он глава Глиняных Кружек. Хороший, могучий клан.

Альва убежал.

Затем было дело с Шекспиром. Это началось на третью неделю его проживания в Захолустье, когда он уже мог носить с собой свежий мясной овощ Навозников — Би Джи называла его раднип. У него еще не хватало смелости откусить от него кусочек, но он уже знал, что настанет время, когда он отважиться на это. Би Джи пришла к нему в комнату и сказала:

— Альва, драматическая труппа Ринольдса ставит в следующую субботу «Гамлета», и у них не хватает Полония. Как ты думаешь, ты мог бы подготовить эту роль за такой срок?

— А кто такой Гамлет? И кто такой Полоний?

Она принесла для него из библиотеки птицу, и Альва прослушал пьесу, которая оказалась архаичной версией «Управляющего Копенгагена». Правда, текст не был модернизирован и сокращен, но он уже привык к этому, как привык и к неряшливой речи Навозников. В нем было полно незнакомых слов и фразочек, типа «кандалы» или «выгнать лису из норы». На три четверти их смысл был непостижим, но постепенно Альва стал приобретать навыки, к тому же в этой пьесе была странная мощь. Это была пьеса о человеке, который сносил удары и презрение времени, об угнетенном, оскорбленном, но гордом человеке, о муках любви, презрении и так далее, и так далее… Пьеса гремела пафосом, но и это в ней было к месту.

Однако, Полоний был персонажем, в котором Альва узнал Пола Амсона из «Управляющего» — вздорный старик, который вмешался в любовь главного героя, и был убит им в третьем акте. Альва рискнул намекнуть, что ему больше подошла бы роль Гамлета, но режиссер, маленький, сухой человечек с удивительно громким голосом, настаивал на том, что ему нужен только Полоний, да и для этой роли, по правде говоря, Альва был еще под вопросом.

Альва трудился до кровавых кругов в глазах.

Репетиции были сплошным кошмаром. Сам текст не явился проблемой — Альва быстро выучил его. Но в отличие от реалити, здесь сначала не было ничего, кроме простой, грубой сцены, на которой и должны были играть актеры. Но дело у него продвигалось. Он прекрасно знал текст, и, когда остальные актеры еще запинались и читали свои роли по подсказкам, он произносил все без запинки. Выражение лица режиссера с кислого начало сменяться враждебным, пока, за три дня до начала выступления, Альва вдруг осознал, что все вокруг сплотились против него.

Это не было похоже на реалити. Здесь не было ни микрофонов, чтобы усиливать голос, ни камер, записывающих лица крупным планом. И еще аудитория — здесь была живая аудитория!..

Альва учился играть по-другому. Попытки подражать размашистым жестам и декламаторским голосам остальных актеров быстро развивались. В жизни Альва никогда не испытывал страха сцены, но к началу спектакля в субботу вечером он превратился в бледную, взмокшую от пота развалину.

Он тупо, автоматически, дотянул до третьего акта, когда его героя убили, вяло переоделся и стал потихоньку пробираться к выходу, но там его подстерегал режиссер.

— Гастэд, — резко сказал он, — вы когда-нибудь представляли себя профессиональным актером?

— Была у меня когда-то такая мысль, — сказал Альва. — Но почему вы спрашиваете?

— Ну, так почему бы вам им не стать? Вы прекрасно играете. Я еще не видел человека, который так быстро вошел в роль.

— Что? — ошеломленно вскричал Альва.

— Вы были неплохи, — продолжал режиссер. — Сыграли несколько грубовато, но все же хорошо. Я знаю кое-кого в нескольких театральных труппах — в труппе Мондрильо, группе Калфо-глу, еще в парочке других. Если хотите я отправлю к ним птиц и узнаю, есть ли у них вакантные места. И не благодарите меня. — Он отошел на несколько шагов, затем обернулся. — Да, Гастэд… переоденьтесь снова в костюм Полония.

— Гм-м… — протянул Альва. — Но я же мертв. Я имел в виду…

— Для вызовов на поклон. — сказал режиссер. — Вы же не хотите пропустить это?

Он развернулся и ушел.

Альва рассеянно достал из кармана кусок раднипа и с хрустом откусил от него кусок. На вкус он был слегка неприятен, как старая белковая паста или неправильно изготовленный сыр, но Альва заставил себя прожевать и проглотить его.

Внезапно он понял, что должен уйти. Он не стал надевать театральный костюм. Вместо этого он порылся в реквизите и нашел штаны из шкуры моли и пятнистую рубашку из паутинной ткани. Он надел их, прошмыгнул через заднюю дверь и направился на юг.

Юг Альва выбрал по двум причинам. Во-первых, он надеялся, что никто не станет искать его в том направлении. А во-вторых, вспомнил слова Би Джи, сказанные еще в первый день, когда он демонстрировал свои инструменты: «Металл добывают в Ямах всего в нескольких милях отсюда».

Был еще слабый шанс, что Альва сумеет найти там нужный металл, оживить летающую платформу и полететь домой, без неприятных объяснений с Витэком, что случилось с платформой и всем оборудованием. А если не найдет этот металл, то просто пойдет пешком.

Он должен сделать это немедленно. Он и так уже прождал слишком долго.

Они уже составили для него схему всей жизни — жениться на Би Джи, упокоиться в доме, выращенном из семени Би Джи, хранившимся в шкатулке в форме стручка, стать актером на простой сцене и превратиться в настоящего Навозника. И черт побери, какая-то неблагоразумная частица его души хотела всего этого!

Хорошо еще, что он не остался для вызова на поклоны…

Солнце садилось, пока он шел, пока он не остался на призрачной дороге, обдуваемый прохладным ветерком, один в мире, оглашаемом пением сверчков.

Ночь Альва провел, съежившись под изгородью. На рассвете его разбудили птицы, поднявшие галдеж на верхушке дерева. Он умылся и попил воды из ручейка, текшего через поле, съел багряно-красный фрукт, растущий поблизости, и пошел дальше.

Через два часа он поднялся на хребет и обнаружил, что путь ему пересекает длиной в несколько миль неглубокая впадина в земле. Как и все вокруг, она была заполнена рядами растений.

Альве не оставалось ничего другого, как только попробовать перебраться через нее. Или лучше стоило бы пройти несколько лишних миль вокруг?

Дорога спускалась вниз к воротам в высокой ограде из терновника. За воротами была маленькая куполообразная будка, а в будке дремал загорелый человек с фиолетово-зеленой птицей на плече.

Альва рассмотрел вывеску, висевшую на терновнике рядом с воротами. Теперь он уже более-менее разбирался в пиктографической письменности Навозников, чтобы с уверенностью понять, что там было написано. Первый символ изображал гвоздь с приложенным к нему обухом топора. Он означал железо. Вторым было несколько стилизованных точек, напоминающих семена. Ямы?

Альва с растущим недоумением посмотрел через ворота. Навозники называли это место «Ямы», но в воображении у Альвы всплывало понятие «шахты». Однако…

На будке Альва увидел еще один небрежно намалеванный оранжевый символ. Он узнал его, этот значок означал имя.

— Джерри! — окликнул он.

— Р-рк, — сказала, пробуждаясь от сна на плече человека, птица — Акцент Керри, но кое-что намекает на происхождение из Лондона, Глазго или…

— О, черт! — сказал Альва. — Эй, Джерри!

— Р-рк! Акцент точно Керри, но…

— Джерри! — закричал Альва уже в полный голос.

— Акцент точно Керри, но… — завопила в ответ птица.

Загорелый открыл глаза и схватил ее за клюв, задушив в зародыше слово «деградирующий».

— А, привет, — сказал oil — Вы еще не знакомы с птицами Шоу. а у них у всех один недостаток. Их трудно заткнуть.

— Я бы хотел, — сказал Альва, — посмотреть… гм-м… Ямы. Там все в порядке?

— Конечно. — бодро ответил человек, открыл ворота и пошел впереди по длинной авеню между двумя высокими рядами растений.

— Я Джерри Финч, — сказал он. — Клан Литтлтона. Не думаю, что вы сообщили свое имя.

— Харрис, — наугад брякнул Альва. — Я пришел с севера.

— Из Юков? — спросил человек.

Альва кивнул, надеясь на лучшее, и показал на растения, между которыми они шли.

— Что это?

— Пустые заготовки. Использовались для фуража в прошлом месяце. Теперь не дадут урожая до августа, да и тогда он будет бедный. Я говорил Ангусу — это хозяин Ямы, — говорил я ему, что почва истощилась, но он будет выжимать все до последней тонны, затем до последнего фунта и унции. Сами увидите, что получилось в сотне ярдов к востоку в апреле. Жалкое зрелище. Пришлось продать их на петли.

По позвоночнику Альвы пробежал холодок. Он откашлялся.

— А где-нибудь есть здесь ножи? — спросил он с нарочитой небрежностью.

— Ножи? Ну, конечно — вон там.

Альва прошел за ним до конца прохода, и еще три шага по следующему. Здесь растения были гораздо выше, более темные у основания, массивные и сучковатые по всей длине. Тут и там среди глянцевых листьев Альва увидел неуместный блеск голубоватой стали.

Наклонившись вперед, Альва всмотрелся в листву.

Оказалось, что блеск давали прекрасно сформированные, шестидюймовые лезвия ножей из хромированной стали. Каждое было привязано… нет, росло! — из твердых, коричневых веток одинаковых по размеру и форме, и служащих рукоятками.

Альва выпрямился.

— Мы делаем это немного не так, как на севере, — сказал он. — Вы можете коротко рассказать, как работают Ямы?

Джерри удивленно взглянул на него, но с готовностью принялся рассказывать.

— Они походят на любые другие металлодистилляторы. Извлекают из руд металл и формируют его в виде таза, ножа и любых других предметов. Изделие образовывается, естественно, снаружи, так что нет нужды срубать растение, чтобы достать его. Урожай мы получаем около года, пока не оказывается израсходованной руда. Тогда мы приводим землекопалки, расширяем Яму, и делаем новый посев. Только и всего.

Альва уставился на фантастические растения. Ну, а почему бы и нет. Растения, которые выращивают ножи, дверные ручки или…

— А как насчет сплавов? — спросил он.

— Мы добываем железо, свинец и цинк. Углерод берем из воздуха. Другие металлы импортируем в гранулах. Главный образом, хром, его мы получаем от Северо-Западной Федерации. Однако, они берут штаны не по размеру. Жадничают. Я думаю, в ближайшее время мы порвем с ними отношения и переключимся на вас, Юков. Не то, чтобы, по моему мнению, вы были лучше других, но, по крайней мере…

— Родий, — сказал Альва. — Палладий. Как насчет них.

— А что это?

— Металлы платиновой группы.

— О, конечно, я понял, что вы имеете в виду. Мы не работаем с ними. Нет заказов. Однако, мы могли бы начать добывать их для вас… Думаю, Северо-Запад их добывает. На это уйдет несколько месяцев.

— А предположим, вы хотите сделать родие-палладиевый сплав. Сколько времени это заняло бы?

— Ну, нудно вывести куст, который возьмет и соединит их в правильных пропорциях, нужных размеров и формы. Это от многого зависит. Например, спешите ли вы или…

— Ладно, устало сказал Альва. — Спасибо за информацию.

Он повернулся и направился к воротам.

Он прошел уже полпути, когда услышал позади какой-то тарарам.

— Вау! — казалось, кричали многочисленные голоса. — Вау! Вау!

Альва повернулся. В десятке шагов позади него Джерри и птица у него на плече точно также вытягивали шеи и вертели головами. А дальше, возле кучки низких строений ярдах в триста от них, три человека безумно размахивали руками и кричали: «Вау! Вау!»

— Вау, не хочу даже знать, что это! — пронзительно завопила птица. — Я не Вау, а Ман. Фиолетовый. Возьмите меня в вашу родную…

— Заткнись, — сказал Дждерри, сложил ладони чашечкой и завопил: — Ангус, что происходит?

— Чикаго! — донеслось в ответ. — Я получил слово! Они обчистили Красные Ямы! И приближаются!..

Джерри бросил взгляд через плечо.

— Приближаются, — повторил он и бросился бежать к зданиям.

Альва секунду поколебался, затем тоже побежал, Сделав усилие, он догнал Джерри.

— Куда мы бежим? — задыхаясь, спросил он. — В Красные Ямы?

— Не болтайте глупости, — пропыхтел Джерри. — Мы бежим защищаться. — Он оглянулся в том направлении, откуда они пришли. — Красные Ямы в той стороне.

Альва взглянул туда раз, затем другой, потому что в первый раз не понял, что увидел. А на второй он увидел, как что-то маячившее на горизонте превратилось в группу черных точек.

Появились другие люди, бегущий к зданиям, как Альва и Джерри. Точки уже превратились во что-то овальное, удлиненное. похожее на ноготь большого пальца.

Их было много. Земля под ними стремительно покрывалась полосой золотистого тумана, точно пыль, размешанная огромным невидимым пальцем.

Обогнув ближайшее здание, Джерри бросился к открытой двери. Альва последовал…

Но что-то тяжелое и твердое жестоко ударило его по затылку и в основание шеи…

БИТЕР БЫЛ поглощен рассматриванием мелкого контейнера, наполовину занятого прозрачной, вязкой жидкостью с погруженными в нее большими округлыми, с прожилками и сетчатым комками, прозрачными в люминисцентном освещении. Это была единственная клетка в стадии митоза, увеличенная настолько, что отчетливо были видны все соединенные друг с другом хромосомы. Би Джи сидела по другую сторону стола, тихо. Стараясь не дышать, пока толстые волосатые пальцы Битера опускали щуп толщиной с волосок, с хирургической точностью погружая его в массу хромосом, вырезая одни части, раскалывая другие, изящно брея третьи.

Время от времени Би Джи глядела на листок, покрытый числами и генетическими символами. Чертеж был сделан для нее, а не для Битера — который работал, не останавливаясь и без малейших колебаний.

Наконец, он расслабился и закрыл контейнер.

— Включите огни и поместите ее в раствор, Би Джи. Дальше растить ее будете вы сами.

Она просвистела пару нот, и темные шары под потолком запылали голубовато-белым светом.

— Вы хотите начать ее выращивать прямо сейчас?

— Полагаю, да. Черт побери, Би Джи, я ненавижу выращивать оружие!

— У нас нет выбора. Как вы думаете, когда начнется?

Он пожал плечами.

— Военное собрание будет сегодня после обеда в помещении Совета. Нам сообщат о начале.

Девушка молчала, пока не пересадила живой комок из одного резервуара в другой и поставила его на место.

— Вы слышали что-нибудь еще?

— Похоже, они обратили в пыль все рудные жилы отсюда до Иллинойса. Кристаллы Батлера…

— Батлера! Значит, они работают!

— Работают. Мы позволим им приземлиться, а потом дадим жару. — Немного помолчав, Битер добавил: — Об Альве нет вестей. Би Джи. Мне очень жаль.

Она кивнула.

— Может, еще слишком рано?

Он посмотрел на девушку странным взглядом.

— Вы все еще думаете, что он вернется?

— Если его не накрыла пыль. Вероятность все же есть.

— Ну, — протянул Битер, снимая крышку с другого контейнера и глядя в него, — надеюсь, вы…

— Озеро Озарка девять один два пять, — раздался из угла пронзительный голос. — Озеро Озарка девять…

— Вы ответите, Би Джи? — спросил Битер.

Би Джи сняла с полки сфероид цвета охры и сказала в его мембрану:

— Лаборатории Битера.

— Говорит Ангус Литтлетон из Железных Ям, — послышалось в ответ. — Дайте мне поговорить с Битером.

Би Джи передала шар, присоединенный эластичным шнуром — цепочку нейронов в милю длиной, покрытые оболочкой, которые были связаны, через живой «распределительный щит» с тысячами таких, как он, только в этом районе, и с миллионами по всему континенту.

— Док Битер слушает. Что у вас, Ангус?

— Кое-что странное для вас, Док. У нас здесь парочка пленных, один пилот летающей платформы, другой — шпион из Чикаго.

— Ну, и что вы хотите от меня?

— Подождите, не перебивайте! Этот шпион заявляет, что знает вас. Док. Говорит, его имя Кастэд. Альва Кастэд.

НА РАВНИНАХ ДЖЕРСИ, скрытых лесом бродячих деревьев, начало возникать большое поселение — росли жилые дома, конюшни, административные здания, обучающие центры. Это было одно из пяти поселений. Другое было на севере Джерси, два в Поконосе и одно в исчезающем штате Коннектикут.

Они стояли пустые, ожидая поселенцев, крыши вырастили листву, прекрасно маскирующую поселения среди окружающих лесов. Дороги, ведущие в Город, были пусты, и заканчивались в пустоши шириной в полмили, опоясывающей Нью-Йорк, на краю которой и стоял Альва.

Он испытывал странное ощущение, готовясь идти незащищенным через дикие места, зная, что там кишат крошечные организмы, которые развивались вне искусственных зданий людей из камня, металла, цемента или пластмасс. Альва все еще не научился относиться к этим кишащим организмам без ужаса и отвращения.

Но самым странным было то, что он глядел на город с внешней стороны. И городские башни смотрели на него в ответ над окружающей стеной, высокой, яркой и гордой — самое гордое создание Человека, появившееся сотню лет назад. Почти не устаревшие и по сей день, сияющие Города сопротивлялись, не понимая, что давно уже проиграли, что их яркие шпили и хитроумные машины будут вскоре не нужны, как и моторизованная, коричнево-серая армия.

— Прости, что я не пошла с тобой, — сказала Би Джи позади него из леса.

— Ты не смогла бы, — ответил Альва, не оборачиваясь. — Тебя не пропустила бы био-защита. Меня там знают, но я все равно не уверен, что меня пропустят через столько времени отсутствия. Впрочем, скоро мы это узнаем.

— Ты же знаешь, что не обязан идти. Я имею в виду…

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — печально вздохнув, ответил Альва. — И ты права. Но все равно, я должен пойти. Помни, Би Джи, у вас есть карта, которую я начертил. Десять шансов к одному, что, если я не добьюсь успеха, меня поместят в карантинную камеру прямо в стене. Но ты не должна волноваться. Хорошо?

— Хорошо, — взволнованно пообещала она.

Он поцеловал ее и глядел, как она исчезает среди деревьев, где прятались другие — Битер и Арти Брамбэкер, немного из клана Свиттеров и еще из других кланов Федерации Побережья — веселые, выносливые люди, которые готовились принять на себя большую часть нового бремени.

Он повернулся и пошел через пустошь, слушая, как хрустят под башмаками сухие сорняки.

Вокруг Города был горящий ров, а за рвом — высоко в стене, закрытые ворота — все в ржавчине, потому что Город давно не пользовался никакими видами транспорта, кроме воздушных. Но над воротами была наблюдательная башня. Альва остановился прямо напротив нее, помахал руками и стал ждать.

Спустя долгое время в башне со скрипом раскрылся неприметный люк, из которого вылезло темное яйцо размером с кулак и рванулось сквозь пламя. Оно остановилась в воздухе ярдах в двух от Альвы. Раздался щелчок и послышался решительный голос:

— Назовите ваше имя и цель прибытия.

— Альва Гастэд. Возвращаюсь из конфиденциальной миссии, порученной Городской Администрацией. Сломалась летающая платформа, коммуникатор и все остальное. Я вынужден был возвращаться пешком. Сообщите Управляющему о моем прибытии.

Яйцо неподвижно висело, словно пришпиленное к воздуху. Альва ждал. Кода он устал стоять, то бросил свой импровизированный рюкзак на землю и сел на него. Наконец, из яйца раздался другой резкий голос:

— Кто вы и что вам нужно?

Альва терпеливо дал тот же ответ.

— Что значит, сломалась платформа?

— Упала и разбилась, — ответил Альва. — Больше не могла летать.

Тишина. Альва устроился поудобнее, готовясь к долгому ожиданию, но прошло всего пять минут, когда яйцо произнесло:

— Раздевайтесь.

Когда Альва повиновался, ворота со скрипом измученного металла распахнулись, открывая проход в стене. Разводной мост — длинный ржавый металлический язык — протянулся через ров, и пламя поднялось по обе стороны от него.

Альва поспешно пошел по нему, чувствуя босыми подошвами, как быстро нагревается металл, а мост уже начал втягиваться обратно в башню. Оглушительно заскрипели, закрываясь, ворота.

СОЛНЦЕ СЕЛО полчаса назад. Теперь в окне каморки Ласло Кадика сиял чужой город, морозно-синий на фоне черного неба. Многоэтажные здания в форме ульев, построенных не руками человека, светились собственным внутренним светом.

Поближе вдоль улицы тянулись тонкие, пьяные стрелы фонарных столбов с прозаическими желтыми шарами на вершинах. Между ними и всем окружающим собралась темнота, темнота с угловатыми формами, геометрия нищеты.

Кадику нравилось это зрелище, когда ночами чернота Земных Кварталов, казалось, сливалась с черным небом, словно одно было продолжением другого — кулак космоса, ударивший по поверхности планеты. Кадик тогда ощущал, что он не одинок, не изолирован и забыт, что существует еще некая связь сквозь бесчисленные световые годы Галактики между ним и тем, что он потерял.

