Человека определяет детство. Для того чтобы объяснить, как сформировался жестокий характер Петра I, не нужен глубокий психоанализ.

Будущий основатель Санкт-Петербурга был сыном царя Алексея Михайловича от его второй жены Натальи Нарышкиной. В десятилетнем возрасте Петра провозгласили царем, а его мать и ее родственники фактически получили контроль над государством. Однако длилось такое положение вещей всего несколько недель. Представители семьи первой жены Алексея Михайловича, Милославские, подняли бунт стрелецкого войска, который вылился в трехдневную резню. Зверски убили двух братьев царицы Натальи Кирилловны и главного друга и соратника семьи Нарышкиных – «великого опекуна» Артамона Матвеева. Расправы происходили прямо на глазах у мальчика.

Политическим результатом стрелецкого бунта стало двоецарствие: престол вместе с Петром номинально занял его четырнадцатилетний, по некоторым версиям, слабоумный брат Иван. Фактически же власть перешла в руки его талантливой и властной старшей сестры, царевны Софьи. Петр вместе с матерью оказались в нелегком положении: их отправили в село Преображенское, по сути в принудительное заточение. Каждую минуту юный царь и его родные могли ожидать ссылки куда-нибудь на Урал и мучительной смерти.

У Натальи Кирилловны не было ни просвещенных советников, ни твердого характера, который позволил бы ей влиять на бойкого сына. Мальчик рос, как сейчас бы сказали, неблагополучным подростком.

Грамоте юного царя обучал дьяк Никита Зотов, но он пошел по пути наименьшего сопротивления. С тех пор как Петру исполнилось 14 лет, вместо занятий письмом и чтения книг наставник и подопечный вместе выпивали.

Петр I, вероятно, самый необразованный из людей, когда-либо занимавших российский престол. Только посмотрите на его почерк: каждая написанная фраза занимает полстраницы. Письменная речь едва отличается от разговорной.

Зато, в том числе и благодаря слабоволию матери, Петр пользовался неслыханной для наследника престола свободой. Он мог бывать там, где вздумается, а программу своего обучения формировал, подобно ученикам современной школы Монтессори, самостоятельно – только из того, что ему нравится.

На практике обнаружилось, что у царя всего два подлинных интереса: игра в войну и всевозможные технические устройства. Всем хорошо известны юношеские увлечения Петра – потешные полки и визиты в Немецкую слободу. Собственно, ничего удивительного тут нет – нормальный мальчишеский вкус.

Потешные войска Петр набирал отчасти из уличных беспородных мальчишек, отчасти из отпрысков аристократических семей. Все вместе они составляли Преображенский и Семеновский полки, которые поначалу казались детской имитацией, но в конце концов стали основой российской регулярной армии. Напрасно никто, включая старшую сестру Софью, не считал забаву юного царя чем-то стоящим особенного внимания. Когда в 1685 году по приказу Петра была сооружена потешная крепость Пресбург, юные семеновцы и преображенцы атаковали ее с помощью настоящих пушек. Никакой жалости, никакого притворства. Все всерьез: выстрелы, лужи крови, убитые, раненые.

Знаниями по военному делу с Петром охотно делились его друзья из других стран.

Когда Петру было около 14 лет, князь Яков Долгорукий подарил ему астролябию. Оказалось, что никто не представляет, как ею пользоваться. Загадку помог разрешить голландец Франц Тиммерман. С тех пор Петр и стал частым гостем в иностранном квартале Москвы.

В Немецкой слободе жили не вполне типичные европейцы. Тогдашняя Россия для Европы была чем-то вроде нынешнего Ирана или Саудовской Аравии. Здесь много платили, особенно тем, кто понимал в военном деле. Репутация на родине не имела никакого значения, брали всех, но риски были высоки: то ли вернешься из России, то ли сгинешь. В Москву приезжали в основном те, кто чем-то провинился у себя дома, – авантюристы, неудачники или даже просто преступники. В русской столице образовалась этакая пиратская вольница для западноевропейских аутсайдеров. Петр слушал их рассказы о чужой жизни, но главным образом его восхищали необычные приспособления и информация об их устройстве. Кроме того, здесь он учился читать карты, стрелять из пушки, разбираться в устройстве мушкета.

Бывают такие мальчики, которым все, что связано с ручным трудом, дается с легкостью. В этом смысле Петр был «великий ПТУшник» (так в советское время несколько пренебрежительно называли учащихся профессионально-технических училищ, которые не получали высшее образование, а приобретали рабочие специальности). Так вот Петр, далекий от академических знаний, освоил в конце концов не меньше пятнадцати ремесел: он был и плотником, и кузнецом, и оружейником, и боцманом, и поджигателем фейерверков.

Его самая загадочная и важная для нашего повествования мания, непонятно откуда взявшаяся у выросшего вдали от большой воды человека, – страсть к мореплаванию. Она началась с ботика, который Петр однажды обнаружил случайно в амбарах льняного двора в Измайлове, велел отремонтировать и использовал в своих первых опытах навигации. Море царь впервые увидел во время поездки в Архангельск – и сразу в него влюбился. Кажется, это был не столько стратегический интерес, сколько эстетическое благоговение.

В 1689 году Софья сообразила, что чудаковатый отрок, играющий в войну и интересующийся заморскими механизмами, превратился в жесткого юношу, не знающего укорота, но было уже поздно. Она попыталась было отправить войска расправиться с братом, но маскулинность и видимая безжалостность молодого царя нравилась дворянству больше, чем основанная при Софье Славяно-греко-латинская академия, да и вообще женское управление. В результате Петр получил всю полноту власти, Софья отправилась в заточение в Новодевичий монастырь, а брат Иван оставался царем еще семь лет до своей смерти, но лишь номинально.

Петр и в качестве правителя вел себя эксцентрично. В 1697 году он отправился в заграничную поездку, хорошо известную как Великое посольство. Сам по себе факт визита русского царя в Европу был чем-то неслыханным. Еще более удивительно, что путешествие гораздо больше напоминало «стажировку в мастерской», чем «паломничество в храм». В Нидерландах Петра привлекали не Эразм Роттердамский и не Спиноза, а возможность приобрести дополнительные навыки ручного труда.

Большую часть времени, проведенного в Нидерландах, Петр потратил на изучение корабельного дела. Он, якобы инкогнито, работал плотником на верфи.

Интерес Петра к Европе, несомненно, был в первую очередь интересом к ее научно-техническим достижениям. Ему нравился тамошний быт – менее формализованный и более уютный, чем тот, к которому он привык в Москве.

Когда Петр, ненавидящий старый, «византийский» уклад, грезил о сближении России с Европой, он вовсе не предполагал появление парламента, независимого суда и свободы собраний. Его привлекала исключительно материальная сторона дела. Он мечтал привнести в повседневную жизнь некоторые технические усовершенствования, но главное – получить выход к морю и обзавестись собственным флотом.

Петр планировал добиться того, чтобы у России появился выход к Азовскому морю. Заполучить его позволила бы война с Османской империей. Собственно, первоначальная дипломатическая цель Великого посольства состояла в том, чтобы найти для нее союзников. Сделать этого не удалось.

Зато получилось собрать коалицию, готовую ввязаться в войну со Швецией, к тому моменту полностью контролировавшей выходы к Балтике. В 1700 году против Швеции выступили Саксония, Датско-норвежское королевство и Россия.

Северная война началась для ее инициаторов неудачно. Дания почти сразу оказалась вынуждена заключить со шведами мир. Войска Петра I потерпели поражение под Нарвой. Но шведы завязли в Польше. Тогда русский царь решил зайти по-другому – получить для начала выход к Балтийскому морю со стороны Невы. Уже осенью 1702 года его войска захватили Нотебург, одну из двух шведских крепостей, стоявших на пути к Финскому заливу. Вторую, Ниеншанц, Петр успешно атаковал весной 1703 года. Путь к Балтике оказался открыт.

Двигаясь по Неве в сторону моря, Петр заприметил остров, который показался ему удачным, чтобы организовать оборону только что завоеванных земель. По-фински он назывался Янисаари, то есть Заячий остров. 27 мая 1703 года на нем была заложена безымянная деревянная крепость. Только спустя месяц с небольшим она получила название – Санкт Питер Бурх. Тогда никто еще не мог и представить, что вокруг нее может вырасти хотя бы маленький городок.

Впервые такая идея возникла, видимо, из довольно прагматичных соображений. Наличие города на берегах Невы упростило бы логистику войны. Первые два здания поставили на соседнем с крепостью острове – Березовом, нынешнем Петроградском. Для Петра I построили деревянный сруб на две комнаты, раскрашенный под кирпич. Хоромы ближайшего сподвижника царя, Александра Меншикова, были куда солиднее – двухэтажные.

В 1704 году на противоположном от крепости берегу Невы, чуть ниже по течению, царь распорядился устроить корабельные верфи – на том месте, где и сейчас стоит здание Адмиралтейства.

Поначалу в Санкт-Петербурге даже не мостили улиц: не было уверенности в том, что эти земли надолго останутся за Россией. К 1705 году за крепостью стояло всего около полутора десятков жилых домов, которые честнее было бы назвать хижинами.

Существуют предположения, что Петр на протяжении многих лет планировал перенос двора и администрации в новое место. Ни одного письменного свидетельства о подобных намерениях нет, однако в их пользу говорит скорость, с которой Санкт-Петербург превратился из более или менее случайного поселения в любимое и пестуемое детище царя.

Уже в 1706 году письма, написанные с берегов Невы, он подписывал «из парадиза». Очевидно, этот речевой оборот не отражал действительного положения вещей. Примерно в то же время адмирал Корнелиус Крюйс жаловался, что ему приходится спать под открытым небом, потому что для строительства зданий не хватает стройматериалов. Скорее всего, Петр стал представлять себе Петербург как идеальный город из своего воображения и первые годы сам занимался его планированием.

У него не было и не могло быть какой-то структурированной урбанистической идеи. Решения он принимал по наитию и как будто бы хаотично.

Есть мнение, что Петербург строился по образцу Амстердама. Нева должна была стать новой Шельдой, Финский залив – русским Северным морем.

Безо всяких сомнений, столица процветающих тогда Нидерландов во многих отношениях очень нравилась Петру. Однако его понимание устройства города было до известной степени поверхностным, можно сказать даже – простецким. Он запомнил стройные ряды фасадов вдоль каналов, сравнительно прямые улицы, передвигающиеся по воде лодки. Он не изучал особенностей структуры Амстердама, их связь с ландшафтом, экономическим укладом и привычками бюргеров. Скорее, он отмечал для себя наиболее яркие, выделяющиеся особенности европейских столиц и копировал их – так, как сам понимал. Из распоряжений, которые царь отдавал относительно строительства Петербурга в первые годы, складывается впечатление, что их автор пытается интуитивно воспроизвести некие обобщенные образы, увиденные где-то.

Легко предположить, что, когда Петр в самые первые годы после закладки Петропавловской крепости распорядился замостить деревом оба берега Невы, он представлял себе что-то наподобие сплошного ряда домов вдоль каналов в Амстердаме. Вопрос в том, насколько хорошо и с самого ли начала он понимал, из каких именно особенностей застройки складывается подобный пейзаж.

Считается, что главным отличием нового города от старой Москвы были прямые улицы. Ранние наказы царя, сделанные часто наспех, действительно требуют от подданных ставить дома вдоль прямых улиц. Однако нельзя сказать, чтобы такое решение было каким-то из ряда вон выходящим и делало Петербург в чем-то особенно европейским. В Средние века и в Европе случалось так, что улочки иррационально петляли, и одновременно во многих городах Азии можно встретить четко спланированные прямоугольные кварталы. Что-то инновационное и технологичное в таком устройстве было, но трудно считать это шагом в сторону сближения именно с европейской культурной традицией.

Видимо, и сам Петр довольно быстро понял, что его требование недостаточно. Следующие распоряжения звучат уже более подробно: согласно им, дома следует ставить вдоль красной линии прямых улиц вплотную друг к другу. По-настоящему революционным оказалось предписание ставить дома лицевым фасадом к улице. На Руси традиционно к городу выходили забор и служебные постройки, а хозяйский дом стоял в глубине участка. Большая открытость окружающему миру радикально меняла уклад и даже самоощущение людей. В пользу версии, будто именно изменение расположения дома больше всего шло вразрез с привычкой, говорят петровские указы с многократно повторяющимся требованием – очевидно, тем, которое хуже всего выполнялось:

«Заказывается, чтоб при Санктпетербурге отнюдь вдоль дворов сосед к соседу никакого строения не строил, но прежде по улицам и переулкам вплоть застраиваться… <…> А конюшен и сараев на улицу не строить, но внутрь двора. А с улиц и переулков чтоб все было занято жильем по указу…»

Первая попытка отстроить центр нового города была предпринята на соседнем с Заячьим Березовом острове, который стал называться Городовым. С одной стороны, вроде бы естественно, что Петербург стал расти вокруг крепости. С другой – здесь тоже проявилось желание копировать другие города. Наверняка Петр мечтал, чтобы петербуржцы, подобно венецианцам или голландцам, много передвигались по воде – вопреки здравому смыслу и элементарному удобству. Расположив главные здания на группе островов, со всех сторон отрезанных от мира довольно широкими реками, он вынуждал людей пользоваться лодками. Кроме жилых домов на Городовом острове находились Гостиный двор, рынок, Сенат, коллегии, первый русский ресторан Австерия, церковь, таможня и типография. Здесь и казнили, и устраивали фейерверки и парады.

Никакой последовательности в решениях царь с самого начала не проявлял – наоборот, по всему видно, что они не подчинялись никакому общему плану. На левом берегу у места, где в Неву впадает Фонтанка, Петр построил себе Летний дом с садом вокруг. В сад привезли скульптуры из Европы и устроили в нем фонтаны. Выше по течению Невы начали строить район для рядовых горожан. За Адмиралтейством, с другой стороны, на некотором расстоянии от берега заложили церковь святого Исаакия Далматского. Еще не будучи толком городом, Петербург оказался раскидан по нескольким островам на многие квадратные километры.

Все это притом, что стройка шла невероятно трудно. Вплоть до их поражения под Полтавой в 1709 году к Неве то и дело наведывались шведы. Материалов – не только кирпича, но и дерева – отчаянно не хватало. Ради возведения Петербурга каменное строительство во всей России было прекращено на несколько десятков лет, вплоть до времен Елизаветы Петровны. Рабочую силу эксплуатировали так, как это делали, пожалуй, только в сталинских лагерях – рядовые строители массово умирали от усталости, холода и голода. Все эти обстоятельства не останавливали основателя города от новых амбициозных затей.

После того как в 1706 году деревянную и земляную Петропавловскую крепость стали заменять на каменную, она на много лет превратилась в подобие улья. В течение десятилетий над ней трудились несколько тысяч человек. По большому счету, непонятно, ради чего: никакой роли в защите города она не сыграла, а после победы под Полтавой ее ненужность стала очевидной.

Нельзя сказать, что Петру запросто удавалось переломить естественные жизненные процессы и сложившийся столетиями уклад. Центр города пришлось в конце концов перенести с Городового острова, потому что люди обживали его так, как привыкли. Улочки прокладывали кривыми, селились слободами – небольшими районами, объединявшими горожан по профессиональному, классовому или национальному признаку. Отдельно – дворяне, отдельно – татары и так далее. Царь начал все сначала на соседнем Васильевском острове.

Вместе с тем нельзя не поразиться тому, что как будто бы иррациональный замысел Петра не только не умер вместе с автором – а именно так чаще всего случается с подобными авантюрами, – но и продолжал воплощаться в течение очень долгого времени после его смерти. Трудно сказать, что именно тут сыграло роль: сверхъестественная ли сила воли Петра, заразительность ли его идей для потомков, особое ли чутье, которым часто обладают люди с внушительным жизненным опытом без высшего образования.

Большая часть сегодняшних достопримечательностей Санкт-Петербурга – Исаакиевский собор, Петропавловская крепость, Летний сад, Адмиралтейство – находятся именно на том месте, которое Петр для них однажды определил. Берега Невы, как он и мечтал, превратились в конце концов в стройные ряды зданий – пусть и совсем не такие, как в Амстердаме.

Только после победы под Полтавой в 1709 году стало очевидно, что проект нового города может оказаться очень долговременным и основательным. В 1712 году Петр издал тот самый указ, с упоминания которого мы начали книгу, – о переезде двора и администрации к берегу Финского залива.

Очертания молодой столицы между тем оставались довольно расплывчатыми. Мало того, что в ней почти не было зданий, – все еще было по большей части непонятно, где бы они должны появиться. В первые десять лет строительства города не существовало ни общей схемы его застройки, ни планов отдельных территорий.

Решение Петра разместить административный центр столицы на Городовом острове было не столько нетвердым, сколько непоследовательным. Сам царь строил свои дворцы на противоположной стороне реки, там же предпочитали селиться иностранцы и служащие Адмиралтейства. Вместо того чтобы сконцентрировать ресурсы вокруг одного ядра и благодаря этому быстро создать хотя бы один живой и сравнительно удобный район, основатель Санкт-Петербурга стремился охватить своими планами как можно большие территории.

В 1712 году он вдруг велел, без заметной со стороны необходимости, разным людям строить себе дома на Московской стороне (тогда так назывался район у сегодняшнего створа Литейного моста). На этот раз распоряжение было не только словесным объяснением, кому, как и где нужно строиться. Оно сопровождалось планом, который делил местность на сетку прямоугольных кварталов. Чертеж был составлен архитектором швейцарского происхождения Доменико Трезини. Вероятно, он был вторым по важности автором раннего Петербурга после самого Петра I. Авторству Трезини принадлежит не только подавляющее большинство построенных за первые тридцать лет в городе зданий, но и проекты обустройства огромных территорий.

Такую профессиональную судьбу счел бы завидной, пожалуй, любой архитектор в любое время в любом месте. Своим невероятным по всем меркам успехом Доменико Трезини обязан не исключительному таланту и не ярким амбициям. Больше того, он едва ли тем и другим обладал. Наверное, главной чертой характера, которая сделала этого швейцарца выдающимся, стоило бы назвать умеренность. Он знал свое место, но не терял достоинства перед лицом начальства, не боялся трудной работы, хотя и хорошо понимал собственные ограничения. Может быть, все это стало причиной еще и того, что мы довольно мало знаем о судьбе этого человека: в ней не было ни слишком ярких событий, ни резких восхождений, ни громких провалов.

Доменико Трезини родился в горном кантоне Тичино. Это место знаменито тем, что произвело на свет неправдоподобное количество известных архитекторов. В Тичино родились один из авторов собора Святого Петра в Риме Карло Мадерно, гений итальянского барокко Франческо Борромини, классик современной архитектуры Марио Ботта.

Судьба Трезини вовсе не обещала быть интересной или блестящей. Не найдя подходящей работы на родине или в Италии, где он учился, в самом конце XVII века еще сравнительно молодой архитектор отправился на службу к датскому королю. Там он был старшим мастером: участвовал в создании фортификаций и гражданских сооружений. Опыта самостоятельного составления проектов и руководства ими у него не было.

Петр между тем неустанно занимался в Европе хедхантингом: для реализации его военных и реформаторских планов необходимы были высококвалифицированные люди, которых на родине не хватало или вовсе не было. Когда царь издал известный указ от 20 октября 1714 года, запрещающий каменное строительство во всех городах, кроме Петербурга, он боролся с недостатком вовсе не камня, а каменщиков. За границей желающих попытать судьбу в России находилось не так много, выбирать людей возможности почти не было – приглашали всех, кто только был согласен принять немалые риски, связанные с суровыми погодными условиями и дикими по европейским меркам нравами.

Весной 1703 года русский посланник в Дании уговорил Доменико Трезини поехать на работу в Москву. Швейцарцу обещали оплату расходов на дорогу, жалование – двадцать червонцев в год, включая время, проведенное в пути, и возможность вернуться обратно в случае, если климат окажется вреден для здоровья архитектора. Договор также предусматривал возможность параллельно с основной работой при дворе выполнять сторонние частные заказы.

Трезини отправился в единственный тогда русский порт, в Архангельск, а оттуда – в Москву. Как мы знаем, пока он путешествовал, на Заячьем острове заложили деревянную Петропавловскую крепость. Корабль, который вез Трезини в Россию, причалил в Архангельске к концу июля 1703 года; в Москву пассажиры прибыли в августе, но уже в феврале следующего года Доменико Трезини оказался на берегах Невы. Никаких особых надежд на него не возлагалось.

Свои первые проекты в России Доменико Трезини реализовал в Нарве. Там он руководил строительством триумфальных ворот на месте бреши, пробитой русскими войсками в крепостной стене во время штурма. Кроме того, он участвовал в строительстве дворца Петра I, которое заключалось в объединении двух уже существующих домов и украшении фасада по моде того времени.

Из Нарвы в Петербург Трезини вернулся к концу 1705 года и почти сразу стал руководить строительством Петропавловской крепости. Военный инженер Вильгельм Киршенштейн, который занимался этим раньше, умер летом 1705 года. Вероятно, швейцарский мастер продемонстрировал в Нарве прилежание, ответственность и определенные профессиональные навыки. И все-таки надо понимать, что его назначение на такую важную работу было в большой степени вынужденным. Выбирать лучшего кандидата из достойных возможности не было, задание поручили тому, кто хотя бы теоретически мог с ним справиться. Проект каменной крепости, которую начали строить в 1706 году, Доменико Трезини сделал, опираясь на существующие чертежи Киршенштейна.

Позже, когда крепость обрела внятные очертания, Трезини упрекали в том, что она оказалась совсем не симметричной, или, попросту говоря, кривоватой. Вероятно, важнее было то, что архитектор в принципе справлялся с организацией столь сложной стройки.

Самая известная работа Доменико Трезини, да и одно из самых узнаваемых зданий в Санкт-Петербурге, – Петропавловский собор внутри крепости. Его образ сложился, как лоскутное одеяло, из пожеланий Петра и собственных знаний архитектора. Сама идея высокого шпиля появилась у царя, когда он увидел что-то подобное на соборе Святого Петра в Риге. Этим пожелания государя и ограничились. Трезини объединил их с тем, что хорошо знал со времен обучения в Италии. (Илл. 3, 4)

Главный фасад собора принципом устройства повторяет церковь Иль-Джезу в Риме второй половины XVI века, ставшую прототипом для великого множества католических храмов почти по всему земному шару. Благодаря использованию двух загибающихся декоративных элементов (волют) более широкая нижняя часть фасада плавно переходит в более узкую верхнюю. В самой церкви Иль-Джезу эта композиция завершается простым треугольным фронтоном, однако Трезини, как мы знаем, по воле Петра должен был надстроить над входом в Петропавловский собор высокую колокольню. Благодаря такой компиляции и сложился ни на что другое в точности не похожий образ здания. Надо сказать, к слову, что во времена строительства ставка делалась скорее на эффектность и красоту, чем на утонченность и хороший вкус. Золоченый шпиль высотой больше ста метров возвышался над совсем низкими домами и еще в основном дикой местностью. Цвета фасадов были куда менее сдержанные, чем нам кажется обычным сегодня, – позолота шпиля соседствовала с темно-синими и голубыми стенами и декоративными элементами белого цвета. (Илл. 2)

Автором второй по значимости своей постройки в Петербурге Доменико Трезини стал случайно. Он представил Петру эскиз здания Двенадцати коллегий, который тому не понравился. Царь объявил конкурс и выбрал победителем немецкого архитектора. Однако тот, видимо, трезво оценив свои силы, отказался от руководства проектом. В результате за работу снова взялся Трезини. И снова он интегрировал в свои чертежи пожелания государя. На этот раз Петр требовал, чтобы дома были соединены галереей наподобие той, что он видел в Париже в зданиях на Королевской площади. (Илл. 5)

Царские капризы, кажется, не то чтобы мешали Трезини – наоборот, скорее они служили для него некой опорой. Во всяком случае, когда швейцарец получил задание спроектировать типовые дома для столицы, он его в общем провалил – работу пришлось перепоручить французу Жан-Батисту Леблону. Причина, скорее всего, в том, что проектирование стандартного дома требует от автора вольной фантазии, умения решать абстрактные задачи.

Надо сказать, что из большинства людей, которые так или иначе занимались в Петербурге того времени архитектурной деятельностью, Трезини был далеко не самым неудачным кадром. По крайней мере, он получил соответствующее образование и даже некоторый опыт практической работы до приезда на берега Невы. Известны случаи, когда руководство проектами в Петербурге пытались поручить мастерам по строительству мельниц. В то же время по крайней мере несколько раз в распоряжении Петра оказывались люди более талантливые и опытные. Скажем, в 1713 году в результате неслыханного для тогдашней России везения строить новую столицу приехал создатель Королевского дворца в Берлине Андреас Шлютер. Однако спустя год после приезда он умер от простуды.

Заметным архитектором в некотором роде стоило бы считать и француза Жан-Батиста Леблона. Хоть он и не построил на родине ничего выдающегося, зато был учеником Андре Ленотра, разбившего сады Версаля. Леблон тоже прожил в Петербурге сравнительно недолго. Считается, что он не выдержал грубого обращения со стороны царя и его ближайшего соратника Александра Меншикова; однако непосредственной причиной его смерти через несколько лет после приезда в Россию тоже стало респираторное заболевание.

Условия жизни в Петербурге в то время сделали недостаток своенравия и умение приспосабливаться, в том числе и к погоде, конкурентными преимуществами. Именно они обеспечили швейцарцу Трезини славу первостроителя города на Неве.

К тому же нет никаких сомнений в исключительных организаторских способностях Трезини. Со временем ему доверяли все больше и больше объектов. В 1716 году он был ответственным за пять строек, в 1724-м – уже за 16. Конечно, Трезини не смог бы лично осуществлять контроль за всеми работами, и у него было довольно много помощников разной квалификации. Некоторым образом это напоминало деятельность архитектурного бюро в наши дни, только компания была не частная: все работники и руководитель находились на довольствии государства.

Надежность швейцарца расположила к нему Петра. В конце концов царь подарил архитектору собственную лодку для того, чтобы переправляться между берегами Невы.

Из множества построек Трезини сохранилась небольшая часть, и именно она сегодня представляет наиболее узнаваемый образ раннего Петербурга: Петропавловская крепость с собором и Петровскими воротами, Летний дворец Петра I в Летнем саду, здание Двенадцати коллегий.

Есть, правда, еще что-то, в чем влияние Доменико Трезини на современный облик Санкт-Петербурга проявилось куда сильнее, чем в зданиях. Довольно быстро стало очевидно, что управлять застройкой целого города точечными указами невозможно, и даже трепет подданных перед царем не менял дела в корне. Люди строили дома так, как привыкли раньше. Сложность заключалась не только в упрямстве и силе старинных привычек, но и в том, что со слов довольно сложно полноценно представить себе образ – что именно, как и где нужно построить.

Начиная с определенного момента распоряжения Петра об освоении какой-то территории сопровождались чертежом Доменико Трезини, где была намечена по меньшей мере трассировка улиц. В конце 1715 года подобный план был подготовлен для Васильевского острова. Существует предположение, что Трезини делал чертежи для Выборгской стороны, Коломны, Кронштадта и еще некоторых частей города. Словом, все те огромные пространства, которые в воображении Петра одно за одним становились частью будущей грандиозной столицы, вполне возможно, были поделены Трезини на одинаковые прямоугольные кварталы. Мы не можем судить об этом наверняка, потому что ни один оригинальный чертеж Трезини не сохранился. Довольно хорошо известно, что они могли бы из себя представлять, потому что в 1721 году Петр ненадолго перенес центр на Васильевский остров, и эта местность привлекла к себе внимание в том числе и картографов.

Сетка прямоугольных кварталов, предлагавшаяся Трезини, была по тем временам неправдоподобно крупной: длина проезда между проспектами составляла полкилометра. В общем-то, архитектор пользовался самым старым и самым надежным способом обустраивать пространство городов. На прямоугольные кварталы были поделены древние города Междуречья и Индии, колонии Александра Македонского и Древнего Рима, первые китайские миллионники. Популярность такой системы объяснялась ее простотой и эффективностью. Она универсальна, позволяет легко контролировать застройку (и вообще все, что происходит на территории), упрощает прокладку водопровода и стоков, создает ощущение порядка. Кроме того, деление на кварталы допускает довольно большую гибкость: их наполнение может со временем довольно серьезно меняться, не нарушая общей системы. Тем более это верно по отношению к петербургским кварталам, которые были, как мы уже сказали, необычно большими. Там, где в XVIII веке пропалывали огороды, к концу XIX века могли появиться жилые флигели. Во второй половине XX века некоторые из них снесли, чтобы разбить на их месте скверы и детские площадки.

Доменико Трезини – вероятно, стараясь найти не слишком громоздкое решение задачи, – заложил одну из самых важных основ Петербурга. С одной стороны – длинные монотонные коридоры улиц, иногда непрерывные на протяжении нескольких сотен метров. С другой – довольно насыщенная жизнь внутри дворов, каждый из которых, по крайней мере потенциально, может составлять отдельный, ни на что не похожий микромир. В начале XX века в некоторые петербургские дворы могли встроить, скажем, целый концертный зал. Сейчас внутри центральных дворов города находят себе место рестораны, художественные центры, пешеходные променады.

Однообразие кварталов на Васильевском острове Трезини нарушил только дважды. На стрелке острова он наметил будущую его центральную площадь, выходящую к Неве. Потом архитектор изящно разрешил ситуацию с набережной с южной стороны, которая имела не вполне ровные очертания. Вместо того чтобы пытаться изменить рельеф или, наоборот, вписать сетку кварталов в форму острова, он дал кварталам как бы спонтанно обрываться там, где начиналась вода. Каждое здание на набережной чуть выступает за другое, так что вместе они складываются в довольно живую, ритмичную картину.

Стоит упомянуть, что, согласно изначальному плану, по линиям и проспектам Васильевского острова должны были быть прорыты каналы, однако затея никогда не была полностью осуществлена.

Несмотря на множество последующих перестроек, планировка Трезини практически полностью сохранилась на Васильевском острове. Что еще важнее, квартальная система планирования прижилась в Петербурге на очень долгие годы и оставалась основой для развития столицы по меньшей мере вплоть до революции 1917 года.

Такая почти неправдоподобная роль в становлении Петербурга никак не была отмечена чинами или благосостоянием. Доменико Трезини служил рядовым архитектором в Канцелярии от строений – учреждении, которое занималось планированием и организацией строительства города. Несмотря на то что вместо изначально оговоренных 200 рублей в год ему постепенно стали платить 1000, швейцарец регулярно писал письма с просьбой увеличить ему жалование. По крайней мере в одном из них он сетовал, что Жан-Батист Леблон и итальянец Гаэтано Киавери получают большее довольствие, несмотря на меньшее количество выполняемых ими работ.

Первые годы Трезини жил там же, где и все иностранцы, – на левом берегу Невы, но в 1716 году переехал на Васильевский остров. У него был собственный двухэтажный деревянный дом на каменном фундаменте, как тогда говорили: «на 11 осей», то есть с 11 окнами на каждом уровне. Архитектор прекрасно изъяснялся по-русски и, судя по всему, вполне считал Петербург своим домом. Во всяком случае, получив от Екатерины I в подарок мызу, он впоследствии сетовал, что она не приносит ему ничего, кроме расходов на лучшее ее обустройство.

Доменико Трезини работал в Санкт-Петербурге еще больше восьми лет после смерти основателя города; продолжал это делать и после того, как двор уехал в старую столицу, и в результате дождался его возвращения. Он умер в феврале 1734 года через несколько месяцев после того, как был завершен его самый важный архитектурный проект – Петропавловский собор.

Хотя власть Петра над подданными и была мало чем ограничена, он не мог сделать свое детище на Неве во всем таким, каким хотел бы. Одна из главных навязчивых идей царя, несмотря на всю его неразумную настойчивость, провалилась: он представлял себе Санкт-Петербург полностью водным городом, где жители передвигались бы по рекам и каналам по меньшей мере так же привычно, как и по суше.

Вдохновением для Петра служили в первую очередь Амстердам и Венеция.

Амстердам совсем незадолго до приезда русского царя переживал период невиданного экономического и культурного подъема. В городе работал Рембрандт, ставший впоследствии одним из самых известных художников мира. Многочисленные корабли везли в порт саженцы цветов, специи, изысканные восточные ковры. Знаменитые каналы Амстердама не только служили для осушения земли, но и давали возможность перевозки товаров. Дом, выходящий фасадом к каналу, стоил из-за этого очень дорого. Именно потому здания в Амстердаме часто такие узкие, уходящие в глубь квартала. Подобный тип застройки позволял как можно большему количеству людей иметь напротив своего крыльца драгоценную по тем временам пристань.

Название «Северная Венеция» применительно к Петербургу тоже впервые прозвучало еще в петровское время. К тому моменту Венецианская республика пребывала уже в упадке, во всяком случае в том, что касалось ее политических и экономических предприятий, однако следы былого процветания были хорошо видны: крепкое кирпичное здание Арсенала, где строили корабли, и все та же вездесущая вода. Первыми жителями Венеции были беглецы, спасавшиеся на островах от племен северных варваров. Со временем умение передвигаться по воде помогло венецианцам не только выжить, но и сделать свое государство богатейшей республикой средневековой Европы. По суше в Венеции можно только ходить пешком, да и то не везде.

Судя по всему, Петр как-то естественно связал для себя эстетическую и практическую сторону дела. Точнее, он словно вообразил, что стоит воспроизвести образ города сплошь водного, как он станет таким же богатым и притягательным, как Венеция или Амстердам времен расцвета.

Петр пренебрегал рациональными соображениями. Он пытался скопировать результат, а не то, что к нему привело. И Венецианская республика в Средние века, и Нидерланды в XVII веке добились колоссальных успехов благодаря сравнительной политической свободе, прагматизму и, как сейчас говорят, коллективному действию.

Петр хоть и умел поощрять смелость и талант в отдельных случаях, все же основным методом внедрения своих замыслов выбрал насилие и расточительность. Он мечтал сделать из Петербурга процветающий порт, но поддерживал высокие ввозные пошлины. Мечтал модернизировать Россию, но предпочитал, чтобы даже редкие частные заводы работали на нужды государственной военной машины. Если в только-только строящейся столице будущая дорога должна была проходить там, где уже стояли дома, царь не задумываясь приказывал их снести. Подданные бросали уже начатые и подведенные под крышу постройки, потому что Петру приходило в голову, что лучше бы им было обосноваться в каком-то другом месте, и это притом что в городе был колоссальный дефицит строительных материалов. Всего производимого кирпича хватало лишь на несколько десятков двухэтажных построек в год, а с учетом постоянного возведения общественных зданий – и того меньше.

Отчасти для превращения Санкт-Петербурга в водный город и делать ничего не нужно было. Местность, которую он занимает, сейчас представляет собой несколько десятков островов, а в начале XVIII века их было еще больше.

Тем не менее география устья Невы вовсе не предполагала непременной необходимости все время передвигаться на лодках. Петр создавал ее искусственно. Собственно, ничем другим не могут быть объяснены две нерациональные попытки устроить центр города на правом берегу Невы – противоположном от дорог в Новгород, Москву и Нарву. Царь настаивал, чтобы в теплое время года, когда река не покрыта льдом, горожане передвигались с берега на берег в шлюпках, но и это еще не все. Те, у кого не было своей лодки, могли воспользоваться казенной. Однако в казенных шлюпках категорически запрещались весла. Таким жестоким методом Петр собирался приучить подданных плавать под парусами. Русские люди, за редким исключением, всегда жили прежде вдали от моря, под парусами ходить мало кто умел. Результатом царской прихоти стало не столько повальное овладение искусством кораблевождения, сколько множество погибших.

Когда Трезини планировал Васильевский остров, предполагалось, что он сплошь станет островом каналов, которые будут проходить между его линиями. Такое решение должно было бы способствовать и некоторой защите от наводнений, и эстетическому сближению Санкт-Петербурга со своими легендарными прототипами – Венецией и Амстердамом.

На практике же идея с каналами оказалась, во-первых, трудно реализуемой, а во-вторых, не вполне практичной. Француз Жан-Батист Леблон обвинял Трезини в том, будто он сделал неправильные расчеты и его каналы не только не служили для осушения местности, но и способствовали ее еще большему заболачиванию. Трудно сказать, насколько справедлив был такой выпад. В конце концов, Леблон предлагал Петру свой генеральный план застройки Санкт-Петербурга и получил от царя решительный отказ. Возможно, он был предвзят по отношению к коллеге.

Первый канал силами почти полутора тысяч солдат начали копать только в 1726 году. Дело оказалось настолько трудоемким и долгим, что в результате появились всего три канала: вдоль 1-й линии, между 4-й и 5-й линиями, между 8-й и 9-й.

Их забросали землей в 1767 году. Никакого толку от них не видели – только грязь и зловоние.

Провалилась не только затея с каналами, но и в целом идея устроить главную часть столицы на острове – так, чтобы до нее непременно нужно было добираться вплавь. Петр сам это признал. Незадолго до своей смерти он успел в последний раз перенести центр города, на этот раз – на левый берег Невы, где в основном люди и предпочитали селиться, если у них был выбор.

Государственные реформы Петра I считаются поворотной точкой в жизни России, разделившей ее на «до» и «после». Между тем историки сходятся в том, что у Петра не было никакого единого плана преобразований. Как и строительство нового города, они происходили стихийно.

В первую очередь законы принимались исходя из военных нужд. Русская армия непрерывно сражалась: в Азовских походах в 1695–1696 годах, в Северной войне с 1700 по 1721 год, в русско-турецкой войне 1710–1713 годов и в Персидском походе в 1722–1723 годах.

В культурном и технологическом отношении Россия соотносилась с Европой, как сейчас Африка. Экономику того времени не назовешь развитой. С точки зрения царя, выжать необходимые ресурсы из огромного, не слишком упорядоченного государства можно было только грубым насилием. Петр I создал систему, которой позже подражал Иосиф Сталин. Фактически происходила мобилизация экономики по принципу «все для фронта, все для победы». Для сбора средств было придумано множество новых налогов, прямых и косвенных. До Петра некоторые сословия освобождались от податей в казну, он постарался сократить количество таких людей насколько возможно. Крепостное право ужесточилось, но и представители всех остальных сословий больше практически не имели личных свобод. Общий принцип был такой: если нужно переселить крестьян из Вологды или Архангельска для строительства Петербурга – переселяли. Надо было обеспечить рабочую силу для оборонной промышленности – навечно прикрепляли свободных прежде людей вместе с их семьями и потомством к заводу. Армия стала регулярной. Определенное количество людей из крестьян и горожан подлежали обязательному рекрутскому набору для пожизненной военной службы.

По разным достоверным сведениям, население России в период царствования Петра Великого уменьшилось примерно на треть. Но зато за державу не было обидно. Вот это и есть цена выхода к морю и Петербурга.

Масштабное переустройство системы государственного управления и социального уклада началось с 1700-х годов и продолжалось вплоть до смерти Петра.

Многочисленные московские приказы, которые часто дублировали полномочия друг друга, заменили на 12 коллегий с ясно обозначенными сферами ответственности. Эту систему Петр позаимствовал у своего главного внешнеполитического врага – Швеции. До Петра главой русской православной церкви был патриарх, человек сравнительно независимый и имеющий некоторый политический вес. Теперь вместо него появился Синод – орган, полностью подчиненный монарху. Обер-прокурором Синода стал Феофан Прокопович, человек, фактически исполнявший роль идеолога проводимой Петром политики. Церковь потеряла всякую независимость от государства. Вместо Боярской думы, состоявшей из потомственных аристократов, был организован Сенат. Он занимался разрешением судебных споров, следил за поступлением средств в казну и их расходованием, формально замещал царя в его отсутствие. Членов Сената царь назначал сам, никакой свободой действий они не обладали, а только выполняли царские распоряжения. Вот как выглядело первое из них:

«Суд имеет нелицемерный, расходов напрасные отставить; денег как можно больше собрать; дворян собрать молодых; вексели исправить; а соли стараться отдать на откуп; торг персидский и китайский умножить; армян приласкать; учинить фискалов».

В тоталитарном обществе, которое строил Петр, не должно было быть никакой, даже потенциальной, возможности возникновения оппозиции.

Дворяне все без исключения стали обязаны нести службу: военную или гражданскую. Поместье с доходом могло по наследству переходить только старшему сыну, остальные должны были жить на государево жалование. Социальное положение теперь определялось не родовитостью, а Табелью о рангах – документом, описывавшим иерархию чиновников разных уровней по аналогии с военной иерархией. Аристократия лишилась всякой свободы и оказалась в почти таком же зависимом от государя положении, как и представители других сословий. В то же время возник социальный лифт: личными достижениями стало возможно, пусть и с огромным трудом, заработать дворянские почести.

Новая столица и новая государственная система создавались одновременно. Начинался петербургский период русской истории.

Петербург сознательно создавался как город «без корней», без боярского прошлого с его кланами, остаточным вольнолюбием, умением обмануть государство. Укрепление армии, флота и административного аппарата требовало не расслабленности и клановой защищенности, а сурового протестантского аскетизма, готовности заботиться об общественном благе больше, чем о личном. На место родового боярства пришли гвардейские офицеры и амбициозные чиновники. Харизматики стали вытеснять потомственных князей.

В новой столице в отличие от старой практически не было того, что сейчас принято называть городским средним классом. В центре города жили титулованная знать, сподвижники Петра, чиновники высокого ранга, гвардейские офицеры, иностранцы и лишь незначительное количество прислуги и мелких государственных служащих. Рабочие и ремесленники, крестьяне населяли слободы по окраинам, по сути – деревни. Извозчиков не было, передвигались люди по большей части на собственных каретах или пешком, так что никакой социальной пестроты на главных улицах столицы не наблюдалось.

Самые известные петровские нововведения касались уклада повседневной жизни. Он заставил людей неестественным для них образом не только строить дома, но и одеваться и проводить свободное время. Дворяне должны были брить бороды и носить европейский костюм. В новой столице появились ассамблеи.

Поначалу все это выглядело довольно комично. Декольте и сложные укладки дочерей знати на фоне отрубленных голов казнокрадов, развешанных на столбах по городу, производили на европейцев, вероятно, такое же впечатление, как сегодня на нас – сложные технические приспособления в руках представителей диких племен. Тем не менее в перспективе десятилетий такое поверхностное и как будто бы неразборчивое импортирование из Европы всего подряд, начиная от пушек и фрегатов и заканчивая скульптурой «Венера Таврическая» и манерой одеваться, в конце концов достигло своей цели. Попытка резкого перехода из третьего мира в первый часто бывает кровавой и внешне нескладной, но это не отрицает ее возможной эффективности.

На долгой дистанции Петр добился своего: в последующие десятилетия Россия стала играть заметную роль на европейской политической сцене, а русская культура стала неотъемлемой частью европейской. Произошедший прорыв можно описать только фразой, придуманной самим царем для медали за взятие во время боя в устье Невы 7 мая 1703 года двух шведских судов, шнявы «Астрильд» и бота «Гедан», и обладавшей почти державинской лаконичностью: «Небывалое бывает».

Петра страшно интересовало, как все устроено: земной шар, человеческое тело, фрегат. Он понимал, что эти знания пригодятся для создаваемой им империи, а без них Россия останется далекой периферией. Важно было не только побеждать Швецию в бою, но и перенимать ее опыт.

Идея импорта просвещения появилась еще при Алексее Михайловиче и закрепилась в годы регентства Софьи. Она и ее фаворит Василий Голицын открыли Славяно-греко-латинскую академию, преподавателей для которой приглашали из Греции, Речи Посполитой и Киево-Могилянской академии.