И в то же время это скупое зрелище подавляло его. Ночью Город, казалось, смыкается вокруг Земных Кварталов, словно стены тюрьмы.

Кварталы: шестнадцать квадратных кварталов, две тысячи триста человек, трех рас, четырех религий, восемнадцати национальностей — остатки рода человеческого в Галактике вплоть до самой Капеллы.

Кадик почувствовал, как свежеет ночной ветерок. Он глянул вверх на морозное пламя звезд, высунув голову из окна, затем закрыл ставни и повернулся к освещенному лампой столу с грудой непрочитанных книг, бумагами, тубусами.

Кадик был человеком среднего роста, широкоплечий, с выпуклой грудью, резкими чертами лица и копной черных седеющих волос.

По улице прошел, спотыкаясь, пьяный, монотонно ругаясь, сделал паузу, чтобы плюнуть в сточную канаву, и, наконец, ушел.

Кадик не обращал внимание — обычное дело. Он встал спиной к окну, ни на что не глядя, его широкие пальцы машинально набивали табаком трубку. Зачем я мучаю себя, каждую ночь глядя из окна? — спросил он себя. Это же просто юношеская сентиментальность. Но он знал, что так будет и впредь.

Из окна донеслись какие-то звуки, слабые на расстоянии. Они становились все громче. Внезапно Кадик поднял голову, повернулся и бросился снова открывать ставни. Там кто-то кричал.

На улице ничего не было видно, должно быть, что-то происходило на Кванг-Чоуфу или Вашингтоне. Пока он слышал, шум усиливался — неразборчивый вой толпы.

По лестнице застучали торопливые шаги. Кадик подошел к двери, убедился, что она заперта, и стал ждать. В дверь тихонько поскреблись.

— Кто там? — спросил он.

— Ли Фэр.

Кадик отпер дверь и приоткрыл ее. Перед ним с полуприкрытыми глазами стоял китаец, его верхняя губа почти не прикрывала торчащие, как у грызуна, передние резцы.

— Господин Сеу говорит, пожалуйста, придите.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и стал спускаться по лестнице в темноту.

Кадик снял куртку с крючка на стене, на секунду остановился, взглянул на запертый ящик стола, где хранился древний автоматический пистолет тридцать второго калибра и две полные обоймы, потом нетерпеливо покачал головой и вышел.

Ли ждал его внизу. Увидев Кадика, он рысцой выскочил на улицу.

Кадик догнал его на углу Афин и Бразилии. Они свернули направо, к двум кварталам Вашингтона. На углу Вашингтона и России увидели небольшую толпу дерущихся. Действовали они не очень активно, а когда Кадик подошел, то увидел, что драться продолжают лишь несколько задир, и то без всякого энтузиазма. Остальные бесцельно переминались с ноги на ногу, некоторые вытирали слезящиеся глаза, другие согнулись почти пополам, непрерывно чихая. Несколько человек неподвижно лежали на тротуаре.

Сквозь толпу шли три стройных китайца. На лицах у них были белые хирургические маски, закрывавшие нос и рот, каждый нес полиэтиленовый пакет, из которого то и дело брал пригоршню темного порошка и бросал его широким движением сеятеля. Теперь Кадик видел, что воздух полон плавающих крупинок. Пока он смотрел, двое последних драчунов, пошатнувшись, уцепились друг за друга, дружно чихнули и, кашляя, двинулись в разные стороны.

Ли на мгновение взял его за рукав.

— Сюда, мистер Кадик.

Сеу стоял в дверях мэрии, почти перегораживая их своим объемистым животом. Он приветствовал Кадика ленивым забавным жестом толстой руки.

— Привет, Мии, — сказал Кадик. — Вы, как всегда, эффективны. Снова пришлось перчить?

— Да, — ответил мэр Сеу Мин. — Мне очень не хочется тратить перец понапрасну, но, думаю, ведер с водой было бы на сей раз недостаточно. А может быть, они сделали бы только хуже.

— С чего все началось?

— Пара Русских поймали Джима Лунга, крадущегося к мадам Мэй. — лаконично сказал толстяк, его проницательные глаза мерцали. — Я рад, что вы пришли, Ласло. Я хочу, чтобы вы встретились с важным гостем, прибывшим сегодня после обеда кораблем Ктишев. — Он чуть повернулся, и Кадик увидел, что позади него стоит какой-то человек. — Мистер Харквей, могу я представить вам мистера Ласло Кадика, одного из наших ведущих граждан? Мистер Кадик, Джеймс Харквей, прибывший сюда с миссией от Лиги Малых Народов.

Кадик обменялся с гостем рукопожатием. У Харквея было бледное лицо, свойственное ученым, приятно выглядевшее, с напряженными темными глазами. Он был молод, лет двадцати пяти. Кадик машинально классифицировал его, как относящегося ко второму поколению.

— Я очень надеюсь, — сказал Сеу. словно только что что-то узнал, — вы не будете возражать, если я на время возложу на вас свои обязанности хозяина, Ласло? И если, конечно, мистер Харквей тоже не будет против? Это прискорбное происшествие…

— Конечно, — сказал Кадик.

Харквей кивнул и улыбнулся.

— Превосходно. — Сеу протиснулся мимо Кадика, затем повернулся и взял его за руку, привлекая поближе к себе. — Позаботьтесь об этом дураке, — прошептал он, — и, ради бога, держите его подальше от салунов. Рэк тоже в городе. Я должен быть уверен, что они не повстречаются.

Он широко улыбнулся и ушел вместе с появившимся откуда-то Ли Фэром.

Мимо с ошарашенным видом прошел молодой китаец с текущей из глубокой раны на щеке кровью. Кадик отошел от дверей, повернулся и показал рукой на улицу, где молодые люди Сеу клали жертв драки рядком на тротуаре и загружали их в «скорую помощь».

— Я полагаю, Сеу нашел для вас место переночевать? — спросил Кадик Харквея.

— Да. он устроил меня в своем доме. Возможно… мне не хотелось бы стать обузой…

— Вы не будете обузой. Чем вы хотели бы заняться?

— Ну, я хотел бы встретиться с кем-нибудь, если не слишком поздно. Может, мы могли бы где-нибудь выпить, где обычно встречаются люди?.. — Хардвей вопросительно глянул вдоль улицы на светящуюся вывеску, на которой по-русски и по-английски было написано: «МАЛЕНЬКИЙ БИ. ВИНА И ЛИКЕРЫ».

— Только не там, — сказал Кадик. — Это штаб Русских, и боюсь, сейчас они могут быть немного несдержанными. Я думаю, лучше было бы пойти в кафе-кондитерскую Чона Юина.

— Хорошо, — сказал Харквей, все еще глядя на улицу. — Кто эта девушка? — внезапно спросил он.

Кадик поглядел в ту же сторону. Врачи Московиц и Перейра уже вышли на сцену, отбирая тяжелые случаи, требующие госпитализации, и с ними была стройная темноволосая девушка в униформе медсестры.

— Это Кэти Берджесс, — сказал он. — Дочь одного из наших именитых горожан. Я познакомил бы вас, но сейчас неподходящее время. Завтра, вероятно, вы увидитесь с ней.

— Она очень симпатичная, — сказал Харквей, позволяя вести себя по улице. — Замужем?

— Нет. Она была помолвлена с одним из наших молодых людей, но ее отец отказал ему.

— О-О!.. — протянул Харквей. — Политические разногласия?

— Да. Юноша присоединился к активистам. А отец — консерватор.

— Это очень интересно, — пробормотал Харквей и через секунду спросил: — У вас их здесь много?

— Активистов или консерваторов? А может, симпатичных девушек?

— Я имел в виду консерваторов, — ответил Харквей, слегка порозовев. — Я знаю, что активистское движение здесь сильно — именно поэтому меня и послали. Мы считаем их опасными.

— Я тоже, — сказал Кадик. — Нет, консерваторов здесь немного. Берджесс — единственный настоящий фанатик. Между прочим, если вы встретитесь с ним, то должны кое-что иметь в виду.

Харквей задумчиво кивнул.

— Он так зациклен на своих идеях?

— Вы должны не касаться кое-каких тем, — буркнул Кадик и через секунду добавил: — Он убедил себя, по крайней мере, ведет себя так, что мы — доминирующая раса на этой планете, и что ниори — стоят ниже нас в социально-экономическом плане. Он не потерпит высказываний, что это не так.

Харквей снова торжественно кивнул.

— Это трагедия, — сказал он. — Но все вполне понятно. Некоторые старики просто не могут приспособиться к нашему истинному положению в Галактике.

— Таких, как он, практически, мало.

Харквей задумчиво поглядел на него.

— Мистер Кадик, я не хочу, чтобы вы сочли это за недовольство. но по вашим замечаниям я понял, что вы не согласны с Лигой Малых Народов.

— Нет, — сказал Кадик.

— Моту^; я спросить, каковы ваши политические воззрения?

— Я нейтрален, — ответил Кадик. — Аполитичен.

— Надеюсь, — вежливо сказал Харквей, — вы не обидитесь, если я спрошу — почему? Ведь даже мне уже очевидно, что вы умный и способный человек.

Вам очевидно все. устало подумал Кадик, кроме того, что вы не хотите замечать.

— Не думаю, что нашего Шалтая-Болтая можно снова собрать, мистер Харквей.

Харквей пристально поглядел на него, но промолчал. Затем он взглянул на вывеску' над освещенными окнами, куда они шли.

— Это и есть то место?

— Да.

Харквей продолжал смотреть на вывеску. Над надписью по-английски: «КАФЕ-КОНДИТЕРСКАЯ ЧОНА ЮИНА» и повторением ее иероглифами, стояли значки:

\/\\Х\ VXII <IX/V\Z/

— Странный алфавит, — сказал он.

— Но очень эффективный. Он основан на различных наклонных черточках. — Он показал на вывеску пальцем. — Считая каждое крестообразное пересечение за один такт, здесь восемь тактов. Если использовать лишь двухтактники, мы получим двадцать восемь возможных комбинаций. Обычно используются шестнадцать самых изящных и к ним добавляют еще двадцать семь черточек с тремя тактами, чтобы довести знаки до сорока трех — по одному на каждый звук в их языке. Поэтому этот письменный язык полностью фонетичен. Но на пишущих машинках ниори только восемь тактов. — Кадик взглянул на Харквея. — Так что совершенно точно, что ни одна черточка не похожа на другую. И в этом есть определенная красота. — Он сделал паузу. — Разве вы до сих пор не поняли, мистер Харквей, что все, что делают наши хозяева, будет более разумно и более чувствительно, чем наши собственные версии?

— Я приехал из Per Отея, — ответил Харквей. — У них гам нет никаких визуальных искусств и письменного языка. Но я понял, что вы имеете в виду. И что же говорится на этой вывеске — то же самое, что и по-английски?

— Нет, здесь написано: «Юньдживо Рен Трактру Риз». «Трак-тру Риз» можно перевести с ниори как «гостеприимный дом» — так они называют все наши кафе, рестораны или пивнушки.

— А что значит «Юньдживо Рен»?

— Это их версия «Чунг кво жень» — по-китайски это означает «китайский». Сначала они так всех нас называли, потому что большинство первых эмигрантов были из Китая. Но теперь они перестали нас так называть, когда поняли, что не всем нахМ это нравится.

Кадик открыл дверь.

В большом зале за круглыми столиками сидели несколько чужаков. Кадик наблюдал за лицом Харквея и увидел, как расширились его глаза. Он явно впервые увидел ниори.

Они были высокие и прямые. Их анатомия даже отдаленно не напоминала человеческую. У них было шесть конечностей — две для передвижения, и четыре для прочей деятельности. Тела их были покрыты бледной оболочкой, растущей неправильными секциями, так что по ширине промежутков между броневыми пластинами можно было судить о возрасте ниори. Но в первый раз никто на это не обращал внимания. Всех завораживали два пылающих фиолетовых глаза, широко расставленных на голове, похожей на шлем, и поразительно красивые рисунки на гладких раковинах лиц — синие на бледно-сливочном, как пластинки древнего фарфора. И все также видели гребни — изогнутые, прозрачные выросты, даже в освещенном помещении пылавшие внутренним синим, морозным светом. Ни один ниори никогда не мог остаться в темноте.

Кадик повел Харквея к двери в дальнем конце зала.

— Поглядим, кто есть в задней комнате, — сказал он. — Обычно в это время там собирается небольшая компания.

Задняя комната была освещена более ярко, чем зал. В центре, перед рядом пустых кабинок, стоял длинный стол. На одном его конце сидели три человека с чайными чашками и миской орехов между ними. Когда вошли Кадик с Харквеем, они вскинули головы.

Господа, — сказал Кадик. — могу я представить вам мистера Харквея, который приехал к нам с миссией от Лиги Малых Народов? Мистер Берджесс, отец Эксаркос, мистер Флинн.

Все трое обменялись рукопожатиями с Харквеем. Отец Эксаркос дружелюбно улыбался, лица других были насторожены. Священнику было за пятьдесят — седой, с впалыми висками, высокими надглазными дугами и квадратным, подвижным ртом. Говорил он на английском со странной примесью французских и греческих слов.

— Пожалуйста, садитесь… Я понимаю, мистер Харквей, что ваш первый вечер здесь оказался не слишком приятным. Надеюсь, остальное время вашего пребывания окажется лучше.

Берджесс фыркнул, но не так громко, чтобы можно было счесть это за грубость. Лицо у него было приятное, даже солидное, вот только раздраженное выражение слегка портило общее впечатление. Он был на несколько лет моложе священника, грузный, ширококостный, немного сутулый. Впалые щеки показывали, что он прилично похудел.

Лицо Флинна было эмоциональным, но хорошо управляемым. Прищуренные, непроницаемые глаза профессионального игрока, поджатые губы показывали лишь поверхностные эмоции.

— Вы планируете остаться надолго, мистер Харквей? — вежливо спросил он.

— Это зависит, мистер Флинн, от… прямо говоря, от того, какой прием мне здесь окажут. Не стану пытаться скрыть от вас, что я здесь в роли политического пропагандиста. Я хочу убедить как можно больше людей, что движение Малых народов — единственная надежда рода человеческого. И я если я обнаружу, что на это есть какие-то шансы, то останусь здесь настолько, сколько это будет необходимо. Если же нет…

— Боюсь, в этом случае вы недолго пробудете здесь, мистер Харквей, — сказал Берджесс.

Голос его был спокоен, но ноздри дрожали от скрытого гнева.

— Что заставляет вас так считать, мистер Берджесс? — спросил Харквей, поворачиваясь и пристально глядя на него.

— Ваша программа, насколько я ее понимаю, — ответил Берджесс, — стремится поставить человечество наравне с различными расами ящериц, жуков и прочих паразитов. Не думаю, сэр, что вы отыщите здесь много сочувствующих ей.

— Рад сказать, что, совершенно не по вашей вине, но все же вы ошибаетесь, — заявил Харквей. — Мне кажется, вы ссылаетесь на программу правого крыла Лиши, которая доминировала несколько последних лет. Верно, что за этцт период линия ЛМН вела к постепенной интеграции людей — и других оказавшихся в меньшинстве рас. — в объединение планет, на которых они живут. Но теперь это позади. Левое крыло, к которому я и принадлежу, на последних выборах Лиги одержало решающую победу.

Опять, подумал Кадик. Я должен был ожидать, что это животное с двумя задницами все перевернет с ног на голову.

— Наша программа, — искренним тоном говорил тем временем Харквей, — отклонила доктрину ассимиляции, как биологическую и культурную нелепицу. Мы заявляем, — и при достаточной поддержке это возможно, что Человечество должно вернуться на родину, чтобы возродить Землю и сделать ее автономным, цивилизованным членом Галактического Сообщества. Конечно, мы понимаем, что это гигантское предприятие, и что нам потребуется помощь от других рас Галактики… Вы что-то хотите сказать, мистер Берджесс?

— То, что вы говорите, вполне понятно, мистер Харквей, — с горечью сказал Берджесс. — Но ведь вы предлагаете нам всем убраться домой, поджав хвост, уничтожив великую галактическую империю Земли, отдав ее на растерзание чужакам. Не думаю, что вы найдете большую поддержку этим идеям.

Харквей прикусил губу и бросил на Кадика взгляд, который, казалось, говорил: «Вы меня предупреждали, но я забыл». Затем он повернулся к Флинну, который, улыбаясь, так пристально рассматривал сигару, словно ничего не слышал.

— А какова ваша точка зрения, мистер Флинн?

Игрок дружелюбно взмахнул сигарой.

— Можете вычеркнуть меня, мистер Харвей. Мне и так неплохо. У меня нет ни малейших причин желать любых изменений.

— А вы, отец? — повернулся Харквей к священнику.

Грек пожал плечами и улыбнулся.

— Со всем уважением, я желаю вам удачи, — ответил он. — Но боюсь, что никакие физические действия не могут помочь Человеку решить его дилемму.

— Если я кого-то оскорбил, — внезапно вмешался Берджесс, — то могу и уйти.

Харквей на секунду уставился на него, что-то прокручивая в голове, затем сказал:

— Конечно же, нет, мистер Берджесс, пожалуйста, даже не думайте так. Я уважаю ваши взгляды…

Берджесс уставился на него с оскорбленным видом.

— Я понимаю, — с трудом выдавил он, — что нахожусь здесь в меньшинстве…

Отец Эксаркос похлопал его по руке и что-то пробормотал. По лицу Берджесса было видно, как он борется со своими эмоциями. Потом он встал и сказал:

— Нет-нет… не сегодня вечером. Я слишком расстроен. Пожалуйста, извините меня. — Он кивнул головой и вышел из комнаты.

Наступила короткая тишина.

— Я сделал что-то не так? — спросил Харквей.

— Нет, нет, — ответил отец Эксаркос, — это не ваша вина. Вы ничего такого не сделали. Вы должны извинить его. Он — хороший человек, но перенес слишком много страданий. После смерти его жены, умершей от какой-то болезни во время голода, понимаете… он слегка не в себе.

Харквей кивнул, выглядя более старым и одновременно более человечным, чем за секунду до этого.

— Если бы только мы могли повернуть время вспять, — сказал он. — и снова собрать Шалтая-Болтая, как вы недавно выразились, мистер Кадик, — он улыбнулся присутствующим. — Не стану больше пропагандировать вас сегодня вечером, — оставлю это для встречи на завтра. Но я надеюсь, что некоторые из вас придут на нее.

Отец Эксаркос поднял брови.

— Вы планируете встретиться завтра с общественностью?

— Да. Есть еще трудности с местом собрания — мэр Сеу сказал мне, что Ратуша уже заказана на ближайшие шесть дней, — но я уверен, что сумею найти подходящее место. Если будет необходимо, проведу собрание на открытом воздухе.

Рэк. подумал Кадик. Рэк обычно остается в городе не дольше двух-трех дней. Сеу пытается держать Харквея в узде, пока тот не уедет. Но это не сработает.

Краем глаза он заметил, что в дверях появилась какая-то темная фигура, и сначала подумал, что это вернулся Берджесс. Но это был не Берджесс. Это был приземистый, кривоногий человек с широченными плечами и длинными руками, одетый в кожаную куртку и мягкое военное кепи. Кадик замер, кинув на Эксаркоса предупреждающий взгляд.

Приземистый небрежно прошел к столу, чуть заметно кивнул Флинну и проигнорировал остальных, кроме представителя ЛМН.

— Ваше имя Харквей? — спросил он.

— Верно, — ответил Харквей.

— Я получил для вас сообщение, — сказал приземистый, — от Лоуренса Рэка, командующего Объединенным Земным Космическим Флотом.

— Земной Космический Флот был распущен двадцать лет назад. — сказал Харквей.

Приземистый вздохнул.

— Так вы хотите услышать сообщение или нет?

— Давайте.

Ноздри Харвея побледнели, челюсти крепко сжались.

— Получите. Вы планируете провести здесь собрание общества любителей паразитов, не так ли?

Харквей собрался было ответить, но приземистый внезапно потянулся через стол и тыльной стороной ладони нанес ему такой сильный удар по губам, что Харквей полетел на пол, перевернув стул.

— Не делайте этого, — сказал приземистый, повернулся и вышел.

Кадик и Флинн помогли Харквею подняться. Глаза его дико смотрели с бледного лица, тонкая струйка крови бежала из разбитой тубы.

— Кто это был? — шепотом спросил он.

— Его зовут Сильнейший Удар, — ответил Кадик. — По крайней мере, это единственное имя, на которое он отзывается. Он один из лейтенантов Рэка. А Рэк, как вам, вероятно, известно, лидер активистов в здешнем секторе. Извините, мистер Харквей, но я вынужден это сказать. Я должен вам посоветовать подождать с недельку, прежде чем проводить собрание. Храбрость тут ни при чем — это было бы чистым самоубийством.

Харквей слепо уставился на него.

— Собрание будет проведено, как запланировано, — сказал он и вышел, с трудом переставляя ноги.

МАГАЗИН БЫЛ пуст, не считая молодого Ника Пападжорджа, дремлющего за длинным прилавком. Через пластиковое окно пробивался голубоватый солнечный свет. Большая часть прилавка была в тени, но беспризорные пальчики света то тут, то там трогали подносы с драгоценными камнями, превращая их в крошечные сияющие галактики.

Двое ниори, идя под ручку, остановились перед витриной, затем продолжили путь. Как и большая часть фауны этой планеты, они были ночными созданиями и избегали яркого света бело-голубого солнца Пэлу. Для них был «поздний вечер», когда в Кварталах только начинался рабочий день. Улицы были полны туристов ниори и просто любопытных, которые глазели на выставленные в витринах раковины из Америки, Восточную глиняную посуду; ткани ручной работы, резные сувениры в подарочных коробках. В Кварталах встречались и представители других рас: паукообразные олэйди, приземистые юттисы и даже парочка громадных четвероногих вегов. Они далеко превосходили численностью немногочисленных людей на улицах. Даже в Кварталах чувствовалось, что это планета Ниори, и люди предпочитали оставаться в своих магазинах или в комнатах с затемненными окнами.

С криками пробежали два юнца. Каддик лишь уловил, как они промелькнули, но узнал их по голосам: Рэд Коркиак и Стен Элефтерис.

Детей теперь было мало, и росли они дикими. Кадик кратко подумал, на что должен походить ребенок, родившийся в этом микромирке и не знавший ничего другого. Он тут же забыл эту мысль. Это был один из многих других предметов, на которых он постоянно тренировал мозги, чтобы не закисали.

Быстрым шагом вошел Сеу и тут же направился в заднюю часть магазина. Его обычно спокойное лицо выглядело взволнованным, на широком лбу блестели бусинки пота, хотя утро выдалось прохладное.

— Садитесь, — сказал Кадик. — Вы видели Арана Сидха?

Сеу сделал отрицательный жест.

— Ничего. Это неприятно, но ничего. Все как обычно: он рассказывает мне, что произойдет, а я должен справиться с этим сам. Он все знает, но, по их законам, ничего не может сделать.

— Когда-нибудь это плохо кончится, — сказал Кадик.

— Да. Когда-нибудь. Ласло, вы должны что-нибудь сделать с Харквеем. Иначе его убьют нынче вечером, и вонь поднимется отсюда до Сириуса. Я должен был разрешить ему использовать Ратушу — а то он готов проводить собрание где-нибудь на улицах при свете факелов. Попытайтесь еще раз, пожалуйста. Ваш этнический фон ближе к нему, чем мой. Мне кажется, он уважает вас. Возможно, даже читал ваши книги. Если кто и может убедить его, так только вы.

— Что он сказал, когда вы разговаривали с ним в последний раз?

— Упрямый буйвол, — вздохнул Сеу. — Его мозг весь из мыла и гранита. Он сказал, что это вопрос принципа. И тогда я понял, что ничего не могу поделать. Когда англо-сакс говорит о принципах, можно разворачиваться и идти домой. Он не станет вооружаться и не отложит собрание. Мне кажется, он хочет стать мучеником.

Кадик вздрогнул.

— Может, и хочет; Вы виделись с Рэком?

— Нет. Флинн притворяется, что не знает, где он.

— Это весьма странно. И как вы думаете, какие у него причины врать?

— В основном, он боится Рэка, — сказал Сеу. — Он сотрудничает с ним — они используют друг друга, — но вы же знаете, что это брак по расчету. Флинн знает, что Рэк сильнее его, хотя бы потому, что Флинн — всего лишь аморальный индивидуалист, а Рэк — фанатик. Мне кажется, он считает, что это дело может стать крахом Рэка, и очень хочет этого. — Сеу встал. — Мне нужно идти. Так вы поговорите с ним?

— Конечно, — сказал Кадик. — Боюсь, что это не поможет, но я поговорю с ним.

— Хорошо. И потом сообщите мне.

Сеу кивнул и вышел.

Ник Пападжордж встрепенулся и принялся полировать высокую, рифленую серебряную вазу.

— Ник, — попросил Кадик, — сходите узнайте, где сейчас мистер Харквей. Если он не занят, спросите, не сделает ли он нижайшее одолжение и зайдет ко мне. Если нет, то просто вернитесь и скажите, где он: я сам пойду к нему.

— Конечно, мистер Кадик, — сказал Ник и вышел.

Кадик уставился на поднос с неотсортированными драгоценными камнями на столе перед собой. Он помешал их указательным пальцем и отделил изумруд, два аквамарина, большую бирюзу и звездный сапфир. Это было все, что он имел в самом начале — драгоценности умершей жены, которые он пронес по всей Европе в те времена, когда ломоть хлеба стоил дороже, чем все драгоценные камни в мире. За сапфир он купил проезд на корабле чужаков, а остальные камни отложил про запас, сначала в центре беженцев на Альфале, затем здесь, на Пэлу. Теперь он стал преуспевающим импортером с чистым доходом, эквивалентным десяти тысячам фунтов в год.

Но богатство было прахом. Он обменял бы все это на единственный ломоть хлеба, который ел на Земле, еще не погрязшей в варварстве.

Это просто импульс, сказал он себе. Импульс и остатки любопытства. Это — единственные причины, по которым у меня еще варят мозги. У Берджесса свои фантазии, хотя они терпят крах время от времени. У Флинна душевных переживаний не больше, чем у шакала. Рэк, как сказал Сеу, просто фанатик. Но что поддерживает остальных из нас? Что?

В дверях снова потемнело, и вошел Харквей, сопровождаемый Ником. Ник махнул рукой в заднюю часть магазина, и Харквей, улыбаясь, пошел туда. Его нижнюю губу покрывала блестящая фиолетовая короста.

Кадик поздоровался с ним и предложил ему кресло.

— Как мило с вашей стороны, что вы пришли. Надеюсь, я не прервал вашу работу?

Харквей натянуто усмехнулся.

— Нет, я только закончил обедать, когда меня нашел ваш парень. До вечера мне больше нечего делать.

Кадик пристально поглядел на него.

— Я вижу, вы все-таки побывали в больнице.

— Да. Доктор Московии подштопал меня.

Почему, спросил себя Кадик, представитель ЛМН выглядит таким веселым? И ему тут же показалось, что он понял, почему.

— А как мисс Берджесс? — деликатно спросил он.

— Да, — смущенно ответил Харквей и немного помолчал. — Она… утонченная женщина, мистер Кадик.

Кадик стиснул широкие ладони, положив локти на подлокотники кресла.

— Простите меня, — сказал он, — за то, что вторгаюсь в личные темы. Действительно ли я прав, считая, что вы чувствуете больше, чем легкий интерес к мисс Берджесс? — Пожалуйста, — добавил он, помолчав. — У меня есть причины интересоваться этим.

Выражение лица Харквея не изменилось.

— Да, это так.

— И вы думаете, что она испытывает к вам такие же чувства? Харквей немного помолчал.

— Я думаю, да. Надеюсь на это. Ведь это так, мистер Кадик?

— Мистер Харквей, скажу вам напрямик. Мисс Барджесс уже потеряла одного возлюбленного, без всякой вины со своей стороны, и этот опыт не дал ей ничего хорошего. Она, как вы сказали, утончена. Она красива, но не является сильной личностью. Вы думаете, будет справедливо, если вы дадите ей снова такие же переживания, позволив убить себя нынче вечером?

Харквей откинулся на спинку кресла.

— О-о!.. — протянул он. — Так вот в чем дело. — Он усмехнулся. — Я думал, что ее отец разорвал их отношения из-за политических пристрастий ее молодого человека. И я собирался сказать вам, что мистер Берджесс нашел меня нынче утром и принес извинения за вчерашнее. Сказал, что он очень сожалеет, и так далее. Он очень приличный человек, знаете ли. — Он помолчал, потом серьезно продолжил. — Но теперь о другом. Я благодарен за ваше участие, но, боюсь, не могу с вами согласиться. — Он сделал нетерпеливый жест. — Я не пытаюсь играть в благородство, но мое дело кажется мне важнее, чем моя жизнь. Боюсь, это все. Мне очень жаль.

Еще один фанатик. подумал Кадик. Либеральный фанатик. Всех я их уже повидал. Вслух он сказал:

— Попытаюсь привести еще один аргумент. Сеу объяснил вам, насколько сомнительно наше положение здесь, на Пэлу?

— Он говорил об этом.

— Ниори приняли нашу маленькую колонию после серьезных колебаний. Любой акт насилия, происходящий здесь, ослабляет наше положение, потому что снабжает дополнительными аргументами ту группировку, которая хочет выселить нас с этой планеты. Это вы понимаете?

В глазах Харквея сверкнула боль.

— Мистер Кадик, то же самое происходит по всей Галактике, всюду, где существуют наши мельчайшие колонии. Моя организация пытается заняться решением этой проблемы в масштабе Галактики. Я не утверждаю, что мы непременно преуспеем, я предоставляю вам право сомневаться в том, что наша программа правильная. Но мы должны хотя бы попробовать. Между прочим, мы хотим избавиться от активистов по той же причине, о которой вы только что упомянули. И простите меня за повторение очевидного, но именно командующий Рэк будет ответственен за этот акт насилия, если он вообще произойдет, а никак не я.

— И вы думаете, что ваша смерть от его руки станет более сильным аргументом, нежели мирное собрание?

Харквей с сожалением покачал головой.

— Я не уверен, что во мне отыщется столько храбрости, мистер Кадик. Я просто надеюсь, что со мной ничего не произойдет. Но я знаю, что престиж Лиги в здешнем секторе падет, если я позволю Рэку запугать меня. — Он встал. — Вы будете на собрании?

— К сожалению, да, — Кадик тоже встал и протянул ему руку. — Всего наилучшего.

Он смотрел, как молодой человек уходит, чувствуя себя очень старым и очень усталым. Он заранее знал, что этим все кончится, и провел эту беседу лишь по просьбе Сеу. Теперь он оказался вовлеченным во все это, он позволил себе почувствовать укол любви и жалости к еще одной потерянной душе. Такие чувства были всегда разрушительными — они давали лишнюю нагрузку на его и без того хрупкое сердце.

Актовый зал в городском здании был полон, хотя Харквей не прилагал особых усилий, чтобы разрекламировать встречу. Он знал, подумал Кадик, что угрозы Рэка будет более чем достаточно.

Здесь не было ни женщин, ни детей. Зато был Флинн и многочисленный контингент его служащих — игроков, сутенеров, официантов и уличных драчунов — по большей части из Русских. Сюда не пришли почти все китайцы, так же, как и Берджесс. Многие из тех, кого знал Кадик, склонялись на сторону ЛМН, еще больше было нейтралов. Собравшиеся разделились почти поровну за и против Харквея. Если он уже так тронул их за живое, то мог, пожалуй, сбить Кварталы с пути. Это была бы, конечно. бессмысленная победа, но сам Харквей думал иначе.

По залу пронесся ропот и шум, когда вошел Рэк в сопровождении еще трех человек — Сильнейшего Удара, еще одного молодца по кличке Гаечный Ключ и молодого Тома Де Граса, который когда-то был помолвлен с Кэти Берджесс. На несколько секунд шум замер, когда они заняли места у стенки, затем снова возобновился. Харквей и Сеу все еще не появились.

Затем Кадик увидел, как все начали поворачиваться к входу, и, тоже повернувшись, увидел, как Сеу протискивает свое чрево между рядами и садится на свободное место.

Лицо толстяка было вежливо непроницаемым, но Кадик понял, что что-то произошло.

— Что случилось? — спросил он.

Губы Сеу дрогнули. Он с вежливым интересом оглядел толпу.

— Его похитили, — радостно сказал он, чуть шевеля губами. — Он связан и находится в безопасном месте. Собрание сегодня не состоится.

На Сеу смотрели со всех сторон. Затем кто-то, сидящий через несколько рядов, окликнул:

— Где Харквей, мэр?

— Не знаю, — вежливо солгал Сеу. — Мы договорились, что встретимся уже здесь. Он сказал, что у него есть еще одно дело. Вероятно, он уже идет сюда. — Под ропот зала он снова повернулся к Кадику. — Мне не хотелось делать это, — сказал он. — Рано или поздно это создаст проблемы, возможно, не меньшие, чем если бы Харквея убили. Но я должен был выбрать из двух зол. Как вы думаете, Ласло, я правильно поступил?

— Да. Но мне… жаль, что вы не сказали этого раньше.

Сеу улыбнулся, его тяжелое лицо на секунду сделалось открытым и доверительным.

— Если бы я сказал, то вы не были бы таким убедительным, когда уговаривали Харквея.

Кадик улыбнулся про себя. Потом устроился на стуле, смакуя облегчение, которое испытал, узнав, что Харквей сегодня не умрет. Последние дни почти неощутимо росла напряженность, и Кадик чувствовал редкое, мимолетное удовлетворение, когда что-то разрядило ее.

Он видел, как мэр посмотрел на часы. Толпа все больше волновалась. Еще несколько минут, и Сеу встанет и объявит, что собрание отменяется. Затем все разойдутся.

Сеу уже вставал, когда новая волна голосов прокатилась по залу. Кадик увидел, как люди поворачиваются и встают, пытаясь заглянуть через головы соседей. Сеу произнес одно острое слово, стиснув рукой подлокотник.

Кадик встал. Кто-то шел по залу, но он не видел, кто именно.

Вставшие уже начали садиться. И Кадик, наконец, увидел, как по проходу, глядя прямо перед собой, оскорбленно выдвинув нижнюю челюсть, с кровавой царапиной от скулы до подбородка. шел Джеймс Харквей.

Он поднялся на сцену, оперся обеими руками о низкую трибуну и обвел взглядом собравшихся. Послышался скрип стульев и покашливание, затем воцарилась полная тишина.

— Мои друзья… и враги, — начал Харквей.

По залу пробежали смешки.

— Некоторые мои враги не хотели, чтобы я провел это собрание, — продолжал Харквей. — Некоторые мои друзья чувствовали то же самое. Фактически, оказалось, что никто не хотел, чтобы это собрание состоялось. Но вы все равно собрались здесь. И я тоже здесь. — Он выпрямился. — Интересно, почему так получилось? Может быть, потому, что, независимо от наших различий, мы все в одной лодке… в спасательной шлюпке. Да, — с серьезным видом кивнул он, — именно в спасательной шлюпке — все мы оказались вместе, чтобы выжить или умереть, и мы не знаем, что делать, как направиться к ближайшей суше, которая даст нам прибежище. Какой избрать путь, чтобы совершить безопасную посадку? Чтобы обрести мир и честь для нас и наших детей? Обрести безопасность, обрести счастье? — Он раскинул в стороны руки. — Есть миллионы путей, которыми мы могли бы следовать. В галактике миллиарды планет! Но всюду, куда ни ткнись, мы обнаруживаем чуждую землю, чуждую культуру, чуждых существ. Всюду, кроме одного-единственного направления. Да, правда, что наш корабль — наша родная планета Земля, гибнет, тонет. Но она еще не потонула. Есть еще шанс, что мы можем вернуться и возродить Землю, сделать ее тем, чем она была — а затем продолжать развиваться! Продолжать, пока мы не сделаем Землю более сильной, более счастливой, более мирной, пока мы не сможем с гордостью занять свое место в Галактике и сравняться с любой обитающей в ней расой.

Он знал, что захватил лишь половину внимания собравшихся. Они смотрели на него, слушали то. что он говорит, но головы аудитории были немного повернуты туда, где сидел Рэк со своими людьми.

— Все мы знаем, — продолжал Харквей, — что цивилизация Земли рухнула, треснула, как яичная скорлупа. Разбилась, и мы можем никогда-не собрать ее заново. Но если мы ничего не станем делать, то это за нас не сделает никто. Представьте, что мы обратились к другим расам Галактики и сказали…

— Мы продадим вам души, если вы предоставите нам кусочек своей техники! — прервал его спокойный баритон.

Рэк встал — высокий, мускулистый, худощавый, с выступающими скулами и рыжими, тронутыми сединой, волосами, падающими на лоб из-под козырька фуражки. Короткая кожаная куртка была наброшена на плечи, как плащ. Сощуренные глаза были серыми и холодными, рот прямой, стиснутый в жесткую линию.

— Вы хотите, чтобы мы это сказали паразитам, не так ли, мистер Харквей?

Харквей чуть сгорбился, точно боксер, и четко произнес:

— Разумные расы Галактики не нечистая сила, мистер Рэк. и им не нужны наши души.

Рэк проигнорировал обращение «мистер».

— Но они потребуют от нас определенных гарантий взамен своей помощи, не так ли, мистер Харквей?

— Разумеется, — ответил Харквей. — Гарантий, которые одобрил бы любой разумный человек. Например, гарантии, что больше не повторится Инцидент Альтаира, когда горстка маньяков на двух кораблях уничтожила тысячи мирных граждан Галактики без малейшей провокации с их стороны. Возможно, вы помните это, мистер Рэк. Возможно, вы были там.

— Я там был, — небрежно сказал Рэк. — Было раздавлено примерно пятьсот тысяч паразитов. Мы бы сделали эту работу и лучше, но у нас кончились боеприпасы. Однажды мы истребим их всех, и будет вселенная, пригодная для жизни людей. А тем временем, — он оглядел аудиторию, — мы собираемся строить корабли. Мы уже строим их. Не с разрешения паразитов под присмотром тех же паразитов. Тайком. На планете, которую они никогда не отыщут, пока наши корабли не выплеснуться из нее, как икра из рыбы. И когда настанет тот день, мы раздавим их всех, вплоть до последнего щупальца и последнего когтя.

— Вы закончили? — спросил Харквей, дрожа от сдерживаемого гнева.

— Да, я закончил, — устало сказал Рэк. — И вы тоже. Вы предатель, Харквей, самый гнусный червяк, грязный предатель рода человеческого из всех, что когда-либо рождались. Спускайтесь со сцены. Идите сюда.

— Я приехал сюда, — сказал Харквей, обращаясь к залу, — чтобы попытаться убедить вас в своей правоте, попросить вас рассмотреть мои аргументы и решить все самим. Этот человек хочет уладить все силой и предубеждением. Кто же из нас больше заслужил право называться «человеком»? Если вы слышали, что он сказал, то можно ли потом винить ниори, если они решат закрыть даже это маленькое убежище, которое дали вам на своей планете? Вы хотите получить Вселенную, утонувшую в крови?

— Сильнейший Удар, — спокойно сказал Рэк.

Приземистый встал, улыбаясь, достал из кармана складной нож, раскрыл его и глянул на сцену.

И в мертвой тишине раздался еще один голос.

— Нет! — произнес он.

Это был, потрясенно понял Кадик, Том Де Грас. Юноша встал и переместился за спину Рэка — никто не успел шелохнуться, чтобы остановить его. Его квадратное, почти юношеское лицо застыло от напряжения, в руке был большой пистолет.

Кадик почувствовал, как что-то проснулось в нем, что просыпалось всегда в те моменты, когда один из его собратьев делал нечто неожиданное, а Кадик всегда жадно интересовался человеческими мотивами.

Де Грас стал сторонником Рэка по убеждению, отрезав все прошлые связи. И, что еще более важно, он поклонялся Рэку с преданностью, на которую способны лишь фанатики. И то, что случилось теперь, было все равно, что Петр вдруг бросил бы вызов Христу.

Все трое, казалось, очень долго стояли неподвижно. Сильнейший Удар, замерший перед Де Грасом, переместив тяжесть на одну ногу, немного вытянул вперед ладонь и придерживал нож большим пальцем. Он был напряжен, ожидая лишь слова от Рэка. Но Рэк стоял, словно забыл о времени, глядя на Де Граса через плечо Сильнейшего Удара. Четвертый, Гаечный Ключ, — сплошные хрящи и кости, и вообще, похожий на труп с серо-седыми волосами, — начал было вставать, но Рэк положил руку ему на плечо и силой заставил опуститься на место.

Кэти Берджесс, подумал Кадик.

Это был единственный ответ. Де Грас, разумеется, знал, что произошло между Харквеем и девушкой. В Кварталах невозможна никакая тайная частная жизнь. Столпившиеся в этом тесном гетто, все люди плавали в эмоциях друг друга. И Де Грас, очевидно, был готов бросить все, что имело для него значение, лишь бы не причинить боль Кэти Берджесс.

Это что-то же говорит о людях, подумал Кадик… Недостаточно, никогда недостаточно, потому что лишь мимолетными вспышками появляется благородство человека, который является лишь частью скотской толпы — однако, во тьме брезжит лучик света.

— О чем ты, Том? — наконец, заговорил Рэк.

Глаза юноши внезапно наполнились болью, но он твердо сказал:

— Я имею в виду, не трогайте его, капитан.

Вокруг них возникло медленное движение. Сидящие рядом люди медленно вставали и старались отойти подальше. Скрипели стулья. Кто-то резко и громко кашлял.

Рэк все еще глядел через плечо Сильнейшего Удара прямо в лицо Де Грасу.