Петр решал проблему дефицита профессионалов за счет Европы, и в первую очередь – ее протестантского севера. Подобно тому как Сталин во время Первой пятилетки вербовал в США и Германии инженеров, а Ельцин в эпоху «великих реформ» – экономистов, Петр искал военных, инженеров, архитекторов. Чаще всего «приглашенные звезды» приезжали со своими помощниками. Контракты формально обязывали иностранцев иметь учеников, но на практике времени для систематической подготовки местных кадров им не хватало.

Другим очевидным выходом стало обучение молодых людей за границей. Уже в самом начале 1700-х годов 150 молодых дворян были отосланы в Голландию для освоения корабельного дела.

В 1716 году на обучение в Голландию и Италию впервые отправились люди творческих профессий, среди них – архитекторы Петр Еропкин и Иван Коробов, художники Андрей Матвеев и братья Иван и Роман Никитины.

Никаких систематических усилий по организации образовательной системы внутри России Петр не предпринимал. Он действовал тактически, по необходимости. Нужны стали грамотные люди для работы на уральских заводах – открыл там несколько школ. Возник дефицит кадров для военно-морского флота – организовал школу навигации в Москве.

Другим важным мотивом царя было следование западной моде. Именно оно послужило стимулом, например, к тому, чтобы царь начал свозить из Европы скульптуры для украшения Летнего сада, как подлинно античные (среди них – знаменитая «Венера Таврическая»), так и заказанные у видных мастеров специально для Петербурга. Видя, что в Европе набирают популярность так называемые кабинеты редкостей, где экспонируются разнообразные «древние, редкие и курьезные вещи», он и сам начал собирать коллекцию анатомических аномалий, которая со временем легла в основу коллекции первого русского музея – Кунсткамеры. Война войной, а на престиж деньги всегда найдутся. (Илл. 6)

После того как Россия победила Швецию и окончательно утвердилась на берегах Балтики, только что созданной империи просто необходим был, как сейчас бы сказали, международный пиар.

28 января 1724 года Петр I подписал указ об учреждении Академии наук и художеств. Из Европы были приглашены несколько заметных или очень перспективных ученых, среди них – математики Николай и Даниил Бернулли, астроном Жозеф-Никола Делиль. В некотором роде император попытался заместить одним учреждением сразу всю сложную систему просвещения. Это был и научный институт, и университет, и библиотека, и музей. Первые годы у Академии даже не было собственного помещения – открытие произошло в доме, незадолго до этого конфискованном у опального дипломата Петра Шафирова, на нынешней Петроградской стороне. Через некоторое время институция переехала на Васильевский остров, но не в здание Кунсткамеры, которое только строилось, а во дворец Прасковьи Федоровны, вдовы брата Петра I Ивана.

Нет никаких свидетельств того, что император планировал Академию наук как стратегический проект.

Тем не менее процесс, который он запустил, оказался основательным и долгосрочным. Даниил Бернулли рекомендовал пригласить в Академию Леонарда Эйлера. Присутствие двух великих математиков сделало Петербург заметным на культурной карте мира. Молодые люди из России, получившие хорошее образование, сами становились известными учеными, писателями, градостроителями, художниками. Овладев систематическими знаниями об устройстве мира, многие их них стали замечать поверхностность петровских преобразований, понимать, что, для того чтобы стать частью Европы, России нужны глубокие политические и социальные перемены в сторону большей гуманности и большей свободы.

Словами автора перестройки 1980-х годов Михаила Сергеевича Горбачева можно было бы сказать, что процесс пошел.

Даже будущие противники петровских реформ некоторым образом сформулировали свои взгляды благодаря им: они умели читать если не на латыни, то по-французски, видели Париж и Амстердам, были хорошо знакомы с западной политической мыслью и философией.

Петербург оказался не только столицей, торговым портом и градостроительным образцом, но и форпостом импортированной культуры, которая быстро прижилась на берегах Невы и стала частью их ландшафта. От первых петровских пенсионеров и приезжих профессоров до появления великих русских ученых, писателей и художников прошло меньше ста лет.

В Петербурге нет памятника человеку, который его спас, – генерал-фельдмаршалу Бурхарду Христофору Миниху. Если бы не он, Санкт-Петербург, возможно, ждала бы судьба рядового провинциального города, разве что имеющего необычное происхождение.

Миних был одним из тех редких людей, которые сами предлагали Петру I свои услуги. В конце 1710-х годов он направил царю трактат о фортификации. До того этот немецкий военный инженер сделал карьеру наемника, успев послужить в армиях пяти разных государств. Приехав в Петербург, он занялся укреплениями Кронштадта и убедил Петра перенести загородную резиденцию в Петергоф, потому что в Стрельне из-за особенностей рельефа не удалось бы построить парк с фонтанным каскадом.

Главной же работой Бурхарда Миниха было строительство Ладожского канала, которое до того застопорилось. И немец действительно прекрасно справлялся с непростой инженерной и управленческой задачей.

В 1730-е годы, при Анне Иоанновне, Бурхард Миних занимался приведением в порядок военных дел империи. Он устранил коррупцию в армии, организовал два новых полка, Конный гвардейский и Измайловский, открыл первый в России Шляхетский кадетский корпус – военную школу, которая, наряду с физической подготовкой, давала отличное всестороннее образование. Под руководством Миниха в 1739 году была взята крепость Хотин, что дало большие преимущества в войне с Турцией.

Главная же заслуга Миниха перед Петербургом относится к периоду между 1727 и 1732 годами и остается практически незамеченной. После того как Петр I умер, само существование новой столицы – а уж тем более превращение ее в тот большой город, который мы знаем, – оказалось под угрозой.

В 1725 году престол заняла супруга покойного императора Екатерина I. Ее нрав был куда мягче, чем у мужа. Фактически же власть принадлежала Верховному тайному совету, первую скрипку в котором играл ближайший сподвижник Петра Александр Меншиков. Многие люди, до того приезжавшие в новую столицу и жившие в ней из страха перед суровым правителем, почувствовали: настал момент, когда можно бежать из ненавистной необжитой местности в привычные края.

После смерти Екатерины дела пошли еще хуже. В 1727 году престол занял внук Петра – одиннадцатилетний сын казненного царевича Алексея Петр II. Вскоре после этого лидерство в Верховном совете перешло от Александра Меншикова к князьям Долгоруким и Голицыным – знатнейшим русским аристократам. Меншиков был низвержен и сослан в Березов. Окружение подталкивало совсем юного царя к тому, чтобы вернуть двор обратно в Москву, где знать чувствовала себя укорененной и могла рассчитывать на большую свободу и участие в государственных делах.

Перед отъездом Петр II назначил Бурхарда Миниха генерал-губернатором Санкт-Петербурга, а в 1728 году – еще и Ингерманландии, Карелии и Финляндии. И этот иностранец во время запустения, которое могло продлиться сколь угодно долго, не просто умудрился поддерживать порядок на берегах Невы. Он продолжал методично реализовывать петровские планы. Не остановилось строительство бастионов Петропавловской крепости и здания Двенадцати коллегий. Появилось регулярное морское сообщение с Европой. Из Кронштадта стали ходить почтово-пассажирские корабли в Данциг и Любек. Наконец, был достроен и с некоторой помпой представлен публике Ладожский канал. Чтобы поддерживать ощущение жизни в брошенной столице, Бурхард Миних регулярно устраивал балы и приемы в собственном доме.

Петр II умер от оспы всего в 14 лет в 1730 году. Он не оставил завещания, и выбор наследника остался прерогативой Верховного тайного совета. Тот принял решение, внушенное князем Дмитрием Голицыным: «Воля ваша, господа, но и себе нужно пособить».

Идея заключалась в том, чтобы перейти к системе «император царствует, но не управляет». Фактическая власть, согласно замыслу, должна была находиться в руках Верховного тайного совета. Оставалось выбрать члена семейства Романовых, который согласился бы на такую сделку. Идеальным кандидатом показалась племянница Петра I Анна Иоанновна.

Анна Иоанновна многие предшествующие годы находилась в бедственном положении. Всеми забытая вдова герцога Курляндского, она униженно выпрашивала в Петербурге дотации на жизнь и имела романтическую связь с женатым человеком Эрнестом Иоганном Бироном.

Верховный совет предложил подписать ей «Кондиции» – документ, в котором были перечислены условия по ограничению монаршей власти: огромное содержание ей и ее двору, но фактическое неучастие в принятии решений и кадровой политике. Герцогиня Курляндская с радостью согласилась.

Меж тем слухи о «Кондициях» вызвали ожесточенные споры среди множества дворян, которые собрались в Москве по случаю коронования Петра II и после его смерти никуда не разъехались. Кто-то недоумевал: «А почему только Верховный тайный совет должен получить власть? Вот в Польше есть сейм, где представлено все дворянство». Другие, как, например, Феофан Прокопович, историк Василий Татищев и астраханский губернатор Артемий Волынский, говорили, что, мол, нечего копировать Запад, самодержавие – российская скрепа.

В результате к моменту приезда Анны Иоанновны в Москву «затейка верховников» уже была поставлена под большой вопрос. Сестра будущей императрицы Екатерина посоветовала ей «Кондиции» порвать, что Анна Иоанновна и сделала.

Она стала самодержавной императрицей, распустила Верховный тайный совет, репрессировала большинство его членов и других несогласных. Тем не менее устрашение могло оказаться недостаточным, чтобы полностью легитимизировать ее новое положение. Нужна была идеологическая платформа. Ею стал петровский реваншизм.

Абсолютная власть нужна была Анне Иоанновне, чтобы продолжать выполнять миссию, начатую ее великим дядей. Из Москвы, имеющей органическую связь с русской аристократией, обратно в Санкт-Петербург в 1731 году вернулась гвардия, а в 1732-м – и императорский двор. Существует мнение, будто бы на принятие такого решения серьезно повлиял Бурхард Христофор Миних.

В любом случае его подвиг оказался не напрасным. Все, что было сделано за несколько лет, императрица оценила по достоинству, и Миних стал одним из самых важных людей в аннинской России.

Анна Иоанновна во всех смыслах уступала Петру Великому. Ее политика сводилась по большей части к тому, чтобы не мешать уже запущенным процессам, не менять курс. В ее жестокое, несколько нелепое царствование семена, посаженные Петром, продолжали приносить плоды.

По-прежнему работали в России иностранные ученые. Вернувшиеся из заграничных поездок архитекторы строили планы по развитию столицы. Сын приглашенного Петром скульптора Карло Растрелли Франческо построил для Анны Иоанновны третий Зимний дворец. Словом, Петербург продолжался и достигал все новых успехов.

Власть русских императоров, начиная с Екатерины I и до царствования Николая I, держалась на штыках тогдашних силовиков. Гвардия, конечно, не была парламентом, но могла в любой момент действием выразить мнение российского дворянства. Чтобы угодить этому сословию, Анна Иоанновна придумала лазейку, позволяющую дворянину не начинать армейскую службу с чина рядового, а сразу стать офицером. В 1737 году в конфискованном у Меншикова дворце разместился Сухопутный шляхетский корпус – учебное заведение, дававшее одновременно общее и военное образование. Окончивший корпус сразу получал офицерский чин. Бурхардт Миних оказался основателем и первым директором нового учебного заведения.

Сделав блестящую военную карьеру в 1730-е годы, после смерти Анны Иоанновны Миних попал в опалу и провел 20 лет в ссылке в уральской деревне Пелым. Оттуда он несколько раз просил назначить его генерал-губернатором Сибири, что в конце концов и сделал Петр III, вернувший Бурхардта Миниха из ссылки в 1762 году. Тому было уже 78 лет. После переворота Екатерины II бывший наемник принес ей присягу и получил под свое начальство несколько портов и построенный им больше 30 лет назад Ладожский канал.

Есть несколько героев, чья роль в строительстве Санкт-Петербурга до сих пор не оценена по достоинству. Архитектор и градостроитель Петр Еропкин – один из них. Он происходил из очень старой, но обедневшей русской дворянской семьи, получил благодаря Петру I блестящее образование в Италии, стал автором первого генерального плана Санкт-Петербурга, но вместо почестей от императрицы Анны Иоанновны «удостоился» жестокой казни. В такой трагической судьбе отразилось противоречие, заложенное Петром I в саму идею Петербурга: царю, как мы уже говорили, нравились европейские технологии, но не нравились европейские свободы. Участь первого главного архитектора столицы доказала, что импортировать первые без вторых по меньшей мере затруднительно.

В 1716 году Петр Еропкин вошел в число молодых людей, которых называют петровскими пенсионерами. Царь организовал что-то вроде социальной программы: оплачивал дворянским юношам несколько лет обучения за границей с тем, чтобы они становились лучшими российскими специалистами в своих областях.

Покинув Санкт-Петербург, Еропкин прибыл сначала в Амстердам, оттуда – в город Ливорно в Италии. Видимо, большую часть своего обучения он проходил в Риме. Мы знаем, что он, по крайней мере, заезжал в Венецию и после всю жизнь оставался неравнодушен к этому городу. Кроме того, Петр Еропкин свободно владел французским языком, и это заставляет полагать, что Франция тоже оказалась частью маршрута его путешествия.

Довольно предсказуемо молодой человек не только осваивал технические знания и практические навыки, но и увлекся европейской культурой и гуманитарной мыслью. Он начал собирать библиотеку; в числе его любимых авторов, помимо великих зодчих, были Данте и Никколо Макиавелли.

Нет никаких очевидных свидетельств того, что Петр Еропкин за годы европейской жизни стал свободолюбцем или борцом за политические права. Однако его представления о мире обладали тем, чего были лишены они у его покровителя, – структурированностью и умением понимать причинно-следственные связи. Он, с одной стороны, пытался – и не без успеха – увидеть Санкт-Петербург как цельную систему, а не набор разрозненных фрагментов, которым он фактически был при Петре. В то же время для Петра Еропкина была подспудно очевидна и другая истина: европейская цивилизация своими достижениями была обязана в первую очередь системе отношений между государством и обществом, отличной от российской.

В Россию молодой человек вернулся в 1724 году. После того как он составил по просьбе Петра I проект Александро-Невского монастыря, царь пожаловал ему звание архитектора и полковника, которого до тех пор удостоился только Доменико Трезини. Трудно сказать, был ли такой жест справедливым или щедрым. Проект не реализовали из-за смерти императора.

После смерти Петра Еропкин занимался строительством особняков и выполнял некоторые технические работы: следил за реализацией чужих проектов или сохранностью старых зданий. В период правления Петра II его среди прочего попросили обследовать состояние Успенского собора Московского Кремля. Ни одна из собственных построек Еропкина не сохранилась достаточно хорошо для того, чтобы дать возможность судить о его способностях или эстетических предпочтениях. Его главный талант раскрылся, когда двор вернулся в Петербург.

Анна Иоанновна не имела собственного взгляда на градостроительство или культуру, но стремилась не мешать процессам, которые шли в Петербурге непрерывно своим чередом со времен Петра. Она не гнала из столицы приглашенных царственным дядей ученых и творческих людей, даже если не видела большого толку в их деятельности. Вероятно, результатом этой же политики стало назначение в 1732 году петровского пенсионера Петра Еропкина главным архитектором Полицмейстерской канцелярии, тогда занимавшейся присмотром практически за всем гражданским строительством на Неве. Другой причиной удачи могло служить то обстоятельство, что через сестру Еропкин породнился с Артемием Волынским, заметным государственным деятелем того времени.

В те годы ни о каких планах преобразования столицы речи не шло. Архитектор занимался по большей части изучением города и приведением в порядок коммуникаций. Его самой большой и сложной работой тогда стало переустройство набережных Невы. Он так находчиво придумал конструкцию деревянных мостовых, что они просуществовали несколько десятков лет – до тех пор, пока Екатерина II не решила наконец-то заменить их на каменные.

В 1735 году Еропкин покинул должность, но уже в 1736 году случилось одно из тех несчастий, которые часто оказываются для архитекторов главным счастливым шансом, – Адмиралтейская сторона частично сгорела. Вся хаотичная застройка, существовавшая здесь почти с самого начала века, практически исчезла.

В 1737 году была организована Комиссия о Петербургском строении, основной задачей которой было обустройство столицы. Петр Еропкин стал в ней ответственным за планирование застройки всего Санкт-Петербурга.

Именем Еропкина часто называют развилку трех улиц, расходящихся лучами от Адмиралтейства в разные концы города: Невского и Вознесенского проспектов и Гороховой. На самом деле центр на левый берег начали переносить еще в 1720-е годы, когда стало очевидно, что никакой трепет перед грозным царем не способен заставить людей обживаться там, где им неудобно. Все, кто мог, селились с той стороны Невы, жизнь на которой не требовала постоянного передвижения по воде и к которой вели дороги из других русских городов, в том числе и из Москвы. Первые регулярные планы местности за Адмиралтейством успели появиться до смерти императора. Изначально лучей было пять: к трем известным дорогам примыкали еще две, проходящие по линиям нынешних Галерной и Миллионной улиц. Почти сразу от двух крайних улиц как части общей композиции отказались. Реализации всего плана помешала, с одной стороны, неразбериха во власти, а с другой – то обстоятельство, что уже слишком много домов было построено хаотично, так что приведение планировки в порядок потребовало бы немалых жертв. Нечаянный пожар, как это часто бывает, оказался не только несчастьем, но и поводом затеять масштабный проект усовершенствования городских улиц.

К тому моменту, как Петр Еропкин занялся этим, центральный из трех лучей – сегодняшняя Гороховая улица – был в лучшем случае узкой просекой. Кроме того, не существовало никакой внятной идеи относительно связи лучей друг с другом на их протяжении и о заполнении пространства между ними.

Композиция с тремя лучами, расходящимися от центра, – градостроительный прием эпохи барокко. Он впервые был использован в Риме в 1533 году. Однако в одном из старейших городов Европы три сравнительно широкие прямые улицы проходили сквозь существовавшую задолго до них средневековую застройку.

Петру Еропкину предстояло придумать что-то новое. Довольно неожиданно он воплотил в жизнь слишком абстрактную грезу Петра о сходстве Санкт-Петербурга с Амстердамом. Столица Нидерландов в XVII веке переживала период бурного роста. Из-за того, что зажиточных людей, стремящихся заниматься торговлей, становилось все больше, в старом городе образовался дефицит участков под застройку. Тогда был составлен перспективный план развития города. Он заключался в общих чертах в том, чтобы устроить несколько каналов, которые огибали бы центральную приморскую часть города ломаными линиями. Между ними образовывались бы трапециевидные в плане кварталы.

Вероятно, внимательно изучив карту Санкт-Петербурга, Петр Еропкин увидел, что Мойка, Глухая речка (нынешний канал Грибоедова) и Фонтанка образуют очень отдаленно похожую схему – они словно концентрическими полукружиями расходятся от центра столицы. Их разница с голландскими каналами заключалась в нескольких важных вещах. Во-первых, они имели естественное, а не искусственное происхождение. Во-вторых, они довольно извилисто и непредсказуемо петляли. В-третьих, их длина и расстояния между ними гораздо больше, чем между знаменитыми каналами Амстердама. Наконец – и это самое важное – каналы голландской столицы имели большой прагматический смысл. Владелец дома у канала получал возможность перевозить свои товары по воде, а это дорогого стоило.

Еропкин обратил внимание на то, на что и должен был обратить внимание человек, хорошо разбирающийся в устройстве городов. Существовавшей на тот момент Морской улицы и трех названных водных артерий было недостаточно для того, чтобы по городу было удобно передвигаться. Главный архитектор предложил обустроить Садовую улицу до нынешней площади Тургенева и продлить Литейный проспект нынешним Владимирским и Загородным. Таким образом, все части столицы на левом берегу оказались хорошо связаны между собой. На пересечении Садовой улицы и дороги на Москву Еропкин запланировал главную торговую площадь Петербурга – Сенную. Адмиралтейская сторона на долгое время приобрела законченные очертания.

Городовой остров, где находился центр Петербурга в первые годы его существования, был частично со стороны берега Невы превращен в некое подобие Москвы со спонтанно пролегающими улочками. В той же части, куда стихийная планировка не добралась, Еропкин проложил несколько параллельных друг другу улиц – нынешние Большую Пушкарскую (тогда Малая Офицерская), Большой и Малый проспекты (Большая Офицерская и Петровская улицы соответственно) – и устроил вокруг них регулярную систему кварталов.

Умение Петра Еропкина обобщать пошло еще дальше понимания, что город – это в первую очередь коммуникации, а не здания. Ведь, в конце концов, определяет все тот, кто занимается планированием и застройкой города. Еропкин сделал две попытки придать профессии архитектора больший социальный вес.

Он частично перевел на русский язык и снабдил комментарием один из главных профессиональных учебников – «Четыре книги об архитектуре», написанные итальянцем Андреа Палладио в XVI веке. Кроме того, он составил собственный трактат под названием «Должность архитектурной экспедиции»: там подробно описаны знания и навыки, которыми архитектору необходимо обладать, его обязанности и вместе с тем полномочия на разных должностях. Таким образом главный архитектор Петербурга попытался, как сейчас говорят, институционализировать профессию. В идеале ее представители должны были стать лучше образованны, иметь определенную степень ответственности и некоторые связанные с ней права. Таким образом, архитектура получила бы возможность развиваться сама по себе, как сообщество людей, без тотального вмешательства государства. Именно такой подход во многом способствовал процветанию разных областей человеческой деятельности и знаний в Европе. Однако ни один из двух трудов Еропкина не был опубликован, намерения так и остались намерениями.

Петр Еропкин был хорошо знаком с кабинет-министром Артемием Волынским, крупнейшим государственным деятелем, взяточником, хамом, пронырой, человеком больших амбиций.

Дома у Волынского собиралась компания его друзей и приятелей, образованных людей: Петр Еропкин, первый русский историк Василий Татищев, крупный чиновник Андрей Хрущев, дипломат и сенатор Платон Мусин-Пушкин. Они обсуждали свое недовольство текущими делами в империи и писали бумаги, в которых излагали видение будущего России. Среди этих документов – трактаты «О гражданстве», «Каким образом суд и милость творить надобно» и «Генеральный проект о поправлении внутренних государственных дел». Вполне вероятно, что непосредственное авторство текстов или их части принадлежало Петру Еропкину, который был самым просвещенным из друзей Волынского.

Надо сказать, что Волынский совершенно не подходил на роль русского либерала. Напротив, сегодня его скорее называли бы патриотом. Это он, чтобы потешить Анну Иоанновну, устроил на Дворцовой площади грандиозную шутовскую свадьбу. Петр Еропкин соорудил для этого диковатого увеселительного мероприятия ледовый дом для «молодоженов». Пока шла подготовка к празднику, Волынский избил поэта Василия Тредиаковского, заставил его обрядиться в шутовское платье и участвовать в комическом действе.

Волынскому как будто бы не нравилось, что в решении государственных дел ключевую роль играли иноземцы: Бурхардт Миних, Эрнст Бирон, Рейнгольд Лёвенвольде, Андрей Остерман. Впрочем, он, когда надо, умел с ними ладить.

Русские дворяне, получившие образование благодаря петровским реформам, оказались недовольны отсутствием для них социальных лифтов. Многие из них объясняли его засильем иностранцев, особенно остзейских немцев, особенно на самых высоких и выгодных позициях в государственной системе. Собственно, это обстоятельство и стало одной из причин переворота, который некоторое время спустя привел к власти Елизавету Петровну. Вместе с тем просвещенный молодой человек, глядя на несовершенство русской государственной системы, неизбежно понимал, что, условно говоря, «так жить нельзя». Какими бы ни были личные мотивы участников кружка Волынского, в их взглядах, скорее всего, было конструктивное зерно, желание более справедливого или более разумного общественного устройства.

Партия противников Волынского, возглавляемая фаворитом императрицы Эрнстом Бироном, оказалась более влиятельной. Волынского и его ближний круг обвинили в подготовке переворота. Следствие шло совершенно сталинскими методами. Все, кроме самого Артемия Волынского, признали вину. Мы не можем судить о том, что из сказанного ими правда, а что – нет. Показаниям, данным под пытками, нельзя доверять. В 1740 году Артемия Волынского казнили на Сытном рынке, вырвав язык, отрубив голову и правую руку. Петр Еропкин был обезглавлен.

Елизавета Петровна спустя всего год обвиненных помиловала, вернула из ссылки всех, кто оставался в живых, на могилах казненных разрешила поставить памятники. Екатерина II, однажды взяв в руки документы по делу, отметила, что это пример того, как ни в коем случае нельзя вести следствие.

В 1741 году в результате очередного дворцового переворота на престол взошла дочь Петра I Елизавета Петровна. При ней Санкт-Петербург из детища дерзкого замысла ее отца стал превращаться в настоящую европейскую светскую и культурную столицу. Бесконечные праздники, роскошная архитектура барокко, мода на французский язык, появление русской поэзии.

До некоторой степени разделение истории Петербурга на царствования условно. Оглядываясь назад, мы увидим следы наступающего золотого века уже в правление Анны Иоанновны. Именно для нее Франческо Растрелли, будущий автор жизнерадостных елизаветинских церквей и особняков, построил третий Зимний дворец. В 1739 году русский студент, изучавший химию в немецком городе Фрайберге, Михаил Ломоносов, вдохновленный взятием крепости Хотин Бурхардом Минихом, сочинил оду, открывающуюся знаменитой строкой: «Восторг внезапный ум пленил…» Это произведение считается первым стихотворением, написанным на русском языке. «…Первый звук Хотинской оды // Нам первым криком жизни стал», – напишет гораздо позже Владислав Ходасевич.

Приход к власти дочери Петра I сделал жизнь в Петербурге – не для большинства населения, но во всяком случае для элиты – как никогда комфортной. Елизавета Петровна – незлобивая красотка, ни разу не приговорившая никого к смертной казни, непьющая, обожающая пешие прогулки, величайшая модница своего времени (после смерти в ее гардеробе обнаружили полтора десятка тысяч платьев).

Испанский посол герцог де Лириа писал о совсем еще юной дочери Петра I и Екатерины:

«Она высокого роста и чрезвычайно жива. Танцует хорошо и ездит верхом без малейшего страха. В обращении ее много ума и приятности, но заметно некоторое честолюбие».

Императрица обожала праздники, но могла и избить не понравившуюся ей барышню прямо на балу. Ей были свойственны резкие перемены настроения: то растроганные слезы, то гневные вспышки. Любила, чтобы придворные дамы чесали ей пятки перед сном. Несмотря на приписываемое ей легкомыслие, была религиозна, до восшествия на престол ходила пешком от Москвы до Троице-Сергиевой лавры. Уже заняв трон, провела две недели в Киево-Печерском монастыре.

Существует мнение, будто бы, кроме нарядов и развлечений, Елизавету Петровну ничего не интересовало и никаких государственных задач она не решала и не решила:

Так написал Алексей Константинович Толстой, один из писателей, скрывавшихся за маской «Козьмы Пруткова», в 1868 году.

На самом деле порядок был. При внешней безалаберности Елизавета оказалась невероятно успешна в качестве главы государства. Начиная со взятия Хотина Минихом русские победы шли одна за другой. Удачно закончилась война со Швецией. В ходе Семилетней войны русские и австрийские войска заняли Кенигсберг и Берлин.

Елизавета Петровна оправдала всех, кто был осужден по делу Волынского, и освободила от наказания тех из них, кто был еще жив. Больше того: она – как того хотел Артемий Волынский, да и значительная часть дворянства – покончила с «засильем немцев» во власти. Еще одним шагом навстречу аристократии стало создание экономической модели, в которой главным рычагом управления служила умеренная коррупция. Елизавета Петровна ввела так называемую «откупную систему», то есть фактически систему всероссийских тендеров, которые могли выигрывать «правильные люди». Два этих обстоятельства позволили дворянству, впервые за долгие годы, почувствовать себя вольготно, что в свою очередь дало стимул развитию всего, что связано с культурой. Именно в этом и заключается главная заслуга Елизаветы Петровны.

С нее началась русская галломания: императрица обожала решительно все французское – от книг до нарядов. «История Российской империи при Петре Великом» написана Вольтером по ее просьбе.

У нее было два известных романа, фактически брака – с Алексеем Разумовским и Иваном Шуваловым. Последний – великий меценат, покровитель и друг Михаила Ломоносова, учредитель Московского университета и Императорской Академии художеств в Петербурге.

Собственно, при Елизавете было положено начало многим из тех учреждений и институций, которые позже составили славу русской культуры. При ней основан университет в Москве и Академия художеств в Санкт-Петербурге, создана фарфоровая мануфактура – будущий Императорский фарфоровый завод. В Ярославле появился театр Волкова, который позже был частично перевезен в Петербург и стал Императорским театром. Все это происходило без специальных заявлений и прожектов. Процессы просто шли как будто бы своим чередом. Так же дело обстояло и со строительством молодой столицы.

При Елизавете Петровне не составлялось никаких перспективных планов развития Санкт-Петербурга, но город тем не менее хорошел день ото дня. Появились новые роскошные церкви. Не только сама императрица, но и ее богатеющие подданные строили себе великолепные дворцы и особняки.

От времен Елизаветы Петровны в Петербурге остались, вероятно, самые жизнерадостные и самые узнаваемые памятники архитектуры. Смольный собор, Зимний дворец, храм Николы Морского в Коломне, дворцы семей Воронцовых и Строгановых. Стиль этих построек, выделяющихся на фоне остального Петербурга легкомысленной пышностью форм, принято называть елизаветинским барокко.

Барокко возникло в Риме, его золотой век пришелся на XVII столетие. Новая манера строительства храмов и дворцов родилась из нескольких предпосылок.

Во-первых, еще в конце XV века в Европе началась Реформация – движение, направленное против католической церкви и в конце концов приведшее к образованию новой христианской конфессии – протестантизма. Римские папы и другие религиозные сановники прекрасно понимали, что только силой удержать лояльность прихожан не удастся. Тогда они решили прибегнуть к тому, что сейчас назвали бы пропагандой. Они использовали искусство, в том числе и архитектуру, для того чтобы привлечь людей в церковь. Здания стали необычными, чем-то похожими на скульптуру, а их убранство – очень ярким и праздничным.

Другим важным аспектом, повлиявшим на стиль барокко, стало появление в городах большой прослойки людей с очень высоким достатком. Они стали передвигаться по улицам не пешком или на лошадях, как это было принято раньше, а в каретах. Во время езды архитектура воспринимается совершенно не так, как при ходьбе: на большей скорости детали становятся гораздо менее заметны. Значит, городские постройки должны были стать более выразительными, чтобы их красоту можно было оценить и проезжая мимо, не останавливаясь.

Фасады барочных зданий словно бы изгибаются волнами. На стенах обязательно есть выступы и провалы: колонны, скульптуры, пилястры, ниши, высокие рельефы. Внутри постройки создают ощущение некоего представления или даже иллюзорности. В помещениях изображения на поверхностях или зеркала визуально искажают пространство, делая его как будто бы больше и сложнее. Иногда сам вид изогнутых стен и потолков создает впечатление искривленности пространства, вызывающей легкое головокружение.

Появление такой архитектурной моды совпало с эпохой Великих географических открытий, когда европейцы стали покорять другие континенты. Это означало, среди прочего, что стиль барокко стал первым в истории человечества, который распространился практически по всей земле. Христианские миссионеры, куда бы они ни приезжали, от Индии до Америки, привозили с собой и собственные представления о том, как нужно строить церкви. Впрочем, иногда не нужно было никакого принуждения: такая яркая выразительная архитектура нравилась сама по себе, без подсказки и увещеваний. Стоило ее один раз увидеть, чтобы захотеть что-то подобное построить у себя дома.

Естественно, что по миру распространялись не строго одинаковые постройки. В каждой стране и даже в каждом регионе новую моду интерпретировали по-своему. Например, на итальянском острове Сицилия, помимо характерных изгибов, архитектуру барокко можно узнать по многочисленным изображениям масок и путти – обнаженных младенцев, часто с крыльями за спиной. А в Мексике барокко частично впитало традиционную культуру Мезоамерики – брутальные орнаменты, использование цветной скульптуры в интерьерах.

Елизавета Петровна, которая до 12 лет считалась незаконнорожденной дочерью, выросла в селе Коломенском, подмосковной резиденции своего деда Алексея Михайловича. Там ее окружали здания, построенные в XVI и XVII веках. Древнерусская архитектура к этому времени пережила момент наивысшего расцвета, для нее наступила эпоха яркого декоративного затухания. Подобно тому, как краски осени ярче весенних и летних, здания в Коломенском выглядят легкомысленно красивыми. В их узорчатости, иногда чрезмерности орнамента как будто бы нет уже глубокого смысла, и это создает совершенно особенное обаяние.

Петербург времен Елизаветы Петровны – это смесь русских и европейских традиций, православной любви к узору и цвету и барочной скульптурности объемов построек.

Главные архитектурные заказы в то время доставались Франческо Бартоломео Растрелли. Именно он в 1740-е годы занялся постройкой Воскресенского Новодевичьего монастыря и его собора, который теперь называется Смольным. Этот храм Елизавета Петровна велела строить по образцу Успенского собора Московского Кремля. Структурно он представляет собой традиционную ортодоксальную пятиглавую церковь. Однако украшения фасада – пилястры и полуколонны, окна, рельефы, обрамления входов – такие же, какие мы ожидали бы увидеть в Италии, Франции или даже Португалии. Башни, на которых стоят боковые купола, почти вплотную примыкают к барабану центрального купола. Для архитектуры барокко характерны такие противоречащие естественным ожиданиям решения. За счет непривычности они производят яркое впечатление. Смольный собор кажется нам устремленным вверх, как будто сила невидимого нам движения сдавила постройку и приблизила купола друг к другу. (Илл. 8)

Растрелли построил один из главных символов Санкт-Петербурга – Зимний дворец. Вплоть до середины 1750-х годов он достраивал резиденцию, заказанную еще Анной Иоанновной, но потом императрица внезапно распорядилась начать все заново. Главное отличие нового дворца от предыдущего – размер. В Зимнем дворце 1084 комнаты, 1476 окон, 117 лестниц. Длина выходящего к Неве фасада – 210 метров. Вероятно, источником вдохновения для Елизаветы Петровны служили знаменитые королевские дворцы Европы предыдущего столетия – французский Версаль и австрийский Шеннбрунн. Во всяком случае, она распорядилась выкрасить Зимний в такой же, как и они, песочный цвет. Отличие работы Растрелли заключалось в мягкости форм. В Зимнем дворце меньше ощущения торжественности и больше – праздничной роскоши. Здание так и не завершили до смерти Елизаветы, его первым резидентом в 1762 году на короткое время стал Петр III. (Илл. 7)

Приближенные старались следовать примеру государыни и возводить для себя дома в столице. Растрелли построил дворцы для Строгановых на углу Невского и Мойки и для Воронцовых на Садовой улице. Дворец Шереметевых на Фонтанке спроектировал другой выдающийся архитектор елизаветинских времен – Савва Чевакинский.

Он почти всю жизнь проработал в Адмиралтейств-коллегии, и большая часть его проектов заказаны именно ею. Самое известное его здание – Никольский морской собор в Коломне, передающий настроение того времени еще лучше, чем Смольный. В нем куда легче узнается каноническая православная архитектура: классический пятиглавый храм с большим количеством позолоты на фасаде. С другой стороны, это первая в России церковь, в украшении которой использованы элементы светской архитектуры – кованые балконы с узорами из цветов и листьев. Из капителей колонн выглядывают милые пухлые ангелочки. Сдвоенные и строенные колонны на углах стен служат созданию впечатления искривленности фасада. И европейская скульптурность, и русская декоративность проявляются в елизаветинской архитектуре поверхностно, одна красота смешивается с другой. Любая идеология, которая обычно стоит за архитектурными стилями, в таком синтезе стирается. Остается только ощущение воздушной легкости, как будто бы совершенной непринужденности. (Илл. 9)

Было ли что-то специфически петербургское в этой смеси русского и итальянского обычаев? Главное, что отличает петербургскую архитектуру XVIII и отчасти XIX века, – использование штукатурки. Оно изначально было обусловлено низким качеством кирпича, но в итоге дало совершенно потрясающий результат. Штукатурку после нанесения на фасад красили, и северный Петербург компенсировал недостаток солнечного света яркими цветами зданий.

На царствование Елизаветы Петровны пришелся первый настоящий юбилей Санкт-Петербурга – 50 лет с того момента, как на Заячьем острове начали строить Петропавловскую крепость. Это событие, кроме всего прочего, было отмечено созданием подробной карты столицы с гравюрами самых эффектных ее видов – «Плана столичного города Санкт-Петербурга с изображением знатнейшего оного проспектов».

Идея создания плана возникла в Академии наук. С одной стороны, Петербургу нужна была актуальная карта: все, составленные раньше, успели устареть. С другой стороны, нет сомнений в том, что подобная затея виделась как способ провести ревизию сделанного – и даже несколько преувеличить его масштабы.

Прототипами нового плана города служили две карты европейских столиц. Одна из них – подробный аксонометрический план Парижа, сделанный в 1734–1739 годах и гравированный на 20 листах. Другая – план Берлина первой половины 1740-х годов. К нему, помимо, собственно, схемы города, прилагался вид на Берлин целиком и изображения самых важных его зданий: Оперы, Собора и Нового дворца принца Генриха.

План Петербурга представлял собой нечто среднее между образцами, которым следовал. В объемной проекции на нем были нанесены только самые важные здания, при этом к нему планировали приложить гравюры с видами молодой столицы.

Основными работами по составлению плана занимались два человека – адъюнкт Географического департамента Академии наук Иван Фомич (Джон) Трускотт и художник Михайло Иванович Махаев. Трускотт занимался только кабинетной работой, собственно составлением карты. Махаев уточнял в некоторых местах актуальное состояние застройки. Кроме того, он стал автором двенадцати теперь хорошо известных видов города.

План Петербурга на девяти листах, который начали делать в конце 1740-х годов, – первый настолько подробный план за всю предыдущую историю города. К карте прилагалась опись всех важных сооружений столицы. Из нее мы знаем, к примеру, что в Петербурге на тот момент было 24 православных и 5 иноверческих церквей.

На карте хорошо видно, что центр города застроен довольно рыхло. Прямо напротив Зимнего дворца и Адмиралтейства простирался огромный и, судя по всему, не слишком обустроенный луг. Внутри кварталов и даже прямо вдоль улиц оставалось множество пустот.

План Трускотта-Махаева обладал одной очень важной особенностью. Поскольку в первые десятилетия жизни Петербурга задумано в нем было много больше, чем сделано, то почти все карты тех времен представляли собой не столько действительное, сколько будущее или даже, лучше сказать, желаемое состояние города. То, что существовало только в проекте, могло наноситься на схему точно так же, как реальные постройки. Намерения менялись со временем, на месте одних задумок появлялись другие, многие здания строились не точно по проекту, так что изображения на картах часто оставались не более чем предположением или даже фантазией. К плану 1753 года это относится даже больше, чем к какому-либо другому, поскольку демонстрация успехов Петербурга являлась чуть ли не главной целью инициаторов его составления.

Точно так же недостоверны и «проспекты» Михайло Махаева. Среди них – виды с разных точек на Неву, на Невский проспект и Фонтанку, изображение Зимнего и Летнего дворцов, здания Двенадцати коллегий, Биржи на Васильевском острове и Адмиралтейства. Мы не видим на них ни пустот, ни недостроенных домов, ни каких-то еще неказистостей. Дело в том, что у художника совершенно не было цели передать все в точности так, как было на самом деле. Он сознательно изображал некий идеальный Петербург – такой, каким он теоретически мог бы быть. Для того чтобы поместить на рисунок недостроенное здание, Махаев часто запрашивал его чертеж. Бывали и случаи, когда он возвращался к прошлому для того, чтобы сделать виды на Петербург более совершенными. Скажем, здание Кунсткамеры в 1747 году горело и Махаев воспроизводил его по более ранним гравюрам.

Образ Петербурга, созданный Михайло Махаевым, многим хорошо знаком. Для нас он служит довольно редкой возможностью представить себе, как город выглядел в середине XVIII века. Для современников, однако, эти гравюры были не столько фиксацией реального пейзажа, сколько грезой или, может быть, даже источником вдохновения.

В том, что столица на плане Трускотта-Махаева во многом додумана, можно видеть не только желание произвести впечатление и скрыть некоторые несимпатичные детали. Самое важное заключается в том, что Петербург того времени мыслился как город будущего. Все, кто был так или иначе причастен к его развитию, понимали: очень многое только предстоит сделать.

О роли императора Петра III в становлении Петербурга особенно не говорят и не пишут. Он правил очень недолго, и его часто представляют странноватым дурачком, проходной комической фигурой, не оказавшей влияния на ход событий.

Он, с одной стороны, внучатый племянник шведского короля Карла XII, а с другой – внук Петра Великого, сын Анны Петровны и Карла Гольштейн-Готторпского. В тринадцать лет Петра привезли в Россию из города Киля, где он родился. У Елизаветы Петровны не было детей, и она относилась к племяннику родительски – обожала его. Учителем будущего Петра III стал академик Якоб Штелин, один из самых образованных людей при русском дворе.

Петр III – первый человек на русском престоле, свободно владевший немецким и французским. В качестве невесты для наследника была выписана из Германии София Августа Анхальт-Цербстская, будущая Екатерина II. Молодым были пожалованы дворцы Меншикова в Ораниенбауме.

Отношения между супругами с самого начала не сложились. Их единственный сын Павел был отнят императрицей Елизаветой Петровной, которая его и воспитывала. У Петра быстро появилась фаворитка – Елизавета Воронцова.

25 декабря 1761 года умерла Елизавета Петровна, и Петр III стал императором. Отношение к его царствованию во многом сложилось благодаря двум людям, которые его свергли с престола и в конечном счете убили. Екатерина II и Екатерина Дашкова оставили воспоминания о Петре Федоровиче как о сумасшедшем, вечно пьяном, чуть не слабоумном, ненавидящем Россию человеке. Между тем Петр III за свое короткое правление совершил едва не больше важных реформ, чем Екатерина в последующие 34 года.

За время 186-дневного царствования Петра III приняли 192 документа. При нем была упразднена Тайная канцелярия (политическая полиция), создан Государственный банк, начался выпуск бумажных денег. Был издан важнейший документ – «Манифест о вольности дворянства», который позволял дворянам вовсе не служить и свободно выезжать из страны. Убийство крестьян помещиками стало наказываться пожизненной ссылкой. Прекратилось преследование старообрядцев.

Для Петербурга самым важным из решений Петра III явилось разрешение свободно исповедовать свою веру лютеранам и католикам, благодаря чему европейцы стали охотнее селиться в столице В перспективе это значительно изменило его ландшафт.

Еще при Петре I, когда центр города планировали строить на Петроградской стороне, иностранцы обживались на левом берегу, между Невой и Мойкой. Эта часть города и сейчас известна тем, что в ней находятся консульства сразу нескольких государств.

Постепенно европейская колония стала сдвигаться ближе к Невскому проспекту. За Императорскими конюшнями и Конюшенным двором благодаря выходцам из разных стран стал складываться один из самых модных столичных кварталов. Его иногда называют «кварталом веротерпимости» за присутствие в нем нескольких иноверческих церквей. В 1768 году достроили каменную Катариненкирхе (сейчас – Петрикирхе) на Невском проспекте рядом с Большой Конюшенной. В 1769 году – Шведскую церковь Святой Екатерины на Малой Конюшенной улице. Однако одним из самых престижных в столице околоток между Мойкой, Невским и двумя Конюшенными улицами сделали не церкви сами по себе, а роскошные гостиницы, лучшие ателье и модные заведения, которые открывали их прихожане. Неслучайно всегда следивший за состоянием своего социального капитала Александр Сергеевич Пушкин снял свою последнюю квартиру на Мойке, 12. Его, вероятно, привлекало присутствие постоянно мелькающих продавцов шоколада и мебели красного дерева из Голландии и ее консула Луи Геккерена, опрятных немецких ремесленников и врачей, французских преподавателей гимназий и держателей ресторанов, шведских ювелиров и портных.