— Хорошо, — медленно произнес он.

Рэк повернулся, все еще с застывшим выражением лица, и направился к выходу. Сильнейший Удар последовал за ним, бросив через плечо скептический взгляд на Де Граса. Гаечный Ключ замыкал процессию.

Де Грас расслабился медленно, словно с большим усилием. Он убрал пистолет, секунду поколебался и пошел за остальными. Широкие плечи его поникли.

Чей-то кашель грянул с новой силой, заглушая скрип стульев и стуком шагов, когда люди начали вставать со своих мест и направляться к выходу. Харквей и не пытался остановить их.

У Кадика, идущего к выходу вместе с остальными, было много о чем подумать. Он видел не только мотивы Де Граса, но и Рэка, проявившего чисто человеческое сочувствие. И этого Кадик никогда не ожидал увидеть.

— В таких случаях, — сказал Флинн, сощуривая серые змеиные глазки и улыбаясь, — я почти готов поверить в Бога.

Отец Эксаркос вежливо улыбнулся, но ничего не ответил. Они с Кадиком сидели в задней комнате Чона Юиня полчаса спустя после собрания. Сеу сначала был с ними, но вскоре уехал. Чуть позже двенадцати к ним присоединился Флинн.

— Я имею в виду именно нынешний случай. — посмеиваясь, продолжал Флинн. — Был Харквей, как ягненок для резни, и маленький Де Грас, вставший на пути мясника. И Рэк отступил. — Он покачал головой, по-прежнему улыбаясь. — Рэк отступил. Ну, и как вы можете объяснить это, господа, кроме как руки Божией?

Приходилось терпеть этого человека, который обладал в Кварталах самой большой властью, даже больше власти Сеу, хотя временами это было нелегко.

Сегодня Флинн был особенно раздражающим, потому что Кадик был вынужден согласиться с ним. Оставалось загадкой: почему Рэк не завершил уже начатое?

Был понятен Де Грас, который действовал по велению чувств. Но объяснять тем же самым поступок Рэка было просто невозможно. У него, разумеется, тоже были чувства. Но все они направлялись в одно русло: судьба рода человеческого и лично Лоуренса Рэка. Де Грас был в том возрасте, когда сильные чувства подвижны и могут легко менять направление, когда человек сегодня мог планировать убийство, а завтра уйти в монастырь. Но Рэк всегда был стоек и целеустремлен, как корабельное орудие.

— Он должен размякнуть, — говорил тем временем Флинн. — Размякнуть — это старый-то Рэк! Что это, как не Рука Господня? А каково ваше мнение, отец Эксаркос?

— Мистер Флинн, — вежливо ответил священник, — с тех пор, как я приехал жить на эту планету; мои мнения о многих вещах изменились. Я больше не читаю, что Бог или человек столь же просты, как я когда-то думал. Раньше у нас было слишком мелкое мышление — наше понимание многих вещей ограничивалось Землей и теми кусочками небес, что мы могли видеть из окна. Наверное, прежде я попытался бы ответить на ваш вопрос в рамках «да» или «нет». Я бы сказал, что считаю, что командор Рэк внезапно был охвачен приступом человеческих чувств, или сказал бы, что думаю, будто командора Рэка коснулась Длань Господня. А может быть, я отказался бы отвечать, потому что даже тогда я не считал, что Господь вмешивается в мелкие грехи таких людей, как командор Рэк. Но сейчас я бы сказал, что не уверен, можно ли вообще ответить на ваш вопрос. Я думаю, мы понимаем еще слишком мало, чтобы быть в состоянии ответить на него. Может, через несколько сотен или тысячу лет… Вселенная гораздо больше, мистер Флинн, нежели мы считали. Мы говорили о вечности и бесконечности все равно, как о времени, достаточном для того, чтобы выпить чашечку кофе, или о расстоянии от нашего отеля до ближайшей автобусной остановки, потому что это были пробные камни нашей культуры, того, что Слешлер называет фаустовской культурой. И при всей нашей ужасающей слепоте и гордыне, мы считали, что понимаем эти слова. Теперь я постигаю, что ничего-то мы не знали и не были достойны обсуждать дела Вечности. Я всего лишь верю, что когда-нибудь мы все же станем достойными.

Флинн слегка усмехнулся.

— Ну. отец, это лучшее оправдание за отказ от ответа, которое я когда-либо слышал. — Он затянулся сигарой, прищурив глаза и скривив губы. — Кстати, это в наши дни таковы ортодоксальные настроения? А что думает по этому поводу Римский Папа?

— Патриарх. — пробормотал отец Эксаркос. — А точнее, Вселенский Патриарх, потому что есть еще три других.

— Правильно. Патриарх, я все время забываю. Что же он думает о вечности и бесконечности, отче? Согласен ли он с вами?

Отец Эксаркос распростер руки, его лицо сморщилось в улыбке.

— К сожалению, нет. Ни он, ни другие Патриархи, ни Папа Римский римской церкви. Жаль, но я думаю, что Землю покинула слишком маленькая часть человечества, даже если собрать всех вместе эмигрантов. Конечно, верно, что в некотором смысле мы, те, кто эмигрировал, взяли с собой культуру умирающей Земли, но в количественном отношении мы слишком маленькая, слишком незначительная частица, по сравнению с теми, кто остался. Так что. хотя здесь нам открылись новые способы понимания, мы похожи на бесплодных мутантов — мы несем в себе семена великих деяний, но они умрут вместе с нашими телами. И, увы, земная церковь больше не может надеяться служить целям просвещения. Она консервативна теперь более, чем когда-либо, потому что ее роль — сохранять и ждать.

— Другими словами, — сказал Флинн, — вы не считаете, что то, из-за чего умирает Земля, было дано нам за наши грехи. Вы думаете, это к лучшему, что столько людей смогли сделать то, что сделали мы. Верно?

— О, нет, — сказал отец Эксаркос. — Я полагаю, что. как вы сказали, Голод и Крах цивилизации были Божиим наказанием. Я слышал много теорий о причинах Краха, но среди них не было ни одной, которая не обращалась бы, в конце концов, к безумию Человека, к его жестокости и слепоте.

— Ну, — сказал Флинн, — простите, отец, но если вы полагаете, что это дано нам в наказание, то что вы делаете здесь? Там, — он дернул головой так, словно Земля висела за его правым плечом, — люди живут как животные. Чикаго, где я раньше жил, превратилось в каменные джунгли с голозадыми мусорщиками, бродящими по нем}'. Если вас не доконает грязь и болезни, то какой-нибудь бандит расколет вам голову. или вы столкнетесь с волками, а то и гризли И если не произойдет ничего этого, то вы можете прожить до староста в сорок лет, когда будете счастливы умереть.

Он перестал улыбаться. Флинн, подумал Кадик, описал свой собственный, личный ад.

— Так что, — продолжал Флинн, — если вы захотите назвать это карой, я не стану с вами спорить. Но если вы верите в это, то почему не остались там, на Земле, вместе с остальной частью населения?

А он действительно хочет знать, подумал Кадик. Он начал с попыток дразнить священника, но теперь стаи серьезен. Было странно видеть Флинна, испытывающего муки совести, но Кадик не очень-то был удивлен. Большинство моралистов, каких он знал, были гангстерами вроде Флинна, в то время, как хорошие люди, каких он опять-таки знал, вроде отца Эксаркоса, казалось, беспечно не испытывали никаких мук совести.

— Мистер Флинн, — серьезно сказал священник, — Я считаю, мы тоже наказаны. Возможно, даже больше, чем другие. Мексиканский поденщик, индийский феллах, крестьянин в Китае или Греции живет так же, как жил его отец. Вряд ли он может осознавать, что Землю постигла кара. Но я думаю, ни один житель Кварталов не может забыть об этом хотя бы на час.

Флинн пристально посмотрел на него, затем что-то проворчал, раздавил сигару в пепельнице и встал.

— Пойду-ка домой, — сказал он. — Спокойной ночи. — И вышел.

Кадик и Эксаркос некоторое время посидели, спокойно беседуя, затем вышли вместе. Улицы были пусты. Позади них и слева, поскольку они направились к перекрестку, сияли над темными человеческими зданиями призрачным синим светом улья ниори.

Священник жил в небольшой квартирке на третьем этаже на углу Бразилии и Афин, один, поскольку его жена умерла еще десять лет назад. Кадику быстрее было бы пройти напрямик через Чехословакию, но он пошел с другом к Бразилии.

Когда они свернули за угол, Кадику показалось, что он услышал позади какой-то шум. Он оглянулся, но улица с закрытыми ставнями витринами магазинов и слепыми лестничными площадками, была пустынна. Синий свет от ульев ниори заставлял тротуары мерцать, словно залитую лунным светом воду, а двери и окна казались бассейнами тьмы.

И снова послышались звуки, слабые, но безошибочные звуки ударов, а затем стон боли.

— Подождите, Астереос, — сказал Кадик и бросился по улице.

Преступления в Кварталах были редкими, — а у ниори вообще не существовало никаких преступлений, — но ссоры были постоянными. взрывы старой вражды и даже мелкие вендетты, и в любое время какая-нибудь из них могла охватить все Кварталы.

На бегу Кадик шарил в кармане в поисках фонарика — маленького фонарика, изделия ниори, который он купил почти двадцать лет назад и с тех пор еще ни разу не менял батарейку: Голубовато-белый луч осветил дверной проем — пустой, другой — пусто, тогда вниз по лестнице, ведущей в подвал. У основания лестницы, подняв руки, чтобы загородиться от яркого голубого света, сидел на корточках парень, которого Кадик вначале и не узнал.

— Кто ты? — резко спросил он. — Элефтерис? Джорциак? Что ты тут делаешь?

Он переместил луч и заметил еще одну фигуру темную, неподвижную, лежащую в ногах юноши.

Когда луч фонарика перестал светить ему в глаза, парень опустил руки. И Кадик узнал его, когда увидел квадратное лицо и услышал хриплый от избытка каких-то эмоций, голос:

— Уходите отсюда, мистер Кадик…

Эго был Том де Грас.

— Сверху, с улицы, послышались неровные шаги.

— Ласло, — раздался задыхающийся голос священника, — я иду вам на помощь.

Но Кадик молча глядел на темную фигуру, валявшуюся у ног Де Граса. Еще до того, как лучик света переместился на окровавленное лицо, он уже знал, кто там лежит: Джеймс Харквей.

Он снова переместил луч фонарика. В поднятой руке Тома было что-то тупое и темное.

— Это вы, Том? — спросил Кадик, чувствуя себя усталым и больным.

— Что вам нужно? — завопил парень. — Убирайтесь отсюда, вы, два старых веника, пока я не разбил вам головы!

— Ладно, Астереос, — сказал Кадик, не оборачиваясь. — Этот молодой герой только и способен, что нападать в темных переулках.

Он передал священнику фонарик, снял куртку, обернул ее вокруг руки и стал спускаться в подвал.

— Осторожнее там, Ласло.

Кадик не ответил. Идя на Де Граса с поднятой, как щит, рукой, он заговорил твердым голосом:

— Ваш отец был хорошим человеком. Он возлагал на вас большие надежды. И кто вы теперь? Убийца? Трус, бьющий в спину?

Де Грас, все еще загораживаясь от света, внезапно наклонился и поднял руку, чтобы ударить лежавшую на полу темную фигуру. Кадик едва успел броситься на него, сбил на землю, так что его удар пришелся по камням возле головы Харквея.

Де Грас пошатнулся и опомнился. Лицо его было диким в синеватом свете, глаза блестели, рот кривился.

— Сегодня я даже гордился вами, — сказал Кадик. — Вы сделали нечто по-настоящему человеческое. А что теперь? Неужели Рэк…

— Заткнитесь! — заорал Де Грас, сжимая кулаки. — Заткнитесь о Рэке, просто заткнитесь! Да вы должны быть рады чистить его ботинки, старая вешалка!

Он замолчал, тяжело дыша, и уставился в темноту под ногами.

Кадик переступил через тело Харквея и двинулся на Де Граса, высоко подняв руку. Парень нанес удар, но без размаха, поэтому не сильный. Кадик принял его на обернутую курткой руку, а открытой ладонью второй руки ударил пария по губам.

Голова Де Граса дернулась. Он издал невнятный звук и снова бросился на Кадика. Кадик опять заблокировал удар, шагнул вперед и прижал Де Граса к задней стенке подвальной лестницы. Кадик на пятьдесят фунтов весил больше него, поэтому посчитал парня беспомощным, схватил его запястье, сжимавшее дубинку, а свободной рукой снова хлопнул Де Граса по лицу. Он был сердит, и удар оказался не легким. Голова парня мотнулась, колени подогнулись.

Кадик стал колотить его захваченной рукой о стенку, пока дубинка не упала в синюю лужицу света на полу. Тогда он осторожно развернул Де Граса, не давая ему наступить на тело Харквея, и повел вверх по ступенькам.

— Ласло, я так волновался за вас, — сказал старый священник, фонарик в его руке дрожал. — Вы не должны были…

Кадик провел молодого человека несколько шагов по тротуару, затем отпустил. Тот стоял, шатаясь, ошеломленный. Гнев Кадика уже исчез, осталась лишь усталость и мрачное предчувствие.

— Идите и скажите Рэку, — сказал он, — что «старая вешалка» отняла у вас оружие.

Он повернулся и пошел за Эксаркосом, который уже стоял на лестнице, с тревогой держа фонарь и не осмеливаясь перестать освещать Де Граса. Оглянувшись, Кадик увидел, как молодой человек, шатаясь и сгорбившись, уходит по улице.

Эксаркос стал на колени возле неподвижного тела и со свистом втянул воздух сквозь зубы при виде распухшего, окровавленного лица. Его тонкие старческие пальцы ощупали рубашку Харквея. Через секунду он сказал:

— Жив.

— Есть переломы?

— Я так не думаю… нет. Но он ужасно избит. Нам нужно отправить его в больницу.

— Нет. — сказал Кадик. — Слишком опасно.

Он секунду подумал, тяжело дыша. Освещенная синим улица была пуста.

— Помогите мне взвалить его на спину, Астереос.

— Вы думаете, они бы напали на него в больнице?

— Я в этом уверен, — проворчал Кадик, поднимая не приходящего в сознание человека и ставя его вертикально.

Старый священник удержал его, прижав к стене, пока Кадик поворачивался. Взяв Харквея за запястья, Кадик, присев, затащил его тело себе на спину, затем понес вверх по лестнице.

— Больше всего меня ужасает. — сказал идущий за ним священник. — что это был именно Де Грас! Весь всего лишь несколько часов назад…

— Я знаю, — пропыхтел Кадик. — Но, видите ли, это была аномалия, Астереос. А рано или поздно, Вселенная всегда исправляет аномалии. — Он раздраженно мотнул головой, потому что струйки крови, как ползущие насекомые, щекотали ему шею.

Они затащили Харквея в заднее складское помещение магазинчика Кадика и положили на импровизированный матрас из рулонов упаковки. Тот тяжело дышал и по-прежнему не приходил в себя.

— Похоже на сотрясение, — сказал Московиц полчаса спустя. — Здесь ему не место, но придется пока оставить здесь. Перетаскивать его было бы худшим, что можно сделать.

— Вы знаете не хуже меня, Арнольд, — сказал Кадик, — что мне придется куда-то его перевезти, и как можно скорее. Мы принесли его сюда только на время, здесь они станут искать в первую очередь.

— Если вы решите перевезти его, он может умереть, — сказал Московиц, с сердитым щелчком закрывая свой чемоданчик.

— Если не стану, то он точно умрет.

Широкое, смуглое лицо Московица выглядело сердитым и расстроенным.

— Просто смешно, — сказал он. — У нас должна быть настоящая полиция, а не группа подростков с перцем. Вооруженные мужчины. — На мгновение он встретился с безмолвным, пристальным взглядом Кадика, затем вздохнул и поднял чемоданчик. — Делайте, что хотите, — сказал он. — А мне нужно вернуться в больницу;

Кадик выпустил его, сначала удостоверяем что на улице никого нет. Московиц был надежным человеком, одним из по-настоящему самоотверженных людей, каких когда-либо знал Кадик. Московиц, как и любой другой, знал, что Кварталы не могут рисковать, вступая в открытый конфликт, но ему было стыдно и больно, что приходится отказывать раненому в госпитализации из страха перед Рэком…

Эксаркос, утомленный и потрясенный, ушел домой, чтобы выспаться. Кадик опять заглянул к Харквею, затем вернулся к двери и стал ждать. Он связался с Сеу по маленькой телефонной сети земного типа еще до того, как вызвал Московица. Что же задержало его?

Но тут он увидел две стройные фигурки, идущие мимо витрин. Они несли что-то длинное и тонкое. Кадик рассмотрел их через стекло и впустил внутрь. Это были Роберт Ван и маленький Ли Фэр.

— Простите, что мы так долго, — сказал Ван, проскальзывая в дверь. — Когда мы пришли в больницу за носилками, там были два человека Рэка. Тогда мы спустились в морг и взяли вот это.

«Это» было семифутовым рулоном холстины и кожи с ремнями и застежками.

— Но это же для трупов, — с отвращением сказал Кадик.

— Знаю, но это лучшее, что мы смогли достать. Голову мы оставим открытой. Где он?

— В задней комнате, — махнул рукой Кадик. — Куда вы его понесете?

— У моего дяди Лина есть запасная кровать. Не волнуйтесь.

Они все по-быстрому сделали, пронесли свою ношу через заставленный товарами магазин и исчезли.

Кадик, с резко упавшим настроением, остался в торговом зале, уныло глядя на витрины, слабо блестевшие в свете уличных фонарей. Он всегда верил в символы и предзнаменования, и ему очень не нравилось, что Харквея вынесли отсюда на носилках для трупов. Последнее время ему казалось, что все в Кварталах тайно договорилось напоминать ему о смерти. Кругом была вонь гниения… Но он устал, вероятно, поэтому так и думал. Как только закончится дело с Харквеем, он выпьет стакан кальвадоса и ляжет спать.

Его пальцы сами собой нашарили в кармане куртки кисет и трубку. Он набил трубку и раскурил ее, черпая утешение в знакомых действиях.

Высокое желтое пламя спички на миг ослепило его. Когда же спичка погасла, Кадик увидел, что стеклянная дверь потемнела от стоявших за нею фигур.

Дверная ручка злобно задергалась.

Сердце Кадика быстро забилось. Мигая, чтобы глаза поскорее привыкли к темноте, он разглядел, что за дверью стоят двое мужчин, а через секунду к ним присоединился и третий.

Пытаясь мыслить спокойно, Кадик сымитировал замешательство. беспомощно взмахнув сгоревшей спичкой в одной руке, а трубкой в другой. Потом он сунул трубку в рот, а спичку убрал в карман. Один из стоящих за дверью был Сильнейшим Ударом — его обезьяноподобные плечи почти заполняли дверной проем. Позади него виднелся скелетообразный силуэт второго лейтенанта Рэка, которого звали Гаечный Ключ, а имя третьего Кадик не знал. Кадик принялся возиться с замком, пытаясь оттянуть время.

Сильнейший Удар вытащил из кармана ветровки пистолет и ударил им по стеклянной двери. Стекло полетело внутрь, забрасывая Кадика осколками. В правой руке у него вспыхнула острая боль.

Сильнейший Удар пинком очистил дверной проем от осколков — они зазвенели на полу, — потянулся, повернул ключ и распахнул дверь. Все трое окружили Кадика.

— Где Харквей? — Удар приблизил к нему вплотную свое крупное лицо, изо рта воняло.

Кадик ничего не сказал, но словно непреднамеренно глянул вверх.

— Что там наверху? — спросил Сильнейший Удар.

— Ничего, — сказал Кадик. — Мое жилье.

— Да? Гаечный Ключ, проследи за ним. Понедельник, за мной.

Он пихнул Кадика в скелетообразные руки Гаечного Ключа и скрылся в сводчатом проходе, ведущем к лестнице, сопровождаемый третьим.

Гаечный Ключ толкнул Кадика к шкафу-витрине, так что стекло задребезжало, и улыбнулся, распялив бледные губы. Кадик сдержал дыхание, прислушиваясь, не раздаются ли какие звуки из задней комнаты, но все было тихо.

Глядя на него, Гаечный Ключ стал медленно отступать, пока не наткнулся на витрину высотой по пояс, стоящую посреди торгового зала. В ней лежали прекрасные драгоценные камни, розовые опалы с Дромида в резной платиновой оправе. Гаечный Ключ, мельком глянув на них, достал из заднего кармана засаленного комбинезона гаечный ключ и разбил стекло. Убрав ключ, он сунул руку в витрину и стал выбирать самые крупные опалы. Затем, глядя на Кадика, стал по одному бросать камни в нагрудный карман комбинезона. Бледная улыбка его стала шире.

Кадик промолчал.

Через мгновение раздался стук ног, бегущих по лестнице, и в зал спустился Сильнейший Удар со своим напарником.

— Там не ничего, — прорычал он. — Все выглядит так, словно никого не было весь день. — Он подошел и собрал рубашку Кадика в кулак. — Ты шутки со мной тут шутишь?

— Это вы сами, а не я, сказали, что Харквей был здесь, — спокойно сказал Кадик.

— А это что? — внезапно спросил Сильнейший Удар, увидев разбитую витрину.

Он перевел взгляд на Гаечного Ключа, который усмехнулся и похлопал по выпуклому карману.

— Налоги, да? — проворчал Сильнейший Удар. — Ладно, Кадик…

Но тут третий, бродивший по магазину, отодвинул ширму и спросил:

— А там что?

Сильнейший Удар выругался и пошел к нему. Поколебавшись, Гаечный Ключ двинулся за ними, держа Кадика за руку.

Они столпились в дверях. Задняя комната была сначала темной, затем вспыхнул белый свет, когда кто-то нашарил выключатель. Не считая коробок с товарами, помещение было пусто, но безошибочно можно было понять, что пусто оно стало недавно.

— Слишком умный, да? — спросил Сильнейший Удар, впившись в Кадика взглядом.

Гаечный Ключ потер темное пятнышко на полу, которое тут же размазалось.

— Гляди-ка, Удар. Кровь.

Сильнейший Удар снова выругался и пошел к задней двери, сопровождаемой остальными.

Залитый синими сумерками внутренний двор был пуст. Темные окна, пустые выдвижные железные лестницы, пустые крыши. Ветерок насмешливо подхватил с земли обрывок бумаги и тут же бросил его.

Сильнейший Удар повернулся к Кадику.

— Куда ты дел его?

Кадик не ответил.

— Уиар? — печально спросил Гаечный Ключ, показывая ключ в своей руке.

— Нет, — медленно ответил тот. — Ладно, Кадик, ты считаешь себя умником. Ты получишь известие от командора.

Он повернулся и с достоинством прошел мимо Кадика. Остальные последовали за ним.

Когда они ушли, Кадик опять запер двери, чувствуя облегчение, но без малейшего оптимизма. Потом хмуро поглядел на разбитую и ограбленную витрину. Он прекрасно понимал, что это только начало. Это цена за то, что связался с дураками. Дураком был Харквей, а Кадик всегда питал слабость помогать дуракам.

С горькой уверенностью он знал, что ошибкой было бы хотя бы пошевелить пальцем ради Харквея. Но обстоятельства не дали ему выбора: бывают времена, когда человек должен стать дураком или перестать называть себя человеком.

В задней комнате квартиры Ван Лина на Кванг-Чофу Харквей оставался в коматозном состоянии. О нем заботилась Кэти Берджесс, периодически его посещал доктор Московиц, вынужденный добираться контрабандными путями, всякий раз меняя маршрут. Кадик, заглянувший через сутки после нападения, был поражен восхищенным, почти что загипнотизированным выражением лица Кэти, сидящей у кровати. Она сидела, не отрывая глаз от Харквея, положив руки на колени, не шевелилась и почти что не дышала. Она была, подумал Кадик, не как медсестра у кровати пациента, а, скорее, как паломник у святыни. Эта мысль глубоко обеспокоила его.

Наутро второго дня Кадика разбудил грохот из магазина, находящегося сразу под его каморкой. Бросившись вниз по лестнице, он обнаружил, что помещения наполнены густым черным дымом, таким плотным, что горящие лампы казались серыми призраками. Он не видел огня и не ощущал ни малейшего жара. Почти задохнувшись, он пробрался к уличной двери и снова выбил ее, наполнив крылечко осколками стекла. Он оставил дверь распахнутой, чтобы проветрить помещение, и через двадцать минут дым в магазине уже настолько рассеялся, что подтвердилось то, что Кадик знал и так: на полу лежал черный цилиндр дымовой шашки.

Стены, пол, потолок, витрины, драпировки — все было покрыто ровным слоем угольной пыли. Теперь все нужно тщательно чистить, и торговля будет потеряна, по меньшей мере, дня на два.

Драгоценные камни, выставленные на открытых местах, придется отдельно чистить и полировать, подушки из фиолетового бархата, настенные ковры и одежду, запас которой имелся в магазине, нужно обрабатывать или выбросить.

Рэк покинул Кварталы на следующий день, пробыв здесь вдвое дольше обычного. Кадик в полночь увидел, как с космодрома к северу от города взлетел его корабль, и наблюдал за бледным копьем пламени, пронзившим ночной туман. Берджесс, подойдя в этот момент к стоявшему в дверях Кадику, искоса взглянул на небо глазами, с непонятным выражением, и сказал:

— Корабль взлетает. Это случайно не судно Рэка?

— Да. — ответил Кадик.

— Ну и прекрасно. Я уверен, это большое облегчение для нас для всех. — Он подошел поближе и взглянул на Кадика в упор. — Теперь больше не нужно будет волноваться о том молодом человеке.

Мне очень жаль, что я не могу быть таким черствым, как… — неверно его поняв, огрызнулся было Кадик, но тут же осекся.

На лице Берджесса появилось неподдельное изумление.

— Так вы не знаете? — спросил Кадик. — Кэти вам не сказала?

— Не сказала мне что? — потребовал Берджесс. — Я не видел Кэти со вчерашнего дня. Да в чем дело-то?

— Харквей умер, — устало сказал Кадик. — Умер этим утром.

ОДИН ВОПРОС Харквея продолжал мучить Кадика последующие недели. «Вы хотели бы жить во Вселенной, залитой кровью?»

Рэк, конечно, хотел бы. Для других это была трагическая дилемма. Для них раса дошла до конца дороги, ведущей начало с доисторических времен. Каждый шаг на том пути достигался кровопролитием, а целью всегда был мир во всем мире. Этот парадокс был еще терпим, когда дорога казалась бесконечной, до того, как Земля увидела первый звездолет, и Человечество поняло, что оно не одно во Вселенной.

Человеческая цивилизация походила на некую хрупкую, прозрачную структуру, которая держалась до первого прикосновения ветерка, или на кисту, засыхающую после вскрытия нарыва. Ветры вселенной разбросали теперь Человечество, и у людей не осталось никакого способа сбежать от противоречий внутреннего характера.

Путь вперед оказался путем назад, а путь назад стал дорогой вперед.

Не было никакого мира во всем мире, кроме мира сдачи и гибели. Не было никакой победы, кроме победы хаоса.

Как заметил отец Эксаркос, было много теорий о Крахе. Говорили. что экономика Земли была разрушена межзвездным импортом, что коррозия и разруха, стершие с лица Земли целые области, имели чуждое происхождение, что Космический флот был распущен после того, как Инцидент на Альтаире сломил дух Земли. Говорили, что потоки эмиграции до и после Голода, отобрали у цивилизации слишком много обученных трудовых ресурсов, которые являлись жизненной основой Земли.

Но факт оставался фактом: Род Человеческий закончил свое существование, вымер, как неандертальцы, когда появились кроманьонцы, вымер, как волосатые айны и австралийские бушмены. Верно, что сотни миллионов человек на Земле остались жить, как жили их предки: возделывали поля, очищая их от камней, занимались кустарным промыслом, продажа изделий которого поддерживала существование в изгнании обитателей Кварталов.

Человечество уже проходило через такое средневековье.

Но теперь некуда было идти, кроме как вниз.

Если изгнанники Земли в своих гетто на сотне планет Галактики были отрубленной главой человеческой цивилизации, то все их теории, планы, политика, вихрем крутившиеся среди них, были лишь последними обрывками фантазий в мозгу обезглавленного человека.

А на Земле все эти прелаты, бароны-грабители, мелкие принцы были лишь ганглиями, выполнявшими свои механические функции в подражание разуму, и деятельность их тормозилась, ухудшалась вплоть до последней искры, которая должна неминуемо погаснуть.

Кадик перелистывал страницы рукописи, лежащей перед ним на столе. Это была последняя вещь, которую он писал и которая не будет закончена. Он перечитал ее этим утром из ностальгии или, возможно, от того самого неясного побуждения, которое заставляло его каждую ночь глядеть на звезды.

Было двадцать страниц, первая глава книги, которая должна была стать его главной работой. Заканчивалась она словами: «Единственный путь для спасения Человечества — это…»

На этом он прекратил работу, так как понял, что сознательно обманывает себя, что нет никакого такого пути. У схемы, которую он хотел предложить и развить в остальной части книги, была одна общая черта со всеми теориями, которые он разнес в пух и прах на первых двадцати страницах. Она не сработала бы.

Кадик подумал о тех призрачных, так и ненаписанных главах, и был благодарен, что они остались ненаписанными. Он хотел предложить изгнанникам собраться на какой-нибудь необитаемой планете и создать новое человечество, которому передали бы все знания старого, за исключением двух вещей: военной науки и астрономии. Им не сказали бы, даже не намекнули бы. что яркие точки на небе — это солнца, а у каждого солнца есть планета. на которых живут люди. Они росли бы, свободные от нынешнего ошеломляющего давления, они могли начать все с нуля.

Ио это был самообман умирающего. Нельзя удержать человеческие мысли в цепях. Каждая культура пробовала сделать это. и каждая культура терпела неудачу. Через десять-двадцать поколений они снова достигли бы звезд. Было бы только жестоко породить их лишь ради этого.

Кадик выдвинул ящик стола и сунул в него рукопись. При этом упала на пол свернутая записка. Кадик поднял ее и снова перечитан:

«Вас настоятельно приглашают прийти на собрание, которое состоится сегодня на Вашингтон-Авеню ровно в десять часов. На нем будут обсуждаться вопросы государственной важности».

Записка не была подписана, но подпись и не требовалась. Все и так знали, что Рэк снова появился в Кварталах после почти месячного отсутствия.

Кадик взглянул на наручные часы, сделанные на Олэйди паукообразными, многоногими существами, для которых обычные часы были слишком грубым механизмом. На циферблате этих часов были стандартные галактические цифры, соответствующие десяти часам.

Кадик устало поднялся и прошел мимо резной ширмы.

— Вернусь примерно через час, — сказал он Нику.

В доме номер восемь по Вашингтон-Авеню находилась «Малая Медведица», в половине квартала от того места, где он впервые встретился с Харквеем, и в полутора кварталах от места, где на Харквея напали. Еще две ассоциации, подумал Кадик. За двадцать лет их стало столько, что он шагу не мог шагнуть по Кварталам, взглянуть на стену или окно, чтобы не наткнуться на какие-нибудь воспоминания. И это, подумал он, еще один признак гетто: здесь тесно не только в пространстве, но и во времени.

Кадик шагнул в открытую дверь «Малой Медведицы», увидел пустые столы и чистый пол. Бармен Пилюрович ткнул большим пальцем на лестницу.

— Опаздываете, — сказал он по-русски. — Лучше поспешите.

Кадик поднялся по лестнице в большой обеденный зал второго этажа, где проводили регулярные пирушки русские и поляки. Зал был заполнен безмолвной толпой народа. В дальнем его конце, на стуле, поставленном на стол, сидел Рэк. Он прервался на середине фразы, холодно глянул на Кадика, затем продолжал:

— … или против меня. С этого времени больше не будет нейтралов. Я хочу, чтобы вы ясно поняли это. От этого будут зависеть ваши жизни. — Он помолчал и оглядел зал. — Вы все знаете, что месяц назад был казнен Джеймс Харквей. Его преступлением были действия против рода человеческого. Некоторые из вас, собравшихся здесь, тоже виновны или станут виновными в том же самом преступлении. Им мне нечего сказать. Я говорю это для других, тех, кто считает себя нейтральными. Во-первых, Новая Земля нуждается в вас и вашей преданности. Во-вторых, те из вас, кто останется на вражеской планете, несмотря на многократные предупреждения, пусть не жалеет, если эта планета войдет в число тех, на которые мы нападем. У вас есть два месяца, чтобы все обдумать и закончить ваши дела. В конце этого срока сюда прибудет корабль Новой Земли, чтобы забрать тех, кто решит улететь. Это будет последний корабль Новой Земли, и я предупреждаю вас, что после этой даты пусть никто не рассчитывает, что его повезут чужаки. — Он встал. — Я все сказал.

Собрание было закончено. Рэк ждал, стоя на столе, сунув за пояс большие пальцы рук, накинув на плечи куртку, как статуя плащ, пока толпа медленно вытекала из зала. Это было смешно, но вот смеяться почему-то никому не хотелось.

Два месяца. Почти двадцать лет Рэк причинял небольшие волнения в Кварталах, не более важные, опасные или безумные, чем еще десяток других смутьянов. Он привозил Фергюсону краденые товары — меха с Друке Юты или драгоценности с Тхона, — и Фергюсон платил ему галактической валютой, а позже перепродавал эти товары, частично здесь, на Пэлу, частично в других мирах, в двадцать раз дороже, чем платил.

Иногда за Рэком следовали молодые парни из Кварталов: к нему присоединялось по два-три человека в год. Иногда по Кварталам ходили слухи о его стычках с Галактической Охраной. Ни для кого не было тайной, что он строит на какой-то заброшенной планете военные корабли. Но теперь Кадик впервые понял, что Рэк действительно собирается начать войну со всей Вселенной.

Независимо от результатов, это означает конец Кварталам.

На лестнице было столпотворение. Кадик пробился вниз, и прошел в бар, наполненный маленькими группками людей, переговаривающихся полушепотом. Почти никто не пил.

Кто-то окликнул его по имени, затем схватил за рукав. Это был Сперос Мулайос, маленький невзрачный продавец табака, два сына которого были настоящими пьяницами.

— Мистер Кадик, скажите, пожалуйста, что вы об этом думаете? Мы должны уехать, как он велит?

К ним начали поворачиваться головы, и через мгновение Кадик оказался окружен людьми. Он почувствовал себя беспомощным.

— Ничего не могу посоветовать вам, мистер Мулайос. Откровенно говоря, я и сам еще не знаю, что буду делать.

— Я проработал тут пятнадцать лет, — сказал аптекарь Нобилио Вильянеув, — и все копил деньги. Что мне с ними делать, если я полечу на эту Новую Землю? И что будет с моей дочерью?

Кто-то пробрался к Кадику через толпу. Это был Московиц.

— Ласло! — окликнул он, — некоторые хотят создать делегацию, вернуться и задать Рэку ряд вопросов. Они попросили, чтобы я тоже пошел, но мне нужно возвращаться в больницу. То же и с Сеу у него уже шесть неотложных дел. Отца Эксаркоса здесь нет. Может быть, вы возглавите ее?.. Вот и прекрасно. До встречи.

Кадик вздохнул. Собравшиеся вокруг с надеждой глядели на него. Он подошел к стойке бара, взял пустой стакан и стал стучать им по прилавку, пока все не замолчали.

— Поступило предложение образовать делегацию, чтобы получить у командора Рэка дополнительную информацию. Вы все согласны?

Раздались утвердительные голоса.

— Ладно, — сказал Кадик. — Кого выберем?

Выбрали пятерых: Кадика, как главу делегации, Мулайоса, Чон Юиня, живописца Прокопа Векшина и секретаря городской корпорации Мартина Паса. Кадик раздал всем листочки бумаги и собрал сотню вопросов, большинство дублировавших друг друга, но несколько оригинальных. Пас взял чистый листок и сделал из них аккуратный список, затем делегация стала подниматься по лестнице.

Уже идя по ступенькам, Кадик увидел внизу Берджесса, который стоял, беспомощно озираясь. Он спустился и положил руку ему на плечо.

— Привет, Луис. Я рад видеть вас. Как там Кэти?

Берджесс слегка выпрямился.

— А… Ласло. С ней все в порядке, спасибо вам. Чувствует себя, конечно, слегка неважно, но… — голос его затих.

— Конечно, если я чем-то могу вам помочь…

— Нет-нет, спасибо, мне ничего не надо. Я думаю, время ее излечит. Куда вы идете?

Кадик все объяснил в двух словах.

— А разве вы не были на собрании? — спросил он.

— Нет, меня не пригласили. Я только что услышал о нем… десять минут назад. Может, будет лучше, если я пойду с вами наверх? По крайней мере… Но если я буду лишь помехой… — Он опять замолчал.

Кадик почувствовал себя неловко. Внезапно он вспомнил, что он уже давно видел Берджесса в последний раз, и тогда тот был нормальным.

— Я думаю, все будет в порядке, — сказал он. — Идемте, почему бы и нет?

Рэк сидел за длинным столом в конце зала и разговаривал с Флинном. Подручный Флинна Вик Смайли стоял, прислонившись к стене. Сильнейший Удар и Гаечный Ключ сидели по левую руку Рэка. Подальше, в стороне от остальных, был Де Грас, бледный, с покрасневшими глазами. Он уставил взгляд в стол перед собой, ни на что не обращая внимания.

Рэк поднял совершенно холодный, мертвый взгляд, когда пятеро подошли к столу.

— Да? — спросил он.

— Нас выбрали, чтобы задать вам несколько вопросов относительно вашего предыдущего заявления, — сказал Кадик.

— Спрашивайте. — сказал Рэк, откидываясь на спинку стула.

Перед ним стоял стакан темного, дымчатого ликера, принесенного Флинном из личных запасов. Курил Рэк очень длинную, черную русскую сигарету'.

Кадик взял у Паса список и прочитал первый вопрос:

— Каково положение Новой Земли с жильем, вещами и всем прочим?

— Жилья и вещей достаточно для существующего населения, — безразлично ответил Рэк. — При необходимости будет построено еще больше.

Пас сделал пометку в блокноте.

— Ожидается ли, что каждый новый колонист, — прочитал дальше Кадик, — станет непременно служить в вооруженных силах Новой Земли?

— Каждый человек будет работать там, где необходимо, — сказал Рэк. — Здравый смысл должен подсказать вам, что никто не станет укомплектовывать боевые корабли пузатыми мужиками без всякой военной подготовки.

— Каких размеров флот Новой Земли?

— Следующий вопрос.

— Новым колонистам разрешат сохранить их личные вещи?

Рэк холодно поглядел на Кадика.

— Человек, задавший этот вопрос, — сказал он. — должен остаться в Кварталах. Если под личным имуществом он имел в виду галактическую валюту, то можно затыкать ею крысиные норы. Любое же движимое имущество, необходимое обществу и сверх минимальных потребностей владельца, будет изъято и распределено для пользы общества.

— Должны ли новые колонисты соблюдать военную дис…

— Глядите! — внезапно прервал его Де Грас и вскочил, опрокинув стул.

Кто-то наткнулся на Паса, который упал в ноги Кадика, заставив и его потерять равновесие. Кто-то закричал. Лежа на полу, Кадик увидел, что Берджесс спокойно стоит с маленьким никелированным револьвером в руке.

— Пожалуйста, не шевелитесь, мистер Флинн, — сказал Берджесс. — Я вам не доверяю. И все тоже, пожалуйста, стойте.

Кадик подтянул под себя ноги и медленно встал. Люди по другую сторону стола по-прежнему сидели или стояли, как их застали врасплох. Де Грас застыл, сунув руку в карман брюк. Он напоминал забавную пародию на человека, ищущего в кармане ключи от дома.

Наверное, его лишили оружия, подумал Кадик, вспоминая события месячной давности.

Сильнейший Удар и Гаечный Ключ напряженно сидели, пытаясь одновременно не упускать из виду и Рэка, и Берджесса. Рэк, как всегда, был нечеловечески спокоен. У Флинна был испуганный вид. Бандит Вик Смайли отлепился от стены и внимательно наблюдал за происходящим.

— Командор Рэк, — сказал Берджесс, — вы убили Харквея.

Рэк ничего не ответил.

— Его убил я, — хрипло сказал Де Грас. — Если вы хотите кого-нибудь застрелить, то стреляйте в меня.

Берджесс чуть повернулся к нему. Рэк не спеша поднял стакан и выплеснул черный ликер прямо в лицо Берджессу.

Грянул выстрел. Берджесс сделал шаг назад, затем упал, с ножом, вошедшим по самую рукоятку между плечом и шеей. Де Грас перескочил через стол, наклонился над лежащим телом Берджесса и схватил револьвер. Прошло не более двух секунд с тех пор, как Рэк взял стакан.

Делегаты расступались. оставляя пустое пространство вокруг Де Граса и Берджесса. Кадик услышал, как кто-то уже бежит вниз по лестнице.

Время снова застыло. Кадик видел, как Де Грас стоит на коленях возле Берджесса, глядя через стол на Рэка.

Рэк стоял, наклонившись над столом, опершись на него одной рукой, а другую положив на пояс. Его поза, вместе с застывшим выражением лица, могла говорить о том, что он просто поднялся, чтобы поглядеть на тело Берджесса. Но в следующий момент он чуть повернулся, отнял от талии руку и посмотрел на темное пятно, расползавшееся у него по рубашке.

Де Грас поднялся на ноги. Кадик подошел к Берджессу, встал возле него на колени. Берджесс был в сознании и слегка шевелился.

— Лежите, не двигайтесь, — сказал Кадик.

Кто-то взял его за плечо. Кадик повернул голову и увидел, что это Де Грас, переложивший револьвер из левой руки в правую. Губы его были крепко сжаты.