Иностранцы открывали в Петербурге школы, куда охотно отправляли своих детей местные коммерсанты и представители интеллигенции. Эти заведения давали прекрасное образование и не были полностью подчинены государству. Русский художник и писатель Александр Бенуа, например, учился в немецкой гимназии Карла Мая.

Многие из лучших архитекторов Петербурга – иммигранты или дети иммигрантов: Доменико Трезини, Франческо Бартоломео Растрелли, Джакомо Кваренги, Антонио Ринальди, Жан-Батист Валлен-Деламот, Карл Росси, Павел Сюзор, Федор Лидваль.

Когда в XIX веке случился промышленный бум, международные связи играли в нем огромное значение. Деньги часто инвестировались из-за рубежа, открывались множественные совместные предприятия, европейские фабриканты создавали в Санкт-Петербурге заводы, которые становились лучшими в своих отраслях.

Многонациональность стала признаком космополитизма и открытости Петербурга, доказательством важного положения в мире. Даже такая, казалось бы, мелочь, как финские деревни по окраинам, жители которых снабжали столицу молочной продукцией, питала имперские амбиции.

Протестантизм сыграл незаметную, но очень весомую роль в формировании городской идентичности. Хотя архитектурные ансамбли вдоль Невы и поражают размахом, скромность среди петербуржцев до сих пор считается столь же важным достоинством, как хорошее образование или тонкий вкус.

Есть такие политические деятели, которым дан малый срок, но они определяют тренд. Екатерина II сместила мужа с престола, но фактически пошла по уже намеченному им фарватеру. Годы ее царствования были по большому счету посвящены тому, чтобы как можно более полно интегрировать Петербург в европейский культурный ландшафт.

София Августа Анхальт-Цербстская по происхождению не имела решительно никаких прав на российский престол. Она заняла его благодаря выдержке, смелости, хитрости, амбициозности и беспринципности, пусть и прикрытой самыми благими побуждениями. Для того чтобы получить власть, Екатерине II пришлось избавиться от мужа. Самым главным мотивом всей проводимой ею внутренней политики стала необходимость оправдать свое положение на троне: почему не особенно родовитая немецкая принцесса стала русской императрицей?

Этот вопрос имел большое практическое значение. На протяжении всего царствования Екатерины разные люди совершали попытки воспользоваться незаконностью ее положения. В 1764 году потомок обедневших украинских дворян Василий Мирович попытался устроить заговор с целью возвести на престол легитимного наследника, предполагаемого императора Ивана VI. В 1774 году авантюристка, некая княжна Тараканова, выдавала себя за дочь Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского. Множество людей представлялись чудом выжившим царем Петром III. Самый известный из них – бунтарь Емельян Пугачев.

Екатерина II обосновывала свою легитимность не генеалогически, а идеологически. Ее манифестом стал монумент, воздвигнутый на берегу Невы и с легкой руки Пушкина получивший потом прозвище «Медный всадник». На Гром-камне, ставшем его пьедесталом, сделана лаконичная латинская надпись: «Петру Первому – Екатерина Вторая». Неслучайная арифметическая прогрессия. Позже Павел I заказал новый постамент для старого конного памятника Петру I работы Карло Бартоломео Растрелли и написал на нем: «Прадеду – правнук». Это был ответ матери. (Илл. 10)

С одной стороны, существовала естественная связь между петровским и екатерининским царствованиями. Семена, посеянные в начале века, взошли к его второй половине. Внуки нелепо выглядевших в западной одежде петровских дворян, собиравшихся на ассамблеях, больше похожих на кабацкие пьянки, стали вполне респектабельными европейскими джентльменами. Из первых живописцев, получивших образование за границей, стала складываться полноценная русская художественная школа. Наконец, там, где уже существовал один музей, пусть и с двухголовыми младенцами в качестве экспонатов, по всей логике событий должен был появиться и второй.

Екатерина продолжила главный петровский вектор и во внешней политике. Петр обеспечил России выход к Балтийскому морю, Екатерина II – к Черному.

И все же в очень большой степени Екатерина II и личность своего предшественника, и его замысел относительно Петербурга придумала заново. Петр был скорее прагматиком, его интересовали научно-технические знания. Говоря, что хочет сделать Россию европейской державой, он подразумевал в первую очередь военную мощь и использование плодов прогресса. Однако, будучи человеком деятельным, но крайне жестоким, основатель Петербурга в последнюю очередь думал о гуманистической стороне европейской цивилизации, которая стала важнейшей частью политического дискурса Екатерины. Она понимала, что источником процветания некоторых стран Европы служила свобода их граждан – личная, экономическая и политическая. Сближение с Европой было для Екатерины, в первую очередь, культурным сближением, а в самых смелых проектах – даже следованием по пути смягчения или и вовсе реформирования самодержавной системы.

Она буквально насаждала культ Петра, например, то ли восстановила из руин, то ли заново построила первый деревянный домик царя на берегу Невы, одела его в защитный футляр и превратила в символическую достопримечательность. Однако при этом Екатерина не восстанавливала подлинный образ Петра, а создавала его мифологическую фигуру, которой приписывала собственные идеи. В формируемом ею представлении все, что она собиралась совершить, изначально предполагалось Петром I, но не было исполнено, поскольку момент прорыва требовал решительности и откладывания некоторых планов на потом.

У Екатерины II никогда не было четкого плана реформ. Ею скорее двигали почерпнутые из книг, моды и переписки со знаменитыми философами ее времени мысли о том, к чему в идеале должен стремиться просвещенный правитель. Эти похвальные намерения сдерживала суровая российская реальность.

Она созвала было Уложенную комиссию (1767), где были представлены все сословия, для систематизации и изменения российских законов с целью лучшего приспособления их под нужды людей. После полутора лет более или менее безрезультатной деятельности комиссию под надуманным предлогом распустили. Кто-то считает, что императрица не увидела подлинного интереса представителей к участию в государственных делах и разочаровалась в собственных грезах. Другие полагают, что созыв комиссии изначально задумывался как показательная акция ради повышения престижа России за рубежом. Нет сомнений, что Екатерина II задумывалась об исправлении двух самых важных недостатков российской политической и социальной жизни – об учреждении представительного органа власти, который ограничивал бы монархию, и об отмене крепостного права. На пути к решению обеих задач в действительности стояли препятствия, преодолеть которые запросто бы не получилось. Недаром руки до них дошли только у Александра II, спустя почти сто лет, да и то с огромными компромиссами.

Россия – многонациональная держава. При ослаблении центральной власти подчиненные народы стараются добиться самостоятельности. Подавляющая неграмотность населения не позволяла проводить выборы. Процент горожан в общем составе населения был очень небольшим. На бескрайних пространствах невероятно трудно провести единую государственную волю. Освобождение крестьян неизбежно спровоцировало бы недовольство помещиков, от которых зависела императорская власть. Мы знаем монархов, для которых эти условия становились абсолютным препятствием для каких-либо серьезных реформ. Скажем, внук Екатерины II, Николай I, предпочитал тотальный консерватизм.

При Екатерине Великой страна медленно, но менялась. Значительная либерализация коснулась экономики. Манифест о свободе предпринимательства 1775 года разрешал открывать предприятия без специальной санкции от государства. Отменили существовавший при Елизавете Петровне запрет на вывоз зерна, свели к минимуму пошлины на импорт и экспорт любых товаров.

Куда более свободно стали чувствовать себя дворяне и некоторые представители городских сословий. «Жалованная грамота дворянству» (1771) закрепляла за дворянами все дарованные им ранее права, окончательно освобождала от необходимости нести гражданскую или военную службу, разрешала им иметь свои представительные учреждения, запрещала телесные наказания, закрепляла права собственности на землю. «Жаловання грамота городам» (1785) давала право вместо рекрутской повинности вносить денежный взнос, купцы первых двух гильдий освобождались от подушной подати, некоторые горожане получили возможность претендовать на дворянский титул. В результате в России при Екатерине сложилась своего рода демократия для избранных.

Освобождение дворян от государственных обязанностей имело двоякие последствия. Не знающий куда себя деть сын помещика, невежественный и неблагодарный молодой человек, описан Фонвизиным в комедии «Недоросль». Вместе с тем культура – результат свободного времени. Русские аристократы начали много читать, путешествовать, общаться – и в результате стали, среди прочего, писателями, поэтами, историками, философами.

Екатерина Великая не осуществила в полной мере задуманного, и неизвестно, насколько серьезно она относилась к самым смелым из своих замыслов, но все же она постоянно двигала Россию в направлении просвещенности, гуманизации и либерализации нравов. Намеченный ею процесс со временем замедлялся. Сначала восстание Емельяна Пугачева, вылившееся в крестьянскую войну, а потом и революция во Франции чрезвычайно напугали ее и сделали осторожнее. Конец царствования Екатерины II был омрачен арестами прозаика Александра Радищева и издателя Николая Новикова, чьи либеральные идеи казались императрице экстремистскими.

Слова часто имеют не меньшие последствия, чем дела. Екатерина II внесла огромный вклад в развитие русской столицы как культурного центра. И все же гораздо большее влияние на дальнейший ход событий и самосознание горожан оказало то обстоятельство, что она, как гениальная рассказчица, переписала историю создания русской столицы на берегах Невы. Можно сказать, что она провела невероятно успешную пиар-кампанию. Созданный Екатериной миф о Петре в конце концов оказался подхвачен школьными учебниками по истории. Даже Александр Сергеевич Пушкин, испытывавший к Екатерине как к исторической фигуре неприязнь, не избежал его влияния. Стремление к свободе в том смысле, в котором ее понимают в Европе, стало одним из важных, если не самым главным смыслом существования Санкт-Петербурга.

Считается, что Екатерина II как никто, кроме самого основателя Санкт-Петербурга, преуспела в осуществлении его миссии. Ничего такого не могло бы случиться, если бы это время не стало почти беспрецедентно успешным для российской экономики. Либеральная в этом отношении политика Екатерины совпала с крайне удачным стечением обстоятельств.

За счет освоения новых земель увеличивались объемы аграрного производства. Основанное в 1765 году по проекту Михаила Ломоносова Вольное экономическое общество занималось внедрением новых методов ведения сельского хозяйства.

Огромное значение имел «Манифест о свободе предпринимательства». Он фактически упразднял государственную монополию на многие виды производства – скажем, веревок и листового золота. В результате к концу XVIII столетия в России было не менее 2000 мануфактур. При Петре для сравнения их насчитывалось всего около 200. Россия вышла на первое место в мире по выплавке чугуна и стала крупным производителем хлопчатобумажных изделий. Промышленная революция, начавшаяся в Европе в годы царствования Екатерины, еще не принесла западной экономике решающего преимущества перед русской. Крепостной труд менее производителен, чем труд пролетария или батрака, но зато он бесконечно дешевле.

Рост экономики происходил и за счет введения бумажных денег, которые значительно упрощали и ускоряли оборот средств и товаров. Как мы уже упоминали, Екатерина снизила таможенные пошлины и отменила запрет на ввоз подавляющего большинства импортных товаров.

Все это вместе привело к тому, что Россия стала куда больше торговать с Западом. При Екатерине петербургский порт, протянувшийся от стрелки Васильевского до северной оконечности Петровского острова, был как сельдями в бочке заполнен стоящими борт к борту английскими торговыми кораблями. Они привозили неслыханно разбогатевшему русскому дворянству шерсть и ситец, шелк и кружева, парфюмерию, мебель, фарфор, картины, ружья, породистых собак, сельскохозяйственные орудия, пряности, вино, чай, кофе. Из России корабли шли нагруженные пенькой для канатов, парусиной, корабельным лесом, уральским металлом, солониной, поташом для производства пороха, мыла и квасцов.

В Петербурге появилась обширная и влиятельная английская колония. От нее и по сию пору остались топонимы Английская набережная и Английский проспект. Британцы организовали Английский клуб, ввели моду на яхтенный спорт и академическую греблю, ростбиф и бифштекс. Джакомо Кваренги построил Англиканскую церковь.

Выгоды от экономического бума распределялись в обществе крайне неравномерно. Уровень жизни крестьянина зависел прежде всего от благосостояния и доброй воли помещика и, по большому счету, не вырос значительно. Куда лучше стали чувствовать себя купцы и ремесленники, но в первую очередь – дворяне.

При Екатерине процветали коррупция и фаворитизм. Несмотря на то что императрица с самого начала имела намерение бороться с мздоимством, довольно быстро она признала его неискоренимым. Уволенный за хищения секретарь Военной комиссии через некоторое время оказывался губернатором Рязани. Высокопоставленные чиновники и люди, имеющие влияние при дворе, охотно распоряжались властью в личных интересах. Один из фаворитов Екатерины и видный государственный деятель Григорий Потемкин не гнушался тем, чтобы наживаться на распределении прав на торговлю водкой и вином.

Екатерина охотно одаривала своих приближенных подарками из казны: собственностью, деньгами, крестьянами. Только своим фаворитам она за годы царствования раздала имущества на 92 миллиона рублей, и дело этим не ограничивалось. Царица любила облагодетельствовать и просто симпатичных ей придворных.

Неслыханное количество денег в государственной казне и карманах аристократов стало одним из условий культурного взлета. Екатерина много инвестировала в просвещение и милосердие. В столице и губерниях создавались приказы общественного призрения и школы. Появилось первое учебное заведение для женщин – Смольный институт в Петербурге (1764). В Москве открыли коммерческое училище для купеческих детей (1772). Для развития наук Екатерина заманивала высокими окладами и льготами европейских «высококвалифицированных мигрантов», в первую очередь англичан, немцев и французов. В отличие от предшественников, она могла позволить себе приглашать на работу архитекторов первого ряда. Русское зодчество того времени едва ли уступает английскому или итальянскому. При Екатерине II создана Дирекция императорских театров (1766), включавшая итальянскую оперу, русский и французский театры, балет и оркестр. Существовавшая со времен Анны Иоанновны Танцевальная школа была реорганизована, и так возникла Императорская театральная школа (1779; ныне разделена на Академию русского танца имени А. Я. Вагановой и Российский государственный институт сценических искусств).

Императрица сама была писателем, драматургом, мемуаристом, сочинителем сказок и либретто к пяти операм, издателем еженедельного журнала «Всякая всячина». При ней художественные тексты на русском языке впервые стали по-настоящему востребованы: басни Ивана Крылова и пьесы Дениса Фонвизина, стихи Гавриила Державина и Александра Сумарокова, повесть «Бедная Лиза» Николая Карамзина, с которой, в сущности, началась русская беллетристика.

В Петербурге возвели роскошные здания Академии художеств и Академии наук. Рядом с нелюбимым ею Зимним дворцом Екатерина II захотела построить для начала еще одно небольшое здание – Эрмитаж. В нем хранилась ее коллекция живописи, а когда она стала слишком большой, решено было возвести для нее специальный дворцовый корпус – Большой Эрмитаж. Время для покупки произведений искусства выпало невероятно удачное. Цены на него в Европе упали, и русская императрица чувствовала себя, вероятно, так же вольготно, как сегодня зажиточный бюргер на бедных азиатских курортах. Собрание искусств Эрмитажа со временем стало одним из самых больших в мире.

Освобожденные от обязанностей и разбогатевшие дворяне стали не только потребителями, но и участниками происходившего расцвета. Аристократы ездили за границу и знали иностранные языки иногда лучше родного. Именно тогда появились знаменитые травелоги Николая Карамзина и Дениса Фонвизина, описывавшие их европейские впечатления и формировавшие моду на поездки в Венецию, Париж, Толедо. Среди аристократов принято стало читать античных и современных европейских писателей. Они заказывали свои усадьбы лучшим архитекторам, нанимали английских садовников для своих парков, спонсировали образовательные и благотворительные учреждения, становились почитателями русской словесности.

За время правления Екатерины в Петербурге радикально изменился не только культурный, но и физический ландшафт. Большое количество денег и трезвый расчет позволили императрице за 35 без малого лет правления превратить наполовину построенную столицу, где все еще оставалось полно лакун и деревянных домов даже в самом центре, в настоящий каменный город.

Царствование Екатерины II совпало с эпохой Просвещения и модой на подражание классическим постройкам, то есть античным и эпохи Возрождения. Стиль того времени называют классицизм, или неоклассика. Стало модно знать историю архитектуры. Изучение старинных зданий сделало зодчество чем-то вроде науки: можно было сравнивать образцы зданий друг с другом, выводить закономерности и принципы.

В это время началось становление настоящей археологии. В частности, стартовали раскопки Помпей – римского города, погребенного когда-то под пеплом и лавой Везувия. Это сделало представления о том, как устроены античные дома, куда менее приблизительными.

Благодаря ослаблению Османской империи для путешественников стали доступны Афины, а значит, и древнегреческая архитектура. Она отличалась от римской предельной простотой и рациональностью.

Почти всякий британский джентльмен стремился закончить свое образование the grand tour – путешествием по миру, в ходе которого он знакомился с памятниками древних Греции и Рима, итальянского Возрождения.

Стала очень распространена идея влияния застройки на социум: считалось, что разумная красивая архитектура способна сама по себе делать человека лучшим членом общества.

Важной книгой того времени было «Эссе об архитектуре» французского аббата Марка-Антуана Ложье. Автор утверждал, что архитектор должен учиться у первобытного человека, который строил свою примитивную хижину, где было только то, что необходимо для минимального удобства жизни. Излишества архитектуры барокко, вроде перекрученных колонн, Ложье считал надуманными и ненужными.

Екатерина II, будучи самым просвещенным русским монархом за много столетий, следила за ходом европейской интеллектуальной мысли и рассуждала более или менее так же, как французский аббат. Она ценила комфорт и естественность.

Уже будучи цесаревной, Екатерина предпочитала строить для себя в Ораниенбауме не старомодные по европейским меркам барочные дворцы, а здания, следующие последней моде. Антонио Ринальди спроектировал для нее Китайский дворец. Поскольку в то время процветал колониализм, знакомство с восточной культурой служило знаком социального превосходства.

Переломом на пути к новой архитектурной моде стала отмена результатов конкурса на здание Гостиного двора. Среди представленных проектов абсолютным фаворитом считалась работа Растрелли, в которой главная торговая площадка столицы выглядела так же помпезно и празднично, как и построенные архитектором дворцы. Новая императрица считала барокко стилем провинциальным, безвкусным, расточительным. Екатерина II собственноручно перечеркнула чертеж Растрелли: этот экземпляр сохранился и находится в Музее истории Петербурга. Больше великий итальянец заказов на строительство в Петербурге не получал. Он пытался поменять профессию, спекулировал антиквариатом, но не преуспел.

Строительство Гостиного двора поручили Жан-Батисту Валлен-Деламоту, малоизвестному тогда французу, прежде работавшему в Риме и Париже. Здание вышло элегантным и на удивление неприметным на фоне столичных построек предыдущей и последующей эпох. Декор двухэтажных торговых рядов, по периметру окруженных крытым проходом, портиком, невероятно скромен.

И во времена Елизаветы Петровны, и позже при Александре I петербургская архитектура отличалась стремлением создать образ величия, этакую праздничную открытку. И Зимний дворец, и стоящий напротив него Главный штаб, хоть и кардинально разные, оба в некотором смысле плакатны. То, что строили во времена Екатерины II Антонио Ринальди и Юрий Фельтен, Валлен-Деламот и Чарльз Камерон, Николай Львов и Джакомо Кваренги, не производит «вау-эффекта». Это практичные и благородные на вид постройки.

Академия художеств, спроектированная Валлен-Деламотом, – самая, пожалуй, яркая из них. Она, безусловно, нарядна, но ее нарядность аристократична, в ней есть точность и сдержанность. Эффект происходит не от изобилия деталей, а оттого, что каждая как будто на своем месте, их сочетание выглядит хорошо продуманным.

Важным свойством здания был не только его внешний вид, но и внутренняя организация: система коридоров с аудиториями и мастерскими складывается в ясную геометрическую структуру. В центре находится открытый круглый двор. На его стенах сделаны четыре надписи: «живопись», «скульптура», «архитектура» и «воспитание». Последнее должно было происходить не только за счет общения педагогов с учениками. Сами пространства, подчиненные строгой логике, формировали, по идее деятелей эпохи Просвещения, личности студентов Академии. (Илл. 11)

Еще одна ранняя постройка Валлен-Деламота в Петербурге – здание Малого Эрмитажа. Сегодня французское слово ermitage ассоциируется у нас, в первую очередь, с очень большим и людным музеем, но изначально его значение противоположное – это «место уединенных раздумий». И именно такой смысл вкладывала в него заказчица. Для культуры того времени очень большое значение имела интимность как противоположность публичности, состояние подлинной близости с окружающим миром и другими людьми.

При Екатерине II в моду в России вошли пейзажные парки: они имитировали естественность, служили местом для созерцания и размышления, философских бесед на фоне прекрасного. Тогда Летний сад во многом приобрел тот непринужденный вид, в котором он пребывал вплоть до 2011 года. Парки Павловска, Гатчины и Царского Села до сих пор любимы петербуржцами именно за ненавязчивость, отсутствие пафоса. (Илл. 12)

Не обремененные службой и располагающие значительными средствами русские аристократы строили городские дворцы и пригородные усадьбы. Благодаря тому, что становилось больше заказчиков, появилось и больше архитекторов.

Стиль архитектуры при Екатерине значительно менялся со временем. В ранние годы он был элегантным, но все же в нем еще оставалось место некоторым очаровательным излишествам. Князь-Владимирский собор, созданный Антонио Ринальди в 1760-е годы, украшен многочисленными пилястрами, полуколоннами и фронтонами, благодаря чему его формы кажутся довольно мягкими. (Илл. 14)

Совсем другое дело – Академия наук Джакомо Кваренги, построенная в 1780-е. В ней нет ни одной ненужной детали, только правильный геометрический объем и очень простой портик перед входом. Здание кажется близким к той самой примитивной хижине, о которой говорил аббат Ложье. Подобная аскетичность, чрезмерная простота имели одно важное преимущество. Такую постройку легко повторить. (Илл. 15)

Действительно, во времена Екатерины стала как никогда прежде распространена практика создания типовых проектов зданий. Их использовали как в Петербурге, раздавая владельцам участков чертежи фасадов, на которые они должны были ориентироваться, так и в провинции, куда из столицы рассылали образцы для постройки всего, что только можно вообразить, – от городских управ до почтовых станций.

Ни одно из сооружений, построенных при Екатерине II, не считая разве что Медного всадника, не вошло в список важнейших достопримечательностей Санкт-Петербурга. Тем не менее вместе они являются для города чем-то, может быть, даже более важным, чем самые растиражированные открыточные виды. Они создают атмосферу, задают тон городу. Малый Эрмитаж, Академия художеств, Почтамт, Князь-Владимирский собор, Гостиный двор, решетка Летнего сада, выполненная по эскизам Юрия Фельтена, обладают настоящей утонченностью, служат примером хорошего вкуса. И хотя они не бросаются в глаза, они, может быть, даже больше делают Петербург Петербургом, чем Смольный или Исаакиевский собор.

Екатерина II сама себе отвела вторую роль в деле создания Петербурга после, собственно, Петра I. Подобные претензии могут показаться излишне самонадеянными, ведь никаких особенных прорывных идей относительно того, какой быть столице, при Екатерине не возникло. И все же ее роль трудно переоценить. Именно при ней Санкт-Петербург из амбициозного, но все никак не подходящего к стадии завершенности проекта превратился в более или менее полноценный город. Императрица занималась не столько поиском новых градостроительных решений, сколько попыткой привести в порядок то, что было задумано до нее. За тридцать с небольшим лет она в этом невероятно преуспела. Она фактически оказалась первым правителем, кто систематически и с большой долей разумности подошел к организации процесса застройки столицы.

Для начала надо сказать, что в екатерининское время был реализован один из, вероятно, самых важных инфраструктурных проектов за все время существования Санкт-Петербурга – построены гранитные набережные вдоль Невы, канала Грибоедова и Фонтанки, возведены первые каменные мосты.

Пушкинские строки: «…В гранит оделася Нева, // Мосты повисли над водами», – именно об этом.

Уже через две недели после восшествия на престол Екатерина распорядилась устроить каменную набережную перед императорскими постройками на берегах Невы. Такая спешка вполне понятна: деревянные мостовые перед монаршей резиденцией выглядели слишком непрезентабельно. К тому же они постоянно требовали ремонта.

Всего в начале 1760-х годов было запланировано строительство примерно трех с половиной километров набережных: от нынешней площади Труда до створа Литейного моста. Исключение составлял только участок напротив Адмиралтейства – он использовался для спуска в Неву построенных кораблей.

Берега укрепляли сваями, вбитыми в тринадцать рядов. Делать это начинали уже в феврале, как только проходили сильные морозы. Участок от Зимнего дворца до того места, где сейчас стоит Мраморный, закончили за пять лет – он был готов к 1768 году. Всю набережную целиком достроили только к концу 1780-х. Изначально ограды планировались металлическими, но в итоге их заменили на гранитные парапеты. Вероятно, такое решение приняли из соображений прочности, а может быть, и по совету француза Жан-Батиста Валлен-Деламота, который предложил сделать петербургские набережные похожими на парижские. Характерная деталь екатерининских набережных, задающая им ритм и составляющая их романтическое обаяние, – круглые каменные лестницы, спускающиеся к воде.

Вплоть до 1760-х годов не существовало того, что мы знаем как канал Грибоедова. Была довольно мелкая речка, которая называлась Кривуша, или Глухая. В 1760-е годы, для того чтобы осушить болотистую местность вокруг Конюшенного ведомства, Мойку с Кривушей соединили прямым каналом, саму Кривушу частично спрямили, очистили и углубили, берега ее сделали каменными. К концу столетия закончили облицовку гранитом Фонтанки.

Первые десятилетия жизни Санкт-Петербурга мосты над его реками строили деревянные с разводными конструкциями, позволяющими пропускать небольшие суда. При Екатерине одновременно со строительством набережных стали возводить каменные мосты со сводами. Тогда появились сохранившиеся до сих пор переправы через Зимнюю и Лебяжью канавки и Фонтанку в местах их пересечения с Невой. Через будущий канал Грибоедова мосты проложили по Невскому проспекту и Гороховой улице.

Через Фонтанку возвели семь одинаковых переправ с двумя сводами, украшенных открытыми беседками. Два из этих мостов сохранились до сих пор – Чернышев и Старо-Калинкин. Кажущееся сейчас как будто бы чуть надуманным архитектурное решение связано с тем, что Фонтанка была одновременно и административной границей Санкт-Петербурга, мосты обозначали въезды в столицу.

Самый важный вклад Екатерины II в строительство Санкт-Петербурга сейчас вовсе незаметен глазу. В самом начале своего царствования она организовала «Комиссию о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы», задача которой состояла в урегулировании застройки в столицах. В частности, комиссия должна была разработать проект, «каким образом строение города ограничить, дабы от безмерной обширности жители оного от неполезностей и затруднения в нужном сообществе избавились». В 1763 году был объявлен конкурс на разработку генерального плана города, в 1764 году архитектор Алексей Квасов представил его и императрице.

Важной и в некотором роде инновационной частью подхода Екатерины к градостроительству было намерение насколько возможно сохранить всю существующую застройку. Дело не только в том, что такое решение выглядит куда более гуманно, чем петровская привычка распоряжаться снести все, что не вписывается в очередной авантюрный замысел. Екатерина положила конец расточительности, из-за которой, в частности, за почти 60 лет Петербург так и не стал выглядеть как полноценный каменный город.

Мы упоминали, что в 1720-е годы производимого в окрестностях столицы кирпича хватало примерно на двадцать зданий в год. Со временем его количество увеличилось, но не слишком значительно. Бесконечные перемены планов еще замедляли процесс становления города. К 1762 году в Петербурге насчитывалось только 460 каменных домов. Для того времени не так уж и мало, но они были разбросаны по довольно большой территории на нескольких островах.

Екатерининский план в первую очередь ограничивал площадь Санкт-Петербурга. Собственно, городом стала считаться только часть Адмиралтейской стороны между Невой и Фонтанкой и фрагмент Васильевского острова, ограниченный 13-й линией и Большим проспектом. Таким образом решались сразу несколько задач. С одной стороны, небольшие размеры города позволяли довольно легко передвигаться по нему пешком. В этом отношении Екатерина II напоминала современных урбанистов, настаивающих на том, что все необходимое должно находиться в радиусе 15 минут ходьбы от дома. С другой стороны, сравнительно небольшую территорию гораздо проще застраивать. (Илл. 13)

Основная причина успеха Екатерины – страсть к упорядочиванию и умение рационально оценить возможности. Она разделила участок между Невой и Фонтанкой на три. 1-я Адмиралтейская часть занимала территорию от Невы до Мойки. 2-я Адмиралтейская располагалась между Мойкой и нынешним каналом Грибоедова, 3-я – между современным каналом Грибоедова и Фонтанкой. Застраивали их последовательно, начиная с 1-й Адмиралтейской, которая непосредственно примыкала к императорской резиденции и другим важным зданиям столицы.

Результат такого последовательного подхода оказался впечатляющим. К середине 1787 года каменных зданий в столице было уже 1291. 1-я Адмиралтейская часть вся, за исключением одного дома, была выстроена в камне. 2-я и 3-я стали каменными больше чем на треть.

Необходимой частью градостроительной политики того времени был регламент, который определял минимальную высоту зданий. В переулках дома могли быть в один этаж с подвалом, вдоль улиц – в два этажа, на набережных и особенно важных площадях, улицах и проспектах – в четыре этажа. Такие ограничения не только придавали столице достойный ее внушительный вид. Еще одна их функция заключалась в том, чтобы не дать Петербургу расползаться, концентрировать людей и активность ближе к центру.

Надо сказать, что ограничение территории города оказалось все же утопической идеей. Еще до того, как Екатерина II умерла, он начал разрастаться. Однако императрица на много лет вперед определила некоторые особенности развития Санкт-Петербурга. Поскольку свободных участков было много больше, чем денег, то получить их мог практически любой, кто был в состоянии выполнить требования по габаритам застройки. Город на Неве, таким образом, стал довольно демократичным. Архитектор Алексей Квасов, к примеру, построил свое жилье совсем недалеко от Зимнего дворца.

Принцип компактности подразумевал то, что на профессиональном языке называется вертикальной социальной сегрегацией. Есть города, где жилье тем дешевле, чем дальше оно от центра города. Небогатые люди в них, как правило, живут где-то на окраинах и не сталкиваются каждый день с зажиточными горожанами. Более или менее так обстояло дело в Лондоне. Петербург же скорее напоминал Париж: здесь в одном квартале или даже доме могли жить люди самого разного образования и уровня дохода. Идея плотной застройки на ограниченной территории очень хорошо прижилась и перекочевала в XIX век. Когда город стал переживать строительный бум, то екатерининский принцип, по большому счету, сохранился: уже становясь многонаселенным мегаполисом, Петербург больше уплотнялся, чем расширялся.

В определенный момент это оказалось причиной социальных проблем: неравенство стало слишком сильно бросаться в глаза и вызывать острое недовольство.

Вместе с тем демократичность, доступность для представителей разных социальных страт – качество, которое Петербург сохранил до сих пор и которое стоит считать одним из его огромных достоинств.

Жизнь Павла I была полна трагизма и резких драматических изменений. Счастливое детство с двоюродной бабушкой императрицей Елизаветой прервалось, когда ему исполнилось восемь лет. Тогда его отец Петр III был, судя по всему, убит, а мать, замешанная в преступлении, стала править Россией. Первая жена Павла умерла при родах. Вторая – София Вюртембергская, получившая православное имя Мария Федоровна, – родила Павлу десять детей, участвовала в создании его резиденций и стала первой супругой русского монарха, коронованной вместе с ним.

Отношения Павла с матерью всегда были формальными и неприязненными. Он не без основания считал, что ему грозит смертельная опасность, так как само его существование напоминало Екатерине II о незаконности ее положения на престоле. Она отняла у Павла двоих старших сыновей, Александра и Константина, поселила при себе и занялась их воспитанием.

Стало очевидно, что рассчитывать на царствование Павлу не стоило. После 1783 года он фактически оказался в ссылке: жил в Гатчине и Павловске. Приезжая в Петербург, останавливался не в Зимнем дворце, а в расположенном на отшибе Каменноостровском.

В Гатчине Павел много занимался военным делом, имел потешное Гатчинское войско, включавшее артиллерию, кавалерию и даже флот, но все это – в микроскопическом размере.

Уже в то время Павел Петрович обратил внимание на чрезмерную эксплуатацию крепостных, ввел для принадлежащих ему людей сравнительно легкую двухдневную барщину, открыл школы для крестьян.

Павел был человеком образованным и смелым, увлекался историей, ненавидел столь развитые в екатерининское время коррупцию, дворянское чванство и излишние вольности для аристократии. Он обладал вспыльчивым характером, становился страшен в гневе.

Накануне смерти Екатерины прошел слух, что Павел будет арестован и заточен в замке Лоде в далекой Эстляндии. Совершенно очевидно, что завещание Екатерины II, согласно которому по закону следовало передать престол, было составлено в пользу ее внука Александра Павловича. Однако, когда императрица неожиданно умерла, документ оказался в руках кабинет-секретаря Александра Безбородко. Павел, загоняя лошадей, отправился в Зимний дворец. Завещание, по-видимому, полетело в камин, Павел стал императором, Безбородко – канцлером.

Все, что Павел делал, начиная с первых дней, было продиктовано чувством противоречия по отношению к матери. Он отпустил на свободу Александра Радищева и Николая Новикова. Переместил из Александро-Невской лавры в Петропавловский собор прах своего отца Петра III и на плите в изголовье поставил новую дату погребения – 1796 год – так, словно Екатерина II прожила всю жизнь с мужем и умерла одновременно с ним. Гроб с телом Павел заставил нести Григория Орлова, человека, которого он считал непосредственным убийцей отца.

Помня о своем бедственном положении до восшествия на престол, Павел отменил петровскую систему престолонаследия по завещанию: корона снова стала переходить только по мужской линии от отца к сыну или брату.

Новый император лишил дворян многих привилегий: разрешил пороть их за ряд преступлений; запретил подавать коллективные жалобы, переходить с военной службы на гражданскую, увольняться, не прослужив хотя бы год; отменил губернские дворянские собрания.

Положение крестьян, напротив, улучшилось. Их больше нельзя было продавать без земли. Тремя днями в неделю ограничилось время работы на помещика. Казенным крестьянам разрешили записываться в купечество и мещанство.

Павел терпимо относился к старообрядцам, разрешил в России действовать иезуитам.

И все же в среднем свобод стало меньше. Цензура ужесточилась. Важнейшей стороной деятельности императора стала борьба с вольномыслием в гвардии: солдатам разрешили жаловаться на преступления командиров.

Наряду с уже перечисленным, дворянство раздражала внешняя политика Павла I – попытка помириться с Наполеоном и воевать с Англией. После того как французы заняли Мальту, Павел стал великим магистром Мальтийского католического ордена. На российском гербе появилось изображение мальтийского креста. Аристократы видели в этом предательство национальных интересов.

Заговоры против Павла затевались с самого начала его царствования. Во главе последнего стояли петербургский генерал-губернатор Петр Пален и старший брат фаворита Екатерины II Платона Зубова Николай.

Заговорщики двумя колоннами вошли в Михайловский замок. Разводные мосты над рвом вокруг резиденции императора были опущены офицерами лейб-гвардии Семеновского полка, шефом которого состоял будущий император Александр I. Император прятался от убийц за каминным экраном. Неизвестно, хотели ли заговорщики убить монарха или заставить его отречься от престола. Однако Павел быстро оправился от испуга и начал орать на заговорщиков и наступать на них. Будущие убийцы оторопели и начали пятиться из спальни. Между тем генерал Бенигсон по прозвищу Черепаха не зашел в спальню, а поднял канделябр и стал разглядывать портреты, висевшие в приемной. Когда он почувствовал, что заговор вот-вот сорвется, Бенигсон вошел в спальню и ударил императора подсвечником по голове. Началась безобразная свалка, в которой Павла, по существу, забили до смерти.

Для русской знати смерть Павла стала торжеством. Она позволила ей вернуться к тому образу жизни, который они вели при Екатерине: кутежи, дуэли, вольные разговоры. Общее настроение от перехода престола к Александру I выразил Гавриил Державин: «Умолк рев Норда сиповатый, // Закрылся грозный, страшный взгляд».

Архитектурные вкусы Павла I иногда высмеивают и считают отражением его своеобразного характера. Строительство Михайловского замка, стилизованного под средневековые сооружения, видится иногда капризом боящегося за свою жизнь тирана. Справедливости ради надо сказать, что, какова бы ни была мотивация императора, он прекрасно поспевал за европейской модой. (Илл. 16)

В конце XVIII века в искусстве проявилось течение, которое называется романтизмом. Художники и архитекторы обратились не к рациональной стороне человеческой натуры, а к мечтательной и чувственной. Творец теперь воспринимался не как полезный член общества, а как никем не понятый одиночка, часто – путешественник или несчастный влюбленный. В качестве альтернативы подражанию классическим постройкам возник интерес ко всему необычному, в первую очередь – средневековому. Идеал романтика – не в правильных формах, а в таинственном образе, например, одиноко стоящей зловещей крепости. Древность стала цениться не за мудрость вековых традиций, а за непознанность. В таком увлечении, несомненно, слышится что-то детское, даже наивное, но русский император Павел I совершенно не был здесь белой вороной. Еще при Екатерине II архитектор Юрий Фельтен построил Чесменский путевой дворец и Чесменскую церковь, подражая европейским готическим памятникам.

Павел, гроссмейстер Мальтийского ордена, обожал имитации рыцарских замков. Именно так выглядят сравнительно небольшие Приоратский дворец в Гатчине и Мариенталь (он же Бип) в Павловске. Первый построен по проекту Николая Львова в 1797–1799 годах. Проект Мариенталя еще до смерти Екатерины делал Винченцо Бренна, ставший любимым архитектором Павла. Он же чуть позже взялся за самое известное из затеянных императором начинаний – Михайловский замок напротив Летнего сада.

Это здание не похоже ни на одно другое в центре столицы, и дело тут даже не в особенностях стиля, а в типологии. Просторное сооружение с башнями, окруженное рвом, – нечто среднее между дворцом и крепостью. Смысл последнего заключался в обеспечении безопасности, первых – в показной роскоши. То и другое важно не только с точки зрения непосредственных функций, но и внешнего вида, в одном случае угрожающего, в другом – величественно-праздничного. Винченцо Бренна попробовал это совместить. В результате получилась не до конца убедительная имитация замка. Башни и ров посреди светской столицы выглядят скорее как сказочный элемент, чем как настоящая защита от врага.

Архитектура времен Павла I, несмотря на предполагавшуюся романтическую брутальность, привлекает тем, что как будто переносит внутрь мультфильма о рыцарях и прекрасных дамах.

Впрочем, повторимся: в желании Павла создавать ни на что не похожие пейзажи личной прихоти было не больше, чем следования трендам того времени. Их он, судя по всему, прекрасно понимал.

Незадолго до смерти Павел успел заказать Андрею Воронихину проект Казанского собора. Император просил взять за образец знаменитый собор Святого Петра в Риме с колоннадой перед ним. Таким образом, именно Павел положил начало строительству в Петербурге грандиозных архитектурных ансамблей, которые стали, в конце концов, визитной карточкой времен правления его сына Александра I. (Илл. 17)

Александр I – сын европейского, прежде всего французского, Просвещения. Его воспитателями были книги лучших умов античности и современности: Плутарха, Тацита, Вольтера, Монтескье. Философы XVIII века – сегодня мы скорее назвали бы их политологами – разработали те конституционные принципы, которые постепенно стали основополагающими для европейской и североамериканской цивилизации: разделение властей, равенство людей перед законом, неприкосновенность частной собственности, отделение государства от церкви, уважение к базовым правам человека, гуманность судебной системы. Мыслители той эпохи, может быть, наивно предполагали, что принятие «правильных» законов само по себе приведет человечество к равенству, свободе и, следовательно, братству.

В том, что касается идеалов, видения верного пути развития для России, Александр I был единодушен с самыми образованными своими современниками. В молодости император думал так же, как позже, скажем, Александр Пушкин или зачинщики восстания декабристов. Он понимал: в том, что касается общественного и политического уклада, страна отстает от своих западных соседей по меньшей мере на век и нуждается в переменах. Принятие западного юридического опыта никак не противоречило идее державности, скорее наоборот. Так как Россия уступала технологически своим возможным европейским противникам, необходимо было создать условия для роста экономики и развития индустрий, которые могли происходить только в более благоприятных правовых условиях.

В отличие от свободно размышляющих аристократов Александр I был вынужден оглядываться на практические стороны руководства государством. Ему приходилось иметь дело совершенно с другими реалиями, чем президенту Соединенных Штатов Америки или партии тори в Великобритании. Собственно, положение вещей мало изменилось за время царствования бабки императора: огромная, плохо управляемая страна, узкая прослойка «среднего класса», почти поголовно неграмотное сельское население, необходимость охранять протяженную государственную границу, коррумпированное чиновничество. Разбалованное дворянство в большинстве своем не готово было мириться с какими бы то ни было ограничениями, а между тем именно оно привело Александра к власти. Павел I вызвал ненависть аристократов, когда попытался меньше считаться с ними, и был убит. Словом, Александру попросту не хватало поддержки для проведения реформ, а без нее любые резкие перемены могли обернуться для него личной катастрофой.

В результате Александр прошел путь от воодушевленного преобразователя до в общем-то глубокого реакционера «со странностями». Его царствование делится на несколько периодов, разделенных между собой войнами с наполеоновской Францией.

Едва заняв престол в 1801 году, Александр приблизил к себе по-европейски образованных сверстников. Кружок молодых людей, сформировавшийся еще до воцарения Александра, назывался «Молодые друзья». В него входили Павел Строганов, Виктор Кочубей, Николай Новосильцев и Адам Чарторыйский. Они стремились вовлечь в решение государственных вопросов наиболее разумную и образованную часть дворянства. Речь шла прежде всего об увеличении роли Сената в управлении империей. Обсуждались и варианты отмены или серьезного смягчения крепостного права. В 1803 году вышел «Указ о вольных хлебопашцах». Он разрешил помещикам освобождать крестьян по одному или целыми селениями вместе с землей за выкуп, который бы выплачивался постепенно.

Начинания оказались прерваны извне. В 1804 году французские власти провели «спецоперацию» против одного из Бурбонов, герцога Энгиенского. Герцог, вообще говоря, вел веселую жизнь и не думал ни о каком противодействии бонапартизму. Его заманили из Бадена, где он предавался лирическому и интеллектуальному досугу, во Францию, судили по надуманному обвинению и расстреляли. Это послужило casus belli – поводом для того, чтобы Австрия и Россия присоединились к Великобритании в борьбе с Наполеоном. Война всегда ставит реформаторскую деятельность на паузу, и этот раз не оказался исключением: вступление России в войну в 1805 году, хорошо известное по первому тому романа Льва Толстого «Война и мир», переключило повестку.

Надо сказать, что на тот момент Наполеон не имел последовательных сторонников в России. Российский правящий класс относился к нему примерно так, как позже европейцы – к революционеру Владимиру Ленину. Его считали ниспровергателем основ, бунтарем, способным переменить общественный строй и уничтожить все, что свято. К тому же экономические связи с главным соперником Наполеона – Англией – были куда более серьезными и важными для русского дворянства, чем связи с Францией.

С 1711 года русская армия не знала ни одного по-настоящему чувствительного проигрыша. В компании 1805 года она впервые за долгое время потерпела поражение в знаменитой битве под Аустерлицем. В отличие от Австрии Россия не вышла после этого из войны. К борьбе с французами в 1806 году присоединилась Пруссия. Однако Западная Пруссия и Берлин оказались оккупированы в течение нескольких недель.

В начале 1807 года война переместилась на территорию Восточной Пруссии (ныне – Калининградская область). Русские оказывали достойное сопротивление, но в решающей битве при Фридланде (2 июня) победили французы.

Результатом стал Тильзитский мирный договор 1807 года. Его заключение было обставлено невероятно эффектно. Русские и французские войска стояли по обе стороны Немана, посередине реки – плот. На нем Александр I и Наполеон обнялись, назвали друг друга братьями. Итоги договора заключались в том, что Россия и Франция взяли на себя обязательства по взаимному ненападению. Россия ничего не теряла территориально, не выплачивала французам никакой контрибуции.

Правда, Россия присоединялась к континентальной блокаде, то есть обязалась не торговать с Англией. Так как почти вся русская торговля шла по морю, а Великобритания уже не одно столетие удерживала статус владычицы морей, это фактически означало закрытие Балтийского моря для импорта и экспорта.

Одновременно Наполеон и Александр I договорились о том, что французы получают свободу рук в Западной Европе и образуют из тех польских территорий, на которых находится Варшава и которые после раздела Речи Посполитой в 1793–1794 гг. принадлежали Пруссии, свой протекторат под названием Великое герцогство Варшавское. Россия взамен могла позволить себе делать что угодно на севере против Швеции и на юге против Турции. Для России это представляло хотя и косвенную, но все же реальную опасность. Было понятно, что поляки, восстановив пусть и неполную независимость на части своих территорий, постараются вернуть и другие земли – те, что входили в состав Российской империи. Есть легенда, что то ли сам Наполеон, то ли кто-то из современников назвал Польшу «заряженным пистолетом, что приставлен к груди России».

Дворянство восприняло Тильзитский мир как плевок в лицо. С одной стороны – внешнеполитический афронт, с другой – огромные убытки. Везти в Европу по грунтовым дорогам пушнину, парусину, воск и другие экспортные товары было катастрофически невыгодно. Взлетели цены на текстиль, орудия для земледелия, собак, ружья и вообще на все, что нужно в хозяйстве. Вокруг стрелки Васильевского острова больше не стояли сотни торговых судов.

Александр терял популярность – и в том числе, что казалось наиболее опасным, в среде гвардейских офицеров. Какое отношение русского общества встретила дружба императора с Наполеоном, хорошо видно, например, по воспоминаниям Сергея Волконского, будущего генерал-майора и декабриста, а в те времена – блестящего столичного кавалергарда. В них приведен пример офицерской лихости тех лет: подъехать ночью в санях к резиденции Армана де Коленкура, посла Наполеона в России, и выбить оконные стекла булыжником. Так начался второй период царствования Александра I, который продлился с 1807 по 1811 год.

Александр I решил найти опору вне гвардейской верхушки. Еще до войны 1805–1807 годов он обратил внимание на то, что служебные записки одного из «молодых друзей», Виктора Кочубея, совершенно блистательны и по форме, и по содержанию. Он догадался, что большая роль в их составлении принадлежит секретарю Кочубея, сыну священника и выпускнику семинарии, Михаилу Сперанскому.

Александр приблизил к себе Сперанского, и тот разработал план реформ, который в общих чертах сводился к трем пунктам: повышению квалификации чиновников; созданию выборного законосовещательного органа – Государственного совета, который рассматривал бы все законы перед подписанием их монархом; постепенной отмене крепостного права путем выкупа крестьян государством.

Кое-что из задуманного Сперанским реализовалось. Государственный совет действительно учредили, хотя и не выборный, как планировалось, а назначаемый. Ввели экзамен для тех, кто хотел занимать государственные должности. Михаил Сперанский оказался невероятно способным человеком и своей министерской реформой действительно сумел, насколько возможно, расчистить хаос, который царил в системе государственных учреждений.

Еще в 1807 году Александр во время переговоров с Наполеоном представил ему своего статс-секретаря. По словам очевидцев, способности Сперанского так поразили Бонапарта, что он будто бы выразил полушутливое желание получить его к себе на службу «в обмен на какое-нибудь европейское королевство».

Между тем обстановка в российском обществе оставалась неспокойной. Неожиданно, благодаря континентальной блокаде Англии, выросла роль купечества. Оно занялось тем, что сегодня называют импортозамещением: выпускали ситец, шили шляпки и платья. Купцы стали если не важной, то заметной социальной силой. Дворяне же оказались не у дел и ощутили угрозу своему положению. Разочарованные военной неудачей они не без оснований считали, что реформы, в том числе освобождение крестьян, могут лишить их огромного количества привилегий.

В аристократической среде нарастал антагонизм, чтобы не сказать ненависть, по отношению к Сперанскому и его реформам. Это чувство подпитывалось идеями мыслителя и будущего автора «Истории государства Российского» Николая Карамзина. Сторонник самодержавия, хотя и горячий противник деспотии, он считал, что России нужны не европейские реформы, а пятьдесят честных и работящих губернаторов.

Многообещающие планы преобразований Сперанского окончательно прервала внешнеполитическая ситуация. Наполеон, не сумевший преодолеть Ла-Манш и завоевать Англию, терпящий неудачу в Испании, понимал, что с востока над ним грозно нависает Россия. Она постоянно нарушала континентальную блокаду и не выглядела надежным союзником. Тут-то Михаилу Сперанскому и припомнили симпатии французского императора. Сложилась хорошо понятная с точки зрения человеческой психологии ситуация: эпизод четырехлетней давности – то ли выдуманный, то ли реальный – представлялся доказательством того, что Сперанский якобы был сторонником Бонапарта и даже французским шпионом.

Война выглядела неизбежной, а без общего единодушия справиться с Наполеоном Александр I не мог. Ему пришлось принести «ритуальную жертву» и отправить Михаила Сперанского в ссылку. Восторженное русское дворянство объединилось вокруг императора. Наполеон не покорил Россию. Пушкин позднее написал в десятой главе «Евгения Онегина»:

В 1814 году генерал Михаил Орлов принял капитуляцию Парижа:

Однако никаких внутренних русских проблем это не решило. Крепостных не освободили, конституцию не приняли.

Как разумно считают многие историки и как предполагали многие офицеры, вернувшиеся из победоносного похода в Европу, именно после знакового триумфа победы над Наполеоном, когда доверие к государю и его престиж были практически безграничны, Александру и следовало бы заняться реформами. Однако в последние десятилетия своего царствования этот удивительный человек как-то более или менее остыл к России как таковой. Молодой Пушкин неслучайно называл его «кочующий деспот».

Александр I инициировал создание Священного союза – далекого прототипа современных международных организаций. Сначала в союз, кроме России, вошли только Австрия и Пруссия, однако позже к ним присоединились почти все страны континентальной Европы. Цели Священного союза заключались в том, чтобы не допустить революции ни в одном из входящих в нее государств: Россия вдруг оказалась в роли главного «жандарма Европы». Александр I ездил с одного международного конгресса на другой, словно политическая стабильность других государств стала его основной целью.

Россию он доверил бывшему военному министру, фактическому начальнику тыла русской армии генералу Алексею Аракчееву. Он стал, как когда-то Сперанский, вторым человеком в государстве. Аракчеев не имел боевого опыта, а кроме того, в целом был человеком необаятельным. Зато его лояльность вызывала полное и абсолютное доверие государя.

Аракчеевский план действий заключался в решении нескольких важных задач. Прежде всего, следовало избавиться от «гвардейского вольномыслия». Нужно было сделать так, чтобы привилегированные военные части не могли больше свергать и назначать государей. Следовало превратить их из субъекта в объект. Любимых командиров гвардейских полков, сражавшихся под Бородином и в «Битве народов» под Лейпцигом, участников французского похода, постепенно замещали послушными исполнительными кадрами.

Вооруженные силы России были слишком велики по численности и разорительны для казны в мирное время, но недостаточны для настоящей войны, когда приходилось набирать народное ополчение, как это и случилось в 1812 году. Аракчеев нашел как будто бы компромиссное решение. Он придумал специальный тип военных поселений, прославившихся как «аракчеевские казармы». Государственных крестьян насильно переводили в солдаты. Они продолжали обрабатывать поля и жить семейно, но часть времени занимались военной подготовкой. Это стало для них настоящей каторгой.

Нет сомнений, что ни Аракчеев, ни Александр I ничего плохого не хотели. Они считали, что поселенцы будут рады: им ведь еще и доплачивали за военную службу.

Наконец, в качестве третьего проекта Аракчеев вслед за Сперанским разработал план выкупа крепостных за государственный счет, но он снова так и остался планом.

Конечно, для гвардейского офицерства, для просвещенных дворян, для Александра Пушкина и его сверстников политика Александра в последние десять лет была отвратительна. Европейским народам Россия принесла относительную свободу. Так, после войны герцогство Варшавское стало Царством Польским – в составе Российской империи, но с конституцией. Сама же Россия продолжала оставаться страной самовластия и рабства.

Царствование Александра I принято считать золотым веком Санкт-Петербурга. Идеальный образ имперской столицы – «пушкинский» Петербург, город бурлящей светской жизни и роскошных зданий: Адмиралтейства, Биржи, Михайловского дворца, Главного штаба.

Здесь есть некоторое искажение. В действительности свои главные произведения Пушкин создал, когда императором был уже Николай I. Ансамбли центральных площадей столицы тоже были достроены после 1825 года. Тем не менее именно при Александре I появилось то, что справедливо принято считать высшей точкой расцвета не только Петербурга, но и заложенной в нем идеи европеизации России.

Благодаря большим стройкам, начатым в александровское время, город наконец-то обрел вполне законченные очертания. По крайней мере в том, что касается внешнего впечатления, он стал мало чем уступать другим европейским столицам, а пышностью и превосходил некоторые из них. Архитектуру города уже нельзя было назвать подражанием французской или голландской – она стала развиваться совершенно самостоятельно, как естественная часть европейского рукотворного ландшафта. Больше того, наверное, ни в одном другом городе дух начала XIX века с его романтическим империализмом и ощущением размаха не проявил себя так ярко, как в Петербурге. Хотите полностью окунуться в атмосферу того времени – приезжайте посмотреть на стрелку Васильевского острова и улицу Зодчего Росси.

Проект государственных преобразований Михаила Сперанского как продукт интеллектуальной мысли едва ли уступал тому, что могли бы сочинить в Великобритании или во Франции. Даже то немногое, что удалось сделать, стало колоссальным прогрессом. Введение обязательного экзамена на чин повысило уровень образования государственных служащих. И хотя законодательные учреждения не были сформированы в том виде, в котором предлагал Сперанский, планировавший учредить избираемые Государственный совет и Государственную думу, верхнюю и нижнюю палаты парламента, обсуждение законов перед тем, как их подпишет император, пусть даже и назначаемыми им самим людьми, значительно улучшило качество законодательства. Создание стройной логики в структуре министерств сделало управление Россией куда более эффективным.

Одно из самых важных начинаний Сперанского – учреждение Императорского лицея в Царском Селе. Сперанский лично составлял учебную программу. По первоначальному замыслу, великие князья должны были обучаться здесь вместе с выходцами из наиболее просвещенных дворянских семей. Таким образом формировалась бы образованная аристократическая элита. Важность нового учебного заведения подчеркивалась близостью к главной загородной резиденции императора.

От планов отдавать в лицей на обучение членов царской семьи отказались в последующие годы. Тем не менее усилия вовсе не оказались напрасными. Выпускники лицея стали самыми просвещенными и свободомыслящими людьми своего времени. Не имея достаточного доступа к власти, они не изменили кардинально политический ландшафт России, но точно изменили культурный. Из первого выпуска Лицея вышли крупные государственные деятели Дмитрий Горчаков и Модест Корф, декабристы Вильгельм Кюхельбеккер и Иван Пущин. Самым же известным из первых лицеистов стал, как мы хорошо знаем, Александр Сергеевич Пушкин. Его сочинения, как и стихи и проза его одноклассников, например Антона Дельвига и прочих поэтов «пушкинского круга», скажем, Евгения Баратынского и Кондратия Рылеева, имели определяющее значение для развития российской словесности. Они радикально повысили статус русского языка и русской культуры внутри России и стали основой, из которой немного позже возникла хорошо известная европейцам русская литература, включая Льва Толстого и Федора Достоевского. Собственно, если цель создания Петербурга заключалась в том, чтобы сделать Россию частью Европы, то гений Пушкина стал свидетельством ее достижения.

В XVIII веке русский язык для образованных людей был языком по большей части официальных бумаг, церковных служб и немногочисленных газет. Русские аристократы читали романы, философские трактаты, стихи, публицистические заметки на немецком, английском и французском. Античных авторов знали по европейским переводам. Благодаря Александру Пушкину и кругу его современников уездные барышни в своих имениях стали петь песню «Соловей мой, соловей», написанную Антоном Дельвигом, и читать «Евгения Онегина».

Появление конкурентоспособной литературы на русском языке неизбежно расширяло читающую аудиторию. Воспитанные на античных и западноевропейских книгах Пушкин и его современники переносили широту усвоенной картины мира в свои тексты.

В книгах Александра Пушкина создано культурное пространство, где на равных присутствуют и русский фольклор и история, и главные европейские литературные и исторические сюжеты. В «Маленьких трагедиях» читатель сталкивается и со средневековой Францией в «Скупом рыцаре», и с Испанией в «Каменном госте», и с Австрией в «Моцарте и Сальери». Таким образом, русская культура, пусть пока только для самой себя, стала естественно восприниматься как часть европейской. Отсюда оставался один шаг до того, чтобы такое же ощущение возникло в Европе.

Мы уже говорили, что к концу XVIII века Санкт-Петербург в целом приобрел черты сложившегося города. Тем не менее в нем сохранялись заметные пустоты. Оставались свободные участки вдоль Невского проспекта. Проект площади на стрелке Васильевского острова так и не реализовали со времен Доменико Трезини. Многие постройки выглядели недостаточно презентабельно – даже по мнению тяготевшей к скромности Екатерины. Так, здание Адмиралтейства, построенное в 1738 году, она считала недостойным положения бок о бок с главной императорской резиденцией, Зимним дворцом. Церковь Рождества Пресвятой Богородицы с деревянным куполом на месте нынешнего Казанского собора неоднократно собирались перестраивать, начиная с середины XVIII века.

С точки зрения градостроительства все незастроенное и недостроенное – всегда колоссальная возможность. За первую треть XIX века на месте болот и неказистых сооружений выросли громады самых, возможно, ярких петербургских зданий и ансамблей.

В Европе того времени происходили два процесса, не связанных друг с другом напрямую. С одной стороны, мода на все имперское, получившая благодаря Наполеону Бонапарту новое дыхание, распространилась на архитектуру. Эталоном империи для Европы на протяжении столетий служил Древний Рим. Теперь речь шла уже совершенно не о том стремлении подражать классике, которое разделяла Екатерина II. Отныне античность стала примером не умеренности и рациональности, а величия и всеохватности. Римские термы и стадионы поражали воображение гигантскими размерами. Застройка провинций по более или менее стандартным лекалам позволяла навязывать им образ жизни и ценности метрополии.

Вместе с тем уже в начале столетия в Европе стал заметен процесс урбанизации: все больше людей переезжали из сельской местности жить в города. В самой большой из столиц Лондоне население приблизилось к символической отметке в миллион жителей. Приток людей подталкивал к увеличению принятого размера домов, ширины улиц и площадей.

В результате в архитектуру проник художественный стиль, который по-французски назывался style Empire, а в русском прочтении – ампир. Формально он напоминал неоклассику прошлого века: те же элементы для украшения зданий, то же частичное копирование старины. Несмотря на это, идеологически между второй половиной XVIII и началом XIX века существовало принципиальное отличие, и заключалось оно в первую очередь в ощущении масштаба построек и их роли в городской среде.

Достаточно сравнить, например, Академию наук Джакомо Кваренги и, допустим, здание Биржи на Васильевском острове по проекту француза Жан-Франсуа Тома де Томона. (Илл. 18)

Оба здания вдохновлены античностью, и Биржа – даже в большей степени: она прямо заимствует образ древнегреческого храма.

Академия наук выглядит подчеркнуто строго и за счет этого кажется величественной, но все же она представляет собой совершенно обыкновенное с точки зрения габаритов здание. Она поставлена таким образом, чтобы быть одной из ряда построек на набережной. Академия наук следует логике города: у нее есть парадный фасад, два боковых и задний.

Биржа Тома де Томона не вписывается в предполагаемую структуру города, а задает ее. Здание в имперском стиле хотело не встраиваться в пейзаж, а подчинять его себе, если угодно – захватывать. Не то чтобы огромная по размерам, биржа стоит на стилобате и развернута в сторону водной глади Невы, на которой в то время не было даже постоянного моста. На старых чертежах ясно видно, что биржа, которую строил Кваренги во времена Екатерины, была заметно повернута в сторону Зимнего дворца – автор хотел приспособить постройку к сложившейся среде.

Изначально предполагалось, что два противоположных фасада постройки Тома де Томона будут визуально формировать перед собой площади. Одну – непосредственно у берега Невы, другую – между Биржей и зданием Двенадцати коллегий. Долгое время, пока в начале XX века не было построено здание Повивального института (ныне институт им. Д. О. Отта), именно так и было. Биржа одновременно развернута в две стороны, она как будто бы хочет распространять свое влияние в разных направлениях.

Колоннада перед Казанским собором поставлена перпендикулярно ко входу в храм с западной стороны – только для того, чтобы создавать площадь, выходящую к Невскому проспекту. Проект подразумевал, что колоннады будет две. Если бы вторую построили, она сформировала бы еще одно городское пространство, которое воспринималось бы, некоторым образом отдельно от первого. (Илл. 19)

В Адмиралтействе Андреяна Захарова все четыре стороны выглядят торжественно. Автор верно рассчитал, что в силу гигантских размеров сооружения прохожий никогда не сможет увидеть хотя бы две из них одновременно. В такой ситуации логика парадных и второстепенных фасадов потеряла всякий смысл, и архитектор создал своего рода шоу, грандиозную декорацию. Шпиль Адмиралтейства поднят настолько высоко, чтобы торжественно замыкать перспективы трех главных петербургских улиц: Гороховой, Невского и Вознесенского проспектов. Сейчас этот эффект теряется на расстоянии, но во времена окончания строительства он, несомненно, был куда очевиднее за счет меньшей высоты петербургских домов.

И стиль ампир, и само название произошли из наполеоновской Франции. Естественно было бы задаться вопросом: следует ли считать, что в Петербург он перекочевал из Парижа, и если да, то как именно?

Нет ни одного свидетельства непосредственного заимствования петербургскими архитекторами образцов построек из других городов. Действительно, есть некоторые основания предполагать, что триумфальные Нарвские ворота в русской столице появились вслед за арками Каррузель и Этуаль, спроектированными по желанию Наполеона во французской столице. И все же Казанский собор – эталонное произведение ампира – начал строиться в 1801 году, когда ни одного современного прототипа, с которого он мог быть скопирован, не существовало. Его автор, бывший крепостной Александра Строганова Андрей Воронихин, успел побывать во Франции и Швейцарии в 1780-е годы. (Илл. 20)

Вероятно, правильно было бы сказать, что культурное пространство России и Франции во многом было общим. Русский двор владел французским языком по меньшей мере не хуже, чем русским. Случалось, что французские архитекторы строили в Петербурге, как, например, Жан-Франсуа Тома де Томон, автор ансамбля стрелки Васильевского острова. Еще важнее то обстоятельство, что местные мастера могли учиться по тем же книгам и тем же образцам, даже в тех же школах, что и другие европейцы. Архитектурный стиль – отражение самосознания своего времени. Нет ничего загадочного или требующего специальных объяснений в появлении петербургского ампира.

Более того, здесь ампир ждала в некотором смысле более блестящая судьба, чем на родине. Наполеон Бонапарт имел, судя во всему, грандиозные планы относительно перестройки своей столицы. Однако большей части из них не суждено было осуществиться. Даже из двух триумфальных арок завершили при жизни прославленного заказчика только одну – Каррузель. Строительство другой, Этуаль, было закончено только в 1836 году. Главным градостроительным наследием наполеоновских времен стала улица Риволи, проходившая тогда вдоль крыла Лувра и садов Тюильри. Архитекторы Шарль Персье и Пьер Фонтен вместо привычной разрозненной застройки сделали Риволи единообразным ансамблем. В первом этаже сплошная длинная аркада прикрывала ряды лавок, верхняя часть зданий была сделана крайне просто. Именно из такого сочетания брутальности, стандарта и все же некоторой величественности и должен был бы, вероятно, сложиться образ столицы мира. Реализация имперской утопии в Париже прервалась поражением в войне. В Петербурге, главном городе страны-победителя, ничто не могло ей помешать. Здесь 1812 год стал не концом, а только началом истинного расцвета архитектуры ампира. Его главным автором стал петербуржец итальянского происхождения Карл Росси. (Илл. 21)

Вплоть до начала XIX века успех любого архитектора в Санкт-Петербурге зависел от расположения монарха. Императоры и императрицы были заказчиками самых заметных столичных зданий и непременно лично занимались важными градостроительными начинаниями.

Карл Росси, пожалуй, первый зодчий в Петербурге, чей успех не оказался напрямую связан с высочайшим благоволением. Человек, который спроектировал главные имперские ансамбли Санкт-Петербурга, не был любимым архитектором Александра I и не имел особых связей при дворе.

С одной стороны, отчасти изменилась система управления городом, стала менее персонифицированной и более бюрократизированной. Талант Карла Росси оценил глава Комитета строений и гидравлических работ испанец Августин Бетанкур, а именно он обычно решал, кому и какой проект поручить.

С другой стороны, успех часто сопутствует тому, кто лучше всех ощущает дух своего времени. Еще не выполнив ни одной настоящей самостоятельной работы, занимаясь дизайном предметов для фарфорового завода, Росси сочинил проект эстакады напротив Адмиралтейства, которая начиналась бы напротив Медного всадника и заканчивалась у Зимнего дворца. Изображения не сохранились, но осталась пояснительная записка Росси. Конструкция должна была держаться, подобно римским акведукам, на 10 арках пролетом по 25 метров с разводными конструкциями над ними. Грандиозность и техническая сложность задумки стала ранним манифестом архитектора:

«Размеры предлагаемого мной проекта превосходят принятые римлянами для своих сооружений. Неужели побоимся мы сравниться с ними в великолепии? Под этим словом стоит понимать не обилие украшений, а величие форм, благородство пропорций, нерушимость. Это сооружение будет вечным».

Росси безошибочно почувствовал смысл наступающего исторического момента.

По его ранним, еще студенческим проектам совершенно очевидно, что больше всего на свете ему хотелось делать здания эффектными. Стремление это было в нем, судя по всему, так сильно, что первые попытки выглядели нарочито, если не нелепо. Здания на его чертежах излишне крупные и одновременно чересчур броско украшены – как будто бы автор наивно опасался, что они окажутся недостаточно великолепными.

Впрочем, довольно быстро за время самостоятельной карьеры Карл Росси научился добиваться желаемого, прогнозировать впечатление, которое произведет постройка. Его деревянный театр на Арбатской площади в Москве, открытый в 1808 году (и сгоревший в 1812-м), вызвал дружный восторг публики. Путевой дворец, перестроенный в 1809 году в Твери для сестры Александра I Екатерины Павловны, привел в восхищение многих, в том числе непосредственного начальника Росси – Петра Степановича Валуева. Тот признавался в письмах, что «никак не предвидел устроить в Твери дворец столь огромный и во многих частях столь великолепнейший из дворцов Москвы и Петербурга».

Росси оставался в Твери довольно долго и, судя по всему, именно там развил еще одно умение, которое сделало его через некоторое время главной архитектурной звездой столицы. Он в течение нескольких лет занимался планированием города: главных зданий, площадей, улиц, бульваров. Он научился быть настоящим режиссером: не просто создавать потрясающие виды, но продумывать, как они будут раскрываться и меняться в движении.

С того момента, как Росси мечтал о невероятном сооружении напротив Адмиралтейства, до его становления фактически главным петербургским архитектором прошло чуть больше десяти лет. В 1814 году он вернулся из Твери в Санкт-Петербург, сначала снова попал на фарфоровый завод, а потом занялся работами в Павловске. В 1816 году был организован Комитет строений и гидравлических работ, который возглавил Августин Бетанкур. Именно он, судя по всему, хлопотал о том, чтобы Карла Росси сделали одним из архитекторов в новом учреждении. Для начала Росси занялся перестройкой Аничкова дворца и сооружением павильона рядом с ним. Следующим значительным проектом стал Елагин дворец, построенный для вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Выходящий к реке фасад с полуротондой стал одним из канонических петербургских видов, образцом того, как здание может одновременно и вписываться в ландшафт, и формировать его. Росси вскоре стал отвечать за все большие центральные стройки в столице.

Настоящую славу ему принесли четыре крупных проекта: Михайловский дворец и площадь Искусств; Главный штаб на Дворцовой площади; площади, носящие сегодня имена Островского и Ломоносова, соединенные улицей Зодчего Росси; здание Сената и Синода на Сенатской. Собственно, практически все знаменитые парадные площади Петербурга – хотя бы отчасти его рук дело. (Илл. 22–25)

В Санкт-Петербурге с самого начала были не вполне обычные представления о том, что такое площадь. Для европейского города, ведущего свою историю от Средних веков, площадь – это прежде всего рынок или другое людное место, которое собирает горожан ради обмена товарами, новостями, знаниями или чем-то еще. Традиционная площадь всегда полна народу. Только в эпоху Возрождения в Италии появилась идея, что городское пространство могло бы быть просто пустым. Дело в том, что с открытием математических законов линейной перспективы стали цениться определенные виды и ракурсы зданий, а значит, и ничем не заполненные расстояния между объектами. Апофеозом идеи площади как визуального впечатления в XVII веке стала колоннада перед собором Святого Петра. Она сформировала пространство, заведомо не предназначенное для повседневной жизни. Оно либо пустовало, либо – довольно редко – собирало толпы, внимающие Папе Римскому.

Именно таким виделся идеал площади в Петербурге, изначально воспринимавшемся не как сообщество свободных горожан, а как имперская столица. Конечно, рынки все равно были нужны, но их почти с самого начала пытались убрать подальше от монаршей резиденции, административных зданий и парадных улиц. Первый рынок на левом берегу Невы находился на Исаакиевской площади. В том или ином виде он просуществовал довольно долго, вплоть до второй половины XIX века, однако это происходило вопреки постоянному противодействию властей. Уже в 1730-е годы Петр Еропкин проектировал Сенную площадь в основном ради того, чтобы перенести непрезентабельно выглядящую уличную торговлю подальше от центра, поближе к тогдашнему въезду в Петербург. Надо сказать, что и Сенная до сих пор вызывает, по крайней мере у городской администрации, отторжение, царящий на ней торговый хаос то и дело пытаются ликвидировать. Впрочем, городские традиции оказываются сильнее властного ханжества, и, несмотря на многочисленные перестройки, Сенная, слава богу, по-прежнему остается одним из главных мест скопления всех сортов торговых лавок в центре города.

Первой о том, что Петербургу нужны площади, по-настоящему задумалась Екатерина II. Ей они казались важным атрибутом цивилизации. Примером для нее служили, конечно, аккуратно обустроенные современные ей площади, а не грязные средневековые рыночные. Она начала с самого очевидного, решив часть Адмиралтейского луга, расположенную напротив Зимнего дворца, превратить в респектабельную Дворцовую площадь. Напротив роскошного здания Растрелли архитектор Юрий Фельтен спроектировал несколько довольно скромно выглядящих зданий. По воспоминаниям современников, Дворцовая могла находиться только в одном из трех состояний: она либо пустовала, либо на ней происходили народные гуляния, либо в центре площади у костра зимой грелись кучера, ожидавшие хозяев – посетителей дворца. У Дворцовой площади екатерининских времен при этом не было настоящего ощущения грандиозности – скорее она могла бы похвалиться аккуратностью.

Карл Росси довел имперскую идею площади до ее крайнего выражения: архитектура велика, а человек на ее фоне – мал. Все его ансамбли структурно совершенно различны, но везде главное – визуальные образы. Расхожий стереотип сводится к тому, что Росси происходил из театральной семьи, и его ансамбли подобны сценическим декорациям. В действительности он скорее поменял актеров и декорации местами. Представление разыгрывают здания по мере того, как вы приближаетесь к ним и проходите мимо, попадая из одного пространства в другое. Люди же здесь играют роль обстановки, атрибута, который присутствует на сцене, но не влияет непосредственно на события.

Площадь Искусств – первый из больших ансамблей Росси – довольно консервативен, построен по классическому принципу. Одно из зданий, Михайловский дворец, создает главное впечатление, остальные выглядят куда более скромными и вторят ему. Другой фасад дворца выходит в Михайловский сад и создает совершенно другое настроение, скорее лирическое. Как и в случае со многими другими постройками того времени, обе стороны здания – главные.

Самое знаменитое решение Росси – Главный штаб и Министерства иностранных дел и финансов на Дворцовой площади, соединенные аркой. Вместе они составляли самый длинный фасад в Европе того времени – 580 метров. Начав с довольно наивных эскизов, Росси к зрелости стал великолепным стилизатором, который точно знал, какое впечатление он собирается произвести и каким образом. В Главном штабе не так много декоративных деталей, и те, что есть, только расставляют акценты, притягивают внимание, но не отличаются особенной утонченностью. Такая лаконичность и порождает ощущение имперской мощи.

Очевидно, что архитектор хотел создать внушительный вид Дворцовой площади и все устройство здания, не задумываясь, подчинял только этой задаче. Для того чтобы в его замысел не вкрадывались досадные отвлекающие мелочи, Росси приходилось быть довольно изобретательным. Скажем, чтобы овал площади незаметно переходил в набережную Мойки, угол Главного штаба он сделал острым. Такое решение выглядит максимально непрактичным с точки зрения расположения помещений внутри, зато снаружи резкий угол сам по себе стал достопримечательностью. Танцовщик Михаил Барышников накануне отъезда из СССР в 1970-е годы предпочел последний раз сфотографироваться в Ленинграде именно напротив него.

Самым известным решением в здании Главного штаба оказалась арка. Росси задумал сделать ее двойной с непараллельными друг другу частями, чтобы скрыть, что Большая Морская улица примыкает к Дворцовой площади не под прямым углом. На деле это не вполне удалось, но получилось что-то еще более замечательное. Переход через арку на площадь или обратно на улицу стал своего рода театральным действом: вас как будто бы выбрасывает из одного пространства в совершенно другое. С рядовой городской улицы с ее людьми, движением и суетой – на широкий простор. Недаром кадры из фильма Сергея Эйзенштейна «Октябрь», где большевики штурмуют Зимний дворец, пробегая через арку Главного штаба, вошли в классику мирового кинематографа.

Росси повторил такой прием по крайней мере еще дважды. За аркой, соединяющей здания Сената и Синода, скрывается Галерная улица. За аркой на площади Ломоносова – улица Ломоносова, ведущая в сторону Гостиного двора.

Практически одновременно с Главным штабом Карл Росси занялся разработкой проекта здания Александринского театра и площади вокруг него. Здесь мы имеем дело с третьим типом композиции: роскошная постройка в форме античного храма стоит в центре лицом к главному городскому проспекту, а остальные здания обрамляют ее буквой «П». Последняя часть замысла осталась нереализованной до конца. Театр окружают сооружения самого разного вида, включая дом Басина 1870-х годов в неорусском стиле и даже современная пародия на флорентинские палаццо.

Самого интересного однако, со стороны Невского проспекта не увидишь. За театром начинается совершенно особенная улица: дома на ней практически идентичные с двух сторон, их высота равна ширине самой улицы, вдоль первых этажей протянулись аркады. Улица соединяет площадь Островского с другой, круглой и более камерной – выходящей к Фонтанке площадью Ломоносова. Здесь Росси, наверное, ближе всего подошел к ампирной идее подчинения города системе идеального порядка. Довольно сложная конфигурация пространств почти полностью срежиссирована архитектором.

Здание Сената и Синода – самый поздний и самый простой из петербургских замыслов Росси. Постройка протянулась вдоль Сенатской площади, но даже не заняла на ней полностью доминирующего положения. Больше всего гений архитектора проявился в том, как он спроектировал закругленный угол здания: он бросается в глаза и запоминается, даже если вы довольно быстро проезжаете мимо него по набережной или смотрите на него с другой стороны реки.

Любовь к имперскому не делала Росси иррациональным. Везде, где мог, он показал себя разумным градостроителем. Вдоль площади Искусств он предложил проложить дополнительную улицу, Инженерную, чтобы площадь стала более доступной и удобной. Улица Зодчего Росси за Александринским театром оказалась важнейшим городским капилляром, очень кстати соединяющим по диагонали разные части Петербурга.

Тем не менее особенность ансамблей Росси – как, впрочем, и почти любых в русской столице того времени – в их вызывающей непрактичности. Они взаимодействовали с городом эстетически, а содержательно оказывались недостаточно функциональны. Арки вдоль улицы Риволи в Париже скрывали за собой, как мы помним, лавки. Арки на улице Зодчего Росси были арками для красоты. Возникла было мысль сделать магазинчики и кафе в зданиях по периметру площади Искусств, однако идея людной торговли прямо напротив великокняжеского дворца показалась заказчикам оскорбительной.

Великолепные здания Росси почти никак не взаимодействуют с прохожими, не заставляют остановиться и зайти в них, не создают обычной будничной суеты. Эта черта даже больше, чем огромный масштаб, делает их холодными, как будто бы больше памятниками, чем настоящими домами.

Именно ансамбли Росси создали образ Петербурга как имперского города «не для людей», существующего по какой-то собственной мистической воле и способного обойтись без обитателей. Вместе с роскошными образами-постановками Росси, вероятно, что и не вполне того желая, создал для города на Неве ореол некой, словно оправданной какими-то высшими соображениями, «негуманности». Красота здесь существует как будто бы ради себя самой.

Карл Росси, воплотивший образ Санкт-Петербурга как столицы мира, не дослужился до высоких чинов и не разбогател. Он так и оставался до конца дней коллежским советником, то есть чиновником VI ранга. Денег ему всегда не хватало, вплоть до того, что к концу жизни он снимал квартиру на окраине города, в Коломне, у Калинкина моста. Впрочем, и здесь можно разглядеть перекличку с создаваемыми им образами. Имперская идеология предполагает самопожертвование со стороны тех, кто ей служит.

Имперская идея связана не только с величественностью образов, но и с насаждением стандартов. Собственно, именно этим империи традиционно и оправдывали свое существование. Они не просто контролировали другие территории ради собственной выгоды, а предоставляли их обитателям – во всяком случае, так считалось – навыки более разумного устройства жизни.

С самого начала существования Петербурга возникла неизбежная сложность. Многие горожане не строили свои дома так, как это следовало бы делать в новой европейской столице России, потому что совершенно не представляли, о чем идет речь. На этот случай при Петре I появилась практика разработки типовых проектов. Каждый в зависимости от достатка мог выбрать себе готовый чертеж здания.

Когда Петр Еропкин в Комиссии от строений разрабатывал план Петербурга в 1737 году, к нему прилагались по крайней мере два проекта стандартных домов: в один и в два этажа с подвалом. Предполагалось, что целые районы будут застраиваться однотипными зданиями. Этого не произошло, но мы наверняка знаем, что по меньшей мере несколько столичных домов возвели по предложенным Комиссией эскизам.

Екатерина II пошла дальше: она стала раздавать участки вместе с типовым проектом фасада, то есть фактически навязывала горожанам внешний вид их будущего жилища. Иван Бецкой, президент Академии художеств и глава Комиссии о каменном строении, заказал два образцовых проекта жилых домов во Франции. Владелец мог сам выбирать украшения стен и решать, с какой стороны дома разместить высокие ворота или вовсе отказаться от них.

Впрочем, такой «мягкости» для некоторых оказалось недостаточно. Не всем нравилось, что им диктовали, как строить особняк за собственные деньги. Канцлер Российской империи при Елизавете Петровне Алексей Бестужев-Рюмин оскорбленно отказался от строительства своего дома напротив Летнего сада, после того как узнал, что ему предлагают следовать французскому чертежу.

Этот конфликт между стремлением регулировать застройку и свободой собственника стал еще острее заметен при Александре I, когда стандартизация внешнего вида сооружений приобрела новый смысл.

В XVIII веке, особенно в первой его половине, готовые архитектурные решения представлялись в первую очередь все же просветительской и гуманитарной инициативой. Не было задачи сделать все постройки в Петербурге похожими друг на друга как под копирку, просто нужно было без колоссальных затрат времени и ресурсов постараться обеспечить приемлемое качество проектов. В начале XIX века в градостроительстве появилась дисциплинарная подоплека – мол, нечего выделяться из общего строя.

Вместе с тем менялась сама структура экономики. Все больше денег появлялось в частных руках. Увеличивались объемы строительства; в растущих городах возникала потребность в сооружениях самого разнообразного типа. Контролировать внешний вид зданий в такой ситуации становилось крайне затруднительно. Тут уже невозможно было обойтись двумя или даже десятью образцовыми проектами. В 1809–1812 годах вышло «Собрание фасадов, Его Императорским Величеством высочайше апробованных [так в тексте. – Прим. авт.] для частных строений в городах Российской империи» в пяти томах, где предлагались готовые решения для всего, что только могло понадобиться. Всего вариантов набралось не меньше 300: жилые дома разной этажности, гостиницы, трактиры, фонари, заборы. Авторы сборника явно старались ограничить личную фантазию в любой жизненной ситуации.

Трудно сказать точно, использовалось ли «Собрание фасадов» в Санкт-Петербурге и насколько интенсивно. В столице проекты разрешалось заказывать совершенно любым архитекторам, но позже их следовало согласовать в Комитете строений и гидравлических работ. Так или иначе, существовали четко описанные параметры, которым здание должно было соответствовать. Определялись размер окон и расстояние между ними, форма наличников, расстояние от окон верхнего этажа до карниза, способ отделки и цвет здания. Этого оказалось достаточно, чтобы дома не отличались друг от друга значительно.

Контролем рядовой застройки в Комитете строений и гидравлических работ занимался Василий Стасов. Вот как вспоминал о нем Филипп Вигель, секретарь комитета:

«Он, кажется, был человек не злой, но всегда угрюмый, как будто недовольный. Суровость его, которая едва смягчалась в сношениях с начальством, была следствием, как мне сдается, чрезмерного и неудовлетворенного самолюбия. Он хотел быть законодательною властью комитета и все предлагал правила, правда, стеснительные для владельцев, зато весьма полезные в рассуждении предосторожности от пожаров».

Самые большие проекты в Петербурге того времени после центральных ансамблей Росси – казармы Преображенского, Семеновского и Измайловского полков. Все они находились на окраинах столицы, и все следовали более или менее одному и тому же принципу. Солдат селили в однотипные многоквартирные дома ротами. Соответственно, каждый комплекс, помимо церкви, больницы и хозяйственных построек, включал как минимум 12 одинаковых жилых корпусов. Еще два или три здания занимали офицеры. Таким образом, в Петербурге образовалось несколько районов совершенно идентичных домов: Измайловские казармы в конце Вознесенского проспекта, Семеновские – вдоль Загородного и казармы Преображенского полка на Кирочной улице.

Конечно, в остальном городе такого буквального однообразия достичь было невозможно, и тем не менее армейская архитектура, кажется, служила для него идеалом. Если мы посмотрим на знаменитую панораму Невского проспекта 1830-х годов работы Василия Садовникова, то обнаружим, что постройки на нем можно отличать друг от друга только с заметным усилием.

Поскольку время Александра I теперь считается «золотым веком» Петербурга, то и царивший тогда в застройке порядок принято идеализировать. До сих пор, когда разговор заходит о принципах развития города, многие отсылают к идее симметрии и простоты, как будто бы мечтают вернуть воспетый Пушкиным и частично утраченный «строгий, стройный вид». Тем не менее у Николая Гоголя, например, было совершенно противоположное мнение. Архитектура начала XIX века казалась ему казарменной в самом ругательном смысле слова:

«Всем строениям городским стали давать совершенно плоскую, простую форму. Домы старались делать как можно более похожими один на другого; но они более были похожи на сараи или казармы, нежели на веселые жилища людей. Совершенно гладкая их форма ничуть не принимала живости от маленьких правильных окон, которые в отношении ко всему строению были похожи на зажмуренные глаза. И этою архитектурою мы еще недавно тщеславились, как совершенством вкуса!»

Надо сказать, что Гоголь передал не только свое, но и, видимо, до некоторой степени общее настроение. Строгое регулирование внешнего вида зданий в начале XIX века было не только расцветом, но и агонией, последней попыткой удержать неминуемый взрыв. Позапрошлое столетие стало в конце концов эпохой беспорядочного смешения архитектурных стилей. «Пусть в одной и той же улице возвышается и мрачное готическое, и обремененное роскошью украшений восточное, и колоссальное египетское, и проникнутое стройным размером греческое», – мечтал Гоголь, и именно это и исполнилось спустя совсем немного времени.

В 1818 году в Петербург приехал молодой, модно одетый французский архитектор Огюст Монферран. С собой у него была рекомендация от Абрахама Бреге – часовых дел мастера и создателя всемирно известной марки «Брегет». Августин Бетанкур отнесся к гостю снисходительно: выглядело так, будто ни к какой серьезной работе новый сотрудник пока не способен. Вдохновившись листом, где Монферран изобразил все достопримечательности Древнего Рима, руководитель Комитета строений и гидравлических работ решил было устроить его художником на фарфоровый завод – тот же, с которого когда-то начинал Росси. Однако, к огромному удивлению коллег, Монферран от предложения отказался. Бетанкур, подумав еще немного, сделал его старшим чертежником в комитете.

Между тем Александр I еще в 1809 году остался недоволен результатами архитектурного конкурса на перестройку Исаакиевского собора. В нем участвовали без преувеличения достойнейшие мастера своего времени, включая Андрея Воронихина, Андреяна Захарова, Чарльза Камерона. Дело не в том, что ни один из них не смог спроектировать красивый собор. Никто не выполнил поставленного императором условия – разработать такое решение, которое предполагало бы не снос существующей церкви, а ее, грубо говоря, реконструкцию. Такая задача, вероятно, казалась невыполнимой, ведь Исаакиевская церковь слыла одной из главных архитектурных неудач в столице.

Первая деревянная Исаакиевская церковь появилась на берегу Невы, недалеко от места, где сейчас стоит собор, еще во времена Петра. В 1717 году ее построили заново в камне. Ближе к концу царствования Елизаветы Петровны архитектор Савва Чевакинский сделал эскиз еще одной Исаакиевской церкви и предложил перенести ее на нынешнее место. Екатерина II отказалась от архитектуры Чевакинского, но попросила Антонио Ринальди спроектировать церковь дальше от Невы. Ринальди заболел и уехал в Италию раньше, чем успели подвести под крышу храм с пятью куполами и колокольней. Павел I назначил руководить строительством Винченцо Бренна, своего любимого архитектора. Тот намеревался с самого начала просто технически довести дело до конца, ничего не меняя в замысле Ринальди. Однако материалов не хватало. Мрамор, которым предполагалось облицевать верхние уровни церкви, ушел на строительство Михайловского замка. Бренна уменьшил радиус куполов, сделал колокольню на ярус ниже и оставил верхнюю часть постройки кирпичной.