— Убирайтесь с дороги, — резко сказал он.

— Нет, — раздался голос Рэка. — Оставь его в покое.

Он медленно сел. Секунду поколебавшись, Де Грас обогнул стол и подошел к нему.

Кадик расстегнул на Берджессе куртку. Кровотечения почти не было, и он подумал, что рана не опасна.

— Я убил его, Ласло? — слабым голосом спросил Берджесс.

— Нет, — сказал Кадик. — Никто не убит.

Берджесс отвернулся.

На лестнице послышались шаги, и в зал вошел Московиц, сопровождаемый Ли Фэром и двумя мужчинами с носилками. Московиц глянул на Берджесса, затем на Рэка и, ни слова не говоря, встал на колени. Опытной рукой он вытащил нож, тут же зажав рану комком бинтов.

— Я заберу нож. — сказал Гаечный Ключ, нагибаясь с протянутой рукой.

Московиц бросил нож на пол и стал перевязывать Берджесса. Гаечный Ключ поднял нож, смерил доктора взглядом и, обойдя стол, вернулся на свое место.

Кадик подождал, пока Московиц закончит с Берджессом и начнет осматривать рану в боку Рэка. Когда санитары-носильщики стали спускаться по лестнице, Кадик вышел вслед за ними на улицу, в хиленький, голубовато-белый свет утреннего солнца.

Казалось, этому не будет конца. Кварталы напоминали маленькую солнечную систему со многими телами, вращающимися друг за другом по эксцентричным орбитам и крутящиеся вокруг собственных осей. И было бесспорно, что одно столкновение непременно породит десяток других.

А в умах людей каждое событие длилось вечно. Кадик помнил, как лежащий на носилках Берджесс, пока его несли домой, тихонько плакал, потому что не сумел уничтожить человека, убившего возлюбленного его дочери. И помнил Рэка, сидящего тихо и устало, ожидая, пока Московиц проявит внимание к нему. Не испытывающего никакой злости к человеку, только что стрелявшему в него, а сидящему терпеливо, преисполненному собственной внутренней силой.

И Де Грас, измученная душа, который еще раз показал себя готовым пожертвовать собой ради лояльности.

Даже Сильнейший Удар, даже Гаечный Ключ жили не для себя, а ради Рэка.

Здесь были все традиционные достоинства, окропленные традиционной же кровью: благородство, самопожертвование, терпение и даже великодушие. И по результатам любых тестов выходило, что Рэк великий человек, а Берджесс — нет.

И результаты этих тестов оказались обоюдоострой бритвой, потому что по ним сам Кадик был совершенным неудачником, ничтожеством.

Мы поглощены пустотой, мы просто чучела, набитые всяким хламом, подумал он.

Каждое действие вели к беде, и те, кто совершал его, были одинаково прокляты наряду с теми, кто ничего не делал.

КТО-ТО ТРОНУЛ Кадика за руку, когда он отошел от Чона Юина. Кадик обернулся и увидел, что это Флинн.

— Мне нужно кое-что сказать вам, Кадик. Я видел, что вы заняты разговором с отцом Эксаркосом, так что не стал вас беспокоить. Кроме того, это личный разговор. Пойдемте ко мне.

Он оказывает мне честь, понял Кадик, позвав лично, а не послав своего подчиненного. И теперь, пока Флинн ждал ответа, Кадик увидел нечто любопытное в его глазах, нечто похожее на просьбу.

— Хорошо, если так нужно, — ответил он. — Но через час мне нужно вернуться в магазин — Ник еще не завтракал.

— Я не задержу вас надолго, — сказал Флинн.

Они повернулись и прошли по Вашингтон-Авеню мимо ратуши и «Малой Медведицы». Помимо перечисленных заведений, все остальное принадлежало Флинну: танцзал, казино, публичный дом, два кафе, три бара и два огромных склада в конце авеню. Но когда Флинн сказал «ко мне», он имел в виду казино.

Поспешно подскочил бармен и раскрыл перед ними тяжелую дверь. Флинн прошел мимо, даже не взглянув на него, и Кадик последовал за ним черед пустое, длинное помещение. Пыльные чехлы накрывали рулетку и столики для игры в очко, фараон, железку, кости и покер. В баре никого не было, бутылки и стаканы аккуратно стояли по местам.

Флинн поднялся по короткому лестничному пролету на балкон в конце помещения. Открыл дверь ключом — редкость в Кварталах, так как замки производились лишь на Земле и должны быть завезены оттуда, хотя устройства, которые ниори использовали в качестве математических головоломок, легко можно было приспосабливать в качестве замков.

В комнате с низким потолком стояло рабочее кресло из светлой древесины, с вращающимся сидением, длинная, бледно-зеленая кушетка и два стула, обитые материей из той же ткани — все импортировано с Земли, очевидно, взято со складов перед самым Крахом. Ковер был темно-зеленый. На стенах висели три картины в рамках: Пикассо голубого периода, мягкий, устрично-белый с серым Утрилльо и маленький клоун Ройяльта.

Флинн взглянул на Кадика.

— Точно так же был обставлен мой кабинет в Чикаго, — сказал он. — Вы, кажется, не бывали здесь прежде?

— Нет. — сказал Кадик, — до сих пор я не бывал в казино.

— Садитесь, — Флинн указал на один из обитых материей стульев. Сам же пододвинул вращающееся кресло с и удовольствием откинулся на спинку. Затем кивнул на стеклянное окно, занимавшее всю переднюю стену комнаты.

— Сидя здесь, я могу видеть все, что происходит внизу. К тому же у меня тут телефон, — он положил руку на аппарат, — по которому можно связаться с кабинами кассиров в каждой комнате. Я могу всем управлять отсюда, но меня не должны беспокоить всякими глупостями. Кроме того, это стекло пуленепробиваемо. Оно сделано ниори и в десятки раз лучше тех, что были у нас на родине. Мне гарантировали, что его не пробить даже базукой.

Кадик молчал.

— Но я хотел поговорить с вами не об этом… — Флинн подался вперед, упершись локтями в подлокотники. — Понимаете, Кадик, это конфиденциально. Строго между нами.

— Не хочу обещать то, что будет трудно исполнить, — сказал Кадик.

— Что вы имеете в виду?

— Если это как-то затрагивает безопасность Кварталов…

— Нет-нет, ничего подобного, — Флинн нетерпеливо махнул рукой. — Просто я не хочу, чтобы слухи разнеслись слишком рано. Впрочем, оставляю это на ваше усмотрение. Перехожу к делу. Рэк вернется недели через три со своим крейсером, чтобы забрать тех, кто пожелает полететь на Новую Землю. Я не лечу, и никто из моих людей тоже. С другой стороны, я не собираюсь оставаться и здесь. Это может быть вредно для здоровья. Не знаю точно, что есть у Рэка, но мне кажется, у него хватит оружия, чтобы учинить здесь настоящий ад. Возможно, он не станет бомбить эту планету, так как хочет еще как-то использовать Кварталы — но это всего лишь предположение. Даже если он и не сделает этого, его действия в других местах могут создать проблемы. Ниори знают, что он время от времени прилетает сюда, хотя и не могут доказать это, но когда начнется война, они рассердятся.

— Скажите мне вот что, — прервал его Кадик. — Если вы давно все это знаете — а вы должны это знать, так как тесно связаны с Рэком, — то почему вы помогали Рэку и таким образом вынуждали себя покинуть Пэлу?

Флинн улыбнулся и пожал плечами.

— Я вовсе не жалуюсь, — сказал он. — Рэк меня не обманывал. Я получал свое, а он — свое, это была просто деловая договоренность. Теперь, когда вы знаете это, я могу продолжать. Вы же должны понимать, что ничего не длится вечно. Если бы я не имел дел с Рэком, он занимался бы тем же бизнесом где-то в другом месте. Возможно, я остался бы тогда здесь подольше, но, с другой стороны, я и так еще задержусь здесь. А так у меня, хотя бы, есть достоверная информация о положении дел, к тому же я заработал на Рэке. Фактически, он думает, что я со всем своим имуществом собираюсь улететь вместе с ним на том крейсере. Он знает, что я не стал бы рисковать, оставаясь здесь, когда полетят бомбы. Но он не знает, что у меня есть местечко, куда я могу уйти, и есть способ добраться туда. — Он снова откинулся на спинку кресла. — У меня спрятан в холмах построенный ниори грузовой корабль. Он там ждет уже восемь лет. Он может забрать пятьсот человек, топливо и припасы, не считая груза. И мне подобрали планету, где никто не обеспокоит меня — ни Рэк, ни умирающая Галактика.

Он взял коробку с сигарами и протянул ее Кадику. Кадик покачал головой и достал свою трубку. Флинн взял сигару, размял ее пальцами, сунул в рот и зажег.

— Знаете. — сказал он, снова подавшись вперед, — в Галактике много ненаселенных планет. Некоторые даже не были исследованы. Они в стороне от регулярных маршрутов кораблей всех разумных рас. на них нет ничего особенно ценного, так что они никому не нужны. Рэк нашел одну такую планету… а я «Другую.

— Он взмахнул сигарой. — Но я не использую свою планету' для создания военной базы. Зачем? — Его вытянутое лицо передернулось от отвращения. — Рэк просто сумасшедший. Вы знаете это, и я это знаю. Если бы не он, я, возможно, остался бы здесь, кто знает, насколько? А, может, переехал бы в другую колонию, если бы увидел, что это выгодно. Но здесь мне нравится. Здесь есть цивилизация — все, что осталось от нее. Но… — Он снова откинулся на спинку. — Но всегда нужно брать то, что можно получить. Если обстоятельства против вас, следует забрать все, что можно, и вовремя уйти. Это я и собираюсь сделать. Я уйду. На планете, о которой я вам рассказал, есть большой остров. Тропический остров — съедобные фрукты, небольшие животные вроде диких свиней. Океан полон рыбы. Сила тяжести немножко меньше земной, прекрасная атмосфера. Я возьму с собой все, в чем мы будем нуждаться. Генераторы, всякие электроприборы, печи и все такое прочее. Этого хватит на всю вашу жизнь. И мою.

— Он в упор посмотрел на Кадика. — Что вы хотели бы больше всего?

— И вы предлагаете мне полететь с вами? — медленно проговорил Кадик.

— Конечно. — кивнул Флинн. — Вам будет там хорошо, Кадик. Мои парни будут продолжать работать на меня, понимаете ли, и большинство остальных, кого я возьму с собой. Я хочу быть там боссом. Но вы и еще несколько человек — вам не придется ничего делать. Валяйтесь на песочке, ловите рыбу, делайте все, что захотите. Как вам это?

— Кажется, я не вполне понимаю, — сказал Кадик. — Почему вы выбрали меня?

Флинн положил сигару, помялся и раздраженно сказал:

— Потому что мне нужно с кем-то общаться. — Он пристально поглядел на Кадика. — Взгляните на меня. Мне пятьдесят лет, и я боролся со всем миром с раннего детства. Вы думаете, я могу просто отбросить все это и валяться в тенечке под пальмой? Да я через месяц сойду с ума! Я не занимаюсь самообманом, я знаю, кто я такой. Мне нужно научиться расслабляться и наслаждаться жизнью. Я этому никогда не учился, у меня не было на это времени. И когда я прилечу на тот остров, построю там все, что хочу, все организую, то мне не останется ничего иного, кроме как лежать и думать о всех местах, где я бывал прежде, а также размышлять о себе самом. И задавать себе вопрос: «Зачем же все это?» Я знаю, что у меня нет на него ответа. Но все равно мне захочется начать все с начала, вести бизнес, нарушать законы, общаться с людьми. Вот я и хочу создать вокруг себя кружок собеседников. Они могут говорить о чем угодно, о жизни на острове, о том, что происходило с ними в Кварталах или о Земле. Обязательно нужно с кем-то общаться, иначе можно сойти с ума. — Он махнул рукой на стену, где висела картина Ройяльта. — Взгляните туда, — сказал он. Я купил эту картину в 1961 году. Я смотрю на нее… дайте-ка вспомнить… двадцать три года. Первые лет пять я не мог понять, дурачат меня или нет. Но постепенно я полюбил ее, хотя все еще не знаю, какого черта она мне нравится. То же самое и со всем остальным. Я купил картину Коро, на которой просто чокнулся… Я смотрю на нее каждую ночь, прежде чем пойти спать. Это просто пейзаж, вроде тех. что прежде были в календарях, за исключением того, что картинки в календарях — барахло, а это искусство. Я чувствую это, глядя на нее. Но какая между ними разница? Понятия не имею. Теперь вы понимаете, что я хочу сказать? Это то, о чем я должен узнать. Искусство. Литература. Музыка. Философия. Мне все это нравится, но прежде у меня никогда не хватало на это времени и терпения. Теперь же придет их черед. С моим прежним образом жизни покончено. И я должен научиться жить по-другому. — Нахмурившись, он уставился на свою сигару. — Это будет нелегко. Возможно, временами вы станете жалеть, что приняли мое предложение, Кадик. Но это пройдет. Я дам вам все, что вы пожелаете.

И он действительно даст, подумал Кадик. На секунду он задался вопросом: почему же я не могу принять все это? Он ясно представил себе райский остров Флинна: пальмы, отдельные домики с электрическим освещением, индукционными плитами, с горячей и холодной водой — песок, свет, долгие, ленивые дни, которые можно проводить в беседах на пляже. И никаких забот, никаких тревог, если все пойдет так, как задумал Флинн, только длинные, медленные сумерки, где нечего бояться, но не на что и надеяться: забвение, летаргия, потом и Лета, приятное изгнание, золоченая клетка.

— И вам не придется волноваться о парнях, которые работают на меня, — продолжал Флинн. — Когда все будет построено и налажено, они могут делать все, что захотят, если не будут создавать проблем. Там будет много женщин, так что они смогут создавать семьи и заводить детей. Но не будет никакого алкоголя, и я собираюсь держать оружие взаперти. А корабль… Я поломаю его двигатель, как только мы приземлимся. Чтобы мы остались там навсегда.

Если бы не сам Флинн, подумал Кадик, то я уверен, что мог бы сделать это. Но Флинн собирается круглогодично стать достойным жалости. Это его личное наказание, его меньшее зло, которое выбрал он сам. Но вряд ли оно понравится ему. Даже если ничего не случится, будет не очень-то приятно смотреть, как Флинн страдает, день за днем, год за годом…

— Кажется, я все понял, — сказал он вслух. — Поверьте мне, мистер Флинн, я очень благодарен вам за это предложение, и мне очень хотелось бы принять его. Но… Наверное, я рискну остаться в Кварталах.

Флинн поглядел на него, затем пожал плечами.

— Не принимайте поспешных решений, — сказал он. — Как следует все обдумайте. Я не улечу еще несколько недель. И, Кадик, сделайте мне одолжение. Не рассказывайте об этом никому.

— Обещаю, — кивнул Кадик.

Флинн не поднялся с кресла, чтобы проводить его до двери.

В «АРМАГЕДДОНЕ» воняло, как и в любом старом корабле, который много времени провел в космосе. Он был изъеден ржавчиной, один из четырех пульсовых, двигателей Макмичила не совпадал с остальными по фазе. Гаечный Ключ сделал, что мог, ругаясь и надрывая жилы, но этого было недостаточно. Когда корабль вышел из прыжка в системе Торкас, в десяти днях пути от Новой Земли, он закачался и зазвенел, как медный гонг.

Страдающий от похмелья Де Грас выругался и ухватился за край штурманского столика. Аварийные звонки доносились снизу, напряжение опять сказалось на швах, и они начали пропускать воздух. Де Грас наплевал на сигналы тревоги и шум ног, бегущих мимо навигаторской, и стал разглядывать изображения, выводимые на его экраны.

Они вышли в нормальное пространство в системе Торкаса, примерно в двадцати миллиардах миль от светила типа G и градусов на десять выше эклиптики. Де Грас взял свои вычисления и загрузил их в старенький компьютер, который потрещал-потрещал, но все же выдал ленту с расчетами.

— Жду ответов со всех постов, — послышался в интеркоме холодный голос Рэка.

Проводим ремонтно-восстановительные работы по ликвидации утечек, — быстро ответила Мэй Вонг. — Нужно еще пять минут, Ларри.

— Машинное отделение, восстанавливаю напряжение. Две минуты, — прорычал голос Гаечного Ключа.

Де Грас нажал кнопку на своем пульте.

— Астрогатор, расчеты уже на ленте.

— Огневой контроль, включаем системы. Десять минут.

— Ультрарация, сигнал с орбитальной станции Торкаса, командор.

Рэк ничего не ответил. Ради любопытства Де Грас переключил собственную рацию на частоту Спаркса. На экране появилась приземистая, иссиня-черная тварь — амфибоид. Послышались нечеловеческие звуки, и из динамика полилась речь на Стандартном Галактическом, но с таким чудовищным акцентом, что Де Грас сумел разобрать лишь несколько слов. По-видимому, тварь просила, чтобы они идентифицировали себя. Потом голос умолк, экран на секунду вспыхнул красным, раздался звонок, и снова заговорил тот же голос.

— Кто там включил ультрарацию? — рявкнул голос Рэка.

Де Грас поспешно выключил связь. Аварийные звонки корабля смолкали один за другим. Когда умолкли все. Де Грас услышал скрип шпангоутов, когда старый корабль уравновешивал напряженность. Хронометр отщелкал минуту, затем вторую.

— Машинное отделение, зеленый.

— Принято.

Стрелка хронометра двигалась дальше. Делать Де Грасу было нечего, но нужно было сидеть на месте в состоянии полной готовности. На сто ярдов ниже него, на самом днище, Барнс с помощником стрелка потели в импровизированном бомбовом отсеке, готовя бомбы. У Де Граса мурашки бежали по коже, когда он думал о них, невидимых и неслышных, но все же оказывающих влияние. Он знал, что по всему кораблю команда находится на своих постах, прислушиваясь и ожидая. Они сами нанесли вред кораблю, переоборудовав древний отсек для борьбы с лесными пожарами в бомбовой, с самыми мощными бомбами.

Чтобы отвлечься от этих мыслей. Де Грас проверил показания приборов и включил аналогово-визуальный экран. У Крелла, светила Торкаса, было семь больших планет, четыре из них населенные. Торкас, главная планета, был теперь ближе всего, три остальные, колонии, находились дальше. Общая численность населения семьдесят восемь миллиардов, включая колонию людей на шестой планете, Триге, численностью примерно в двадцать тысяч человек. Де Грас взглянул на неподвижную красную точку, обозначавшую Триг, и тут же отвел взгляд. Возле красной точки Торкаса мигала белая, указывающая, что орбитальная станция все еще посылала к ним сигналы. Через секунду возникла вторая подмигивающая белая точка, не привязанная ни к какой планете, и одновременно датчики Де Граса отметили массу меньше планетарной, идущую прямо к ним по экстремальной траектории.

— Сообщение по ультрарации. Сигнал идет от галактического корабля в двух и трех десятых парсека от нас.

Рэк молчал.

— Ремонтно-восстановительные работы завершены. Утечки ликвидированы.

— Принято.

Де Грас взял ленту с расчетами и скормил ее своему компьютеру.

Галактический корабль летел к ним со скоростью ниже световой. Расчетное время прибытия показывало, что он слишком далеко, чтобы помешать им.

— Бомбовой отсек огневого контроля готов.

— Прекрасно, — решительно произнес Рэк, сонливость исчезла из его голоса, он стал ярким, нетерпеливым, почти что радостным. — Всему экипажу пристегнуть ремни. Начинаю обратный отсчет. Пять! Четыре! Три! Два! Один! Пошел!

Корабль покачнулся и на секунду ушел из-под ног Де Граса. На аналоговом экране красные точки, обозначавшие планеты, внезапно поплыли в глубь от наблюдателей, в то время как золотая звезда в центре стала медленно расширяться. Де Грас невольно схватился за подлокотники, напрягая все мускулы. Секунды бежали все быстрее, последняя красная точка проплыла мимо и исчезла. Золотая звезда продолжала расширяться, в то время как приборы показывали, что они летят прямо к ней на ужасной, невообразимой скорости: осталось десять миллиардов миль… семь миллиардов… пять…

— Бомба отделилась, — раздался в интеркоме голос Барнса.

— Принято! — ответил Рэк. — Изменить курс!

На экране Де Грас увидел синюю стрелку, обозначавшую «Армагеддон», возле которой появилась синяя точка. Это была бомба. Приборы показали, что она ужасно близко от корабля, всего в пяти метрах. Потом показания приборов резко измени-лисы синяя стрелка сменила направление и синяя точка начала отходить от нее. Золотая звезда, замерев на секунду, стала сжиматься, и красные точки снова возникли на экране и поплыли к ней. Синяя точка летела быстрее, чем они и уже мигала на самом пределе досягаемости.

— Астрогатор, отчет! — рявкнул Рэк.

Де Грас трясущимися пальцами вырвал ленту из компьютера.

— Курс на столкновение, капитан! — сказал он.