В конце концов храм стал знаменит своей нелепостью. Петербуржцы хихикали (говорят, что не безнаказанно – автор эпиграммы будто бы дорого поплатился за свое остроумие):

Словом, неудивительно, что даже лучшие таланты не смогли придумать ничего, что спасло бы из рук вон дурную постройку.

Видимо, отчасти от неверия в возможность удачи, когда Александр снова попросил заняться реконструкцией Исаакиевской церкви, Августин Бетанкур поручил это мало чем занятому Монферрану. Чтобы помочь справиться с задачей, французу предоставили в распоряжение все книги по архитектуре, которые только нашлись в Комитете строений и гидравлических работ. Казалось бы, у Огюста Монферрана не было ни одного шанса: ему, неопытному человеку, поручили что-то, с чем не справились прославленные коллеги.

В любой жизненной ситуации важно понимать свои ограничения и использовать те таланты, которыми ты обладаешь. Именно так и поступил Монферран, когда ему выпал редкий, пусть и почти безнадежный, случай показать себя. Внимательно изучив предоставленные ему учебники и альбомы, он занялся тем, что можно назвать «упражнениями в стиле»: нарисовал 24 версии будущего собора на любой вкус, от классической до неорусской. В отличие от некоторых сотрудников комитета, Александр I остался в восторге. Он выбрал вариант, в котором традиционный европейский купольный храм сочетался с византийской красочностью в отделке. Про церковь Ринальди наконец-то забыли.

Очевидно, что рисунок собора Монферран делал с оглядкой на парижский Пантеон – вероятно, главный шедевр XVIII века в Европе. Это классический купольный храм с четырьмя портиками по сторонам. Его уникальные особенности – нестандартная для такого типа сооружения вытянутость в высоту и невероятное обилие в интерьере света, который проникает сквозь широкие окна. Жак-Жермен Суффло, автор Пантеона, использовал в конструкции здания металлические укрепления. Они и позволили сделать постройку такой легкой и просторной. (Илл. 26, 27)

Исаакиевский собор во многом повторяет идею Пантеона: тот же большой объем, те же портики по четырем сторонам. Правда, купол не один, а пять. Главное же отличие заключается в том, что петербургский собор выглядит куда более массивным – не только за счет большей приземистости пропорций, но и даже, скорее, благодаря избыточной отделке. В ней сочетаются и разные виды гранита и мрамора, и металл, и позолота, и статуи, и рельефы. Все это – дань византийским корням русской цивилизации и красочной обрядности восточного христианства.

Строить Исаакиевский собор начинали одновременно с ансамблями Росси, однако его эстетика поразительным, почти чудесным образом относится к тому будущему, которое только предстояло. Собор еще не будет достроен, а российские императоры из главных созидателей Петербурга станут едва ли не оппонентами самой заложенной в нем идеи. Столичная интеллигенция станет живо обсуждать вопрос, не совершил ли Петр роковую ошибку, приоткрыв окно в Европу. Все эти противоречия метафорически присутствуют в том эскизе, который, скорее всего, не подразумевая никакого подтекста, сделал Монферран, чтобы поймать свою удачу.

Поскольку Огюст Монферран не был к моменту создания рисунка Исаакиевского собора настоящим проектировщиком, то он не представлял себе, как именно можно было бы соорудить то, что он изобразил. Вмешательство Августина Бетанкура помогло только частично. Собор строили сорок лет и закончили лишь в 1858 году.

К тому моменту он уже воспринимался как актуальный исторический манифест, олицетворение идеи поиска Россией самобытного цивилизационного пути, обращения к средневековым истокам. Надо сказать, подобное рассуждение, как и сам Исаакиевский собор, – продукт исключительно европейской культуры. И Англия, и Германия потратили значительную часть XIX века на то, чтобы пытаться понять и сохранить свою культурную исключительность, отличность от остальных стран.

Как и Карл Росси, Монферран оказался архитектором-провидцем, почувствовал в воздухе что-то пока едва уловимое, что спустя одно или два десятилетия стало мейнстримом художественной и интеллектуальной мысли.

Царствование Александра I – последний период в истории Российской империи, когда властная и интеллектуальная элита совпадала. Все талантливые, свободолюбивые, европейски образованные люди стремились ко двору и зависели от него. Раскол произошел после того, как надежды на дальнейшую вестернизацию страны, пробужденные заграничными походами русской армии и победой над Наполеоном, столкнулись с последовательной политикой реакции и «аракчеевщины».

Для многих офицеров, вернувшихся с войны, значительной части государственных служащих и усадебного дворянства необходимость реформ, социального и политического прогресса казалась чем-то лично важным. Когда позже Пушкин в разговоре с Николаем I сказал, что если бы он 14 декабря был в Петербурге, то стоял бы со своими товарищами, он констатировал очевидное.

Гвардию не надо было учить свергать и назначать императоров. Весь XVIII век – пора гвардейских дворцовых переворотов. Отцы будущих декабристов убивали Павла I, деды – Петра III.

В 1816 году, воспользовавшись в большой степени организационной формой масонских лож, противники консервативного политического курса основали первое полноценное тайное общество – Союз Спасения. Тайные общества в России не были запрещены, и вольные разговоры, ведшиеся в казармах Семеновского полка, быстро становились известными широкой общественности.

Когда один из членов организации, Иван Якушкин, предложил убить Александра I, общественность оказалась прекрасно осведомлена о том, как:

Подобные разговоры могли и в относительно либеральное время довести до каторги. В 1818 году Союз Спасения из соображений безопасности был распущен и появился куда лучше организованный и более многочисленный Союз Благоденствия с отделениями («управами») в разных воинских частях и обеих столицах.

Союз Благоденствия двигался к цели либерализациии России двумя способами. С одной стороны, подобно масонам, члены общества старались делать удачную служебную карьеру, помогая в этом друг другу и отыскивая честных и благородных товарищей вокруг. Так они надеялись ускорить раскол элит, привести «наверх» как можно больше единомышленников, словом, воздействовать на власть изнутри. С другой стороны, создавались проекты прекрасной грядущей России. Так, Никита Муравьев и Павел Пестель составили тексты разных, каждый – своей, конституций.

В 1822 году тайные общества законодательно запретили. Многих офицеров это поставило перед выбором. Нарушение воинского устава и законов все же казалось предосудительным и не давалось запросто. Ветераны войны 1812 года обзавелись женами и детьми. Вольнолюбивые разговоры представлялись прежде для некоторых из них не более чем хобби, казавшимся невинным.

В результате было принято решение о роспуске Союза Благоденствия. На его месте в разное время возникли два других общества. То, что в Петербурге, назвали Северным. То, что на территории нынешних Украины и Молдовы, где была расквартирована тогда 2-я армия под командованием фельдмаршала Петра Витгенштейна, – Южным. Теперь разговоры велись о так называемой военной революции: после смерти царя, по естественным причинам или от террористического акта, власть собирались захватывать силой. Историческими примерами служили восстания в Неаполе и Греции, революция в Испании, борьба за независимость колоний в Южной Америке, возглавленная Симоном Боливаром. Существовал план цареубийства на военных маневрах летом 1826 года с последующим восстанием 2-й армии и гвардии в Петербурге.

Смерть Александра I в ноябре 1825 года в возрасте 47 лет от простуды наступила абсолютно неожиданно и для его окружения, и для тех, кто намеревался его убить. Если бы императором провозгласили законного наследника, – а им был великий князь Константин Павлович, – вероятно, никакого восстания бы не случилось. Константин Павлович – хам и самодур, честно и иногда почти героически воевал с Наполеоном, пользовался уважением в офицерской среде и считался, в общем, «своим парнем». В Царстве Польском, где он был наместником, легче служилось и не было никаких военных поселений. Однако царская семья, и прежде всего вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Александра, Николая, Константина и Михаила Павловичей, решили нарушить закон и передать престол не Константину, а следующему по старшинству брату – Николаю.

Константин не хотел царствовать, был женат морганатическим браком на польской графине Грудзинской, так что его дети не имели бы права на престол.

Николай Павлович – богатырь, трудоголик, человек дисциплинированный, с сильным характером, уже имел четверых детей, среди которых – будущий Александр II. Женат он был на немецкой принцессе, будущей императрице Александре Федоровне.

Официального отречения Константина не было, а завещание Александра I хранилось в секрете и не имело никакой юридической силы. В дело вмешалось командование гвардии, и в первую очередь – всеобщий любимец, герой войны, генерал-губернатор Петербурга Михаил Милорадович. Он категорически потребовал от Марии Федоровны и сенаторов немедленной присяги императору Константину. После присяги члены Северного общества отказались от плана восстания, считая, что с Константином можно поладить, достичь преобразований мирным путем.

Вскоре, однако, стало понятно, что этим дело не кончится. Между Варшавой и Петербургом завязалась оживленная переписка. Константин престол не принимал, но при этом на просьбу приехать в Петербург и объявить об этом открыто отвечал отказом. Между тем из Таганрога, где умер Александр I, пришли хранившиеся у него бумаги, содержавшие три подробных доноса на тайные общества и их планы. Николай сумел настоять, чтобы 14 декабря 1825 года государственные учреждения и гвардия переприсягнули ему.

Стало очевидно, что положение критическое. Члены тайных обществ лихорадочно готовились действовать. В Северное общество единовременно вступило множество молодых офицеров. Возмущение решили приурочить к моменту переприсяги. Цель – принятие конституции и отмена крепостного права. Немедленная задача – принудить Сенат передать власть временному правительству, состоящему из популярных государственных деятелей, включая Михаила Сперанского, командующего Кавказским корпусом генерала от инфантерии Алексея Ермолова и либерально настроенного адмирала Николая Мордвинова.

Рано утром 14 декабря Сенат присягнул Николаю I. Из гвардейских полков отказались присягать: лейб-гвардии Московский, большая часть Гвардейского экипажа и Гренадерского полка.

Восставшие войска образовали каре около Медного всадника. Увидев, что у мятежников меньше сил, чем они рассчитывали, что Николай не потерял бразды правления, а оказывал ожесточенное сопротивление, некоторые из участников обществ решили, что дальнейшие события приведут только к ненужному кровопролитию. Среди восставших в этот день на площади не было князя Сергея Трубецкого, избранного диктатором, то есть военным руководителем восстания. Однако и у Николая были в этот день шансы проиграть. Стало ясно, что полки, присягнувшие ему, не горят желанием вступать в бой с мятежниками. Переговоры не давали никакого результата, и хуже того – Петр Каховский смертельно ранил генерал-губернатора Милорадовича.

Декабристы выбрали своим новым предводителем князя Евгения Оболенского и планировали ближе к ночи прорвать кольцо оцепления на Сенатской площади и уйти за город. Одновременно были посланы вестники во 2-ю армию на юге с просьбой поддержать восстание в Петербурге.

В конце концов к четырем часам Николаю удалось привезти заряды к батарее, стоящей у строящегося Исаакиевского собора. Несколько залпов картечью заставили каре разбежаться. Провалилось и оказавшееся гораздо более кровавым восстание Черниговского полка в Украине. Начались аресты. В результате последующих расследований 121 член тайного общества был предан суду, пятеро приговорены к повешению.

«На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой. Время вдруг переломилось…» – так сказал об этом дне в 1920-е годы писатель и литературовед Юрий Тынянов.

В Николае I было больше прусского, чем русского. Он почти не помнил отца, убитого, когда мальчику еще не исполнилось пяти лет. Воспитывала его немка по происхождению, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Наставником Николая и его младшего брата Михаила стал генерал Матвей Ламсдорф. С детства Николай Павлович увлекался военным делом, прежде всего – технической его стороной.

Огромное влияние на Николая в отсутствие отца оказал тесть – отец его супруги Шарлотты Прусской (после принятия православия – Александры Федоровны), прусский король Фридрих Вильгельм III, сын Фридриха Великого, один из победителей Наполеона. Николай I даже называл его отцом. Фридрих Великий в свое время ввел линейную систему ведения военных действий: солдат тренировали, как балерин, чтобы они двигались подобно механическим игрушкам. От них требовалась абсолютная синхронность действий, заученность движений – то, что называется фрунт. Фридрих Вильгельм, а вслед за ним и Николай были последовательными поклонниками линейной системы. Русская гвардия фрунт ненавидела и отчасти поэтому к великому князю Николаю Павловичу до его восшествия на престол относилась с опаской и предубеждением.

Восстание декабристов, в подавлении которого Николай принял активное участие, вызвало у него стойкую ненависть ко всякого рода реформаторским идеям и западной модели конституционализма и парламентаризма. Он последовательно чистил офицерский корпус от «умников», таланту предпочитал дисциплину. Борьба против изменений в России и в Европе стала главным содержанием его правления. После смерти Николая даже поэт Федор Тютчев, преданный монархист, написал: «Не Богу ты служил и не России, / служил лишь суете своей».

Император «играл» в просвещенного неумолимого деспота, которому до всего есть дело и у которого на первом месте стоит долг перед родиной – как он его понимает. Созданию подобного образа способствовали внешность императора – он был ростом 189 сантиметров, атлетически сложен, обладал по-римски выразительными чертами лица – и его способность к публичным выступлениям.

При Николае в России создали сильную тайную полицию, Третье отделение Его Величества канцелярии. Жандармы боролись с коррупцией и еще больше – с вольномыслием.

Для того чтобы обосновать консерватизм власти, сформировали государственную идеологию. Она объявляла существующие порядки чем-то сакральным, составляющим основу российской самобытности, и выражалась в словах: «Православие, самодержавие, народность». Россия должна оставаться абсолютной монархией, так как это последняя в мире православная сверхдержава; исторические примеры доказывают, что ее народ всегда в случае выбора предпочтет сильного авторитарного правителя парламентаризму; между царем и народом существует мистическая связь, позволяющая императору угадывать народные желания и воплощать их. Как и Александр в поздние годы царствования, Николай полагал, что в Европе России следует играть роль жандарма. Когда в конце зимы 1848 года до Петербурга дошла весть, что во Франции свергнут король Луи-Филипп, а в Зимнем дворце шел бал, Николай I остановил его и объявил генералам: «Господа, седлайте коней, во Франции революция». В результате образ России в западном общественном мнении последовательно ухудшался.

Одной из «скреп» царствования Николая I стало соблюдение порядка не только в общественной, но и в личной жизни. Император сам подавал пример высокой нравственности, внешне будучи, несмотря на многочисленные романы, образцовым семьянином. Офицерам запрещалось курить и носить бороды, правящий класс одевался в мундиры.

Николай был человеком неглупым. Он знал весь вред и опасность крепостного права. Видел, что при отсутствии независимого суда страна погружается в коррупцию и в техническом отношении больше и больше отстает от европейских держав. Понимая все это, император тем не менее считал: попытки реформ могут привести к последствиям худшим, чем существующие пороки, настоящие последствия которых станут очевидны когда-нибудь позже.

Несмотря на все вышесказанное, первые годы царствования Николая I были золотым веком для культуры. И Василий Жуковский, и Николай Карамзин, и Александр Пушкин были лично знакомы с Николаем Павловичем. Хотя осуществленное желание императора стать непосредственным цензором Пушкина выглядит довольно забавно, именно он освободил поэта из ссылки и частично содержал с помощью пособий из государственной казны.

Положение начало меняться со второй половины 1830-х годов, когда одновременно стала ужесточаться цензура, а для литераторов появились пусть редкие и скромные, но все же возможности независимого заработка. В России возник феномен интеллигенции – прослойки людей, занимающихся интеллектуальной деятельностью и не состоящих на государственной службе.

В русской литературе начался новый период, для которого первым знаковым писателем стал Николай Гоголь. За ним последовали Михаил Лермонтов, Иван Тургенев, Иван Гончаров, Михаил Салтыков-Щедрин, драматург Александр Островский, публицист Александр Герцен, поэт Николай Некрасов, литературный критик Виссарион Белинский, наконец – Федор Достоевский. Все они так или иначе видели пороки николаевского самовластия и, кто иносказательно, а кто и прямо, обличали их.

Даже тем представителям интеллигенции, кто разделял с властью идею русской самобытности, доводилось писать о николаевской России нечто, подобное горькой инвективе Алексея Хомякова:

До поры до времени Николай I с горем пополам терпел все усиливающуюся критику. Ситуация поменялась в 1848 году, когда в большинстве европейских государств произошли революции, нарушившие баланс сил, сложившийся после победы над Наполеоном. Николай I считал почти одновременные волнения во Франции, Италии, Пруссии, Австрии и еще множестве стран результатом всемирного социалистического заговора. Он был уверен: щупальца заговора проникли и в Россию.

За неимением реальных тайных антиправительственных организаций подчиненные, чтобы доказать царю свою эффективность, сфабриковали «дело Петрашевского». Под арестом оказались вполне невинные люди, собиравшиеся по пятницам ради чего-то вроде политологического семинара. Они обсуждали новинки западной литературы, новейшие общественные течения и т. п. 21 человек, в том числе молодой писатель Федор Достоевский, был приговорен к смертной казни, которую в последний момент все же заменили каторгой.

Началось так называемое «мрачное семилетие». Были отправлены в ссылку Иван Тургенев и Михаил Салтыков-Щедрин. Неистовствовала цензура. Свободный голос слышался только из Лондона, где основал свою вольную русскую типографию Александр Герцен. Так родилось то, что потом назовут «тамиздат» – русскоязычные тексты, которые по политическим причинам публиковались за рубежом.

В 1853 году Россия ввязалась в войну с Турцией. Кампания шла вполне успешно до тех пор, пока на стороне османов не выступили Англия, Франция и королевство Сардиния (северная часть будущей Италии). В России почти не было железных дорог, кроме Николаевской, соединявшей Петербург и Москву. Побережья Балтийского и Черного морей, Тихого океана, Архангельск приходилось защищать от численно и технически превосходящего российский флот противника. По не шоссированным дорогам, которые к тому же развозит, доставлять боеприпасы на театр боевых действий – дольше, чем морем из Европы. Англо-французский флот был значительно мощнее и быстрее Черноморского и уничтожил бы русские корабли в случае сражения. Поэтому корабли пришлось добровольно затопить перед входом в Севастопольскую бухту, чтобы они стали физическим препятствием для высадки десанта в крепости.

В конце концов, с веранды своего коттеджа в Петергофе Николай мог увидеть английские и французские военные корабли, безнаказанно стоящие перед самыми фортами Кронштадта.

Физически крепкий, обладавший отменным здоровьем, Николай в феврале 1854 года заболел гриппом, а потом воспалением легких. Смерть его – словно концовка трагедии Жана Расина или Пьера Корнеля. Он попрощался со всеми своими министрами, семьей и как будто бы сказал наследнику, будущему царю Александру II: «Оставляю тебе, Саша, Россию не в полном порядке».

XIX век – революционное время для нашей цивилизации. Основная драматичная перемена заключалась в том, что люди начали массово мигрировать в города. Ничего подобного раньше не происходило. Античный Рим славился огромным населением, по некоторым оценкам, примерно в миллион человек и невероятным количеством городов-колоний. Но даже во времена расцвета империи в сельской местности по разным данным продолжали жить три четверти или две трети из приблизительно 60 миллионов населения римского государства.

После падения Рима доля городского населения в Европе никогда не превышала 15 %, а обычно оставалась значительно меньше. Зато к концу XIX столетия в городах жили больше половины граждан Великобритании. В России перемена оказалась не так феноменальна, но тоже очень заметна. Население Санкт-Петербурга с 1800 до 1899 года выросло примерно в семь раз.

Для того чтобы люди стали массово из деревень перебираться в города, сложились определенные предпосылки. На протяжении столетий неуклонно росла эффективность сельского хозяйства: появлялись удобрения, выводились новые сорта злаков, изобретались более удобные орудия труда. В результате для производства еды требовалось все меньше человеческих усилий. Тем временем в XVIII веке стали использовать паровые двигатели, началась так называемая промышленная революция, замена ручного труда машинным. Заводы совершенствовались, становились все более производительными и с каждым десятилетием требовали все больше и больше рабочих.

Наконец, в 1825 году в Великобритании по железной дороге Стоктон-Дарлингтон был запущен первый в мире поезд. Появилась возможность перевозки тяжелых грузов на большие расстояния. Доставить сырье на фабрику или вывезти готовую продукцию в другой город оказалось куда проще. Одновременно железные дороги упростили для рядового человека переезд из деревни в город.

В результате началась массовая миграция людей из сельской местности в мегаполисы, которые теперь давали большие возможности заработка.

Первые последствия такой резкой по историческим меркам перемены оказались катастрофическими. Города были не в состоянии обеспечить всех новоприбывших хотя бы сносными условиями жизни. В первую очередь, конечно, крышей над головой, но не только. Фабричные отходы и нечистоты загрязняли воду, болезни в условиях перенаселенности передавались легче, грязь не успевали удалять с улиц. Смог от заводских труб закрывал солнце над головой и делал воздух тяжелым. Заработки переселенцев долгое время оставались совсем невелики. Наконец, болезнью века стал упадок морали.

В деревне правила общежития обеспечиваются сообществом – тем, что, грубо говоря, все всех знают. В большом городе этот фактор исчезал, а никакого способа навязывать рамки поведения массам людей пока не существовало. Человек, оказавшийся одним из сотен тысяч, ощущал не только растерянность и ущемленность, но и вседозволенность.

Чудовищные образы мегаполисов в произведениях писателей – Лондон Чарльза Диккенса, Париж Эмиля Золя, Петербург Федора Достоевского – не слишком расходятся с реальностью. Происходящий процесс со временем стали называть кризисом большого города. Он, собственно, заключался в том, что перемены происходили быстрее, чем человечество успевало к ним адаптироваться.

Петербург при Николае I если и рос, то очень поступательно. В начале царствования население столицы составляло немногим более 400 тысяч человек, к концу – едва перевалило за полмиллиона. Николай I, разбиравшийся в инженерном деле и понимавший значение развития промышленности и транспорта, постоянно подчеркивал свое стремление к экономическому прогрессу и обновлению России. Он отстраивал фабрики и заводы, инициировал промышленную выставку, интересовался новейшими изобретениями.

При этом ни в одно из царствований разрыв между Западом и Россией не увеличивался так быстро, как при нем. Миграция крестьян из деревень была ограничена крепостным правом. Контроль государства над важнейшими отраслями экономики вкупе с всевластием чиновников подрывали благие начинания правящего императора. Частная инициатива была возможна только в относительно периферийных сферах производства и в малом бизнесе.

Железные дороги строили медленно. В 1837 году открылась первая из них, соединившая столицу с главной императорской пригородной резиденцией, Царским Селом. В 1851 году достроили Николаевскую дорогу между Петербургом и Москвой. Царскосельская дорога имела почти исключительно досуговое значение: на ней удобно было выезжать за город. Николаевская дорога, помимо перевозки пассажиров, оказалась полезна для переброски военных и техники между столицами и в гораздо меньшей степени – товаров и сырья. Основным способом транспортировки грузов оставался водный путь.

Формально соблюдался строгий полицейский порядок. Центр города при Николае был вылизан, как плац-парад. Император из окна своего любимого Аничкова дворца лично наблюдал за опрятностью прохожих, особенно военнослужащих. Главные публичные зрелища в Петербурге того времени – парады.

Индустриализация и урбанизация докатились до Петербурга в николаевское время, но в довольно специфической форме. В Москве промышленный переворот проходил куда успешнее за счет частного капитала, главным образом старообрядческого. Деньги вкладывали в фабрики, продукция которых была ориентирована в первую очередь на массового внутреннего потребителя. В столице же слишком многое было связано с государством. Большие деньги проще всего было получить через казенные заказы, которые подразумевали коррупцию. Борьба с последней, а заодно и желание контролировать самые разные сферы, от индустрий до архитектуры, приводили прежде всего к непомерному разрастанию чиновничьего аппарата.

Петербург продолжал быть главным транспортным хабом России. Две трети внешней торговли империи шло через Купеческую гавань в Кронштадте и петербургский порт на стрелке Васильевского острова. Отсюда товары могли доставляться по воде же в другие регионы страны. Реконструировались и достраивались Мариинская, Тихвинская и Вышневолоцкая водные системы, соединявшие Балтийское море с бассейном Волги. В Санкт-Петербург транспортировались зерно, лес, селитра для производства пороха для последующей продажи за границу. В обратном направлении, вглубь России, шли импортные потребительские товары.

Машиностроительные, в том числе оборонные предприятия, оставались казенными.

Доля военных расходов в бюджете России традиционно была выше, чем в любой другой стране Европы. Вооружение с петровских времен изготавливалось прежде всего на государственных предприятиях.

Единственным частным машиностроительным заводом в столице был завод Берда, открытый во времена Екатерины II.

Основной сферой, где шло быстрое развитие, стало производство тканей. Местным фабрикантам помогали высокие пошлины на их ввоз. Текстильная промышленность находилась преимущественно в частных руках и работала на импортном сырье.

Крупнейшим государственным текстильным предприятием в городе была Александровская императорская мануфактура – самая большая прядильная фабрика страны, производившая льняные и хлопковые ткани и парусину. Впрочем, в 1860 году ее решили закрыть. Стало очевидно, что, по крайней мере в легкой промышленности, частное производство гораздо рентабельнее.

Большая часть государственных заводов использовала в качестве рабочей силы приписанных к ним крестьян, селившихся неподалеку в специальных слободах и фабричных поселках. Положение этих людей больше всего напоминало бессрочную наследственную службу в армии. Им платили жалование, им давали крышу над головой и землю, их нельзя было продать, но при этом они были частью предприятия. Ни они, ни их дети не имели возможности покинуть фабрику. В жизни города такие люди фактически никак не участвовали.

Что касается новых частных заводов, прежде всего текстильных, то здесь было задействовано большое количество крепостных крестьян. Они получали специальные паспорта, дававшие им право выезда в столицу, и отдавали часть жалования помещику.

Индустриальная революция не только дала возможности заработка в городах, но и уменьшила таковые в сельской местности. В результате помещики стали ощутимо беднеть; огромное количество имений оказывалось заложено в банки из-за неспособности хозяев управляться с ними в новых экономических условиях.

Из нечерноземных губерний, где земледельческий труд был не очень производителен, дворяне, особенно титулованная знать – Голицыны, Орловы, Шереметевы – отправляли своих крепостных «на отход» в Петербург. Крестьяне работали далеко не только на заводах. Ярославская губерния посылала огородников, дешевых портных, торговцев, половых, поваров, штукатуров. Тверская – сапожников и каменотесов. Костромская – плотников. В 1837 году крестьяне составляли 30 % мужского населения в городе.

При Николае I в Петербурге сложилась социальная группа, которую позже стали называть разночинцами. Она состояла из людей свободных профессий, которые занимались умственным трудом. Термины «разночинцы» и «интеллигенция» во многом синонимичны. В столице со временем становилось все больше учебных заведений, где готовили адвокатов, врачей, инженеров. Молодые люди приезжали из провинции, чтобы получить образование, и оставались в Петербурге. Собственно, к разночинцам относилось большинство писателей того времени. В силу особенности своего положения в обществе интеллектуалы из разночинной среды чаще оказывались носителями либеральных или даже радикальных политических взглядов, острее ощущали несправедливость.

Главный социальный тип николаевского времени – не заводской рабочий, не бедный студент и уж точно не интеллигент, а чиновник низшего звена. Бюрократический аппарат пополнялся не в последнюю очередь за счет обнищавших представителей благородного сословия. «Маленький человек» в индустриальном Петербурге – не пролетарий, отрабатывающий смены на заводе по 14 часов, а госслужащий, делающий однообразную бессмысленную работу «от звонка до звонка» и едва сводящий концы с концами. Этот типаж несчастного горожанина неоднократно описан в русской литературе. Мелкими чиновниками были Акакий Акакиевич в «Шинели» Гоголя и Макар Девушкин в «Бедных людях» Достоевского.

Конечно, в Петербурге возникала и своя буржуазия – династии промышленников и купцов, некоторые из которых становились баснословно богатыми. Яркий пример – семья Елисеевых. Крестьяне из Ярославской губернии, открывшие первую лавку в Петербурге в начале XIX века, уже в 1830-е имели собственные корабли для перевозки «колониальных товаров». Характерно, что залогом их успеха оказалась ставка не на массовый спрос, а на продажу товаров демонстративного потребления представителям высшего света. Это московские предприниматели могли зарабатывать на ситцевых платочках, а в Петербурге выгоднее было продавать лионский шелк, английское сукно, шампанское из Шампани и мадеру с острова Мадейра.

Петербургское общество продолжало в некотором роде быть кастовым. На аристократическом балу невозможно было вообразить себе купца или представителя духовенства, каким бы богатым или просвещенным он ни был. Иностранцы предпочитали держаться друг друга. Районы на окраинах города, вроде Коломны или Петербургской стороны, были в своем роде гетто для неудачников.

И все же городской пейзаж даже в самом центре Петербурга становился все более и более демократичным. Знаковая постройка николаевского времени – уже не роскошный особняк или дворец, а доходный дом, где сдавали квартиры, комнаты или даже части комнат в аренду. Невский проспект заполонили пестрые, в том числе в социальном отношении, толпы, и он перестал быть самой фешенебельной улицей столицы. Если кварталы в районе Зимнего дворца и Мойки еще сохраняли атмосферу аристократического благородства, то ближе к Фонтанке застройка стала уже слишком плотной, так что постоянный шум и недостаток пространства заставляли чувствовать себя неуютно. Капиталистический Петербург теснил имперский.

Всю историю строительства Петербурга вплоть до 1820-х годов можно разделить на царствования. Каждый император создал собственный образ столицы. На Николае I эта традиция навсегда оборвалась. Конечно, мы можем представить себе усредненную картину архитектурных стилей, характерных для времен Александра II или Александра III, но глава государства перестал быть человеком, определяющим вектор развития столицы. Тут совпало две причины.

С одной стороны, отношение к Петербургу радикально изменило восстание декабристов. Русские императоры и главным образом императрицы, начиная с Анны Иоанновны, видели Петербург как символ и оправдание своей неограниченной власти.

Для Николая I это был скорее город, построенный ради слома многовекового уклада, где процветало европейское вольномыслие, грозящее покончить с абсолютизмом.

С другой стороны, Петербург становился все больше и сложнее. Управлять им в «ручном» режиме перестало получаться уже во времена Александра I. Комитет строений и гидравлических работ, ответственный за планирование столицы, действовал во многом самостоятельно.

В управлении развитием города существуют две крайности. Можно предписывать, что конкретно, где и как именно следует построить. Таким методом пользовались, в общем, Петр I и Екатерина II. Конечно, возможности руководить возведением каждого дома или хотя бы определять его очертания у них не было, но все же они стремились к тому, чтобы Петербург соответствовал образу, сложившемуся в их воображении.

В противоположность этому можно сформулировать набор неких правил и запретов и действовать по принципу «все, что не запрещено, разрешено». По большому счету, именно так происходило при Николае I. Император настаивал на личном участии в принятии отдельных решений и проявлял в этом порой исключительную дотошность, но никакой настоящей стратегии развития столицы у него не было. Вместо нее существовали инструкции или даже, лучше сказать, границы дозволенного, которые косвенно и определяли структуру Петербурга.

Важнейшим достижением царствования Николая I стала кодификация законодательства, выполненная Михаилом Сперанским. Все законы, когда-либо выходившие в Российской империи, были систематизированы, упорядочены и впервые изданы целиком в 1832 году. Двенадцатый том «Свода законов Российской империи» содержал Строительный устав. В нем были собраны абсолютно все правила относительно застройки городов, в том числе и Санкт-Петербурга, когда-нибудь принимавшиеся в России. Следующее издание «Свода законов» произошло в 1842 году, и именно по нему можно судить о том, как регулировалась застройка Санкт-Петербурга в николаевское время.

Одно из первых правил гласило, что ни один город не может развиваться иначе чем в соответствии с утвержденным планом. Как мы помним, Санкт-Петербург долгое время планировался, что называется, «на вырост». К моменту выхода устава структура города сложилась так или иначе почти что до Обводного канала на левом берегу, на большей части Васильевского острова, на значительных территориях Петербургского острова. За исключением центральной части, город был разделен на однотипные и довольно большие по площади кварталы. Петербургский остров, нынешняя Петроградская сторона, частично сохранял стихийное устройство, сложившееся в самые первые годы строительства столицы, а частично был поделен на такие же крупные прямоугольные кварталы, как и многие другие районы. Квартальная сетка сохранялась и на Выборгской стороне, хотя и требовала некоторого упорядочивания.

Представим себе участок земли, допустим, шириной 80 и длиной 500 метров. Он теоретически может выглядеть совершенно по-разному: несколько деревянных домов с огородами, застройка по периметру с большим внутренним двором, пара небоскребов, несколько более мелких владений, разделенных узкими проходами. Строительный устав среди прочего описывал, что именно должно и чего не должно происходить внутри петербургских кварталов.

Большие кварталы разрешалось делить на участки произвольным образом, лишь бы они не были слишком маленькими. В уставе сказано, что если продается «маломерный» участок земли, то преимущественное право его выкупа принадлежит владельцам соседней недвижимости. Если же участок приобретает человек со стороны, то он берет на себя обязательство в течение определенного времени купить также примыкающие землю или здание.

Каменные здания разрешалось строить сколь угодно длинными без разрывов. Обязательно было делать брандмауэры (стены без окон и дверей чуть выше крыши постройки), чтобы к одному дому удобно пристраивался следующий. Если постройка оказывалась слишком широкой, больше 20 саженей (примерно 43 метра), то брандмауэров следовало устроить несколько, в зависимости от того, как она расположена в пространстве. Фасады, как это повелось с основания Петербурга, выходили к красной линии улицы.

Ограничений относительно застройки внутренних пространств квартала было довольно мало. По крайней мере один двор должен был быть не меньше пяти саженей в глубину и шести саженей в ширину. Со временем эти нормы упростили: достаточно стало оставить двор площадью не меньше 30 квадратных саженей. Все остальные дворы могли быть совсем скромными по размеру – две сажени в длину и две в ширину, то есть меньше 20 квадратных метров.

В 1844 году Николай I издал указ, согласно которому ни одно гражданское здание в столице не могло быть выше козырька Зимнего дворца, то есть 11 саженей (23,5 метра). Купола и шпили при этом не учитывались и могли быть выше.

Таким образом, сложился тип застройки Петербурга на остаток XIX и начало XX века. Большие кварталы могли застраиваться не только по периметру, но и почти как угодно плотно внутри. При этом высота зданий ограничивалась.

Когда в столице в 1860-е годы наступил настоящий строительный бум, эти требования стали реализовывать буквально. На каждом участке владелец хотел получить как можно больше пригодных для продажи и сдачи в аренду помещений. Делать дома выше определенной отметки он не мог, поэтому максимально использовал внутренние территории квартала, иногда оставляя в нем совсем небольшие свободные пространства – знаменитые теперь дворы-колодцы.

В то же время Николай не отменил, а, наоборот, ужесточил контроль за внешним видом петербургских зданий. Если при Александре для возведения постройки требовалось одобрение Комитета строений и гидравлических работ, то теперь начальник комитета обязан был представлять решительно все проекты лично императору.

Николай рассматривал каждый чертеж, иногда делал замечания. Ему мог не понравиться, например, рельеф на фасаде – тогда его заменяли. Такой пристальный интерес, конечно, ни на что всерьез не влиял, разве что долгие сроки согласования проектов затягивали строительство.

Между тем урбанизация с ее последствиями в европейских столицах начала восприниматься главами государств как проблема, требующая хоть какого-то решения. Дело не ограничивалось тем, что люди жили в плохих условиях. Огромное количество неустроенных горожан, чья доля очень тяжела и кому нечего терять, представляли собой угрозу существующим политическим режимам. Собственно, это наглядно доказала уже Французская революция конца XVIII века, случившаяся, по сути, в Париже. После того как в 1848 году по Европе прокатилась волна восстаний, стало окончательно ясно: в больших городах необходимо по мере возможностей создавать более приемлемые бытовые условия.

Возможности, надо сказать, были довольно ограниченными. Для обеспечения достойного жилья для бедного населения денег не нашлось бы тогда даже в самых богатых мегаполисах. Решение состояло в улучшении качества публичных пространств и общей инфраструктуры. Благодаря этому человек ощущал бы некий комфорт, по крайней мере выходя на улицу.

В 1853 году при Наполеоне III в Париже начались знаменитые городские реформы барона Жоржа Эжена Османа. Они заключались в том, что часть средневековой застройки «расчистили», чтобы проложить широкие просторные бульвары. Таким образом хотели избавиться от духоты и тесноты. Многие до сих пор – и, вероятно, справедливо – критикуют Османа за то, что он разрушил старинные кварталы. Однако в свое время его аргументация выглядела состоятельной, в некоторых отношениях неопровержимой. По широким прямым бульварам было куда проще прокладывать коммуникации, в том числе водостоки, которые позволяли легче поддерживать чистоту на парижских улицах.

В 1857 году император Франц Иосиф в Вене издал декрет, начинающийся со слов: «Такова моя воля». Он велел разобрать средневековые стены Вены и разбить на их месте кольцо широких зеленых бульваров – Рингштрассе. В последующие десятилетия вокруг них выросли роскошные здания Венской оперы, Ратуши, музеев изобразительных искусств и естественной истории.

В Санкт-Петербурге ничего такого не происходило. В этом как будто бы не было необходимости. Урбанизация наступала медленно, и самые страшные ее последствия пока можно было не замечать. Революции 1848 года до России не докатились и как будто бы не грозили ей. Потом, Петербург все же город нового времени, в нем нет тесной средневековой части, которая требовала бы обновлений. Наконец, Николай Павлович считал опасность революции проблемой, некоторым образом, внешней. Как будто бы стоило по-настоящему отгородиться от вольномыслящей Европы и ее ценностей, чтобы она сама собой исчезла.

В результате все шло своим чередом. При Николае I были реализованы всего два значимых градостроительных проекта. Один из них – строительство первого постоянного моста через Неву, Благовещенского, и одноименной площади перед ним. Примыкающий к площади канал, Конногвардейский, засыпали и превратили в бульвар. На Петроградской стороне в начале 1840-х годов разбили Александровский парк, ставший одним из самых больших зеленых пространств в центре города. Поскольку Петербургский остров в то время оставался глубокой периферией, важность его появления оценили не сразу.

Со временем к Петербургу присоединили предместья – места, куда горожане ездили отдыхать на дачи. Такой шаг выглядел совершенно логичным: город и пригороды стоило рассматривать как единое целое; однако за этим ничего не последовало – ни общего проекта развития, ни планов по созданию транспортной системы.

Как мы теперь отлично знаем, расчет европейских монархов был совершенно правильным. Долгое последовательное невнимание к качеству городской среды за последующие десятилетия привело в Петербурге к колоссальной социальной напряженности и в конце концов к революции.

Когда люди выходят из кинозала после просмотра гениальной ленты – например, «Восемь с половиной» Федерико Феллини – они говорят, что этот фильм повернул их зрачок. Те же предметы предстают слегка другими. В знакомых фасадах и лицах обнаруживаются новые оттенки и смыслы. Именно это произошло с образом Петербурга примерно в то же время, когда запустили первую железную дорогу.

С момента основания города и перенесения столицы из Москвы и до пушкинского «Медного всадника», то есть до середины 1830-х годов, Петербург виделся как своего рода выставка достижений империи, чудо, сотворенное легендарным царем-героем:

Этот миф отчасти был создан самим Петром I. Когда же русский царь Александр победил Наполеона, а архитектор Росси достроил свои невероятные ансамбли, он особенно укрепился. Вот как, например, писал в 1834 году об основании Петербурга Константин Батюшков:

«…Еще гремели шведские пушки; устье Невы еще было покрыто неприятелем, и частые ружейные выстрелы раздавались по болотным берегам, когда великая мысль родилась в уме великого человека. Здесь будет город, сказал он, чудо света. Сюда призову все художества, все искусства. Здесь художества, искусства, гражданские установления и законы победят самую природу. Сказал – и Петербург возник из дикого болота».

Вступление Александра Пушкина к поэме «Медный всадник» – завершающий и самый звучный аккорд темы восхищения Петербургом.

Сам Пушкин и задал новую тональность размышлений о городе в сюжетной части поэмы. Петра Великого он противопоставил «маленькому человеку» Евгению, который потерял буквально все во время страшного наводнения 1824 года. Строительство города в столь уязвимом, гиблом месте в такой оптике выглядело не русским чудом, а проявлением бесчеловечной политической воли.

Полный проницательного осуждения взгляд на Петербург доминировал в книгах, статьях и культурных беседах вплоть до начала XX века.

Вслед за Пушкиным, но гораздо определеннее этот холодный и жестокий город «без истории» представлял читателю в своих произведениях Николай Гоголь. Город, в котором отнимают шинель у бедного чиновника Акакия Акакиевича, где бродит нос майора Ковалева, откуда приезжает в провинцию бессмысленный хлыщ Иван Хлестаков. Петербург буквально сводит с ума героев Достоевского. В «Обыкновенной истории» Ивана Гончарова чиновный, карьерный дух столицы превратил юношу-идеалиста в беспринципного циника.

Речь идет не только о художественных образах, но и о принятом среди интеллигенции отношении к Петербургу. Ненависть к столице, воздвигнутой на пустом месте, противопоставление ее теплой патриархальной Москве превратилась почти что в хороший тон.

Конечно, здесь есть и интернациональный контекст. Представление о большом городе как о новом Вавилоне в то время было общепринятым в европейской литературе. Оноре де Бальзак тоже описывал Париж как довольно мрачное место. Тем не менее в случае с русской столицей к общей тенденции добавлялся довольно важный контекст.

Зло виделось не только в современных реалиях и самом феномене мегаполиса, но и в затее Петра, решившего устроить город в месте с ужасным климатом, насильственно навязавшего России европейский уклад, не считавшегося с человеческими судьбами.

Петербург в произведениях русских писателей последних двух третей XIX века выглядит грязным, несправедливым, жестоким, но ко всему этому еще и фантасмагоричным. Петровская формула «небывалое бывает» приобрела негативный смысл. Как будто бы само по себе существование Петербурга противоестественно, а повседневная действительность его – не вполне реальна. «О, не верьте этому Невскому проспекту!» – восклицал Гоголь. Достоевский представлял, что город может исчезнуть так же неожиданно, как и возник:

«Казалось, наконец, что весь этот мир, со всеми жильцами его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютами нищих или раззолоченными палатами – отрадой сильных мира сего, в этот сумеречный час походит на фантастическую, волшебную грезу, на сон, который в свою очередь тотчас исчезнет и искурится паром к темно-синему небу».

Понятие «интеллигенция» – чисто русское. Полного соответствия этому термину в европейских языках нет. Культурологи и историки спорят о времени его происхождения в нынешнем значении, но в общем оно относится к людям, озабоченным не только материальным или религиозным, но и общественно-политическим контекстом примерно с середины 1830-х годов.

По мере того как свободомыслие при дворе становилось все менее приемлемым, просвещенные люди искали, как сейчас говорят, независимые площадки для обмена идеями. Новыми институциями стали салоны, неформальные кружки, толстые журналы и отчасти университеты.

Толстый журнал представлял из себя периодическое издание, выходящее чаще всего раз в месяц. Оно включало в себя беллетристику, поэзию, путевые очерки, статьи на научно-популярные темы, рецензии на новые книги, так называемое внутреннее обозрение, то есть реакцию публицистов на происходящее в стране, и обзор международной жизни. Редакции и издатели ориентировались на читателей определенных эстетических и политических вкусов. Таким образом, популярные журналы постепенно становились центрами теневых политических партий.