На экране система Торкаса сжалась и стала просто еще одной звездой на черном полотнище, усыпанном звездами. Де Грас попытался представить ее, как реальное солнце, окруженное планетами с разумными существами, которые живут и работают» а также летают с планеты на планету, но не смог. Он переключил экран с аналоговой на обычную оптику, но продолжал держать ультралуч на обреченном солнце Торкаса. Прошло две минуты, три, четыре, а затем точка, в которую уже превратилось светило Торкаса, засверкала белым.

— Хорошая работа, все молодцы, — сказал Рэк.

Корабль перешел в подпространство и стал удаляться от системы Торкаса, где уже нечего было делать. Де Грас достал бутылку и сидел с ней в штурманской рубке, глядя в стенку.

Открылась дверь и в ней появился Рэк.

— Что такой мрачный? — спросил он.

Де Грас поднял взгляд.

— Я в порядке, капитан.

— Ставишь себя на их место?

— Кого?

Рэк кивнул в сторону кормы, не потрудившись ответить.

Де Грас повернулся к штурманскому столику и, с застывшим взглядом, положил на него одну руку ладонью вниз и сжал пальцы, царапая ногтями гладкий металл.

— Черт побери! — глухо сказал он. — На одной из тех планет была человеческая колония, капитан. Не жуки. Люди!

— Ты думаешь, я этого не знаю? — спокойно сказал Рэк, окончательно вошел в рубку и закрыл дверь. — Мы предупреждали их, Том. У них был шанс выйти из Лиги Малых Народов, отречься от предателей и прилететь к нам.

Пальцы Де Граса нашарили пачку папиросной бумаги. Он взял листок, смял его и принялся скатывать в нить.

— Я знаю, — пробормотал он.

— Том, это и есть война, о которой мы говорили.

Рэк наклонился и ткнул кулаком переключая экран. На нем появилась диаграмма центрального сектора Галактики.

— Вот здесь Торкас, — он ударил пальцем по экрану. — А здесь Руд-ури, Джерзион, Альфахал, Шерго. Пять самых больших кораблестроительных центров. Мы не просто убиваем жуков. Том, остановить их — вот наша задача. Мы — люди, а люди всегда должны побеждать. И не забывай о чудовищных размерах того, с чем мы должны бороться. Нужно давить их, и изолировать — только тогда мы сможем их уничтожить, даже если на это потребуется столетие. — Он замолчал и выключил экран. — И не совершая ошибок. Это продлится… это должно продлиться очень долго. Но когда мы завершим свое дело, Галактика будет принадлежать только людям, Том.

— Я это знаю, — сказал Де Грас, поворачиваясь к нему. — Простите, капитан. Я просто…

— Я все понимаю, — сказал Рэк, положив руку ему на плечо. Затем он открыл дверь и ушел.

Позже, лежа в своей койке, Де Грас услышал бормотание голосов Рэка и Мэй Вонг, и на него нахлынула такая волна одиночества, что пришлось отвернуться и впиться зубами в подушку, чтобы удержаться от крика.

Через шесть дней после Торкаса они совершили посадку на планете, известной ее обитателям под названием Юриз, но команда «Армагеддона» знала ее как Отдых Зуба. Хуб был сельскохозяйственным миром, где разрешили построить фермы нескольким сотням человек. Лидером их был косматый, немытый гигант по имени Хуб Макаллистер, имевший три жены, таких же крупных и грязных, как он сам, а также бессчетную орду вопящих детей.

Вокруг поселка Хуба расстилались поля с земными растениями, но они были запущены и заросли «земляными каштанами и сорняками», как называл их Хуб. Бизнес Хуба процветал на торговле опиумом и марихуаной, а также местной «белой молнией». Он также устраивал для людей игры в покер, очко, петушиные бои и девочек. Занимался Хуб и перепродажей краденых товаров на соседний пересыльный пункт на Уль-Роуха. Он мог достать почти все, что угодно, установить что-то или избавиться от чего-либо. Разумеется, не бесплатно.

Хуб встретил их, растянувшись на веранде ветхого бара и магазинчика. Худые дети с дикими глазами столпились за ним, с любопытством глядя, как к дому идет Рэк со своей командой. На стене висела шкура с грязно-зеленым мехом какого-то местного хищника. Воздух был горячий и душный. Из окна верхнего этажа высунулась какая-то неряшливая женщина, похабными криками приветствуя Сильнейшего Удара и остальную банду.

— Командор, я чертовски рад снова увидеть вас!

Хуб протянул ему руку, которую Рэк, казалось, и не заметил. Упершись руками в бедра, командор смотрел на скопление полузаброшенных строений на пыльной улице, и ряды хилых растений за ними.

— Тут ничего не изменилось! — взревел Хуб, задыхаясь от смеха. — И вы тоже, командор — все такой же старомодный! Очевидно, Бог любит вас. Проходите, проходите же!

Он пошел впереди в тусклый бар, примыкающий к магазинчику. Де Грас и остальная команда расположились у стойки бара, где небритый бармен Хуба, не дожидаясь заказов, принялся им наливать. Хуб и капитан расположились за столиком.

— Только запомните, космические обезьяны, — сказал Сильнейший Удар экипажу. — Два стопки или кварта пива — не больше. Мы улетаем не позже, чем в восемнадцать часов, и любой сукин сын, который напьется вдрызг, останется здесь. — Он взял стоящую перед ним стопку и опрокинул ее содержимое в горло, словно в кувшин.

Глядя на свою порцию, Де Грас слышал грохочущий голос Хуба за спиной, перемежаемый четкими, холодными фразами капитана. Они обменивались новостями и слухами, а также мнениями об общих знакомых — начало тщательно продуманного ритуала деловых переговоров с Хубом. Де Грас повернулся к стойке боком и стал лучше слышать. На столике стояла бутылка особого дымчатого ликера Рэка. Хуб пил пиво из огромной глиняной кружки.

— … несколько опалов с Дрона, — говорил Рэк. — Не знаю, заинтересует ли это вас.

— Торговля драгоценными камнями идет теперь плохо, прогрохотал Хуб. — Их приходится везти через половину проклятой Галактики — транспортировка обходится дороже, чем они стоят. Тем не менее, я взял бы их на пробу, если это все, что у вас есть. Хотя заплачу не очень.

— В любом случае, только бартером, — ответил Рэк. — Меня не интересует галакгическая валюта.

— Да, я уже слышал. — Хуб вытер нос толстым, похожим на колбасу пальцем, глядя на собеседника маленькими проницательными глазками. — Что-то о том, что вы берете всех желающих на вашу Новую Землю. Вы что, командор, оборудовали в трюме дополнительные жилые каюты?

— Хотите улететь? — спросил Рэк. праздно покачивая стакан с ликером. — Я мог бы примерно через месяц прислать за вами транспорт.

— Я подумаю, — ответил Хуб. — Ну, а тем временем, черт побери, человек должен как-то жить! У меня есть несколько поврежденных сердечников галактического топлива, которые я мог бы уступить по дешевке…

В баре Сильнейший Удар обхватил за талию толстую женщину в красном платье с громадным вырезом, и приветствовал ее громким криком:

— Роуз, старая шлюха!

Два-три человека уже отбыли в комнаты наверху.

Через несколько минут Хуб принялся обсуждать тему запчастей к корабельным механизмам, а Рэк изящно намекнул, что они всегда пригодятся. Еще через десять минут они обнаружили, что Хубу нужен Гаечный Ключ, чтобы починить пульсионный двигатель, а также сошлись в цене на опалы, которые Рэк высыпал на стол из мешочка, что носил на шее.

Три часа спустя, когда «Армагеддон» уже выходил из атмосферы, на экранах появилась какая-то точка. Это был один из редких кораблей Галактической Полиции, идущий на посадочную орбиту.

— Сигнал по ультрарации с галактического корабля, капитан, — сообщил Спаркс. — Они требуют, чтобы мы заглушили двигатели и вышли на орбиту.

На мгновение воцарилась тишина.

Де Грас нажал кнопку на своем пульте и мрачно сказал:

— Капитан, это все Хуб. Он продал нас!

— Он бы не посмел, — прорычал голос Сильнейшего Удара. — Я бы тогда изрубил его на кусочки, и это хорошо известно ему.

Игнорируя его, Рэк решительно спросил:

— Астрогатор, какая у них скорость?

Де Грас глянул на приборы и тут же ответил:

Немного больше трех «ж», капитан, но больше ускорение не растет Наверное, их быстроходные корабли уже выдали все. что могут выдержать экипажи.

— Какие это жуки, Спаркс? — спросил Рэк.

— Ниммоки, капитан… те твари, что похожи на обезьян имбирного цвета. Но я слышал, они могут выдерживать ускорение до пятидесяти «ж».

В интеркоме снова стало тихо. Зернышко на экране быстро росло.

— Гаечный Ключ! Мы можем войти в подпространство вблизи планеты?

— Да. но при этом из нас вылезут все кишки, капитан.

— Слушай, Ключ! — проревел голос Сильнейшего Удара. — Ты говорил что-нибудь в баре Хуба о наших пушках?

— Я нет! Может, это ты проболтался той бабе, с которой ушел?

— Довольно! — рявкнул Рэк.

— Протараним их! — снова раздался голос Сильнейшего Удара.

— Это всего лишь один кораблик. Протараним их! Разнесем в щепки!

— Отрицательно, — сказал Рэк. затем сделал паузу. — Отоприте шлюз и допустите их на борз.

Недоверчивая тишина в интеркоме была красноречивее любых слов. Даже Сильнейший Удар не издал ни звука. Рост зернышка стал замедляться, корабль тормозил, приноравливаясь к курсу и скорости «Армагеддона». Теперь он был уже в пределах прямой видимости — обтекаемое, напоминающее пулю судно раза в два меньше земного крейсера.

Галактический пилот подводил его все ближе, показывая превосходную сноровку, пока люки обоих кораблей не совпали. Лязг прокатился по всему кораблю, когда магнитная прокладка переходника ударила по корпусу.

«Армагеддон» был взят без единого выстрела.

Рэк вместе с Сильнейшим Ударом прошел в арсенал и вернулся оттуда с пустыми руками. Когда они подошли к сходному трапу. Сильнейший Удар лишь хмуро покачал головой в ответ на вопросительные взгляды команды.

Через некоторое время давление в обоих шлюзах было выравнено, и открылся люк «Армагеддона». Команда с враждебным молчанием смотрела, как входят три приземистых существа. Они были в скафандрах со шлемами, но через лицевые пластины были видны похожие на обезьяньи головы, покрытые плотным мехом расцветки пекинеса.

Одна из фигур в скафандрах огляделась и коротко сказала на Галактическом:

— Капитан хотеть знать, кто тут главный?

Рэк безразлично кивнул. Спаркс кивнул на него ниммоку, который снова заговорил:

— Он хотеть знать, являться ли вы человеческим кораблем, которое замечено в системе Торкаса перед катастрофой с их солнцем?

Кто-то из экипажа нервно хихикнул.

— Скажите ему нет, — ответил Рэк, пристально глядя куда-то вдаль, мимо троих чужаков.

Спаркс и ниммок обменялись несколькими фразами.

— Он хочет взглянуть на наши регистрационные галактические документы, капитан, — сказал затем Спаркс, а затем хочет, чтобы мы отправились с ним на Галактические Верфи на Шерго.

Гаечный Ключ, стоявший рядом с Де Грасом, тихонько присвистнул.

— Это означает, что они конфискуют корабль, — сказал он.

— Скажите ему, что мы будем сотрудничать, — сказал Рэк, — но сначала мы должны вернуться на Отдых Хуба. Там есть свидетели, которые докажут нашу непричастность.

Спаркс и ниммок довольно долго перебрасывались непонятными фразами.

— Он говорит, — сказал, наконец. Спаркс, — что хотел бы позволить это в качестве любезности, но не практично совершать посадку сразу на обоих кораблях.

— Скажите, чтобы нас освободили, и мы встретим его после посадки.

В команде возникло какое-то движение.

— Он говорит, ему очень жаль, — передал Спаркс, — но люди иногда говорят неправду. Он говорит, что нужно взять заложника на его корабль. Тогда он выполнит вашу просьбу.

Настала тишина. Все члены экипажа стали глядеть друг на друга. Им не нужно было говорить, что это значит: корабль улетит, но заложник будет потерян.

— Я сам пойду, — сказал Рэк, надевая перчатки.

Раздались протестующие голоса.

— Тихо! — резко сказал Рэк. — Это приказ! Сильнейший Удар, ты знаешь, что делать.

Он шагнул к ниммоку и остановился в ожидании.

Ниммок снова переговорил со Спарксом на Галактическом.

— Капитан, он говорит, что вы не сможете дышать их атмосферой. Все время, проведенное на борту его корабля, вы должны быть в скафандре.

— Отлично. Удар, принеси мне скафандр.

Мэй Вонг, с бегущими по щекам слезами, подошла к Рэку и сказала:

— Капитан, ради Бога, пошлите меня! Что будет, если что-нибудь…

— Обещаю тебе, я вернусь, — сказал ей Рэк. — Понимаешь? Я даю тебе слово, что вернусь.

Он шагнул в приготовленный Сильнейшим Ударом скафандр и застегнул его. Скафандр выглядел больше обычного с каким-то нештатным устройством, пристегнутым к его поясу. Сильнейший Удар помог Рэку со шлемом, проверил кислородные баллоны, рацию и прочее оборудование. Ошеломленная команда смотрела, как Рэк поднял руку, давая знак, что готов. Три ниммока провели его в воздушный шлюз. Люк за ними закрылся.

— По местам! — рявкнул Сильнейший Удар, бросаясь к рубке управления. Экипаж разбежался.

Через несколько минут после этого снова раздался лязг, когда был отсоединен переходник. Де Грас увидел на экране, как корабль, похожий на пулю, медленно отплыл от них.

— Дай мне расчеты на посадку; — раздался в интеркоме хриплый голос Удара.

Де Грас стал нажимать клавиши вычисли геля. Он представить себе не мог, какой план был у Рэка или как «Армагеддон» сумеет убежать после посадки на Отдыхе Хуба, но выдал Сильнейшему Удару ленту с расчетами, которые тот запросил. Через мгновение ожили дюзы корабля. Далекий шарик Юриза начал проваливаться вниз, затем остановился и стал равнодушно расти, вращаясь, казалось, в противоположном направлении. Галактический корабль на экране шел параллельно их курсу.

Внезапно в интеркоме раздался крик. Одновременно Де Грас увидел струю пара, бьющую из корпуса галактического корабля. Было похоже, что она выходит где-то из области воздушного шлюза.

— Ему удалось это! — проревел счастливый голос Сильнейшего Удара. — Христос милостив к нам или что?

— Что-то я ничего не понимаю, Удар, — пробормотал сбитый с толку и полуоглушенный Де Грас. — Что случилось? Что он сделал?

— Ты просто чурбан! Он взял с собой фугасную бомбу с взрывателем, реагирующим на тепло, и оставил ее в воздушном шлюзе. Как только они вылезли из скафандров — бамм! — и выбило оба люка.

Они медленно подлетели к галактическому кораблю. Склонившийся над экраном Де Грас увидел, как в люке появилась крошечная фигурка. Это был Рэк. Космонавт в скафандре открыл люк «Армагеддона», бросил ему тросик и благополучно втянул в корабль, пока тот еще не вошел в атмосферу Юриза.

А галактический корабль пронзил атмосферу и, упав, разлетелся на куски прямо посреди единственной улицы Отдыха Хуба.

В КВАРТАЛАХ было странное ощущение, что все вокруг застыло. Торговля почти замерла. Очень немного ниори и еще меньше представителей других галактических рас появлялись на узких улочках, и Кадик уже больше недели ничего не мог' продать.

Людей тоже не было видно. Почти двести жителей гетто улетели в одну ночь, когда разошелся слух, что прилетел транспорт с Новой Земли. Виллануэва улетел вместе со всей семьей, а также и Мартин Пас. Флинн отбыл еще раньше со всеми своими людьми. Берджессы с ними не отправились…

Сегодня, две недели спустя, Кадику прибыл груз еженедельным челноком с Рид-тура, и он отправился на космодром, чтобы проследить, как груз проходит таможню. Он вышел вскоре после заката. Широкие, кривые улицы города блестели под синим ярким светом луны Худ-Шеры, только что взошедшей на востоке. Кадик вышел из Кварталов и направился на север, мимо офиса и фабрики-ульев городского центра Лур, потом по транспортному центру Нью и позволил себя засовать в синюю, адскую транспортную трубу вместе с толпой ниори. направляющейся на работу.

Труба выплюнула его в Центральном Орэе, огромной площади на возвышении, вокруг которого группировались торговые улья города. Кадик провел минут двадцать, совершая покупки, заблудился, спросил о направлении у Руководителя Любезности, и, наконец, нашел нужный улей, где купил кое-какие шелка олэди.

От Орэя он пошел на север, мимо ульев законодательных властей ниори, привлекая любопытные взгляды пешеходов. Кадик уже начал жалеть об этом своем походе, как всегда, когда покидал Кварталы. Видя себя глазами ниори, он не мог не чувствовать сожаление и даже раскаяние за свою гротескную, отвратительно волосатую внешность. На подстанции возле ульев снов он сел на аэрокар, дорогой, но ему было просто необходимо побыть в одиночестве. До космопорта он добрался вовремя, забрал свои пакеты и взял еще один аэрокар, который отвез его в Кварталы.

В самом начале Кванг-Чоу-Авеню он встретился с выходящим из своего офиса Орана Зидха.

— Приветствую вас, мистер Кадик, — формалистично сказал ниори. — Я только что видел священника, отца Эксаркоса. Он ищет вас.

— Приветствую и вас, — ответил Кадик. — Вы знаете, где он сейчас?

— Полагаю, он у себя дома. Удовлетворения вам, мистер Кадик.

— И вам удовлетворения, — сдавленно произнес Кадик и пошел дальше.

Специальный Уполномоченный чужаков использовал форму обращения, которая в его языке обычно употреблялась при разговоре с незнакомцами. Это было самое тяжкое оскорбление, которое только возможно для ниори. Даже этот народ, с тоской подумал Кадик, способен научиться признавать существование зла. Для этого им потребовалось двадцать лет, но теперь они научатся.

Он вспомнил трех обезьянок, которые стояли на каминной доске в доме отца: «Не вижу зла», «Не слышу зла», «Не говорю о зле». Ниори походили на них. Для святого окружающее свято. Пусть вор ловит вора. Но даже терпение святых, подумал Кадик, может иссякнуть. И глухонемых можно научить говорить.

Подавленный, он прошел по Бразилии к дому, где жил Экс-аркос. Набрав комбинацию, отпирающую уличную дверь, Кадик прошел через дворик и постучал. Священник отозвался на стук.

— Вы искали меня, Астереос?

Низенький человек улыбнулся. затем, увидев выражение лица Кадика, принял заинтересованный вид.

— Да, друг мой, — сказал он, — но это мелочи. Ничего серьезного не произошло. Мне очень жаль, что вы взволновались. — Он указал на шахматную доску перед окном, стоящую на столике между двумя удобными креслами. — Я только подумал, что, возможно, вы не отказались бы поиграть.

— Не откажусь, — ответил Кадик и улыбнулся. — В последнее время, всякий раз, когда я кого-нибудь встречаю, мне все кажется, что он собирается рассказать мне дурные новости.

Они сели, Эксаркос протянул две пешки, зажатые в кулаках. Кадику досталась черная.

— Как и все мы, — сказал священник. — Сеу ужасно волнуется. Я никогда еще не видел его таким. Мне кажется, он что-то знает, о чем пока не говорит.

— Скоро мы все узнаем. — промолвил Кадик и сделал ход в ответ на гамбит Эксаркоса.

Через пять ходов он потерял пешку, а через семь священник вытеснил его с середины доски.

— Вы сейчас где-то не здесь, — сказал Эксаркос.

— Да, вы правы, Астереос. Если не возражаете, давайте отложим игру до следующего раза.

Священник встал и принес два бокала и бутылку белого вина.

— Давайте тогда побеседуем, — сказал он, наполняя бокалы, затем подержал бутылку на весу. — Это вино с виноградников Агриниона, где я провел детство.

— Вы вернетесь туда, Астереос, если нам придется убраться отсюда?

Священник с улыбкой пожал плечами.

— Я пойду, куда меня пошлют, — сказал он. — Это не имеет значения. Я городской житель, Ласло, как и вы. Все дикие места кажутся мне одинаковыми.

Они поглядели друг на друга. Священник протяжно вздохнул.

— Ладно, — сказал он, — давайте выскажем, что у нас на уме. Как вы думаете, сколько вреда сумеют нанести активисты, прежде чем их остановят?

— Простите, но я этого не знаю, — медленно проговорил Кадик. — У них не могут быть большие силы — лишь несколько суденышек, остатки земного флота, вероятно, переоснащенные, чтобы летать на галактическом топливе. Может быть, они похитили несколько галактических кораблей, но те, наверняка, были не вооружены. Не знаю, сколько у них вообще может быть боеприпасов. Вероятно, не очень много. Может быть, им известно, где использовать их. чтобы причинить побольше вреда — например, чтобы прервать коммуникации или разрушить промышленные центры, от которых зависит много планет. Но Галактика слишком велика. Так что любые их усилия будут просто смехотворно малы. А против любого флота они не продержатся и недели.

— А вы не думаете, что они могли создать какое-нибудь новое оружие?

— У них было всего двадцать лет, — мрачно ответил Кадик. — И единственное оружие — если это вообще можно назвать оружием, — только то, чем владеет Галактика. Я больше боюсь, что они за это время могли понаклепать земного оружия, например, конверсионных бомб.

— Ну, ладно, — священник поднял руки, — возможно, ничего и не случится. Во всяком случае, нам остается лишь сидеть и ждать. — Он улыбнулся. — А знаете что, у меня иногда появляется еретическая мысль, что если бы другие расы были так ясе воинственны, как мы, все было бы в порядке. Они бы завоевали космос задолго до нас. И к тому времени, как мы вышли на сцену, все самые жестокие войны между планетами были бы в далеком прошлом. Несомненно, они достигли бы какого-нибудь равновесия, пусть даже вооруженного перемирия. И теперь бы они жалостливо глядели на нас и говорили: «Следите за своими манерами, маленькие земляне, если не хотите, чтобы вам поджарили штанишки».

Кадик улыбнулся и покачал головой.

— Вы можете представить себе Европу двадцатого века, увеличенную до размеров Галактики?

— О-о… — протянул священник, делая широкий жест. — Конечно, это было бы очень ужасно. Можно было бы ежедневно слышать о том, как какая-то планета была взорвана в результате ссоры соседей. Но для нас это было бы не хуже, это был бы мир, к которому мы уже привыкли заранее. И прежде всего, нам бы не приходилось испытывать чувство вины. — Глаза его сощурились, словно от удовольствия. — Но. — продолжал он, — это еретические мысли. Из-за них мне приходится накладывать на себя эпитимии.

Кадик рассмеялся.

— Вот и прекрасно, — сказал Эксаркос. — Вы перестали быть мрачным. Знаете, когда вы мрачны, то любая беседа ни к чему не ведет, и. зная это, вы делаетесь еще мрачнее. Когда же вы смеетесь, то понимаете, что в тщетности споров кроется причина, почему вообще можно спорить. Если бы было иначе, мы не получали бы никакого удовольствия от них.

Кадик снова рассмеялся, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Ладно, Санта Клаус, — сказал он, — я больше не буду своим карканьем призывать бедствия. Но позвольте мне спросить, как вы можете вести легкие разговоры на такую смертельно опасную тему, как Рэк?

— Рэк, — быстро сказал Эксаркос, — просто любитель. А любители, друг мой, были проклятием нашего рода с самого начала времен. Я не имею в виду учеников, которые еще не научились своему ремеслу. К сожалению, есть люди, которые являются любителями по самой своей природе, и никогда не становятся профессионалами, даже если у них есть семьдесят лет опыта. Я приведу в пример вас, — он направил указательный палец на Кадика, — как писателя. Вы начинаете маленьким мальчиком. Вы читаете книги какого-то автора. Вы восхищены ими, вы поражены, вы твердите себе — это то, чем я буду заниматься всю жизнь. И вы сами начинаете писать. Получается плохо, но этого вы не замечаете. Вы продолжаете писать, вы немножко учитесь, но все равно выходит плохо. Вас одолевают сомнения, но вы все равно продолжаете писать. И наступает поворотный момент. Внезапно до вас доходит, что изучили вы уже достаточно, чтобы видеть суть вещей, которые так очаровывали вас в чужих книгах. И с этим знанием вы пишите снова, и теперь это уже, хотя и не гениально, но не совсем безнадежно. Но одновременно меняется ваше отношение. Вы становитесь циником. Вы сознательно работаете на эффекты. Вы занимаетесь самокритикой. И когда вы перечитываете книги, которые вдохновили вас в детстве, то думаете: «Ну что ж, в конце концов, тогда я еще был слишком молод!». И это означает, друг мой, что вы стали профессионалом. Так было с вами, но есть и другие, с которыми это никогда не произойдет. Есть авторы, которые никогда не оправятся от страха, охватившего их, когда они создали своих первых идолов. Есть революционеры, которые никогда не перестанут испытывать чистое, лишенное самокритики чувство своего первого преобразования в Творца. Есть жрецы, которые никогда не выйдут за рамки своей Веры. Все это плохие писатели, плохие революционеры и плохие жрецы. Я действительно полагаю, что девять десятых мирового зла совершается именно ими, любителями, и лишь редко — профессионалами. Любители-политики, любители-генералы, любители-психологи, любители-экономисты… можете ли вы представить себе, какой они создают хаос?

— Браво, — сказал Кадик.

— Вам понравилось? — спросил священник, наливая еще вина. — Я ждал кого-то, кто пришел бы и сказал мне, что Рэк опасен, потому что он кадровый военный. Но нет, таких не появилось. Вот поэтому я и изложил вам свою теорию о Любителях.

КЛАДБИЩЕ КВАРТАЛОВ занимало почти акр земли, окруженный деревьями, в предместьях Города. Там у мертвых было достаточно места, чуть ли не больше, чем когда они были еще живы. Ниори выделили этот участок, хотя он уродовал таким образом план Города, и привезли надгробные плиты из синтетического камня, по которому легко было резать и который позже твердел настолько, что не поддавался уже ни инструментам, ни действию непогоды. За кладбищем плохо ухаживали, но у каменных плит, розовых или цвета прозрачного жемчуга, была определенная красота. Для ниори сама идея кладбища заключалась лишь в этой красоте. Они не могли понять болезненное стремление человечества к собственной падали.

Кадик пошел на похороны Берджесса, которыми заправлял притворно-сердечный протестантский пастор Келлин, и по пути рассматривал изображения на надгробных камнях, аккуратно поделенных на православных, протестантов, буддистов, даосов и неверующих. Именно такие символы изображались на них. Сам же Кадик представлял себе только один подходящий к месту символ: большой земной шар в бесконечности космоса, крошечная искорка, на которой когда-то жил творческий разум, ставший теперь лишь бледными надгробиями за темным занавесом смерти.

Он ничего не чувствовал, стоя у могилы Берджесса и глядя, как падают в нее комки дерна. Что можно сказать о человеке, когда он уже мертв? Слова пастора были фальшивы, как бывают фальшивы все такие слова. Они были неуместны — ведь человек уже мертв. От него ничего не осталось, кроме распадающихся молекул тела и обрывочных, искаженных воспоминаний в умах людей, которые окружали его. Он был просто именем, начертанным на воде.

Это был уже не Берджесс, думал Кадик, как и имена, вырезанные на этих кладбищенских плитах не являются реальными мужчинами и женщинами. Кладбище — просто символ, символ зияющей пустоты.

Когда Кадик глядел на звезды, они искрились холодным блеском смерти, и он чувствовал ледяную неподвижность пустоты между ними.

Человек всегда обращает лицо к некоей смутно ощущаемой цели, было ли это изображение солнца, напоминающее о теплых деньках детства и юности, или яркое, твердое, как сталь, звучное имя, символизировавшее в его далеком детстве мужественность — социалистические Мировое Государство, Закон о причине и следствии. Царство Божие, — или громадное небытие, чистая трансцендентальность, которая ломает человека и вовлекает его в темноту, когда он стареет.

Кадик подумал обо всех словах, о миллиардах слов, которые казались такими важными, когда их произносили. Можно было жить словами, жить в ослеплении, что ничего не существует, помимо слов, ткать неустанно из них яркие, сложные структуры, которые потом всегда разрушались и заменялись другими. И лишь в конце, когда вы приближаетесь к темной завесе, их гипнотический гул затихает у вас в ушах, а дальше — тишина!

Величественность этой тишины лишает вас дара речи, вы видите Вселенную, как никогда прежде, и чувствуете все то, чего раньше не замечали.

И еще одним был поглощен Кадик: он часто думал о Земле, представлял, как тьма наползает на земной шар, как черные континенты расплываются в сером океане, и лишь несколько точек городов светятся в вечной ночи. Или, если он думал о городах, то представлял их потонувшими в темноте: башни и арки растворяются в ночи, слабый лунный свет лишь делает тени твердыми, как камень, а камни иллюзорными, словно туман.

Земля также стала символом смерти.

После того, как Берджесс отравился, больше не было ни самоубийств, ни бунтов. Кадику казалось, словно Кварталы стоят, залитые жидкостью более тяжелой, чем воздух. Движения все стали замедленными, звуки приглушенными и не отдавались эхом. Люди разговаривали с ним, и он отвечал, но машинально, словно их на самом деле и не было.

Даже новости о поражении Рэка заставили его очнуться лишь на мгновение, и Кадик по лицу Сеу понял, что китаец не удовлетворен этой новостью, даже когда передавал ее. Галактический флот, значительно расширившийся, встретил силы активистов с новым оружием, — которое все же не убивало, но все равно было позорным для граждан Галактики. Это оружие замораживало часть функций мозга, делая жертву неспособной к последовательному мышлению: она не могла сложить два и два, зажечь сигарету или пустить торпеду. После этого было захвачено одиннадцать кораблей Новой Земли, и считалось, что это все боевые корабли активистов, так как с тех пор больше не было никаких нападений.

Кадик не думал, что может произойти что-то еще, что пробудит его от апатии. Но он забыл про одну возможность. Сеу приехал к нему в «Чон Юинь», где место отца занимал теперь старший сын Юиня Фу, и сказал:

— Рэк не захвачен. Он здесь.

Кадик сидел с чашкой, замершей на полпути от стола к губам, и долгую-долгую секунду смотрел, как яростно дрожит его рука. Затем он поставил чашку⁷.

— Где? — спросил он.

— В «Малой Медведице». Туда уже направилось полгорода. Вы хотите пойти?

Кадик медленно поднялся.

— Да, — сказал он. — Я полагаю, да.

Он чувствовал, как напрягается все его тело, как это напряжение растекается по спине, плечам и рукам.

Когда они добрались до угла Церковнословенской и Вашингтона, то увидели рассеянные группки людей, спешащих перед ними. У дверей «Малой Медведицы» собралась густая толпа, и они испытали затруднение, пытаясь пройти. Люди охотно расступались перед Сеу, вот только расступаться почти не было места.

Внутри было еще хуже. Лестница была забита, и подняться по ней не представлялось никакой возможности.

— Есть еще задняя лестница, — пропыхтел Сеу и принялся пробиваться к служебным помещениям, таща за собой Кадика, пока они не увидели бармена.

Давка была здесь не такой большой, и они смогли добраться до него.

— Вы можете провести нас в обход? — спросил Сеу.

Русский кивнул, нахмурился и приложил палец к губам. Следуя за ним, они прошли через двери на шарнирах в темную кухню и к узкому запасному выходу. Бармен отпер дверь наверхуи помог им открыть ее, несмотря на давление прижатых к ней с той стороны людей.

Длинный зал был полон табачным дымом, запахом пота и спертого воздуха. Потные лица собравшихся блестели в ярком желтом свете ламп под потолком. Единственным свободным квадратом был стол у стены справа от Кадика, на котором стоял Рэк.

Кадик ясно видел его через головы стоящих впереди. Рэк стоял, расставив ноги для упора и раскинув руки. Кожаная куртка была, как всегда, накинута на плечи, словно плащ.

Он был один. С ним не было ни Сильнейшего Удара, ни Гаечного Ключа, ни Тома Де Граса.

Рэк говорил негромким, отчетливым голосом. Обрывок предложения был Кадику непонятен, затем он услышал:

— После этого мы получили его. Они сами отдали его нам. — Рэк сжал кулаки, но они тут же разжались. — Они перехватили нас через три минуты после того, как мы вышли из подпространства на орбите у Новой Земли. Двенадцать боевых кораблей, весь флот. Мы выстроились в линию после того, как затормозили, и скорость стала ниже световой. «Фермопилы», «Тур», «Ватерлоо», «Замок Тьер», «Дюнкерк», «Ленинград». «Акр», «Вэлли Фордж», «Хиросима», «Сан-Франциско» и, разумеется, флагман «Армагеддон». Мы не знали, что они ждут нас там — они были за пределами наших датчиков. Мы были для них легкой добычей. Мы узнали об их присутствии, когда связь с передовым кораблем, «Фермопилами», прервалась вдруг на середине фразы. Через пять секунд то же самое произошло со связью со следующим кораблем. Нам потребовалось бы две минуты, чтобы набрать скорость и уйти в подпространство, но мы знали, что не успеем. Они захватывали корабль за кораблем каждые шесть-восемь секунд. Люди ждали от меня приказаний, но мне нечего было им приказать. Внезапно Де Грас обернулся и поглядел на Сильнейшего Удара и Гаечного Ключа. Те кивнули и подскочили ко мне. Я не знаю, что было дальше. Может, я ударился головой о палубу при падении, а может, меня поразило это дьявольское оружие… — Он снова стиснул и разжал кулаки. — Когда я пришел в себя, то лежал в кресле индивидуальной спасательной шлюпки, летевшей с ускорением в десять «ж». Возможно, меня сунули в нее и пульнули в пространство перед тем, как «Армагеддон» накрыло. Я сориентировался, взялся за управление и вернулся. Я успел увидеть свой флот, который конвоировали галакты, буксируя корабли в направлении Альтаира. Они еще не вошли в подпространство. Я прокрался к ним — там было больше сотни таких же маленьких шлюпок и разведчиков, и пролетел в тог же люк, из которого была пущена моя шлюпка, потом вышел и направился в рубку управления. Команда все еще была там, они все были живы. Но это были уже не люди. Они лежали на палубе, не реагируя ни на что. Рты у них были открыты, они пускали слюни. — Рэк словно с трудом повертел головой, глядя по сторонам. — Полные идиоты, — сказал он. — Они не могли сами есть, встать или сесть. Но они спасли меня. Я сел за управление, но не торопился убегать. А вот когда они начали входить в подпространство, я просто выбрал другой курс. Я был уже на семьдесят световых лет от них, прежде чем они поняли, что происходит. У меня был корабль, неповрежденный корабль, но не было команды. Я мог управлять кораблем вручную, но не мог одновременно вести бой. Я прилетел сюда, оставил «Армагеддон» на низкой орбите и спустился на шлюпке. Я хочу вернуться и узнать, как эти пожиратели слизи сотворили с нами такое, и отплатить им той же монетой. Мне нужно двадцать человек.

Наступила тишина.

— Вы будете сражаться за род человеческий? — спросил Рэк, понизив голос.

— А что вы сделали с остальной командой? — прокричал чей-то голос.

— Я устроил им воинские похороны в космосе, — ответил Рэк.

Тишина прервалась, по толпе понесся тихий ропот.

— Я с удовольствием отдал бы жизнь за этих людей, — резко сказал Рэк, — как они сделали это для меня. Но они были уже мертвы. Может, и существует способ восстановить разум человека после того, как с йим сотворили такое, но лишь паразиты знают его. Меня бы тоже похоронили в космосе, как я похоронил их.

— Вы что же. Бог, а. Рэк? — раздался тихий голос.

— Я не Бог, — быстро ответил Рэк. — А вот вы — человек?

Снова раздался ропот, быстро затихший, когда в дальнем конце зала возникло движение: кто-то пробирался к Рэку. И в тишине еще один тонкий голос сказал:

— Мой Деметриос… Мой Александер…

Это был Мулиос, выкрикивающий имена двоих своих погибших сыновей.

К краю стола, на котором стоял Рэк, протиснулся живописец Векшин, побагровевший, с упавшим на лоб локоном темных волос.

— Да, я человек! — прокричал он. — А вот как называть вас — убийца? Вы прилетаете сюда, по уши измазанный кровью, словно ласка из курятника, и мы что, должны пожалеть вас, потому что вам больше не позволяют безнаказанно убивать? Ну, как же! Рэк превыше Бога!..

Рэк не шевельнулся.

— Я убивал ваших врагов, — спокойно сказал он, — пока вы сидели по домам и пили чай.

— Врагов? — взревел Векшин. — Это вы враг, Рэк!

Он схватился за край стола и с усилием поднялся на него.

Рэк не шевельнулся. Он подождал, пока русский залезет на стол, затем шагнул вперед так плавно, что это могло показаться случайным движением. Мелькнули два кулака. Один поразил Векшина в живот, другой — в челюсть. Упали пятеро стоявших перед столом, когда на них рухнуло тело художника.

Рэк шагнул назад.

— У меня очень маленький запас терпения, — сказал он, — но если здесь кто-то еще недоволен, путь идет сюда.

Двое мужчин двинулись к столу, собираясь взобраться на него. Рэк положил руку на пояс, где висел пистолет, и они остановились.

Рэк глядел на толпу. Внезапно он показался утомленным, и Кадик подумал, что, должно быть, он уже долго обходился без сна.

— Даю вам последнюю возможность, — сказал Рэк. — Я не пытаюсь вас обмануть. Я не обещаю вам ничего: ни славы, ни жизни, ни даже того, что ваша жизнь будет потрачена не зря. Но если здесь есть человек, который пойдет служить на «Армагеддон», в последний бой за человечество — пусть поднимет руку!

Долгую секунду стояла тишина. Рэк резко повернулся и сказал людям, стоявшим впереди Кадика:

— Назад!

Тишина держалась еще мгновение, пока люди у стола пытались расступиться, затем шум хлынул лавиной. Когда Рэк спрыгнул со стола, толпа двинулась на него, уже не как аудитория, а как неуправляемая толпа. Кадик почувствовал, как ему давят в спину, мелькнуло лицо Рэка. затем раздался оглушительный выстрел.

Больше выстрелов не последовало. Кадик был стиснут в самом центре бурлящей массы. На расстоянии в несколько футов он увидел Сеу. Рот мэра был открыт, он что-то кричал, но его слова заглушал рев толпы.

Внезапно опять появился Рэк, идя прямо на Кадика и расшвыривая людей. Низ его лица был залит кровью, куртка и фуражка исчезли, рубашка порвана.

Кадик почувствовал, как ему стискивают горло, освободил одну руку и ударил Рэка в лицо.

Мельком он увидел бледные глаза Рэка, уставившиеся на него со странным выражением: глаза Цезаря или Христа, грустные, укоризненные. Затем толпа снова наперла, дверь на заднюю лестницу распахнулась, и Рэк исчез.

Кадика с полдесятком других человек выдавило из двери. Он увидел, как Рэк прыгает по ступенькам, кулаками пробивая себе дорогу.

Глубоко вздохнув и даже не удивляясь тому, что собирается сделать, Кадик схватился руками за перила и перепрыгнул через них. За секунду дикого, ошеломляющего полета он увидел перемещающееся под ним тело Рэка, затем почувствовал удар.

Ошеломленный и оцепеневший, Кадик смотрел, как Вселенная качается перед ним, словно гигантский маятник. Появлялись и исчезали чьи-то лица, неразборчиво звучали слабые голоса, потом кто-то отодвинул его.

Какое-то время спустя в голове прояснилось, и наступила тишина. Он лежал у подножия лестницы, левая рука на нижней ступеньке. Рэка не было. Не было вообще никого.

Кадик осторожно шевельнулся и был награжден целым букетом самых разнообразных болей. Но, очевидно, кости сломаны не были. Он чувствовал себя слабым, каким-то пустым и боялся, что его может вырвать. Он медленно приподнялся и сел на ступеньке, затем опустил голову на трясущиеся колени.

Услышав шаркающие по бетонному полу шаги. Кадик поднял голову. Это был Сеу.

Китаец с тревогой смотрел на него.

— Вы в порядке?

— Да. Мне так кажется. Бывало и лучше.

— Хотите встать? Вы спрыгнули или упали?

Кадик наклонился, пробуя, хватит ли силы бедер, чтобы подняться, и Сеу подставил плечо, чтобы помочь.

— Я спрыгнул, — сказал Кадик. — Что было потом?

— Толпа тащила меня за собой, и я не мог остановиться, чтобы узнать, как вы. Они вынесли Рэка на улицу. Может, он был без сознания, а, может, и мертв.

— И?..

— Они разорвали его на куски, — сказал Сеу. — Я видел много плохого за двадцать лет жизни здесь, но с этим ничто не сравнится. Я думаю, на полчаса мы все обезумели.

Они пошли к выходу из кухни, Сеу поддерживал Кадика.

— Не знаю, почувствовали ли это вы, — натянуто сказал мэр, — но мне показалось, что Рэк внезапно стал олицетворять все — не только бомбежки, но и Кварталы, Галактику, Землю, — все, что мы возненавидели. Это было чувство освобождения, своего рода экстаз… Осторожно, не споткнитесь — порог.

— Козел отпущения, — невнятно проговорил Кадик.

— Да… Знаете ли, Оран Зидх видел все это. Он был там, когда толпа вывалила на улицу. И видел все это. Кварталам конец, Ласло. После такого отсрочек больше не будет.

Кадик мельком взглянул на пухлые пальцы Сеу. Кожу покрывала тонкая пленка крови, и темные линии очерчивали каждый ноготь.