Салон – род клуба на дому. Завсегдатаи и специально приглашенные гости посещали хозяина дома в определенный день недели вечером. Досуг заключался в ведении бесед на обозначенную тему – это могло быть искусство, политика, философия. Последним местом в Петербурге, где высочайше разрешено было обсуждать проблемы страны, остался салон великой княгини Елены Павловны, в котором собирались системные либералы. Все остальные устраивали такие же сборища-дискуссии втайне от жандармов.

Кружок – подвид салона, он мог собираться нерегулярно, как, скажем, литераторы у Виссариона Белинского, или регулярно, как у Михаила Петрашевского.

Еще с допетровского времени в России, как, впрочем, и во множестве других стран, существовало два интеллектуальных лагеря – приверженцев традиции и сторонников прогресса. Для первых были важны связи с прошлым, культурные корни, «духовные скрепы». Вторые стремились к внедрению новых социальных институтов, в основном по европейскому образцу. К 1830-м годам эти движения получили названия «славянофилы» и «западники».

Славянофилы разделяли основную идею царской пропаганды, заключавшуюся в том, что у России особый путь и Западная Европа ей не пример. Тем не менее знаменитая, сформулированная министром народного просвещения Сергеем Уваровым триада «православие, самодержавие, народность» их не вполне устраивала. Да, они считали, что Россия – потенциально лучшая страна в мире и ей нужно сохранять свою уникальность. Здесь главное не деньги, как в окутанной буржуазным мещанством Европе, а справедливость и совесть. Но преимущество России перед западным миром не обязательно в самодержавии. В конце концов, Новгород и Псков, да и Киев были народоправствами, вечевыми республиками. Православие тоже не обязательно должно быть синодским, то есть слитым с государством.

Как и многие российские самобытные идеи, славянофильство было импортированной модой, адаптацией к местным реалиям основных идейных конструктов немецких философов, главным образом Фридриха Шеллинга.

Огромное влияние на славянофилов оказали работы Августа фон Гакстгаузена. Он впервые сформулировал мысль о том, что в основе российского общества лежит сохранившаяся с раннего средневековья крестьянская поземельная община. У подавляющего большинства русских людей – а крестьяне составляли среди них более 90 % – не было частной собственности и даже не из-за крепостного права. Крестьянская запашка регулярно перераспределялась сельским сообществом по разумным соображениям. Кому нужно прокормить больше членов семьи, тот и получал больше земли. Это можно трактовать как признак архаичности, но можно и как тягу русского народа к справедливости. Для славянофилов общинность служила доказательством чрезвычайно важного качества, делающего основную массу населения империи в моральном отношении гораздо лучше, чем европейцы. Те наживаются – мы делимся.

Славянофилы стали предшественниками целого ряда идеологических течений самой разной направленности. К ним, с одной стороны, восходят так называемые почвенники, самая крупная фигура среди которых – Федор Достоевский. Он был в своем роде убежденным имперцем, верил в необходимость борьбы «с германством» и разделял идею освобождения Константинополя от турок силами русских, выражаемую лозунгом «Крест на Святую Софию». С другой стороны, из славянофильства выросли общинный социализм и в конце концов народничество, которое называли «славянофильством с бомбами». В Петербурге славянофильство всегда оставалось периферийным явлением: его адепты, включая главного писателя этого лагеря Александра Островского, – преимущественно москвичи.

Западничество как идеология тоже имело московское происхождение. Ее самый популярный адепт Тимофей Грановский служил профессором Московского университета, хотя и окончил Петербургский. Тем не менее виднейшие представители западничества, в том числе Виссарион Белинский и его ученики, – петербуржцы. Основной концепт западников звучал так: Россия – периферия Европы, движется с ней по одной траектории, но в силу разных причин, прежде всего долгого татаро-монгольского ига, отстала. Все западные общественные институты, свобода для крестьян, разделение властей, конституция обязательно появятся в России с течением времени.

Оппозиция между славянофильством и западничеством символически отражалась в противопоставлении старой и новой столиц, Москвы и Санкт-Петербурга. Для славянофилов главный грех самодержавия – его идеологическая и институциональная связь с петровскими реформами.

Славянофилы считали их трагической ошибкой. Согласно их пониманию истории, всеобщее закрепощение и навязывание России чуждых ей западных обычаев и институтов, перенос столицы – преступления Петра Великого. Подлинная Русь для них заканчивалась царем Алексеем Михайловичем. Москва – город русских святынь, свободолюбивая, всесословная, традиционная, соборная. Петербург – отвратительная калька, карикатура на западноевропейские столицы. Согласно концепции славянофилов, подлинная Русь воскресла бы после возвращения ей исконной столицы.

Для западников Москва – патриархальный, спящий, во многом провинциальный город. Как бы ни относиться к императорской власти и ее административным институтам, все главное для России и ее будущего происходит в новой столице.

Оппозиция между славянофильской Москвой и западническим Петербургом сохранилась на долгие годы. Отчасти из-за этого у нас может невольно возникать образ Москвы XIX века как старомодного города, противостоящего прогрессу. Такое видение несправедливо. В то время в Москве было меньше лояльных карьеристов и больше свободы для разного рода частной инициативы. Она во многих аспектах была заметно более либеральной, чем Петербург.

Из интеллектуальных кружков николаевского времени вышла практически вся российская политическая мысль XIX и XX веков. В них были заданы вопросы, на которые потом искали ответы десятилетиями. Является ли Россия частью Европы? В чем заключаются ее своеобразие и уникальность? Какой политический строй лучше всего соответствовал бы ее культурным традициям? Мы хорошо слышим отголоски этой дискуссии даже сейчас.

XIX век для архитектуры оказался временем великих открытий и изобретений. Новые технические возможности и резкое увеличение населения мегаполисов привели к настоящей революции. Появились металлические каркасные конструкции, которые позволили делать постройки гораздо более просторными. Придумали новые типы зданий: универмаги, вокзалы, пассажи, крытые цирки.

В то же время с точки зрения эстетики вкусы того времени были куда больше направлены в прошлое, чем в будущее. Начиная по крайней мере со второй четверти XIX века, одинаково в Париже, Лондоне и Петербурге в моду все больше входили подражания самой разнообразной старинной архитектуре, теперь уже не только классической. Появлялись здания, напоминающие дворцы барокко и готические церкви, ренессансные палаццо и даже мавританские мечети. Подобный плюрализм часто называют одним общим словом эклектика, а иногда – историзм.

Склонность к бесконечному перебору стилей прошлого имеет несколько объяснений. С одной стороны, можно считать ее свидетельством кризиса: казалось, что возможности придумать визуально что-то более интересное, чем было раньше, исчерпаны. Вместе с тем в таком подражательном ажиотаже можно усмотреть желание держаться хоть за какую-то стабильность и узнаваемость в слишком быстро меняющемся мире. Обращение к корням явилось буквальным стремлением сохранить национальные традиции и уклад в то время, когда индустриализация и урбанизация стирали их. Наконец некоторую роль играло просто-напросто стремление новой прослойки богатых горожан к украшению жизни, наслаждению всеми ее чувственными сторонами, созданию ощущения изобилия.

Особенность ситуации в России заключалась в том, что до Петра местное зодчество разительно отличалось от европейского. Возникло неизбежное раздвоение. С одной стороны, восприняв современную западную архитектуру, русская культура отчасти присвоила и традиции, из которых та выросла. Архитекторы в Петербурге и в XVIII, и в XIX веке охотно подражали готике – она вполне подходила для создания ощущения романтической таинственности, вспомнить хотя бы Чесменскую церковь Юрия Фельтена на Московском проспекте. С другой стороны, при Николае I, в том числе под влиянием новой властной идеологии и славянофильских размышлений, возникло желание, так сказать, вернуться к собственным корням. Сделать это было довольно трудно по объективным причинам.

Историку Василию Ключевскому принадлежит знаменитая максима: Европа – страна камня, Россия – страна дерева. Русские города и особенно деревни регулярно сгорали по естественным причинам и из-за войн. В результате на исконно российской территории почти не осталось жилых домов допетровского периода – разве что Поганкины палаты во Пскове и Палаты бояр Романовых в Москве. Уцелели некоторые крепости, да и из них значительная часть была срыта за ненадобностью к концу XVIII века. Лучше всего сохранились храмы.

В результате гражданская архитектура николаевского времени мало отличалась от той, что появлялась в других европейских столицах, а вот в культовые здания стали стараться вернуть образы именно местного средневековья. На этот счет даже существовал царский указ: православные храмы следовало строить в византийской традиции.

Хотя храмов допетровского времени сохранилось не так мало, подражание им представляло некоторую сложность. Древнерусская архитектура оставалась во многом неизученным материалом: никто не систематизировал всерьез памятники старины и не анализировал, как они устроены.

Константин Тон, главный адепт неорусского стиля в николаевское время – выпускник Императорской Академии художеств в Петербурге. В Константинополе, который давно уже был Стамбулом, он не бывал, византийской архитектуры на Балканах и в Закавказье не видывал, даже по России ездил не много. Зато он потратил немало времени на изучение античных памятников на Палатинском холме в Риме.

Учебником древнерусского зодчества для него служил прежде всего Успенский собор Московского Кремля, построенный итальянцем Аристотелем Фиорованти с оглядкой на Успенский собор во Владимире. Константин Тон работал с копией копии, смысл которой не был до конца ему понятен. Он возрождал довольно обобщенный образ древнерусского или византийского храма: пятиглавие, равносторонний крест в основе плана, иногда белоснежные стены, купола-луковки. Вместе с тем в том, что касается конструкции и структуры церквей, Тон ориентировался на европейский опыт строительства купольных сооружений больше, чем на византийский, который был ему хотя и интересен, но хуже знаком.

Главное произведение Константина Тона – храм Христа Спасителя в Москве, снесенный в советское время и с помпой восстановленный в 1990-е. Если приглядеться к нему внимательно, станет очевидно, что перед нами именно что синтез: просторное гигантское сооружение, типичное для XIX века, одетое в своего рода национальный костюм. (Илл. 1)

В Санкт-Петербурге и пригородах Тон соорудил не меньше десятка православных церквей, но ни одна сколько-нибудь полноценно не сохранилась. Екатерининский собор в Пушкине совсем недавно, около 15 лет назад, восстановили буквально из ничего. (Илл. 2)

Парадокс заключается в том, что единственный оставшийся нам образ николаевского архитектурного традиционализма в Петербурге – это Исаакиевский собор, заказанный Александром I.

В остальном столичная архитектурная мода ничем не выдавала идеологического стремления обозначить отличие России от других стран Европы. Тот же Константин Тон построил здание Московского вокзала – без единого намека на самобытность. Самый популярный архитектор того времени, Андрей Штакеншнейдер, мог сымитировать барочный дворец времен Елизаветы Петровны, как в случае дворца Белосельских-Белозерских на Невском проспекте, а мог сделать классическое здание, Мариинский дворец на Исаакиевской площади, немного угрожающим и тяжеловесным на вид. Гаральд Боссе спроектировал и особняк Кушелева-Безбородко на Гагаринской улице, напоминающий ренессансное палаццо, и эстонскую кирху в неоготическом стиле на улице Декабристов. (Илл. 3–6)

Особенность визуального разнообразия 1830-х и 1840-х годов заключается в том, что оно старалось быть осмысленным. Кирху делали готической, потому что она представляла в Петербурге западноевропейские культурные традиции. Дворец могли построить в стиле роскошного барокко, а могли сделать более строгим, как палаццо во Флоренции в эпоху Возрождения. Из прошлого хотели заимствовать цельные образы, которые могли бы создавать вокруг себя особенную атмосферу, напоминающую о тех или иных временах и образах жизни.

Разнообразие николаевской архитектуры относится только к выдающимся или, по крайней мере, заметным постройкам. Обыкновенные же дома при Николае Павловиче оставались почти такими же похожими друг на друга, как и при Александре. Кое-где стали имитировать каменную кладку на штукатурных фасадах, появились чуть более выразительные наличники на окнах, но радикально ничего не изменилось. Причины долго искать не нужно. Формально при Николае продолжали действовать те же стандарты, что и в предыдущее царствование.

Середина XIX века стала временем архитектурных чудес в Европе. Здание парижской библиотеки святой Женевьевы работы Анри Лабруста за вполне обычным корпусом скрывало просторный, поражающий воображение читальный зал, который держался на изящном чугунном каркасе. В 1851 году в Лондоне открылась Великая выставка – демонстрация достижений промышленности и дизайна. Павильон для нее, спроектированный садоводом Джозефом Пакстоном, был чем-то прежде невиданным. Огромную, полностью прозрачную конструкцию назвали Хрустальным дворцом. (Илл. 8)

Как и в других технологических аспектах, Россия начала заметно отставать от Европы в том, что касалось инженерии зданий. Тем не менее следы наступления новой эпохи не обошли Петербург. Каркасные конструкции использовали не только в заводах и вокзалах, но и в некоторых общественных постройках. (Илл. 7)

В середине 1840-х годов по заказу Якова Эссен-Стенбок-Фермора стали строить Пассаж между Невским проспектом и Итальянской улицей. Речь идет о торговом здании совершенно нового типа: за мало чем примечательными фасадами скрывается роскошная крытая галерея с аккуратными лавками по обеим сторонам. Пассаж спроектировал Рудольф Желязевич, который был в большей степени инженером, чем архитектором. Он придумал, как перекрыть центральную галерею каркасом со световыми окнами. Смысл новшества был не только техническим, но и функциональным. Торговую галерею сделали одновременно теплой и светлой.

Кроме магазинов в Пассаже были предусмотрены самого разного рода развлечения для привлечения буржуазной публики. В театре, бывшем частью торговой площадки, в 1860-е годы выступали петербургские литературные знаменитости: Достоевский, Некрасов, Тургенев.

Вместе с новыми технологиями и визуальной многоголосицей в Петербург проникал новый образ жизни. Потребление и культура становились более демократичными и доступными не только аристократии, но и городскому среднему классу.

У строгого отца – слабый сын. Обычная история. Николай I не учился ничему, кроме военного дела. Будущего Александра II воспитывал поэт Василий Жуковский – человек гуманный, широко образованный, хотя и вполне лояльный царскому режиму. Юноша Александр был влюбчив, твердых убеждений не имел и полагался на мнение близких ему людей.

Он вступил на престол в критическое для России время. Еще оборонялся Севастополь, но было очевидно, что Крымскую войну Россия не выиграет. Существовал консенсус между лояльными монархии патриотами и оппозиционной интеллигенцией: неудачи на фронте объясняются неурядицами в тылу. Невероятное, всепроникающее взяточничество, архаически бесправное положение крепостных крестьян, бессмысленная гнетущая цензура, отсутствие самоуправления на местах, приводившее к всевластию воров-губернаторов. Все меньше это нравилось хоть кому-то. Николай I знал недостатки российских порядков, но полагал, что, пока режим стоит, не нужно ничего трогать, слишком велики риски – тем более что реформы не понравились бы большинству поместных дворян. Однако, когда главный аргумент пропаганды – величие России – оказался под ударом, преобразования, при всей их рискованности, стали желанны почти для всех.

Александр II, задолго до венчания на царствование будучи в Сибири, виделся со ссыльными декабристами и прекрасно понимал, что перед ним – подлинные русские патриоты, офицеры, герои наполеоновских войн. Одним из первых его важных решений стала амнистия политических заключенных, под которую попали дожившие декабристы и члены кружка Петрашевского.

В 1856 году посол России во Франции, генерал от инфантерии Павел Киселев на парижском конгрессе вывел Россию из Крымской войны с минимальными в общем потерями. Россия уступала только русло Дуная, временно отказывалась от военно-морского флота в Черном море, но не заплатила ни копейки контрибуций и не потеряла сколько-нибудь крупных земель. И все-таки это было первое поражение со времен ранних лет Петра.

Пришло время преобразований, главным из которых должно было стать освобождение крестьян.

Николай I хоть и считал реформы для России губительными, но допускал, что необходимость в них может однажды возникнуть. Отчасти, видимо, поэтому он разрешил своей золовке Елене Павловне, вдове брата Михаила, организовать в Михайловском дворце салон, где молодые либеральные чиновники общались с дипломатами и придворными, относительно вольно обсуждая план освобождения крестьян, введения местного самоуправления, смягчения цензуры.

Важнейшую роль в этом салоне играли братья Милютины, Дмитрий и Николай. Уже тогда они представляли себе в общих чертах, что предстоит сделать и с какими сложностями придется столкнуться. Дмитрий Милютин при Александре II стал военным министром и заменил рекрутские наборы всеобщей воинской повинностью. Николай Милютин сыграл важнейшую роль, собственно, в освобождении крестьян.

Другим центром полулегального вольномыслия при Николае I был круг морских офицеров, собиравшийся около его второго сына, великого князя Константина Николаевича, который сам был генерал-адмиралом. Выезд за границу для большинства представителей российского правящего класса был в то время закрыт: так, Пушкин бывал в Арзруме, но не в Париже и не в Риме. У моряков же в то время – попугай из Бразилии, любовница в Нагасаки, свободное владение не только французским, но и английским языком. Они имели возможность не теоретически, а на практике сравнивать Россию с другими странами и желали для нее лучшего. Из окружения Константина Николаевича вышли министр народного просвещения Александр Головнин, морской министр Николай Краббе, создатель Путиловского завода Николай Путилов.

К моменту начала реформы кризис крепостного хозяйства был совершенно очевиден. Мы уже упоминали, что огромное количество имений закладывались в банки за долги. По персонажам поэмы Гоголя «Мертвые души» мы видим, кроме всего прочего, что большинство помещиков находились на грани разорения и совершенно не имели практической жилки, позволившей бы им разумно управлять хозяйством.

Для того чтобы не продолжать отставать в развитии промышленности, страна нуждалась в свободном рынке труда и, следовательно, в мобильности сельского населения. И все же на пути совершенно необходимой отмены крепостного права существовал целый ряд практических сложностей.

Помещик в России – не только землевладелец, живущий за счет оброка и барщины, но и представитель государства, а в идеале просвещения и гуманизма, в абсолютно безграмотной стране, где нет телефона и телеграфа и всего две железные дороги. Бунты, эпидемии, голод – во всех этих бедствиях крестьяне могли положиться только на помещика. Отмена крепостного права – не только отмена рабства, но и отмена опеки. Как выпустить детей из детского дома?

Самым же острым и спорным оказался вопрос о том, кому должна принадлежать земля. Глубокое убеждение крестьян, имевшее исторические и юридические основания, заключалось в том, что они кормят помещиков, потому что помещики обязаны служить. Следовательно, вся земля, на которой они работают, по праву принадлежит им. Освобождение без земли вполне могло привести к пугачевщине.

С другой стороны, частная собственность священна. Как можно взять землю у помещика и отдать крестьянам? В результате с большим трудом был достигнут неидеальный компромисс. 19 февраля 1861 года крестьян освободили. Государство выкупало для них половину господской земли, но отдавало не безвозмездно, а в рассрочку. Крестьяне должны были выплатить стоимость земли в течение 50 лет.

Основная причина неудачи крестьянской реформы заключалась в том, что помещики привыкли к командному принципу управления своими людьми и землей. Большинство из них не относились к имениям как к бизнесу, для которого нужно вырабатывать стратегию. Члены правительства полагали, что выкупные платежи, которые получат дворяне, немедленно будут вложены ими в интенсификацию сельского хозяйства. Вместо этого произошел бум массового туризма и дауншифтинга.

Лучшее гротескное описание того, что случилось, – очерк Салтыкова-Щедрина «Дневник провинциала в Петербурге». Его главный герой отправляется в столицу с целью найти работу или, еще лучше, разбогатеть на дорожных концессиях, а вместо этого предается активному безделью, кутит, сочиняет проекты преобразования России, пишет бездарные статьи и в конце концов обнаруживает себя в психиатрической лечебнице.

Помещики через некоторое время оказались без половины земли и без свободных денег. Как правило, они довольствовались так называемой испольщиной. Так как крестьянам не хватало полученной ими земли, они вынуждены были арендовать часть помещичьей.

Кроме того, что крестьяне выплачивали ссуду государству и ренту за дополнительную землю помещику, они были обременены еще и подушной податью. Опасаясь уменьшения налоговой базы, правительство обязало деревни платить налог и за тех крестьян, кто уходил в город. В результате возможности миграции сдерживались сельскими общинами, боявшимися потерять след одного из плательщиков подати.

В целом в 1860-е и 1870-е годы, по мнению исследователей, экономическое положение и большинства помещиков, и большинства крестьян ухудшилось.

Все это имело непосредственное отношение к жизни в столице Российской империи. Сюда хлынуло, с одной стороны, разорившееся дворянство, чтобы устроиться на службу, с другой стороны – крестьяне-мигранты, понимавшие, что им не прокормить себя и свои семьи трудом на земле. Население города резко стало расти.

Великие реформы продолжались все 1860-е годы и захватили начало 1870-х годов. В 1863 году некоторую автономию получили университеты: они теперь могли сами выбирать себе ректоров. В 1864 году ввели самоуправление в губерниях, а в 1870-м – в городах. В Петербурге появление выборной думы не повлияло положительно на состояние города, но привело к большему разнообразию и некоторой вседозволенности в застройке. В 1865 году смягчили цензуру. Самой удачной оказалась судебная реформа: появился суд присяжных, процессы стали гласными и состязательными. С 1864-го до 1917 года в России существовала лучшая система правосудия за всю ее историю. Наконец, последним важным изменением стало введение всеобщей воинской повинности и отмена рекрутчины. Вместо того чтобы держать большую армию даже в мирное время, стали формировать резерв из тех, кто прошел срочную военную службу.

Николай I, как выяснилось, с некоторой точки зрения откладывал реформы небезосновательно. Большинство современников, за исключением либеральной интеллигенции, части бюрократии и относительно немногочисленного торгового сословия, в Великих реформах Александра II почти мгновенно разочаровались, во всяком случае в освобождении крестьян. Все смешалось в доме Облонских, Раскольников отправился убивать старуху-процентщицу, Настасья Филипповна бежала от приставаний богатого помещика. Наступил социальный хаос.

Положение крестьян едва ли стало легче. Дворяне чувствовали себя как директора советских предприятий после распада СССР – не могли найти своего места в новой реальности. На поверхность вылезли новые миллионеры без родословной и репутации, которые скупали себе особняки рядом с дворцами знати. Стива Облонский в романе Льва Толстого «Анна Каренина» чувствует себя униженным, делая попытку устроиться в правление банка некоего Болгаринова. Считается, что под этим именем в книге выведен кто-то из братьев Поляковых, хорошо известных нуворишей того времени.

Это не значит, что реформы вовсе не породили никакого прорыва или ощущения эйфории. Кто-то сумел использовать новые возможности, чтобы баснословно разбогатеть. Императорский двор жил в неслыханной роскоши.

В 1871 году Франция проиграла войну с Пруссией, которая в результате превратилась в Германскую империю. Французские актрисы и шансонетки повалили в Петербург. Деньги, роскошь, богатые покровители, относительный либерализм нравов – все было в русской столице. Каждый уважающий себя гвардейский офицер обзавелся французской любовницей.

Культура переживала небывалый расцвет. В мире музыки появилась сначала «Могучая кучка», а потом и Петр Ильич Чайковский. Иван Тургенев, Федор Достоевский и Лев Толстой написали свои главные романы, которые прославили русскую литературу на весь мир. Художники-передвижники отбросили строгие академические каноны и сделали живопись способом говорить на острые для общества темы.

Почти сразу после 1861 года возникли две полулегальные оппозиционные группы, недовольные реформами по противоположным причинам. Так как в стране отсутствовали парламентские учреждения и политические партии, центрами вольнодумства стали прежде всего толстые журналы.

С одной стороны, это был «Современник» и позже «Отечественные записки» под редакцией Николая Некрасова. До ареста главным политическим обозревателем «Современника» был Николай Чернышевский, ставший иконой русской интеллигенции на долгие годы. Чернышевский считал, что реформы недостаточны и крестьянам следовало отдать всю землю. Он хотел введения Конституции, высшего государственного закона, и не местного самоуправления, а общегосударственного.

Власть не проявила лояльности к тем, кто решился остро ее критиковать. Всего через несколько лет после освобождения политзаключенных времен Николая I Николая Чернышевского арестовали, обвинили в разжигании революционных настроений и на без малого двадцать лет отправили в ссылку в Сибирь.

Вторым центром оппозиции стал московский журнал «Русский вестник», редактировавшийся Михаилом Катковым. К «Русскому вестнику» были близки так называемые почвенники, считавшие ошибкой не только Великие реформы, но и весь исторический путь развития России начиная с Петра Великого.

Две самые крупные фигуры среди почвенников – Федор Достоевский и видный юрист, обер-прокурор святейшего Синода Константин Победоносцев. С их точки зрения, Россия должна была оставаться абсолютной монархией – ведь именно царь выражал интересы русского народа, в том числе крестьянства. Главной идеологией страны почвенники считали православие.

Посередине между «Отечественными записками» и «Русским вестником» располагались относительно немногочисленные либералы, одним из виднейших представителей которых был Иван Тургенев. Их печатным органом был журнал «Вестник Европы».

Идея социального равенства, одним из первых выразителей которой стал Чернышевский, получила довольно массовую поддержку. Основной силой протеста стала учащаяся молодежь. Для них лозунги более справедливого распределения богатств были важнее принципа разделения властей, звучащего слишком теоретично. Радикальные революционные организации возникали и подвергались репрессиям с невероятной скоростью. Первая из них, «Земля и воля», поддержала восстание в Польше в 1863 году и была разгромлена после его поражения. Кружок «Ишутина – Каракозова» организовал первое покушение на Александра II в апреле 1866 года и тоже исчез. За ним последовали «Народная расправа» во главе с Сергеем Нечаевым и многочисленные объединения последователей первого русского анархиста Михаила Бакунина.

В середине 1870-х годов среди молодых революционеров все популярнее становилась мысль об объединении усилий с людьми, которые, казалось бы, больше всего страдали от несправедливости царского режима. Мальчики-студенты и девочки-курсистки мечтали о том, чтобы, подобно Емельяну Пугачеву в XVIII веке, устроить крестьянское восстание, подняв на знамена идеи Чернышевского.

Началось так называемое «хождение в народ». Мужики ученой молодежи не доверяли, видели в них ряженых и жаловались начальству. Агитаторов часто арестовывали, но это не меняло их намерений, а только закаляло.

Оставшиеся на свободе и вновь примкнувшие к народникам революционеры впервые в русской истории стали переходить на нелегальное положение, жить по поддельным документам на конспиративных квартирах, порывая всякие отношения с близкими. Так возникла вторая организация под названием «Земля и воля». Ее члены пытались создать тайные крестьянские общества с помощью оседлой пропаганды, то есть поселившись в деревне надолго.

В 1878 году землевольцы скорее стихийно, без заранее продуманного плана, перешли к индивидуальному террору против представителей властей. Вера Засулич стреляла в генерал-губернатора Петербурга Федора Трепова. Сергей Кравчинский убил на Михайловской площади шефа жандармов Николая Мезенцова.

К концу царствования Александра II при дворе существовали две партии. Одна из них, которую иногда называли «партия Мраморного дворца», объединяла окружение младшего брата Александра Константина Николаевича и Михаила Лорис-Меликова – человека, которому в конце концов фактически поручили борьбу с терроризмом. Они считали, что единственный путь противодействия революционерам – союз власти с либералами, который расколол бы оппозицию. Ради этого считали возможным ввести элементы выборности при формировании Государственного совета. У партии Мраморного дворца был даже проект главного государственного закона – так называемая Конституция Лорис-Меликова.

Другой точки зрения на происходящее в России придерживался наследник императора, будущий Александр III. Его окружение составляло «партию Аничкова дворца». Здесь главными деятелями считались министр народного просвещения граф Дмитрий Толстой, обер-прокурор Синода Константин Победоносцев и главный редактор журнала «Русский вестник» Михаил Катков. Их позиция заключалась в необходимости прекращения всяких реформ и жесточайшего подавления революционного подполья.

Обычный способ выхода из внутреннего кризиса для России – война. В 1877 году империя пришла на помощь единоверным и единокровным болгарам в их борьбе с турецким игом. Война оказалась невероятно кровавой. Хотя формально она была выиграна, никакого дипломатического успеха империя не достигла.

В 1879 году русское подполье объединилось в партию «Народная воля» и начало «охоту на царя». Александра II гнали как зверя. В него стреляли около Певческого моста, взрывали железнодорожные пути, по которым он ехал из Крыма в Петербург, подрывали Зимний дворец и наконец 1 марта 1881 года на набережной Екатерининского канала государя смертельно ранил студент Технологического института Игнатий Гриневицкий.

К этому времени Александр II потерял популярность окончательно. Радикалы не могли простить ему нерешительность реформ и их остановку. Консерваторы полагали, что сами эти реформы – подрыв стабильности в империи. Мало кому было жаль государя. На престол вступил Александр III.

Вплоть до крестьянской реформы Петербург оставался столицей «империи фасадов» – так назвал Россию француз Адольф де Кюстин в 1839 году. Все некрасивое в городе тщательно старались закрывать высокими заборами. После 1861 года это оказалось совершенно невозможно. В Петербург каждый год стали переселяться десятки тысяч человек. Крестьяне отправлялись сюда на поиски заработка, дворяне – устроиться на службу или промотать остатки состояния, дворянские дети – получить образование, иностранцы – открыть дело или найти более выгодное применение своим талантам, чем на родине. В столице учреждались новые фабрики, предприятия малого бизнеса, школы и институты. Все это появлялось благодаря притоку людей и в свою очередь порождало новые волны миграции. В 1863 году в Петербурге насчитывалось примерно 540 тысяч жителей, к началу следующего десятилетия – уже почти 670 тысяч, к началу царствования Александра III – 930 тысяч. Кроме того, масса людей каждый год приезжала в столицу временно по делам: получить кредит в банке, разрешение на строительство железной дороги, утвердить устав акционерного общества. Город рос как никогда прежде быстро и все больше погружался в хаос.

Петербург оставался главным военным центром империи: здесь стоял гвардейский корпус, открывались новые военные учебные заведения. Примерно каждый сороковой горожанин того времени – солдат. На государственной службе работали мужчины, они же составляли подавляющее большинство работников фабрик, лавок и трактиров. Петербург почти всегда был преимущественно мужским городом, а после реформы эта тенденция стала еще более резкой.

Большинство приезжих из-за бедности и отчасти из-за недостатка образования не в состоянии оказались адаптироваться к цивилизованной жизни в мегаполисе. Формы принятого досуга среди большинства населения были довольно грубыми: трактиры, публичные дома, пьянство, драки. Обстановка становилась все более тревожной и опасной.

В 1866 году именно в Петербурге основали первую в России сыскную полицию, прототип нынешнего уголовного розыска. Согласно данным, собранным по горячим следам журналистом Владимиром Михневичем в книге «Язвы Петербурга», за период с 1868-го по 1877 год в столичных полицейских домах и тюрьмах успели побывать полтора миллиона человек – при общем населении около 700 тысяч. По подсчетам Михневича, такая фантастическая статистика рождалась из того, что примерно пятую часть населения мегаполиса составлял так называемый «неблагонадежный класс» – люди, попадающие за решетку регулярно.

Еще одним показателем социальной напряженности являлось количество «публичных» женщин в столице: только по официальной статистике за те же десять лет оно увеличилось в два раза.

Другая колоссальная проблема заключалась в том, что развитие инфраструктуры не успевало за численностью населения. В городе очень медленно строился водопровод, никак не решался вопрос с канализацией. Промышленные предприятия загрязняли и воздух, и водоемы. Результат – закопченное небо, грязная вода, мусор, вонь и бесконечные эпидемии. Городские больницы всегда были переполнены инфекционными больными.

Начиная с середины века во всех европейских столицах стал активно развиваться общественный транспорт. Петербург в этом отношении непростительно отставал: в нем долгое время курсировал только конный трамвай, который передвигался со скоростью восемь километров в час и имел сравнительно короткий маршрут. В столице работало огромное количество извозчиков, что не способствовало чистоте на улицах. Нева со всеми ее рукавами и притоками была забита баржами и плотами, которые переплавляли людей с острова на остров и использовались как склады.

Из-за отсутствия удобного и доступного способа передвижения в столице появилась важная особенность в расселении людей по районам. В городе оставалось несколько несомненно престижных околотков, но в целом бедность проникала решительно всюду. Возможности ездить на работу в центр или наоборот из центра не было. Следовательно, невозможна была и традиционная для других столиц горизонтальная социальная сегрегация, когда менее обеспеченные горожане живут отдельно на окраинах города.

Главный тип городской постройки в Петербурге XIX века – доходный дом, где сдавали в аренду жилую площадь. Мало кто мог позволить себе снимать квартиру целиком; очень часто люди жили в одной или нескольких комнатах, делили комнату на несколько постояльцев, а в крайних, но не единичных случаях по очереди спали на одной кровати. Между тем в Петербурге редко встречались дома, которые были бы рассчитаны только на арендаторов с достатком. Более обычная ситуация выглядела так: квартиры с окнами на улицу, и особенно во втором этаже, доставались представителям среднего класса, в высоких этажах и в дворовых корпусах и флигелях жили бедные горожане. Их почти всегда оказывалось больше.

Постепенно крестьяне-мигранты стали основной частью населения почти всех частей Петербурга, за исключением разве что Адмиралтейской между Невой и Мойкой. Даже Невский проспект и прилегающие к нему улицы пестрели самыми разными персонажами, в том числе и представителями того самого «неблагонадежного класса», о котором писал Михневич.

Конечно, рост Петербурга привел не только к массовой бедности, но и к появлению как будто бы из ниоткуда новых миллионеров – людей, сумевших воспользоваться открывшимися возможностями. Благодаря тому, что Александр II отменил черту оседлости для купцов 1-й гильдии, евреи Самуил Поляков и Абрам Варшавский переехали в Петербург и сколотили огромные состояния на строительстве железных дорог. Евзель Гинцбург стал главным банкиром Российской империи. Мелкопоместный дворянин Николай Путилов организовал огромные металлургические производства.

Росло количество предприятий, связанных с иностранным капиталом. Появлялись новые деревообрабатывающие и ткацкие фабрики.

Поскольку железнодорожный транспорт все еще был развит недостаточно, то заводы для обеспечения возможности транспортировки грузов строились у воды: по берегу Невы на Выборгской стороне до Охты, вдоль Обводного канала, на окраинах Петербургского и Васильевского островов, в устье Фонтанки.

Несмотря на то что формально большинство предприятий числились частными, по сути, русский промышленный капитализм был в основном государственным. Успех во многом зависел от того, удалось ли получить от властей концессию на строительство железнодорожной ветки, военный заказ, лицензию на ведение банковского дела и так далее.

Еще большую роль, чем раньше, в Петербурге играло демонстративное потребление. Нувориши скупали особняки на невских набережных и стремились поселиться на Большой Морской улице. Обычным делом стали поездки за границу. Самые богатые купцы по-прежнему занимались торговлей предметами роскоши и деликатесами.

Здесь даже образовались своего рода небольшие монополии. В высшем свете и среди богатых людей принято было покупать цветы только в лавках у Эйлерса, вино и экзотические фрукты – у Елисеевых, меха – у Мертенса, часы – у Павла Буре. Самые модные петербургские рестораны, куда ходили гвардейские офицеры, неизменно принадлежали французам или швейцарцам.

Вместе с тем в городе росла прослойка среднего класса – людей, которые могли позволить себе не роскошную, но все же достойную жизнь. Прежде на лето только знать разъезжалась по имениям. Теперь же, в том числе и из-за антисанитарии в городе и высоких арендных ставок на квартиры, десятки тысяч петербуржцев стали проводить теплые месяцы в деревянном домике на природе. Берега Карповки, Крестовский остров, Карельский перешеек, Автово, Лигово, Мартышкино, Вырица превращались в дачную местность, куда летом перемещалась часть Петербурга.

Наконец в Петербурге стало гораздо больше людей, получивших среднее и высшее образование. Выросли тиражи книг, газет и журналов. Появлялось все больше самых разнообразных возможностей проводить досуг: театры, цирк, литературные вечера.

Несмотря на видимые на улицах контрасты, Петербург, как и вся Россия, оставался глубоко социально сегрегированным городом. Каждый сверчок знал свой шесток. Дети дворян, государственных служащих, гвардейских офицеров получали образование в гимназиях, институтах благородных девиц, кадетских корпусах, Лицее. Купцы и духовенство отдавали отпрысков в училища при церквях и коммерческие училища. Крестьяне и мещане отправляли потомство в городские четырехклассные училища. Трудно было представить себе священника в гостиной полковника, профессора редко общались с бюрократами. Единственная связь образованных обеспеченных людей с «простонародьем» заключалась в разговорах с извозчиком или прислугой.

Между классами и группами царило глубокое недоверие. Существовало то, что Владимир Ленин позже назвал многоукладностью: фактически разные социальные группы жили в разном историческом времени, имели разные привычки и разные представления о мире.

В результате городской реформы во всех городах Российской империи появилось местное самоуправление. Раз в четыре года небольшая часть горожан вне зависимости от сословного происхождения выбирала гласных, по-нашему говоря – депутатов городской думы.

Право голоса на выборах было только у владельцев недвижимости. В Петербурге к тому моменту жило больше 650 тысяч человек, а голосовали только 17 000 мужчин. Эти 17 000 избирателей делились на три курии: очень небольшое число крупных налогоплательщиков, небольшое число средних налогоплательщиков и большинство, которое платило меньше налогов. Каждая курия, независимо от численности, выбирала по 84 гласных – всего 252. На гласного первой курии приходилось по три избирателя, второй – по десять, третьей – по 208.

Первые выборы в думу состоялись в 1873 году. С самого начала среди гласных преобладали купцы – 149 человек из 252 зарабатывали на жизнь торговлей и предпринимательством. Но даже такая дума со временем стала казаться правительству политически неблагонадежной. В 1892 году количество избирателей уменьшилось в три раза и стало составлять 6000.

Главная задача думы заключалась в распределении городского бюджета. Участие в этом процессе открывало невероятные возможности для незаконного личного обогащения. Если человек обладал недвижимостью и деньгами, то стать гласным не составляло слишком большого труда. Владелец трактира мог просто напоить несколько десятков своих избирателей, чтобы они отнеслись к его кандидатуре благосклонно.

В течение первых тридцати лет петербургской думой фактически управляла одна и та же сплоченная группа рестораторов, мануфактурщиков, меховщиков, бакалейщиков, образовывавшая «трактирную» партию. Вождем трактирщиков на протяжении нескольких десятилетий был ярославец Павел Бочагов – владелец двух трактиров, пивной, двух доходных домов, председатель правления Петербургского трактирного общества. К трактирщикам примыкала и другая предпринимательская группа, состоявшая из купцов Гостиного двора.

Деятельность думы вызывала ненависть у большинства горожан. Петербургское самоуправление было коррумпированным и малоэффективным в сравнении не только с европейскими, но и с русскими городами, в том числе Москвой. Гласные преследовали исключительно личные интересы, столичное хозяйство пребывало в катастрофическом состоянии. Бюджет Петербурга не пополнялся, инфраструктура не развивалась.

Электрические трамваи не могли запустить, потому что «трактирщики» брали взятки у коннозаводчиков и законодательно ограждали их от конкуренции на улицах города. В результате горожане передвигались на конке и еще одно время на трамвае по льду Невы, ведь на русло реки монополия коннозаводчиков не распространялась.

Только после первой русской революции Петр Столыпин устроил тендер на проектирование и строительство петербургского трамвая. Конкурс выиграла американская фирма Westinghouse Electric, как мы теперь знаем, заплатившая огромную взятку председателю тендерной комиссии гласному Виктору Дандре. Он потратил деньги на свою гражданскую жену балерину Анну Павлову.

В 1879 году только что достроенный постоянный Литейный мост стал первым в мире мостом, освещенным электрическими фонарями. Тем не менее на улицах города лампы продолжали быть газовыми, потому что гласные недобросовестно заключали контракты с компаниями, которые работали по старинке, зато могли дать взятку.

Разнообразное и изобретательное жульничество гласных касалось не только распределения заказов и лоббирования частных интересов в ущерб городу, но и сбора платежей в его казну. Думцы закрывали глаза на то, что коннозаводчики недосчитывали лошадей, чтобы не платить в полном объеме сбор за их содержание. Городская земля продавалась за взятки по бросовой цене. Гласные оценивали огромные доходные дома значительно ниже их стоимости, чтобы владельцы платили меньший налог на недвижимость. В результате бюджет Петербурга к концу XIX века был в несколько раз меньше бюджета Берлина – города с примерно таким же населением.

Городская дума была так непопулярна, что даже те, кто имел право голоса, очень часто уклонялись от участия в выборах. Нельзя сказать, что среди гласных никогда не было честных людей. В городской думе заседали известные в своем деле горожане: архитекторы Николай Бенуа, Цезарь Кавос, Иероним Китнер и Павел Сюзор; историк Михаил Семевский; адвокат Евгений Кедрин. Они боролись как могли с «трактирной партией», но переломить ситуацию долгое время не получалось. Даже государственная власть видела, что с городским бюджетом происходит что-то постыдное. В результате в 1903 году правила избрания в городскую думу в очередной раз изменились. Несколько увеличилось количество избирателей. Вместо трех курий остались две. В составе думы появилось больше дворян и интеллигентов.

В 1911 году по инициативе Петра Столыпина его шурин сенатор Дмитрий Нейдгардт провел ревизию петербургского самоуправления. Изъяли 25 пудов документов. Арестовали гласных Виктора Дандре и Николая Романова, городского архитектора Евгения Вейнберга. Дандре брал взятки за строительство трамвая и моста Петра Великого. Николай Романов – за строительство Троицкого моста. Вейнберг экономил на сооружении набережных.

После этой истории в 1913 году ситуация наконец-то радикально переломилась. «Трактирщики» оказались лишены большинства в городском представительстве. Вероятно, что случилось это слишком поздно. Отвратительное состояние городского хозяйства несомненно стало одной из причин революционных событий, произошедших в Петербурге сначала в 1905-м, а потом в 1917 году.

Когда в Европе разразился связанный с урбанизацией кризис, стало очевидно, что необходимо искать новые подходы к управлению развитием городов. Они становились больше и сложнее. Директивное планирование не в состоянии было учесть все детали. Нужно было, чтобы в понимании и решении проблем города хоть каким-то образом участвовали сами жители и профессиональные институции.

Прирост населения сделал совершенно неотложным строительство дорогой и сложной инфраструктуры. Без водопровода невозможно было поддерживать гигиену в многоквартирных домах. Из-за большого числа жителей в отсутствие центральной канализации реки и подземные воды быстро загрязнялись нечистотами, что в свою очередь провоцировало эпидемии и дефицит чистой питьевой воды. Увеличение размеров мегаполисов, появление на их окраинах индустриальных районов требовало создания системы внутригородских пассажирских перевозок.

Огромную роль в том, как складываются города, приобрели частные компании: они строили дома и заводы, организовывали сети общественного транспорта и часто инженерную инфраструктуру. Нужно было научиться довольно тонко направлять эти процессы – так, чтобы не душить инициативу, но в то же время и задавать ей общее русло развития.

Петербург к этому оказался совершенно не готов. Большую негативную роль сыграло то обстоятельство, которое когда-то позволило Петру I и его последователям на престоле легко насаждать свою волю в том, что касается устройства столицы. В отличие от городов, основанных в Средние века в Европе, и даже от Москвы здесь никогда не было укорененного местного сообщества, традиции коллективного принятия решений, связанных с организацией жизни. Все до поры до времени определял император – иногда единолично, иногда пользуясь профессиональной помощью как инструментом реализации своих идей. Город, где с самого начала жили не всегда добровольные переселенцы, мало у кого вызывал теплые чувства, желание его обустраивать.

Когда наступила эпоха капитализма, логика тотального контроля постепенно обратилась в свою противоположность. Значительная часть полномочий комитета, который занимался регулированием города, после реформы 1873 года перешла к городской думе. Она, как мы сказали, не решала большинства стоящих перед ней задач. Административный аппарат был эффективен в системе командного управления, а к принятию сложных решений, поиску компромиссов оказался неспособен.

Единственная сфере, где происходило планомерное развитие – социальная. Дума выделяла средства на финансирование учреждений здравоохранения и народного просвещения. В начале XX века на деньги городского бюджета содержали семь детских больниц, 28 больниц для лиц обоего пола, четыре специально-мужские больницы и 11 специально-женских, 17 амбулаторий для приходящих, то есть поликлиник, и 330 училищ.

Между тем Строительный устав, регулировавший градостроительную деятельность, в том числе и в Петербурге, со временем все больше упрощался. Видимо, от ограничений избавлялись, считая их бюрократическим препятствием для экономического роста и строительства новых домов, которых всегда оказывалось недостаточно для того, чтобы обеспечить всем горожанам хотя бы приемлемые условия жизни.

Результатом стало то, что столица застраивалась очень быстро и стихийно, в то время как развитие инфраструктуры происходило невероятно медленно, а иногда не происходило вовсе.

Пионером развития городской инфраструктуры в XIX веке был Лондон. В нем уже в начале XIX века пять частных компаний занимались строительством и обслуживанием водопроводов. В 1829 году одна из этих компаний, Chelsea Waterworks, построила уникальную для того времени систему очистки воды песком, аналоги которой применяются до сих пор. После 1852 года ее использование стало обязательным.

Проблема фильтрации воды стояла особенно остро, потому что грязь и нечистоты сбрасывали в городскую реку. Непосредственно из Темзы забор воды не происходил, но отсутствие центральной канализации приводило к тому, что совершенно любая вода в Лондоне кишела бактериями. В 1850-е годы ученый Майкл Фарадей проводил нехитрый эксперимент: бросал в Темзу белый листок бумаги, чтобы убедиться в том, что он сольется с зелено-коричневым цветом воды еще до того, как полностью прикоснется к ее поверхности. Река служила источником неприятных запахов и заразы. В конце 1850-х годов проблемы наконец-то стали решать, занявшись строительством знаменитой теперь лондонской системы канализации.

В Париже строительство водопровода и канализации были частью плана реконструкции города, затеянной императором Наполеоном III и бароном Османом в середине 1850-х годов. В 1870-е годы протяженность парижских канализационных труб составляла уже 600 километров. К 1914 году 68 % парижских квартир оказались подключены к центральной канализации.

В Берлине, близком к Петербургу по численности населения, водопровод начали строить в 1852 году, канализацию – в 1873-м.

Водопровод в Петербурге собирались запустить силами частного акционерного общества в 1863 году. Первая попытка оказалась не вполне удачной, система почти сразу сломалась и начала работать полноценно только спустя три года. В 1870-е годы вода попадала по трубам в квартиры на левом берегу Невы, Васильевском и Петербургском островах. К концу XIX столетия к водопроводу подключили почти две трети столичных квартир. Проблема однако заключалась в том, что вода долгое время не очищалась, то есть от главной напасти мегаполиса – эпидемий – водопровод не спасал. Дело в том, что нечистоты и мусор горожане отправляли в деревянные выгребные ямы, через которые то и другое проникало в подземные городские воды. Другая же часть отходов по каналам для отвода дождевой воды и напрямую попросту выливалась в реки, которые источали чудовищные запахи и превратились в рассадник болезней. Только в 1889 году на воду поставили английские фильтры, однако они не подошли к местному климату. Начиная с 1913 года воду в Петербурге стали обеззараживать хлором.

Что касается центральной канализации, то ее до революции так и не построили. Канализация существовала только локальная – по большей части по деревянным трубам нечистоты отправлялись, как правило, прямо в Неву. Во второй половине XIX века городская дума рассматривала десятки проектов столичной канализации, но ни один так и не сочла годным. Петр Столыпин пытался решить проблему антисанитарии в Петербурге, считая это делом государственной важности. Он настаивал на создании специальной правительственной комиссии и принятии закона, наделяющего ее особыми полномочиями. Ему так и не удалось убедить оппонентов в необходимости такого шага. После долгих обсуждений правительство взялось за задачу строительства канализации и очистки воды в столице только в 1913 году – накануне Первой мировой войны.

Результат медленного развития инфраструктуры выглядел крайне плачевно. Из каждой сотни умерших горожан в 1901 году примерно четверть скончалась от заразных болезней. Больше эта цифра среди европейских городов была только в Варшаве и Москве. В Лондоне смерть наступала от инфекции только в 15 % случаев, в Париже – чуть больше, чем в 10 %, а в Амстердаме – в 5 %.

Не менее драматично выглядела ситуация с созданием сети общественного транспорта. В 1863 году Лондон стал первым в мире городом, где появилась подземная железная дорога. Первые трамваи по нему поехали тремя годами раньше, в 1860-м. В 1882-м в Берлине открылась наземная городская электричка S-Bahn, соединявшая восточную и западную часть города. Трамваи запустили за год до этого. В Париже метро появилось только в 1900 году, но к тому времени во французской столице уже существовала довольно разветвленная сеть трамвайных линий. Их начали строить еще в 1855 году.

Метро в Петербурге не было вплоть до 1955 года. Электрический трамвай запустили только в 1907 году, на 16 лет позже, чем, например, в Киеве, и на восемь лет позже, чем в Житомире.

Отсутствие полноценной транспортной системы определяло несколько важных особенностей развития города. Рабочие, как мы уже говорили, вынуждены были селиться поблизости от своих заводов. Промышленные окраины Петербурга зарастали самыми настоящими трущобами, которым никто не вел счет. Несколько индустриальных зон находились фактически за городской чертой. Это означало, что в них даже и не пытались устроить водопровод или канализацию, проложить удобные улицы. Когда в начале XX века встал вопрос о том, чтобы сделать такие территории частью города, дума проголосовала против. С экономической точки зрения подобный шаг оказался бы невыгоден, потому что промзоны требовали слишком больших вложений в их обустройство.

В центре же Петербурга из-за невозможности комфортно перемещаться между районами застройка постоянно уплотнялась. Цены на землю в центральных частях города и даже на не слишком отдаленных окраинах вроде берегов речки Карповки отличались в десятки раз – в том числе и потому, что передвижения, пусть и на пять километров и тем более с необходимостью переправляться по дороге через Неву, представляли собой сложность. Владельцы удачно расположенных участков стремились максимально их уплотнить. За парадным, выходящим к улице фасадом, возводили дополнительные корпуса, а потом к ним еще пристраивали флигели. Так постепенно петербургские кварталы, в которых долгое время оставалась масса свободного пространства, часто – много зелени, превращались в непредсказуемый лабиринт мрачноватых высоких строений.

Сегодня мы воспринимаем крошечные дворы-колодцы как эстетический феномен, однако в XIX столетии едва ли кто-то смог бы посмотреть на них так же отстраненно. В них сбрасывали мусор и нечистоты, а жителей в каждом городском квартале было значительно больше, чем сейчас. Во многих квартирах не было кухонь и ванных комнат. Часто семьи ютились в одной комнате, а бывало и такое, что мигранты из деревни жили по 30 и 40 человек в одной квартире.

Высотность Петербурга уменьшалась от центра к окраинам. Даже к концу XIX века статистически здания в пять и больше этажей составляли малую часть всех столичных сооружений. Тем не менее в центральных районах их уже было около половины, и жило в них около 85 % жителей города.

В городе становилось меньше открытых пространств. Имперская столица широких площадей и открытых перспектив перестала быть желанным идеалом. Перед Александринским театром, спроектированным Карлом Росси, разбили сквер с высокими деревьями, а по центру его поставили громоздкий натуралистичный памятник Екатерине II.

В 1870-е годы, после того как Адмиралтейство прекратило функционировать в качестве завода и его каналы засыпали, возникла необходимость построить перед ним гранитную набережную. Чтобы выручить на нее деньги, в Морском ведомстве решили разделить двор Адмиралтейства на участки и продать их. Так в каре одной из самых заметных имперских построек появился жилой квартал. Одно время существовала даже идея застройки Марсова поля.

Пример с каре Адмиралтейства нагляднее других показывает, как изменилось восприятие города. На место стремления к торжественности пришла тяга к изобилию, заполнению пространств всем, чем только можно.

Все, что происходило в Санкт-Петербурге, не подчинялось никакой стратегии. В конце 1870-х годов это попробовали исправить, составив первый за много десятилетий план развития столицы. На нем были размечены дороги, кварталы и показано их разделение на участки. Все нововведения касались прокладки новых улиц, продления существующих или, например, засыпки каналов и превращения их в проспекты. Так, план 1880 года предполагал засыпку Лиговского канала, и это в ближайшие десятилетия осуществилось. Проложили несколько важных магистралей в периферийных районах, в том числе Левашовский проспект на Петербургской стороне. Устроили сеть кварталов в западной части Васильевского острова.

Однако многие задумки реализовать не удалось: какие-то улицы невозможно оказалось продлить, потому что участки, находящиеся на пути предполагаемой трассы, уже оказались выкуплены частными лицами, а механизма изъятия собственности ради строительства городской инфраструктуры не существовало. Никакой большой идеи или даже системы развития Петербурга план 1880 года не предлагал. Вся его амбиция сводилась к тому, чтобы навести хоть какой-то порядок – и это, по большому счету, не получилось.

Многим современникам происходящее с Петербургом во второй половине XIX века казалось катастрофой, разрушающей саму суть имперской столицы. Если в городе XVIII и начала XIX века важную роль играла торжественная пустота, то теперь любое свободное место рассматривалось как потенциальный источник пользы или дохода. Вместо стройных рядов строгих зданий возникла визуальная разноголосица. Нерадивость управленцев спровоцировала колоссальные хозяйственные проблемы. С другой стороны, плотно стоящие доходные дома делают пейзаж петербургских улиц интересным и живописным, сдерживают порывы ветра и создают пространства для ведения малого бизнеса. Имперская столица некоторым образом была городом не для обывателей. В промышленном мегаполисе, каким бы неуютным он ни был в свое время, все наоборот подчинено идее присутствия большого количества людей.

В любом большом городе на самом деле всегда присутствуют несколько типов городов, как бы наложенных друг на друга. Торжественный Рим эпохи барокко вторгся в функциональный средневековый Рим, внеся в него великолепие и драматизм. Имперский Петербург оброс промышленным Петербургом, сделавшим его менее цельным, но в конечном итоге лучше пригодным для повседневной жизни.

Кризис управления городом продлился вплоть до 1913 года. Только тогда наконец-то приняли ряд проектов упорядочивания застройки и инфраструктуры, в том числе и строительства центральной канализации. Осуществить ни один из них до революции не успели.

Обычное для Петербурга жилье в XVIII веке – частный дом. Богатые горожане строили себе особняки, бедные – скромные деревянные домишки. Однако по мере того, как население росло, появлялась нужда в более экономичном способе обеспечивать людей крышей над головой.

В XIX веке главным типом столичной постройки стал доходный дом – многоэтажное здание, разделенное на множество квартир, сдаваемых в аренду. Само слово «квартира» изначально содержит отсылку к тому, что жилье временное. «Расквартировать войска» значит разместить их где-то на ограниченный период времени.

Многоквартирные дома строили еще в Древнем Риме. Когда же они стали в период урбанизации появляться в Европе, и в том числе в Петербурге, возник неизбежный вопрос: как именно разделить одно здание на несколько жилищ.

Один из простых выходов заключался в том, чтобы строить дома с галереями-проходами, из которых двери вели бы в отдельные квартиры. Такой способ до сих пор нередко используется в сравнительно теплых странах, но в Петербурге он не прижился – главным образом из-за климата.

Другой известный тип устройства квартир на этаже – анфиладный. Этаж корпуса дома, выходящего к улице, делился на два ряда связанных проходами комнат с окнами. Со стороны парадного фасада находились общие помещения, со стороны двора – предназначенные для личных нужд. Именно так устроена квартира в доме на Мойке, 12, где жил последние годы Александр Пушкин.

На такой этаж было два входа – парадный и черный. Последний использовался для прислуги и для хозяйственных потребностей. Изначально квартиры-анфилады предназначались для довольно обеспеченных жильцов. Они были просторными, и поэтому острой необходимости в изоляции приватных пространств не существовало, места и так хватало всем. Кроме того, еще в XVIII и в начале XIX века потребность в уединении не считалась естественной – присутствие других людей воспринималось как само собой разумеющееся. Со временем квартиры-анфилады стали делить на несколько. Это было довольно просто: ставили стенку, отделявшую часть помещений со стороны парадного входа от комнат со стороны черной лестницы. Одну большую квартиру, занимавшую этаж здания, можно было разделить максимум на четыре более скромных.

Постепенно, с увеличением количества жильцов каждого этажа, анфиладную систему заменяли коридорной. Из общего коридора в каждую квартиру или даже комнату вела отдельная дверь. Подобная структура оказалась крайне удобной, поскольку позволяла делить одну квартиру на более мелкие и делать это достаточно произвольно. Жилье стоило дорого, снимать просторные апартаменты мало кто мог себе позволить. В конце концов самым распространенным типом квартиры стала однокомнатная. Согласно переписи 1881 года, таких была в Петербурге половина.

Ситуация снова изменилась, когда в квартирах стали появляться какие-никакие удобства. Наличие водопровода предполагало, что помещения, куда он проведен (то есть кухни, ванные и ватерклозеты), должны непременно находиться одно над другим. Так возник использующийся до сих пор секционный принцип членения дома на квартиры, предполагающий строгую структуру помещений. Одним из первых зданий с таким устройством квартир внутри стал кирпичный, в готическом стиле дом банкира Мейера на Николаевской улице (ныне ул. Марата), сооруженный по проекту архитектора Виктора Шретера. (Илл. 12)

Петербуржцы во второй половине XIX века жили крайне скученно. Когда мы представляем себе картины роскошного дореволюционного быта, то подразумеваем «барские» квартиры с огромным количеством комнат, которые устраивали, как правило, во втором этаже. Скажем, Александр Мурузи в собственном доме на углу Пантелеймоновской улицы (ул. Пестеля) и Литейного проспекта занимал 26 комнат. (Илл. 10)

По мере того как санитарные условия в городе ухудшались, становилось больше шума и дурных запахов, вместо второго этажа самыми престижными стали третий и четвертый.

Доля роскошных апартаментов в общем числе столичных квартир того времени ничтожна. В основном город заселялся слишком плотно. Квартир под сдачу было куда меньше, чем потребности в них. Из-за повышенного спроса цены на аренду постоянно росли, а средний размер помещений уменьшался. В начале XX века в среднем в русской столице приходилось примерно семь жильцов на одну квартиру. В больших городах Европы того же времени – около четырех.

Впрочем, сами по себе эти цифры не дают вообразить полной картины происходящего. С одной стороны, трудно представить себе мелкого чиновника, у которого не было отдельной квартиры и хотя бы одного человека прислуги. Федор Достоевский, будучи одиноким вдовцом, занимал три комнаты. С другой стороны, даже низшая прослойка среднего класса оставалась довольно немногочисленной. Комнаты, где жили по десять и больше человек, нельзя назвать редким исключением. В некоторых частях города доля таких комнат достигала десяти процентов от общего числа. Врачи с тревогой описывали в журналах антисанитарию, царившую в отдельных домах города, и рассказывали о квартирах, где жильцов было столько, сколько могло уместиться на полу на время сна.

В центральных районах условия жизни сложились более приемлемые. Здесь был самый большой процент просторных квартир в пять комнат и больше, меньшее количество жителей в одной квартире. На окраинах же могло доходить до того, что в одном неблагополучном квартале жило население небольшого города.

Дефицит жилья и беспрерывный рост цен на него стал отчасти причиной того, что ни домовладельцы, ни арендаторы квартир не думали особенно об их качестве, удобстве и чистоте в доме и на его территории. Закон обязывал собственников зданий заботиться об их санитарном состоянии, однако решался этот вопрос, как правило, дачей взятки полицейским. Сдача внаем комнат, где жили по десять рабочих как правило приносила больше денег, чем предоставление в аренду приличных квартир представителям среднего класса. Никакого стимула делать лучше жилье, которое в любом случае пользовалось спросом, не существовало.

Только в отдельных редких случаях заказчики, движимые в первую очередь личными амбициями, строили в Петербурге что-то вроде образцовых доходных домов. В доме Александра Мурузи, например, был не только водопровод, но и электричество, и водяное отопление, и зимний сад, и даже фонтан, однако для конца 1870-х годов все это вместе выглядело редким исключением. Большинство домовладельцев заботились в первую очередь о максимально выгодном использовании участка.

Жилищный кризис, разразившийся в середине XIX века, по большому счету не начал всерьез разрешаться вплоть до середины XX, несмотря на многие попытки, предпринятые за сто лет.

Демократизация Петербурга сказалась на архитектуре. Раньше главные, самые дорогие и интересные столичные здания строились или для императорской семьи и богатых аристократов, или для административных и общественных нужд. После реформ эта иерархия почти что исчезла. Здание Мариинского театра, спроектированное архитектором Альбертом Кавосом и им же расширенное в 1859 году, не выглядит принципиально более нарядным, чем некоторые заметные доходные дома времен Александра II – как, например, уже упомянутые нами дом князя Мурузи на углу Литейного проспекта и улицы Пестеля или дом Мейера на улице Марата.

Причин тому две. С одной стороны, появились новые заказчики, которые могли себе позволить щедро платить за архитектуру. С другой, фактически перестали действовать регламенты, прописанные в строительном уставе еще при Николае I, и каждый теперь мог выбирать украшения здания на свой вкус, особенно строгих правил на этот счет больше не существовало. (Илл. 9)

Формально стиль архитектуры этого времени называют так же, как и моду предыдущих десятилетий – эклектикой или историзмом. Действительно, стремление заимствовать и копировать осталось прежним. Тем не менее постройки стали разительно другими. Начать с того, что довольно значительно в сторону увеличения изменился их масштаб. Дома стали выше и занимали все больше места, уходя вглубь кварталов. Многие состояли из нескольких корпусов. Раньше, если зодчий собирался построить здание в стиле неоренессанс, подразумевалось, что оно будет не только украшениями, но и всем видом и даже отчасти устройством напоминать итальянское палаццо XV века. Теперь выбор стилистики заключался практически только в выборе орнамента на поверхности фасадов.

Начиная с 1850-х годов и в Европе, и в России про архитектуру стали думать более утилитарно. Возникло явление, которое называется рационализм. Смысл его сводится к тому, что проектировать стали сначала внутренние пространства постройки, и уже исходя из них – ее внешний вид. Все эстетическое разнообразие того времени относится преимущественно к стенам зданий. Дом Мурузи построили в мавританском стиле в качестве напоминания о происхождении его заказчика, чья семейная история была связана с Турцией и Византией. На фасадах дома Басина на площади Островского изображены шатер, имитирующий деревянный, и масса других деталей, ассоциирующихся с древнерусской культурой: наличники в виде арок, фигурная резьба. Здания по-разному устроены и по-разному украшены, но эти два обстоятельства никак не связаны между собой. Теоретически можно себе представить, что дом на площади Островского построили бы в мавританском стиле, а на Литейном, наоборот, в неорусском. Орнамент на стенах использовался исключительно декоративно, как набор узнаваемых деталей. Они вместе не напоминали настоящую мечеть или терем, а помогали создавать органичный облик доходного дома: делить его на этажи, выделять углы или центральную часть, подчеркивать логику его внутреннего устройства. (Илл. 11)

Дома, выстроенные на Пушкинской улице Павлом Сюзором, вовсе нельзя назвать относящимися к какому-то определенному направлению историзма: какие-то элементы взяты из эпохи барокко, другие – из эпохи Возрождения. Вместе они складываются в некий усредненный образ пышного здания капиталистического Петербурга.

Петербург долгое время оставался городом крашеной штукатурки. В XVIII столетии, особенно в первой его половине, она была довольно ярких цветов, позже палитра стала куда более строгой. Натуральный камень использовали в отделке крайне редко, например, в Мраморном дворце или Исаакиевском соборе. Кирпичными фасады тоже почти никогда не оставляли, разве что в промышленных постройках вроде складов Новой Голландии.

Во второй половине XIX века такое отношение стало меняться. Отчасти это произошло благодаря тому, что значительно улучшилось качество кирпича. Некоторую роль сыграла мода на все старинное, особенно средневековое. Более практичное отношение к архитектуре подразумевало любовь не к гладкой поверхности, а к тому, чтобы по зданию все же было заметно, как и из чего оно построено. В результате стали появляться дома с кирпичными стенами и стенами, облицованными камнем.

Большинство зданий по-прежнему штукатурились, но выглядело это уже совершенно иначе, чем раньше. Модным стал так называемый руст – членения фасадов, имитирующие тяжелую каменную кладку. Цвета сооружений стали тоже близкими к естественным: серыми, охристыми, песочными. Ощущение воздушности исчезало, город становился как будто бы более осязаемым на вид.

Разделение эклектики времен Александра II на стили или направления очень часто условно. Оно редко обозначает какие-то основополагающие отличия сооружений друг от друга. Правильнее было бы сказать, что зодчие, и особенно их заказчики, соревновались в умении произвести впечатление: сделать дома достаточно выразительными, но все же не перейти грань хорошего вкуса. Впрочем, относительно того, где именно она находится, и в то время, и сейчас существуют разные мнения. Критик Владимир Стасов, к примеру, испытывал совершеннейший восторг от дома Басина. Многие другие ценители петербургской архитектуры полагали, что обилие декора на здании, неразборчивость в его использовании – недопустимый китч, особенно на площади, спроектированной Карлом Росси. Здесь есть доля правды: в образах домов совершенно не осталось благородной имперской сдержанности, ей на смену пришла буржуазная любовь к чрезмерности.

Другое дело, что совершенно необязательно считать ее чем-то плохим – именно разница между постройками разных эпох делает города интересными.

Крепостное право сдерживало рост городов. Помещики редко и с большим трудом отпускали крестьян. После освобождения ситуация изменилась. Хотя институт «прописки» формально продолжал существовать, теперь разрешение переехать нужно было получать от сельской общины, а это оказывалось куда проще, чем у барина.

Русская деревня жила гораздо беднее города. Вплоть до 1910-х годов мужики в селах покупали только два товара – соль и водку. Скотину, если она была, забивали раз в год и потом питались солониной. Ну а водка – она водка и есть, единственный продых от изнурительного летнего труда и долгого зимнего вынужденного безделья. Любая копейка, заработанная в городе и отправленная в деревню, имела критическое значение для семейного бюджета.

Во времена Александра II важным социальным явлением стали «питерщики» – русские крестьяне, напоминающие своим образом жизни нынешних мигрантов, работающих в магазинах шаговой доступности дворниками, водителями, разнорабочими и так далее.

К Петербургу тяготели прежде всего крестьяне из поволжских губерний, Белорусии и Северо-Запада – Пскова, Новгорода, Архангельска и Карелии. У выходцев из каждого региона были выраженные профессиональные склонности. С Северо-Запада в столицу приезжали землекопы, чернорабочие, дворники, прислуга. Из поволжских губерний – полосы вдоль Волги от Осташкова до Костромы – те, кто работал в малом бизнесе: сапожники, строители, каменотесы, речники, портные, огородники, повара, половые, приказчики, извозчики. Ярославская губерния давала наибольший процент мигрантов. Она считалась самой грамотной в России, почти все дети там учились в земских школах и поэтому пригождались в городе. Численно «питерщиков» в столице было всегда гораздо больше, чем промышленных рабочих.

В каждой деревне был специальный человек, который назывался «извозчик». Он никого не возил на дрожках, а фактически служил полномочным представителем деревни в Петербурге. Местный крестьянин, как правило, ушлый человек, он курсировал между деревней и Петербургом: перевозил письма и сплетни, а главное – занимался набором рабочей силы.

Каждый год, обычно весной, «извозчик» привозил в Петербург из родной деревни «мальчиков» – грамотных отроков 12–14 лет для обучения ремесленным и торговым специальностям. В городе земляки – трактировладельцы, лавочники, хозяева мастерских и огородов – оставляли ему заявки на работников. Каждого «мальчика» отправляли к нанимателю.

Разница между деревенской и городской культурой – огромная. В деревне все маркированы: соседи, родственники, прихожане одного храма, посетители одной ярмарки вместе ходили «в ночное», учились в одной-единственной школе. Петербуржец анонимен. Как писал Алексей Ремизов, «человек человеку бревно». Почти все прохожие в мегаполисе – случайные и не вызывают никакого интереса.

«Мальчика» на годы отдавали на обучение к хозяину-односельчанину. Случались, конечно, неприятные исключения, но в целом это был почти что родственник, который зря ребенка обижать не будет. Мальчик жил в хозяйской семье где-нибудь около кухни, питался за хозяйский счет, выполнял все поручения, сидел с детьми, бегал в лавку и постепенно приучался к делу. Мыл посуду, если хозяин трактирщик, помогал носить товар лавочнику. Несколько лет сначала вприглядку учился мастерству. Все это время он не видел родителей, близких, жил в чужом ему городе и писал письма «на деревню дедушке». Денег мальчику не давали, разве что гривенник на Рождество или Пасху. Если ученик оказывался тупым, болезненным или вороватым, его безжалостно отправляли обратно в деревню с тем же извозчиком. Это – приговор. Таких в деревне называли «питерская браковка», симпатичные девушки за них замуж не выходили. Но, как правило, эта долгая инициация заканчивалась тем, что хозяин покупал «мальчику» пиджак, косоворотку, брюки, сапоги, давал впервые за несколько лет живые деньги. «Мальчик» покупал подарки: кофточку маме, платки и тульские пряники сестрам. Вместе с другими земляками, получившими отпуск для помощи семье в сборе урожая, после долгого перерыва возвращался в деревню.

После этого «мальчик» становился приказчиком, половым, огородником, плотником и тому подобное. Работы были тяжелые, на износ. Количество часов никак не регламентировалось. Лавки открывались в шесть утра и закрывались к полуночи. Чуть меньше времени занимала работа в трактирах. Строители заняты весь сезон с мая по сентябрь в течение светового дня – а в Петербурге, между прочим, белые ночи. Платили в малом бизнесе совсем немного: примерно в два раза меньше, чем на заводах. Приходилось быть ушлым, уметь привлечь покупательницу в лавку у Гостиного двора, продать ей брюссельские кружева или морозовские ситцы и так понравиться этой даме, чтобы она и впредь шла именно к тебе и не обращала внимания на то, что ее слегка обмеривают.

Для половых чаевые и вовсе служили основным заработком. Без постоянных клиентов, купцов, которые хотят, чтобы их обслуживал какой-то конкретный Андрюша, доходы были жалкими. Все это время рядовой ремесленник или торговый служащий жил на общей квартире, снятой хозяином, который продолжал его кормить. Обычно лет через 10–15 ярославец или костромич принимал решение: довольно, изработался. Большая часть жалования все это время шла в деревню на содержание семьи. Крестьяне возвращались в родные деревни, покрывали стены обоями, крыши – кровельным железом. Покупали керосиновые лампы, чуть позже – швейные машинки Зингера и даже книжки.

Другое дело, что, как якобы сказал Наполеон, плох тот солдат, в ранце которого нет фельдмаршальского жезла. Наниматель в прошлом – такой же «мальчик», как ты. И многим хотелось подняться до его статуса. Все земляки, все друг друга знают. Ушлый, имеющий массу постоянных клиентов половой, умеющий «втюхать» любой товар богатой барыне приказчик становились известны не только непосредственному нанимателю, но и дружеско-соседскому кругу. Такие выдающиеся, удачливые мигранты из половых становились буфетчиками, из приказчиков – старшими приказчиками; со временем им начинали платить неплохое жалование, они выписывали из деревни жен и детей, снимали отдельные комнаты и начинали жить самостоятельной жизнью. В конце концов земляки часто решали кредитовать такого человека, чтобы он начал собственное дело. Бывало и такое, что за него выдавали дочку и давали трактир в приданое.

«Питерщики», эти полукрестьяне-полугорожане, постепенно становились основной частью населения столицы.

Среди промышленных рабочих ситуация складывалась другая. Так как неквалифицированная рабочая сила в России стоила очень дешево, петербургские заводы по численности работников превосходили европейские. На огромных предприятиях не было места землячеству. Конечно, «новобранец» из деревни устраивался на Путиловский завод или к Нобелю по рекомендации односельчанина, но на этом связь с домом заканчивалась. Рабочие начинали ощущать себя именно что пролетариатом. Каждый из них в Петербурге все меньше становился связан с деревней и все больше начинал ее презирать. Об инженерной или управленческой должности рабочий не мог и мечтать – для этого нужно было высшее образование. Шансов преуспеть, взлететь на социальном лифте в отличие от человека из малого бизнеса у него не было. В деревню он возвращаться не хотел. Единственной возможностью самоактуализации для харизматика-пролетария оказалась ненависть к начальству и власти.

В 1870-е годы на заводах начались первые стачки и столкновения рабочих с администрацией. Самые зоркие из молодых революционеров видели, насколько проще воспринимаются их тираноборческие идеи в пролетарской среде, чем у деревенских крестьян или сотрудников предприятий малого бизнеса. В конце концов стало очевидно, что именно рабочие могут стать главным инструментом политической борьбы.

Накануне революции «питерщиков» было в городе в два раза больше, чем пролетариев. Никакого участия в восстаниях они не принимали, а когда привычный уклад рухнул, просто разъехались по родным краям.

Реформы Александра II привели еще и к тому, что резко возросла ценность образования. Страна нуждалась в просвещенных чиновниках, офицерах, врачах, инженерах, юристах. Стало больше и средних, и высших учебных заведений.

Систему среднего образования в Россию импортировали из Германии. В ней существовало два главных типа средней школы – классическая гимназия и реальное училище. Кроме того, были кадетские корпуса, школы с военным уклоном.

Во времена Александра II абитуриенты приезжали в Петербург, чтобы поступать в Александровский лицей, Училище правоведения, Лесной и Технологический институты, Горный институт, Институт путей сообщения, Институт гражданских инженеров, Историко-филологический институт, в университет и в Высшее художественное училище (Академию художеств). Те девушки, которые хотели стать курсистками, выбирали между Высшими женскими курсами, Женским медицинским институтом (открыт в 1895–1896 годах) и Женскими педагогическими курсами. Получающих высшее образование в Петербурге становилось с каждым годом все больше. В 1890 году насчитывалось 4300 студентов и 420 курсисток. В 1900 году – 12 000 студентов и 2500 курсисток.

Поступление в высшее учебное заведение для иногородних студентов – а они составляли подавляющее большинство – представляло немалую сложность. Общежития оставались редкостью, стипендии назначали в исключительных случаях. Плата за обучение была умеренная, но для демократичной публики едва приемлемая. Выручали «студенческие землячества» – неформальные объединения выпускников провинциальных гимназий, помогавших друг другу в поиске приработка и относительно недорогой и удачно расположенной комнаты для жилья, делившихся учебниками, литографированными лекциями и жизненным опытом.

Многие студенты мало интересовались будущей специальностью, полагая более важной задачей формирование политических взглядов и борьбу с царящей в стране несправедливостью. Недаром философ Василий Розанов назвал русское студенчество духовным казачеством. В 1909 году публицист Александр Изгоев написал: «Наша студенческая толпа стадна и нетерпима; ее суждения упрощены и более опираются на страсть, чем на разум».

Чтение текстов радикальных мыслителей, печать агитационных листовок, руководство рабочими кружками и подготовка к террористическим актам приводили многих студентов не к госэкзаменам и последующей службе, а к ссылке в Восточную Сибирь, каторге или даже виселице.

Петербургские студенты регулярно исключались из университета и институтов, арестовывались за участие в народнических кружках. Дипломы и профессию получали далеко не все из тех, кому удалось поступить в вуз.

Когда в начале 1870-х годов правительство с ужасом обнаружило, что большинство участников народнического движения составляют гимназисты и студенты, оно решило сделать систему образования более жесткой и менее либеральной. Поставили цель воспитывать не свободных интеллектуалов, а послушных чиновников. Программа классических гимназий стала предельно сложной: два древних языка, латынь и древнегреческий; два «новых», французский и немецкий; мощный курс математики. Ввели приемные экзамены и переходные из класса в класс. Эта система планомерно ужесточалась вплоть до 1890-х годов. В правление Александра III только 30 % гимназистов оканчивали курс, ни разу не оставшись на второй год. Главной весенней новостью в Петербурге стали самоубийства гимназистов, не сумевших сдать переходной экзамен. Без репетиторов учиться могли только самые способные и трудолюбивые молодые люди. Зато все, кто закончил гимназию и получил хорошую характеристику, имели право без дополнительных испытаний попасть в высшее учебное заведение.

В Петербурге в 1900 году больных лечили 2017 врачей и 206 дантистов, 82 ветеринара помогали животным, 777 провизоров занимались хранением и продажей лекарственных препаратов. Подсудимых защищали 723 присяжных поверенных. К ученым и литераторам относили себя 630 человек. Художниками, музыкантами и артистами назвались 3514 человек, архитекторами и инженерами – 824. Небольшая часть этих специалистов могла считаться людьми свободных профессий, большинство служило в государственных или городских организациях.

Работники умственного труда зарабатывали относительно мало. Учителя в гимназиях – 1300 рублей в год, преподаватели городских училищ – 600 рублей в год. Директор больницы получал 100 рублей в месяц, врач – 50–80 рублей. Впрочем, известные квалифицированные врачи имели, как правило, частную практику. За визит полагалось от рубля до трех. Лучше всех зарабатывали инженеры и институтские/университетские профессора – около 300 рублей в месяц.

Положение интеллигенции, прежде всего художников, архитекторов и литераторов, резко улучшилось в самом конце XIX – начале XX века. Вплоть до 1890-х годов русские писатели перебивались, что называется, с хлеба на квас. Читателей было слишком мало, чтобы можно было себе позволить существовать исключительно на гонорары хоть сколько-нибудь благополучно. Гончаров был чиновником, Салтыков-Щедрин – отставным вице-губернатором и крупным землевладельцем, Некрасов – предпринимателем и удачливым игроком в карты, Тургенев и Лев Толстой – помещиками. А вот те, кто посторонних доходов не имел и на государственной службе не состоял, жили бедно. Достоевский только к концу жизни стал иметь средний чиновничий достаток, не голодал и не шиковал. Такие любимцы прогрессивных читателей, как Николай Успенский, Николай Помяловский или Федор Решетников, вынуждены были каторжным трудом, ежедневным писанием зарабатывать на исключительно скромное существование.

В 1900-е годы картина оказалась совершенно другой. Многократно увеличились тиражи книг. Максим Горький, Александр Куприн, Леонид Андреев были обеспеченными людьми. Не бедствовали больше и художники: в каждом «приличном» доме с некоторых пор полагалось иметь живопись, в крайнем случае – акварель.

Интеллигенция встречалась друг с другом на выставках, в литературных обществах, кружках и салонах – например, у писателей Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус в доме Мурузи.

Идеологически русская интеллигенция, в том числе и столичная, держалась оппозиционных взглядов. Раскол на славянофилов и западников никуда не делся, а трансформировался в более сложную палитру политических воззрений.

Как только началась перестройка эпохи Александра II, в Петербурге образовались сразу несколько противостоящих друг другу интеллектуальных групп. Одна из них, представленная в первую очередь Иваном Тургеневым, Иваном Гончаровым и Львом Толстым, занимала умеренную позицию по отношению к власти. Они считали, что хоть царский режим и совершил множество ошибок, он все же способен сам себя вытянуть за волосы из болота. Точнее всего было бы назвать их либералами: они считали курс на реформы в целом верным, но видели огромные недостатки в том, как именно их осуществили, и хотели бы более быстрого движения страны по пути гуманистического развития. Им резко противостояли Николай Чернышевский, писатель Дмитрий Писарев, критик Николай Добролюбов, поэт Николай Некрасов и другие интеллектуалы, не верившие в способность самодержавия преобразовать себя. По их мнению, единственным шансом на спасение России была революция. Молодые поклонники Чернышевского, нигилисты, образовали первое в истории государства контркультурное движение.

Нигилисты, которые в целом являлись носителями европейских социалистических идей, заимствовали одну из важных для себя концепций у славянофилов. Главной движущей силой будущей революции они видели «народ», то есть деревенских мужиков. Именно поэтому русских революционеров пореформенных десятилетий называли народниками.

На практике их идеи оказались совершенно неосуществимы. Между деревенскими жителями и интеллигенцией существовала непреодолимая культурная пропасть и скорее враждебность. Куда больше народники преуспели в том, что касается отстаивания и насаждения жизненных ценностей: готовности противостоять «отцам»; чувстве собственного достоинства; умении отказываться от социального положения и карьерных перспектив; страсти к просвещению, прежде всего – естественным наукам; борьбе за свободный брак и равенство женщин; принципиальном атеизме.

Именно нигилизм создал нового русского читателя, для которого журналы «Современник» (а после 1866 года – журнал «Отечественные записки») и еще более радикальное «Русское слово» стали источниками мировоззрения. Каждый номер зачитывался до дыр: здесь были и проза, и поэзия, и взгляд на внешнюю политику, и рецензии, и публицистика.

Существовала и та часть интеллигенции, которая предпочитала прогрессу следование архаичным устоям, верила в самобытность русского пути. К таким людям принадлежал, как мы уже говорили, Федор Достоевский.

В 1881 году, когда императором стал Александр III, произошла решительная смена курса государственной политики. В правительстве возобладали сторонники неограниченного самодержавия и контрреформ, пересмотра либеральных начинаний предыдущего царствования.

При Александре III главными министрами, определявшими государственный порядок и идеологию, считались министр внутренних дел граф Дмитрий Толстой, директор департамента полиции Вячеслав Плеве и бывший наставник Александра Александровича, обер-прокурор Святейшего Синода Константин Победоносцев. Победоносцев придумал своего рода православный цезарепапизм: православная церковь стала главным государственным идеологическим орудием, всецело подчиняющимся императору.

Время Александра II отличалось относительной веротерпимостью. Лозунг времени Александра III и начала царствования Николая II – «Россия для русских». Православие фактически признали главной официальной религией. Усилился государственный антисемитизм, ксенофобия по отношению к полякам. В средних и высших учебных заведениях запретили преподавание на любых языках, кроме русского. Конечной целью обозначалось «обрусение», то есть тотальная ассимиляция инородцев.

Среди интеллигенции официальная идеология не пользовалась популярностью. В открытой или скрытой оппозиции к ней находились ведущие писатели, «властители дум» 1880-х и 1890-х годов: Антон Чехов, Максим Горький, Александр Куприн, Владимир Соловьев, Лев Толстой. Прямой протест означал почти неминуемую тюрьму, ссылку или эмиграцию. Интеллигенция выбирала себе ниши, которые позволяли существовать в империи, формально не нарушая законы, но и не подчиняясь официальной идеологии.

Одним из способов внутренней эмиграции стало толстовство, своеобразная крайняя форма протестантизма. Толстовцы осуждали насилие, службу в армии, не верили в загробную жизнь, не признавали церковные службы. Возникла «теория малых дел». Те, кто не мог согласиться с несправедливостью устройства жизни, занимались благотворительной помощью обиженным, униженным и оскорбленным вне официальных казенных институций. Врачи тратили часть времени на оказание бесплатной медицинской помощи. Когда в 1891 и 1892 годах наступил голод, интеллигенты открывали бесплатные столовые. Вместе с тем нарастала популярность убеждений и увлечений, отрицающих занятие политикой как таковое: мистицизма, оккультизма, ницшеанства.

В радикальной части оппозиции народничество стало постепенно вытесняться пришедшим с Запада марксизмом. Марксисты, в отличие от народников, не видели в русской деревне ничего привлекательного. Главную надежду человечества, по их мнению, составлял рабочий класс – люди гораздо более цивилизованные и одновременно готовые к действию. Марксисты верили, что именно городской пролетариат вместе с интеллигенцией способны свергнуть самодержавие и направить Россию на европейский путь развития. В Петербурге главными авторитетами из социал-демократов стали, с одной стороны, экономисты Петр Струве и Михаил Туган-Барановский, а с другой стороны – организаторы подпольных кружков и забастовок Владимир Ульянов (Ленин) и Юлий Мартов.

С середины 1890-х годов началось также возрождение народничества. Члены новых подпольных кружков считали себя наследниками партии «Народная воля», не видели большой разницы между крестьянством и пролетариатом и готовились к террористической борьбе с режимом.

В 1865 году определились названия и границы частей Санкт-Петербурга, которые просуществовали неизменными до революции: Адмиралтейская, Казанская, Спасская, Коломенская, Московская, Нарвская, Александро-Невская, Литейная, Рождественская, Васильевская, Петроградская и Выборгская. (Илл. 13)

Адмиралтейская часть – самый центр Петербурга между Невой и Мойкой. Здесь находилась главная резиденция Романовых и великокняжеские дворцы, банки и министерства. Жили в Адмиралтейской части состоятельные аристократы, гвардейские офицеры, богатые предприниматели. Светская публика любила прогуливаться пешком или кататься на каретах по набережным – Дворцовой, Адмиралтейской и Английской. В три последних царствования самой шикарной улицей столицы считалась Большая Морская, где находились торговый дом Фаберже и Общество поощрения художеств, продающее произведения искусства, постепенно занимавшего важную нишу в системе демонстративного потребления.

В Казанской части, от Мойки до Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова), иностранцы жили еще при Петре I. Обилие иноверческих церквей продолжало притягивать немцев, французов, поляков, армян, голландцев. Они превратили Большую Конюшенную в одну из главных торговых улиц Петербурга. Здесь продавали гаджеты, в том числе велосипеды и автомобили, когда те появились; здесь открылся первый настоящий городской универмаг; здесь работали знаменитые гвардейские рестораны «Донон» и «Медведь».

С 1860-х годов повысились престиж и стоимость недвижимости в Литейной части – за Фонтанкой к северу от Невского проспекта. Самая богатая публика в этом районе жила между набережной Невы и Кирочной улицей и в районе Гагаринской улицы – там, где при Александре III построили училище барона Штиглица.

Литературный, разночинный Петербург обитал на юге Литейной части, в районе нынешних улиц Жуковского и Некрасова, и на севере Московской части, на Владимирском проспекте и Троицкой улице (ул. Рубинштейна). И в Московской, и в Литейной частях жило много военных. Здесь квартировали несколько полков гвардии.

Самым купеческим районом Петербурга была Московская часть, расположенная между Фонтанкой и Лиговским каналом (а позже проспектом). В районе Загородного проспекта жили торговцы лавок Гостиного и Апраксина дворов. Каждое утро по Чернышеву мосту они спешили на работу в Спасскую часть. К Московской части относилась и примыкающая к Лиговке Ямская слобода с ее конюшнями, извозчиками, пьянством и разгулом.

Спасская часть с Большой Садовой в качестве главной улицы была самым русским и самым крестьянским околотком столицы. Здесь среди обитателей преобладали те самые «питерщики»: ярославские половые и приказчики, тверские сапожники, олонецкие кожевенники. Вокруг рынков, особенно Апраксина двора, и на Сенной площади собирались нищие, бродяги и многие другие из тех, кто не смог адаптироваться к жизни в мегаполисе. Неслучайно в «Преступлении и наказании» главный герой Родион Раскольников именно на Сенной площади пришел к мысли убить старуху-процентщицу.

Невский проспект проходил через все центральные части столицы, и он вовсе не был роскошным променадом. Тут можно было встретить и аристократок, направляющихся выбирать товар в бутики Гостиного двора, и дам полусвета в ожидании богатого старичка-покровителя, и городских сумасшедших, и карманников, и расходящихся из университета студентов. Каждой твари по паре. Невский проспект XIX и начала XX века – социальный Ноев ковчег.

Восточнее Литейной части находилась Рождественская, включавшая современные Советские улицы. Вдоль Невы от Александро-Невской лавры до Литейного моста располагалась Калашниковская пристань, крупнейший в Европе речной порт. Хлеботорговцы – здешняя аристократия. В основном Рождественская часть – фабричная окраина, переполненная трактирами, славная хулиганами и пьяными драками между рабочими.

Южная граница Рождественской части – Старо-Невский проспект. За ним до Волковой деревни и Московской заставы располагалась Александро-Невская часть. Здесь обитали извозчики и ключники (тогдашние грузчики), было полно ночлежек. Именно в Александро-Невской части находилась Лиговка – самое злачное место дореволюционного Петербурга.

Коломенская часть к западу от центра – архипелаг из девяти островов, тихое романтическое место. Благодаря повести Достоевского «Белые ночи» и особенно ее экранизации Лукино Висконти 1957 года район Коломны стал петербургским брендом, таким же, как Везувий в Италии.

Гении рождаются в провинции, а умирают в столице. Если сейчас приезжие из разных частей России для начала снимают квартиру в Мурине или Шушарах, то в ту пору таким местом на окраине была как раз Коломна. Если потенциальный «гений» осуществлял свою мечту, то он из Коломны уезжал, если терпел неудачу – оставался в ней надолго. Это был околоток социальных «лузеров» и унтер-офицерских вдов. Впрочем, здесь находились несколько важных для города мест. На Новое Адмиралтейство (сейчас – Адмиралтейские верфи), казенное военное предприятие, никогда не жалели денег. Обладание океанским флотом, корабли для которого производились как раз здесь, служило в XIX веке таким же признаком сверхдержавы, как сейчас ядерное оружие. Рабочие в Новое Адмиралтейство приезжали со всех концов России и из-за границы, поэтому в его окрестностях построили православную церковь, лютеранский храм и костел.

На севере Коломны, на границе с Казанской частью, находился Мариинский театр. Светский человек, делающий карьеру, во второй половине XIX века должен был хотя бы два раза в неделю посещать балет. Роман с балериной для представителей тогдашнего высшего света – такая же часть демонстративного потребления, как сегодня дорогая яхта. Словом, север Коломны все больше превращался в модные богемные кварталы.

Уже в конце XIX века стали обсуждать судьбу острова Новая Голландия. Предприимчивые купцы хотели его выкупить, чтобы превратить, как сейчас бы сказали, в многофункциональный квартал со всякого рода развлечениями для публики. Как мы знаем, осуществить отдаленно похожий замысел удалось только чуть больше десяти лет назад.

Нарвская часть включала в себя роты Измайловского полка (нынешние Красногвардейские улицы) и совсем захолустные пролетарские Лифляндское предместье (нынешние Рижская и Курляндская улицы) и окрестности Екатерингофа, вплоть до нынешней площади Стачек, станции метро «Нарвская». Это был район с высокой концентрацией промышленных предприятий по берегам рек Таракановки и Екатерингофки и Обводного канала. Здесь же располагался Петербургский морской порт.

На правом берегу Невы находилось всего три петербургских части. Петербургская сторона с 1718 до 1903 года представляла из себя место буколическое. Постоянного моста от центра города не было, на месте нынешнего Троицкого находилась сезонная переправа. На Васильевский остров вел деревянный Тучков мост, в 1894 году открыли деревянный же Биржевой, но он не служил быстрой связью с левым берегом Невы, Дворцовый мост не существовал даже в проекте. В результате на Петербургском острове образовалась почти сельская местность: деревянные дома, лай собак-жучек, возвращение коров с выгона. Здесь жили мелкие чиновники и купцы, низшая прослойка среднего класса.

Все категорически изменилось после открытия постоянного Троицкого моста в 1903 году. Тогдашние девелоперы с появлением удобного транспортного сообщения с островом почти мгновенно выкупили деревянные домишки с участками и стали очень быстро строить на их месте каменные громады доходных домов. Петербургский остров стал образцовым столичным буржуазным районом начала XX века. Здесь собралась коллекция самых интересных и добротных построек своего времени, где квартиры занимали врачи с большой частной практикой, присяжные поверенные, архитекторы и другие преуспевающие профессионалы.

На Васильевском острове долгое время находился порт и вплоть до падения монархии – биржа. Кроме того, здесь располагались главные учебные заведения Петербурга: университет, Высшие женские курсы, Горный институт, Академия художеств, Историко-филологический институт. Студенты, курсистки, профессора, приват-доценты ходили в одни и те же рестораны и трактиры на Кадетской линии и Среднем проспекте.

Васильевский остров вплоть до начала XX века сохранял немецкий колорит. Немцы пили пиво в «бирхаллах» (от нем. Bierhalle), отмечали Иванов день на Петровском острове и вносили в жизнь Васильевского опрятность и цивилизованность. Среди прочего, немецкой диаспоре город обязан знаменитой частной гимназией Карла Мая.

Выборгская сторона от Черной речки до Охты вдоль берега Невы постепенно превратилась в сплошную промышленную зону – бикфордов шнур будущей революции. Здесь жил и креп петербургский рабочий класс: люди с чувством собственного достоинства, не нищие, читающие агитационную прессу. С Выборгской стороны 23 февраля 1917 года началось движение, свергшее самодержавие.

В границы Петербурга не входили многие прилегающие к нему дачные районы и, что еще важнее, гигантские промышленные зоны на Охте, за Невской, Нарвской и Московской заставами.

Будущий император Александр III был вторым сыном в семье Александра II. Цесаревич Николай, всеми обожаемый старший сын, подавал блестящие надежды. Он уже получил образование и был обручен с датской принцессой Дагмарой, но во время подготовки к бракосочетанию неожиданно заболел – по-видимому, менингитом. Вся императорская семья съехалась в Ниццу, где Николай Александрович умирал. Прощаясь с любимым младшим братом, Николай поручил ему свою невесту. Так Александр Александрович стал цесаревичем, а Дагмара – после принятия православия она стала Марией Федоровной – цесаревной.

Александр III был сверстником народовольцев, то есть тех революционеров, которые убили его отца. Он расходился с ними во всем, кроме одного: как и они, он был разочарован царствованием Александра II. Реформы редко приносят счастье их современникам, и Великие реформы 1860-х годов не стали исключением. В проигрыше оказались честные, бескорыстные, тянущие лямку. Откуда-то появились «новые богатые», плохо воспитанные, дающие и берущие взятки. В войне с Турцией, в которой участвовал и будущий Александр III, Россия, потеряв десятки тысяч лучших солдат, по существу, не получила ничего.

Плохо складывались дела и в семье Романовых. Почтительный сын, одинаково любивший обоих родителей, Александр Александрович с ужасом наблюдал за своим отцом-двоеженцем. Александр II с 1866 года состоял в любовной связи с Екатериной Долгоруковой. Со временем их роман превратился в почти семейную жизнь. У императора и его пассии родилось четверо детей, они виделись чуть ли не ежедневно. С 1878 года Долгорукова жила в Зимнем дворце рядом с тяжело больной царствующей императрицей. В 1880 году, через две недели после смерти Марии Александровны, император официально венчался с Екатериной Долгоруковой. Такой поступок вызвал возмущение многих членов семьи. Вкупе с народовольческим террором это стало еще одной веской причиной того, что политический курс Александра III радикально отличался от намеченного его отцом.

Либеральные реформы решено было прекратить; их авторов и сторонников отправили в отставку с министерских постов. Идеалом для Александра III была не императорская Россия, совершенно зря, по его мнению, приоткрывшая окно в Европу, а скорее Московская Русь эпохи Алексея Михайловича.

Государь был грубоват и не слишком образован. Светской жизни, бурлившей при дворе отца, предпочитал рыбалку в финских шхерах и на озерах своей любимой провинциальной Гатчины. Играл на трубе в духовом секстете. Любил книги по истории. Избегал балов. Был верным мужем и заботливым отцом.

Его взгляды на путь развития России были так же незамысловаты, как и привычки: «Россия для русских»; «православие – доминирующая религия»; «иноверцы должны знать свое место». В Хельсинки, Варшаве, Риге и Таллине возводились православные соборы. Теснили сектантов и старообрядцев. Закон Божий стал особенно важным предметом в классических гимназиях. Главный идеолог царствования, обер-прокурор святейшего Синода Константин Победоносцев, считал, что Россию надо «подморозить». Всякие европейские идеи, по его мнению, несли стране только мятежи и неустройства.

Вместе с тем Александр III был осторожен и неглуп, никаких слишком резких действий не совершал. Большую часть мер, принятых в предыдущее царствование, сохранили. Разве что казавшиеся вредными вольности постарались урезать. Никто не собирался восстанавливать крепостное право, действовало городское и земское самоуправление, армия формировалась на основе всеобщей воинской повинности, судил гласный состязательный всесословный суд.

Это было последнее сравнительно «тихое» царствование в истории России. Ничего важного, судьбоносного, кажется, не происходило. Страна не воевала. Организацию «Народная воля» разгромили. Террористы оказались либо казнены, либо заточены в Шлиссельбургской крепости, либо отправлены на каторгу в Сибирь. Малейшее вольномыслие безо всякого суда заканчивалось мгновенной ссылкой куда-нибудь на Нижнюю Тунгуску. Подпольные кружки держались от силы год-два. Занятия политикой вышли из моды в кругах интеллигенции: огромным рискам, связанным с оппозиционной деятельностью, она предпочитала занятия благотворительностью.

Все оказалось под контролем государства: церковь, школы, университеты, периодическая печать.

Первые 12 лет царствования Александра III с 1881 по 1893 годы экономика пребывала в состоянии стагнации. Главный русский экспортный товар, зерно, сталкивался со все более сильной конкуренцией со стороны стран Северной и Южной Америк. Денег на удобрения и мелиорацию в деревне не было. Промышленность росла недостаточно быстро, чтобы давать возможность людям легко переезжать из села в город.

Все поменялось в середине 1890-х годов, перед самой смертью царя. Новый министр финансов Сергей Витте принял ряд мер, способствующих быстрому росту промышленности. Состояние дел в экономике поправилось, и окончательно создалось ощущение, что в Российской империи и ее столице все стабильно и ничто не угрожает императорской власти и привычному течению дел.

В последней трети XIX века в мире происходил очередной этап научно-технической революции. Он был связан прежде всего с внедрением электричества и двигателя внутреннего сгорания. В Россию эти достижения пришли лишь несколько позже, чем в Европу. Страну преобразило появление телефона, электрического освещения, новых химических технологий – разных способов переработки нефти и угля. Если во время Александра II быстрее всего развивались железнодорожное строительство, текстильная промышленность и банковское дело, то к концу царствования Александра III наступил настоящий промышленный бум, когда количество предприятий в разных сферах и объем выпускаемой ими продукции росли скачкообразно.

Россия все еще была страной по преимуществу сельскохозяйственной. Главным продуктом экспорта оставалось зерно. Часть полученной от его продажи прибыли инвестировалась в промышленность. 1870-е и 1880-е годы оказались чрезвычайно неудачны для русского сельского хозяйства. Переезд большого количества людей в города привел к росту спроса на еду в Европе. Зерном торговать стало выгодно, и этим занялись сразу несколько стран – прежде всего Канада, Аргентина и США. В результате высокой конкуренции цены на мировом рынке упали. Россия вывозила такое же количество зерна и даже больше, но получала за него значительно меньше денег.

Сельское население росло чрезвычайно быстрыми темпами, даже несмотря на высокую детскую смертность. В результате деревня оказалась не в состоянии прокормить всех, кто в ней живет. Хозяйство по-прежнему велось общинно: у каждого конкретного участка земли не было владельца, раз в несколько лет все принадлежащие деревне территории перераспределялись заново между семьями. Из-за такого порядка вещей долгосрочные инвестиции в улучшение земледелия были невозможны. Низкая урожайность привела к уменьшению кормовой базы для крупного рогатого скота и лошадей. Из-за этого, в свою очередь, возник дефицит органических удобрений, то есть навоза. Из-за недостатка пахотной земли вырубались леса. Словом, за одной проблемой непременно следовала другая.

Государство предпринимало усилия по организации переселения крестьян на малоосвоенные территории, но недостаточное количество железных дорог делало такую задачу чрезвычайно сложной.

Все это сказывалось и на экономике Петербурга. Темпы развития торговли и промышленности стали значительно более медленными, чем в два предыдущих десятилетия. Приток населения из деревни стал совсем небольшим. Средняя цена аренды квартиры упала с 400 рублей в начале 1880-х годов до 360 рублей в начале 1890-х. Возводить доходные дома стало менее выгодно, и строительный бум на время затих.

В 1891–1892 годах большую часть европейской России, прежде всего Поволжье, охватил страшный голод, сопровождаемый эпидемиями холеры и брюшного тифа. Именно в это время министром путей сообщений, а потом министром финансов был назначен Сергей Витте.

Он представлял из себя редкий в тогдашней бюрократической среде тип дельца с математическим образованием и опытом работы в частной железнодорожной компании. Властный, с дурными манерами, циничный, он тем не менее нравился Александру III, который любил окружать себя сильными людьми. В 1890-е годы Витте предложил и в значительной степени осуществил план реформ, включавший интенсивное железнодорожное строительство, прежде всего – Великий Сибирский путь. По нему стал возможен переезд значительной доли населения из европейской части России в азиатскую. Железные дороги позволили заводам заменить американский и египетский хлопок среднеазиатским и таким образом сделать производства более рентабельными.

Была проведена хорошо продуманная таможенная реформа. Готовая промышленная продукция, которую можно было хотя бы теоретически производить в России, облагалась огромными пошлинами; комплектующие для производств, наоборот, чрезвычайно низкими. Вовсе отменили пошлины на морские суда.

В результате оказалось выгодно инвестировать в Россию. Множество французских, немецких, бельгийских и английских фирм стали строить заводы – в том числе и в Петербурге. Поначалу почти все оборудование, сырье и компоненты для производства вывозили из Западной Европы, но постепенно замещали их изготовленными в самой России. На иностранные деньги создавались новые отрасли: строительство трамвайных сетей, производство средств связи, электрохимическая промышленность. В 1893 году из всего акционерного капитала в России на иностранные компании приходилось 27 %, а в 1900-м – уже 45 %.

Доходная часть бюджета за 1890-е годы выросла почти вдвое, на 80 %. Отчасти это произошло за счет государственных займов (прежде всего у Франции), отчасти из-за роста косвенных налогов. Повысили акцизы на спирт, пиво, табак, сахар, керосин и спички.

Протяженность железных дорог, строительство которых финансировалось за счет бюджета, увеличилась вдвое. Объемы грузовых перевозок увеличились более чем в два раза, пассажирских – в 1,5 раза. Хорошо продуманная тарифная система сделала гораздо более рентабельным экспорт зерна. Благодаря интенсивному железнодорожному строительству и крупным оборонным заказам выплавку чугуна в 1890-е годы увеличили в 2,8 раза, выплавку стали – более чем в четыре раза. Металлообработка и машиностроение выросли в три раза. Добыча нефти удвоилась, Россия вышла по ней на первое место в мире. Пищевая промышленность увеличила выпуск продукции в 1,5 раза.

Итоги реформ Витте для России в целом противоречивы. Производительность труда в деревне не выросла, налоги не стали меньше. Помещики разорялись, крестьяне по-прежнему недоедали. Зато за счет промышленности бурно развивались города. Все больше крестьян переезжали в производственные центры, в первую очередь в Петербург.

Рабочие стали лучше зарабатывать, все открывающиеся предприятия были вынуждены конкурировать за сотрудников, особенно квалифицированных. В целом в столице стало больше денег.

Рост населения и доходов горожан восстановил спрос на квартиры, цены начали расти. Темпы строительства жилых домов за несколько лет резко увеличились. В 1888 году в Петербурге возвели 238 каменных домов, в 1891-м – 210 домов, а уже в 1896-м – 356. К концу столетия город был застроен так плотно, что новые здания стали появляться по большей части в окраинных его частях – в центральных практически не оставалось свободных участков.

Одновременно стали окончательно формироваться районы города, которые принято называть индустриальными, то есть застроенные преимущественно фабриками.

Главным смыслом существования Санкт-Петербурга в первые примерно полторы сотни лет с момента основания было нахождение в нем административного и военного центра империи, морского порта, а также культурных и образовательных учреждений. Начиная со второй половины XIX века ситуация изменилась. Главной движущей силой, определяющей развитие города, стала промышленность. Заводы составляли основу экономики, притягивали в Петербург новых жителей, производили инфраструктуру, меняющую лицо города.

Первые производства появились в Петербурге почти одновременно с его основанием. Строительство новой столицы совпало со стремлением Петра индустриализировать Россию; в первую очередь наладить выпуск военной техники, кораблей и артиллерийских орудий. В 1705 году на берегу Невы было заложено Адмиралтейство, чуть позже – галерные верфи ниже по течению реки и еще одни судостроительные верфи на Охте.

В створе нынешнего Литейного проспекта на берегу Невы построили пушечный Литейный двор и Арсенал. Для производства легкого стрелкового оружия на реке Сестре основали Сестрорецкий завод. На Охте и на Аптекарском острове выросли пороховые заводы. Все военные предприятия принадлежали государству, работали на них крепостные, специально переселяемые из других регионов.

Помимо обороны петербургская промышленность работала на еще по крайней мере две важных сферы: строительство и обеспечение нужд государственной администрации и царского двора. Казне принадлежали Монетный двор, несколько кирпичных заводов, стекольный и кожевенный заводы, полотняная и шпалерная мануфактуры.

Нужды населения обслуживали в основном частные фабрики, куда нанимали вольных людей, часто – иностранцев. Они выпускали шляпы, пудру и крахмал, игральные карты, ткани, сахар. Было даже частное судостроение – на купеческой верфи на Выборгской стороне мастерили торговые корабли.

Заводы и мануфактуры по большей части располагались на берегах Невы и Фонтанки. Идеи о размещении производственных зданий в стороне от гражданских во времена Петра не было. Заводы строили вперемешку с дворцами, церквами, особняками и огородами. На левом берегу Невы стояла Галерная верфь, на расстоянии от нее – Адмиралтейство, под боком у которого находился еще и канатный завод. В устье Фонтанки напротив Летнего сада устроили ленточную фабрику. За Литейным двором и Арсеналом между особняками знати стояли еще несколько производственных зданий.

За ленточной фабрикой на Фонтанке организовали Партикулярную верфь, у Семеновского моста вплоть до середины XVIII века работала стеклянная мануфактура.

Единственная часть города, которая с самого начала складывалась почти исключительно как промышленный район, – Выборгская сторона. Кроме купеческой верфи там находились сахарные и кожевенный заводы.

Рабочие жили, как правило, слободами вокруг самих производств. Корабелы – на Охте и Адмиралтейской стороне, работники Литейного двора и Арсенала – рядом со своими предприятиями и так далее. Государство старалось селить рабочих отдельно, подальше от глаз, чтобы они не смешивались с другими жителями города. От их вида, писала Екатерина I, нет «никакого плезиру».

Новый виток промышленного роста в Петербурге начался в середине XVIII века. Открылись еще несколько крупных государственных фабрик, в том числе и фарфоровый завод. Благодаря «Манифесту о свободе предпринимательства», изданному Екатериной II, в Петербурге появились множество частных мануфактур.

В 1760-е годы впервые возникло намерение выделить промышленные зоны из остального города. Генеральный план Санкт-Петербурга того времени предусматривал освобождение центральных улиц и площадей от производственных площадок. Вместо Партикулярной верфи на Фонтанке построили соляные склады. Даже Адмиралтейство хотели перенести в Кронштадт – подальше от императорской резиденции. Замысел не успели осуществить при жизни Екатерины, но превращение Адмиралтейства в 1800-е годы Андреяном Захаровым в роскошное здание преследовало в сущности ту же цель – избавить центр города от неприглядной верфи. Здание Захарова внешним видом меньше всего напоминало утилитарный завод. Большую часть производств тогда перенесли на Провиантский остров, в Новое Адмиралтейство.

В начале XIX века в Петербурге стали появляться первые заводы, использующие паровые машины. Как правило, новые практики внедрялись государством, которое создавало образцовые производства, чтобы они служили примером для частных предпринимателей. Самой известной подобной инициативой стало открытие Александровской бумагопрядильной мануфактуры. Ее создание одобрил Павел I в 1798 году.

Со времен Николая I правительство озаботилось тем, чтобы индустриальный бум не навредил городской экологии. В начале 1830-х годов было издано «Высочайше утвержденное положение о размещении и устройстве частных заводов, мануфактурных, фабричных и других заведений в Санкт-Петербурге».

Все промышленные предприятия делились на три категории. Первые в силу безвредности производств могли размещаться в любых частях города беспрепятственно. Вторую категорию составляли заводы, которые могли располагаться в городской черте при условии соблюдения некоторых мер безопасности. К таким относились, например, водочные, сахарные и пивоваренные заводы, небольшие плавильные цеха. Владельцам давали десять лет на то, чтобы усовершенствовать производственный процесс.

К третьей категории относились забой скота, мыловарение, обжиг металлов, беление бумаги, изготовление некоторых типов красок – словом, любые заводы, которые значительно загрязняли воду и воздух. Их можно теперь было располагать только на удалении от жилой застройки, по берегам рек ниже заселенных частей города. Под размещение вредных производств специально выделили несколько городских территорий: остров Голодай; северную и западную части Васильевского острова, в том числе район Чекуши за Горным институтом; Гутуевский и Канонерский острова; территорию между только что прорытым Обводным каналом и застроенной частью города; Петровский остров. На берегах Черной речки можно было строить заводы из третьей категории при условии, чтобы они не сливали в воду вредные отходы.

Таким образом сложились контуры будущего индустриального Петербурга. Кроме названных территорий, в него входили те части столицы, которые уже к этому моменту были частично или полностью застроены заводами: почти все набережные Большой Невки и Невы на Выборгской стороне, часть Аптекарского острова, северная и восточная часть Петербургской стороны, районы вдоль Шлиссельбургского тракта (нынешнего проспекта Обуховской обороны), проходящего вдоль левого берега Невы вверх по течению от центра города.

При Николае I, как мы уже упоминали, открылось множество негосударственных заводов, производящих ткани. В середине века начался активный приток частного капитала в петербургскую металлообрабатывающую и машиностроительную промышленность. Крупные заводы открыли иностранцы: Эммануил Нобель, Густав Лесснер, Франц Сан-Галли, немецкая компания «Сименс и Гальске». Появились несколько важных предприятий в других отраслях: кожевенный завод Брусницыных, табачная фабрика Жукова и Лаферм.

Великие реформы дали промышленности мощный толчок – в первую очередь благодаря тому, что не стало недостатка в рабочей силе. Большинство работников на предприятиях Петербурга составляли выходцы из деревень, прилегающих к столицам губерний: Новгородской, Псковской, Тверской, Олонецкой, Петербургской, Витебской, Смоленской, Ярославской, Костромской областей. 90 % рабочих были заняты в трех отраслях: металлообрабатывающей, текстильной и пищевой промышленности. С середины до конца XIX века количество предприятий в металлообработке увеличилось в четыре раза. Появились такие гиганты, как Обуховский и Путиловский заводы, заводы Розенкранца и Лангензипена. В текстильной промышленности количество предприятий увеличилось в полтора раза.

Важную роль в развитии промышленности играли железные дороги, которые стали интенсивно прокладывать при Александре II. С одной стороны, их часто строили частные предприятия, для них нужно было производить рельсы и вагоны, и это делали в Петербурге. Николай Путилов сумел начать строить свою индустриальную империю благодаря обслуживанию государственного заказа на изготовление рельс. С другой стороны, появление железнодорожного сообщения с Варшавой в 1850-е годы, с Эстляндией и Финляндией к 1870-му дало новые возможности для перевозок. Теперь расположение фабрик определялось близостью не только к воде, но и к ветке железной дороги.

В 1890-е годы кроме промышленного роста происходил и еще один процесс – слияние предприятий в более крупные, в некоторых случаях даже образование монополий. Фабрика «Треугольник», находящаяся на Обводном канале, объединила в себе несколько существовавших до этого предприятий и стала фактически единственным крупным заводом по производству резиновых изделий. Акционерное общество «Воронин, Лютш и Чешер» поглотило целых шесть ткацких предприятий. Путиловский, Обуховский, Балтийский и другие машиностроительные заводы реконструировались и расширялись.

Последний промышленный бум случился перед самой революцией в результате столыпинских реформ. Именно в эти годы поэт Александр Блок назвал Россию «Новой Америкой». Страна стала занимать второе место в мире по производству нефти, четвертое – по машиностроению, пятое – по выплавке чугуна. Основные отрасли промышленности росли больше чем на 10 % в год.

Начиная со времен Александра II требования к размещению заводов начали фактически смягчаться. Городская дума, когда она появилась, оказалась наделена полномочиями делать исключения для предприятий третьей категории. На деле это означало, что они теперь располагались гораздо более свободно. Как следствие, качество воздуха и воды страдало все больше.

В начале XX века полоса заводов тянулась сплошной линией от Полюстрова до Новой Деревни, вдоль берегов Большой и Малой Невы на Петербургской стороне, вдоль Обводного канала, в низовьях Мойки и Фонтанки, за Нарвской и Невской заставами. Жилые дома и фабричные зоны занимали сопоставимые по площади территории.

Промышленные зоны, конечно, оказались организованы совершенно особенным образом. Большинство из них не планировались заранее, а складывались стихийно. Многие заводы занимали гигантские участки, пешком между ними передвигались редко. В результате в индустриальных районах прокладывали мало улиц, и происходило это довольно случайно. Очень часто рядом с заводами беспорядочно строились бараки для рабочих.

Петербургские промзоны не только устройством, но и внешним видом построек были совершенно не похожи на обычные столичные кварталы.

Поначалу здания заводов ничем не выделялись среди остальных. Их строили те же архитекторы и из тех же материалов. Впервые ситуация изменилась при Екатерине II, когда склады Новой Голландии соорудили из необлицованного кирпича, тем самым подчеркнув их утилитарное назначение. (Илл. 14)

Начиная же с середины XIX века индустриальная архитектура стала разительно отличаться от жилой. Во многих отношениях она была куда интереснее. В отличие от гражданского строительства, где многое диктовали вековые традиции, промышленное быстро менялось и развивалось. Формы заводских построек нередко выходили довольно необычными за счет технологических требований, например необходимости разместить оборудование определенных габаритов. Сложные решения реализовывались благодаря использованию современных инженерных решений, в первую очередь металлического каркаса. В результате незаметно для многих промышленная архитектура часто оказывалась в технологическом и эстетическом авангарде.

Когда уже в XX веке архитекторы захотели радикально обновить подход к строительству, они вдохновлялись именно зданиями фабрик. Их устройство было подчинено логике функционирования, а поскольку их никто особенно не украшал, то внешний вид непосредственно отражал конструктивную основу построек.

Во второй половине XIX века в архитектуре петербургских заводов был распространен так называемый «кирпичный стиль». Речь идет о том, что производственные здания строили из кирпича и с его же помощью украшали. В результате складывалась специфическая визуальная среда, производившая впечатление несколько грубое и функциональное, а потому честное и на свой лад романтическое. Водонапорная башня на Шпалерной улице или газгольдер на Обводном канале, многочисленные заводы того периода служат, возможно, более узнаваемой приметой времени, чем построенные одновременно с ними доходные дома. (Илл. 15, 16)

В начале XX столетия промышленные постройки стали пространством для экспериментов и инноваций. Котельная мастерская Балтийского завода или Башенная мастерская Путиловского – очень эффектные большепролетные пространства. Ничего подобного им в жилой части Петербурга не существовало. (Илл. 17)

Долгое время промышленная архитектура Петербурга не рассматривалась как что-то ценное. Она не является частью памятника всемирного наследия ЮНЕСКО «Исторический центр Санкт-Петербурга». Множество старых индустриальных построек разрушили и в советское время, и за последние десятилетия. Многие территории закрывшихся заводов застраиваются скучными многоэтажными жилыми кварталами. Только недавно некоторые памятники фабричной архитектуры стали охранять наравне с остальными.

Во многих городах мира старые промышленные районы ценятся и как эстетический феномен, и как возможность обновить город. Поскольку редкие из комплексов старше ста лет используются по первоначальному назначению как производства, на их месте возникают районы, где часто перемешана индустриальная кирпичная и интересная современная архитектура. С одной стороны, они находятся сравнительно близко к центру города, где недвижимость стоит дорого и есть возможность тратить деньги на выдающиеся проекты. С другой стороны, значительная доля свободных пространств дает шансы экспериментировать, создавать необычные общественные места. Бывшие индустриальные зоны Петербурга могли бы становиться его яркой и оживленной частью, их превращение в тривиальные жилые массивы является по меньшей мере упущением.

Первые работники петербургских фабрик – подневольные люди, приписанные к заводу. Отчасти поэтому на протяжении долгого времени большая часть столичных промышленных предприятий представляла собой своего рода поселки внутри города. Рядом с производственными помещениями находились жилье, хозяйственные постройки и часто даже огороды.

После отмены крепостного права никаких резких перемен не произошло – в первую очередь потому, что долгое время не существовало системы общественного транспорта, которая позволяла бы ездить на работу в другой район.

Так что с проведением реформ и началом промышленного бума принцип расселения рабочих остался тем же. Дома для них строились или прямо на территории завода, или рядом с ним. Там же находились хозяйственные сооружения, а нередко и особняк владельца. Так, например, на Кожевенной линии сохранился дом владельцев большой стоящей там фабрики – семейства Брусницыных.

Многие заводы представляли собой своего рода город в городе, где жизнь шла своим чередом, во многом отдельно от столицы. Кроме того, очень часто вокруг заводов росли стихийные рабочие поселки.

Бытовые условия могли быть крайне тяжелыми. Здания, куда селили пролетариат, чаще всего представляли собой бараки, где люди либо спали по одиночке на нарах в несколько этажей, либо, если у них вдруг были семьи, в крошечных клетушках с женами и детьми. За аренду такого «дома» все равно приходилось платить, причем цена за квадратный метр оказывалась выше, чем в просторных квартирах в центре Петербурга.

Подобный уклад сохранялся более или менее до 1907 года, то есть до появления в Петербурге первого полноценного общественного транспорта. Запуск электрического трамвая совпал с тем, что постепенно довольно заметно выросли зарплаты рабочих. В результате многие из них стали снимать сравнительно дешевые квартиры или комнаты на приличном расстоянии от завода. Семья, состоявшая из квалифицированного рабочего, его жены и детей, жила, как правило, в своеобразном хостеле. Они арендовали многокомнатную квартиру, и часть комнат в ней пересдавали рабочим своего же завода. Рабочие жили не в лицевых корпусах и не на комфортных втором, третьем или четвертом этажах, а под самой крышей или в дворовых флигелях.

Заводских рабочих в Петербурге, вплоть до самой революции, было меньше, чем крестьян, занятых в малом бизнесе, однако их количество постоянно росло. Столичные рабочие делились на квалифицированных и неквалифицированных – фактически две разные социальные страты.

Квалифицированные рабочие были грамотными людьми, как правило, порвавшими связь с деревней. Они получали 400–800 рублей в год, могли позволить себе пристойные жилищные условия. Их жены чаще всего тоже работали на заводах, дети ходили в городские училища. Считается, что процент таких рабочих был крайне мал, но все же в Петербурге работало огромное количество крупных машиностроительных заводов, где, не имея специальных навыков, трудиться было невозможно. Квалифицированные рабочие – хоть и не утонченные, но все же не лишенные чувства собственного достоинства люди. Они сделали важный выбор в жизни между деревней и городом в пользу города. Из-за острой конкуренции за обученных людей социальная грань между низшим офицерством и мелким чиновничеством и образованным пролетариатом практически стерлась. К началу Первой мировой войны трудно представить себе квалифицированного рабочего, не читающего газет. Одновременно с этим рабочие, хоть и адаптировались к городу, воспитывались окраиной и считали насилие нормальной частью жизни. Очевидно, что именно это сочетание качеств и привлекло в них идеологов революции.

Неквалифицированные рабочие пригождались на стройках, в текстильной и пищевой промышленности и вообще везде, где не требовались специальные знания. Они не утратили деревенских корней, заняты были на черных работах, связывали перспективы с родными местами, куда надеялись вернуться. Жили они в тяжелейших условиях. Исследование 1903 года показало, что в среднем неквалифицированные рабочие селились по 18 человек в квартире. Это для них вокруг заводов строили бараки, где не было ни водопровода, ни канализации, ни уж тем более других удобств.

В среднем грамотность среди рабочих была необычно высокой. Если среди населения России, согласно переписи 1897 года, она составляла 23 %, то среди петербургских рабочих – 78 %.

К моменту начала революции промышленные рабочие составляли всего около 20 % населения столицы, но именно они сыграли решающую роль в забастовках, демонстрациях и в конце концов свержении власти. Работники малого бизнеса, тоже довольно грамотные и жившие в худших условиях, – почти никакой. Дело заключалось в том, что у рабочего в старой России, и в Петербурге в частности, не существовало никаких перспектив социального роста. Наиболее активные из работников трактиров и лавок мечтали сами в конце концов стать хозяевами лавки или трактира, и такая задача была трудно достижимой, но вполне реальной. Рабочий, какой бы квалификацией он ни обладал, не мог стремиться стать даже мастером на заводе (эту должность пролетарии презирали, поскольку она предполагала, что, поднявшись по карьерной лестнице, ты будешь надсматривать за своими же товарищами). Единственная надежда показать себя для этих людей оказалась связана с социальным переустройством, бунтом.

Архитектура времен Александра III служит прекрасным зеркалом социальных процессов, происходивших в российском обществе. С одной стороны, экономический застой привел к тому, что жилых домов стали на долгое время строить гораздо меньше, а те, что все же строили, стали, в общем, куда скромнее. Возводили больше общественных зданий. Архитектурная эстетика вторила государственной идеологии. Император с еще большим рвением, чем Николай I, заказывал архитекторам церкви в неорусском и неовизантийском стиле. Вместе с тем вкусы аристократии оставались совершенно европейскими, что некоторым образом доказывало иллюзорность возможности окончательно закрыть окно в Европу.

На месте убийства Александра II Александр III решил построить церковь. Это здание, храм Воскресения Христова на Крови, стало манифестом его политического курса и самой идеологически обусловленной постройкой за всю историю Санкт-Петербурга. (Илл. 18)

В 1881–1883 годах на проект храма состоялось несколько конкурсов подряд. Первый выглядел вполне обычно. Выиграл проект Антония Томишко – имитация традиционного византийского стиля. Вторую премию получили Иероним Китнер и Андрей Гун, придумавшие оригинальную версию классического храма. Формы куполов они предельно упростили, так что получилось очень лаконичное здание. Третье место занял Леонтий Бенуа, предложивший построить церковь в духе итальянского барокко.

Государь, однако, все проекты отмел. Пришлось устроить еще один конкурс, а за ним и еще один, пока наконец-то император не одобрил эскиз шотландца Альфреда Парланда. По его проекту в конце концов построили храм, являющийся очень хорошо узнаваемым парафразом храма Василия Блаженного на Красной площади в Москве. (Илл. 19)

Победа досталась Парланду благодаря удачно с точки зрения конъюнктуры выбранному соавтору – архимандриту Русской православной церкви Игнатию. Старцу якобы привиделось, что именно его предложение будет принято государем. Такой исход нетрудно было предсказать, зная приверженность Александра III православию.

Тем не менее царь хотя и оценил совместный труд Альфреда Парланда и архимандрита Игнатия, но все же настоял на его доработке. Первая версия Спаса на Крови, как храм теперь называют, напоминала собор Василия Блаженного разве что отдаленно. Сходство стало почти буквальным именно в процессе требуемого царем улучшения, которым архитектор занимался самостоятельно.

Храм Василия Блаженного построили во времена Ивана Грозного в честь присоединения к Москве новых земель, в том числе Казани. Будучи несомненным шедевром русской архитектуры, он во многом символизирует все то, что ненавидел в Москве Петр I: чрезмерная азиатская красочность, хаотичное устройство пространств. То обстоятельство, что именно копию главной московской культовой постройки на Красной площади Александр III пожелал видеть на Екатерининском канале, о многом говорит. Это был жест, прямо демонстрирующий: курс Петра Великого на европеизацию, центром которой стал новый город на Неве, России глубоко чужд. Александр Бенуа, знаменитый художник и критик, поклонник Петербурга, вероятно, именно это имел в виду, когда назвал достроенный в 1907 году храм «чудовищным измышлением, поднесенным в очень эффектной раскраске». Многие современники полагали, что здание разрушительно для городского пейзажа и его стоит снести.

Можно понять возмущение тех, кто увидел в появлении храма Воскресения Христова покушение на саму идею Петербурга как окна в Европу. Вместе с тем неорусский стиль в культуре был явлением куда более сложным, чем антизападные убеждения Александра III. С тех пор как Константин Тон начал украшать классические по сути постройки узнаваемыми атрибутами русской старины, архитекторы стали подходить к делу все более основательно. Они хорошо изучили, как устроена знаменитая византийская церковь Святой Софии в Стамбуле, постепенно узнавали белокаменное зодчество во Владимире, Пскове и Новгороде, великолепные храмы XVII века в Ярославле.

В Европе в XIX веке вошла в моду готическая архитектура. Она оказалась популярна не только на волне поисков идентичности, но еще и потому, что в ней применялись каменные каркасные конструкции. Глядя на Кельнский и Шартрский соборы, архитекторы представляли себе, как можно использовать металлический каркас в современных постройках. Подражание готике в конце концов оказалось важнейшим источником вдохновения для рождения современного стиля в архитектуре, который в разных странах называют ар-нуво (от франц. art nouveau, «новое искусство»), или модерн. Что-то подобное происходило и в России с изучением допетровской архитектуры. Особенно это стало заметно в начале XX века.

Византийские храмы, в первую очередь Святая София, знамениты тем, что их интерьеры представляют собой большие цельные светлые пространства. Архитектор Василий Косяков, для того чтобы воспроизвести этот эффект, использовал металлические каркасные конструкции, например в Морском Никольском соборе в Кронштадте. (Илл. 20)

Дмитрий Крыжановский в храме Знамения Пресвятой Богородицы, построенном для поморских старообрядцев на Тверской улице, формально следовал структуре новгородских церквей XII века. В некоторых из них над каждой из боковых стен сделаны скаты крыши со сложными очертаниями. Крыжановский сделал их более длинными, спускающимися очень низко и таким образом создал неожиданно выглядящий современный образ здания как будто бы текучей формы. (Илл. 21)

В музее Александра Суворова архитектор Александр фон Гоген отчасти воспроизвел распространенный образ русского терема. Деревянные постройки, в силу особенностей конструкции срубов, состоят из как бы независимых, примыкающих друг к другу объемов. Вполне вероятно, что они послужили одним из источников вдохновения для архитектуры русского конструктивизма, вся идея которого заключается в сочленении друг с другом разных фигур, в том числе и геометрических. Так или иначе, музей Суворова, хоть и рождает ассоциации с образами Древней Руси, выглядит довольно необычно и даже новаторски. (Илл. 22)

Подражание ортодоксальной старине во времена Александра III было элементом пропаганды, рассчитанным на массового зрителя. Что касается зданий, которые возводились для семьи Романовых, в них не было совершенно ничего от допетровского зодчества. Они следовали хоть и консервативной, но все же парижской моде.

Главным архитектором того времени в Петербурге следовало бы назвать Максимилиана Месмахера. Его авторству принадлежат проекты Музея Центрального училища технического рисования барона Штиглица в Соляном переулке, дворцов великого князя Михаила Михайловича на Адмиралтейской набережной и Здание архива Госсовета на Миллионной улице. (Илл. 23, 24)

Самый яркий элемент в Музее училища барона Штиглица в Соляном переулке – внутренний двухуровневый выставочный зал, перекрытый стеклянным куполом. Такое решение было на тот момент еще и способом продемонстрировать возможности современных строительных технологий.

В остальном же Месмахер сделал из здания некую энциклопедию мировых архитектурных стилей. Скульптура в нишах напоминает о дворцах и церквях эпохи барокко, балюстрады – о постройках времен Ренессанса, заполненный рельефами фронтон – о древнегреческих храмах.

Дворец Михаила Михайловича похож на флорентийские палаццо времен Возрождения, но разорванный фронтон на углу здания заимствован из архитектуры XVII столетия.

Для обозначения подобного консервативного подхода в архитектуре конца XIX – начала XX века часто употребляют французское сочетание beaux-arts («изящные искусства»), подразумевая, что ему учили в Школе изящных искусств в Париже École de Beaux-Arts. Там стремились сохранить многовековые традиции внешнего оформления зданий, несмотря на то что и функция их, и конструкция очень сильно менялись. Beaux-arts противопоставляют течениям, стремившимся, напротив, сделать образ построек лучше соответствующим современным структуре и наполнению. Стиль beaux-arts имел то преимущество, что был хорошо понятен богатой, но интеллектуально не особенно искушенной публике.

Именно таков в общем и был русский императорский двор. В личных эстетических предпочтениях он мало чем отличался от австрийской или французской королевских семей.

Во время первой всероссийской переписи населения в 1897 году император Николай II на вопрос о роде своих занятий написал в анкетной графе «хозяин земли русской». Верный почтительный сын своего властного и волевого отца, он полностью воспринял идеологию предшествовавшего царствования: минимум реформ, абсолютная монархия, мистическая связь с православным христианством.

Проблема в том, что методы, подходившие для 1880-х и первой половины 1890-х, оказались малоэффективны в самом конце XIX – начале XX века. Быстрое экономическое развитие России тогда привело к обострению многих социальных проблем.

Режим держался на кастовой системе общественных отношений. Для большинства людей не существовало социальных лифтов. Образованные горожане между тем хотели бы иметь возможность занимать лучшее положение и влиять на происходящее в России. Все более многочисленный рабочий класс был настроен воинственно по отношению к существующей системе. После десятилетнего изничтожения вновь начали формироваться подпольные кружки, а затем и партии.

С середины 1890-х годов среди оппозиционной молодежи все большую популярность набирал марксизм в его русском варианте, разработанном Георгием Плехановым. К этому времени социал-демократы уже успели стать частью европейского, особенно немецкого, политического ландшафта.

Согласно идеям Карла Маркса, существующая система экономических отношений, капитализм, неизбежно должна была привести к столкновению буржуазии и угнетаемого ею пролетариата. Подавляющее большинство эксплуатируемого населения России составляли не рабочие, а крестьяне. Социал-демократы понимали, что крестьянство не может быть союзником интеллигенции в грядущей революции: оно представляет собой темную отсталую массу стихийных монархистов; а вот социально агрессивные грамотные рабочие, да и часть буржуазии, недовольная засильем помещиков и чиновников, вполне способны сокрушить самодержавие.

Одновременно с тем, как в 1890-е годы заметно возросло количество рабочих, сложились несколько влиятельных марксистских кружков. Один из них, «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», был основан Владимиром Лениным, будущим руководителем партии большевиков. Другой важный член кружка Юлий Мартов стал позже лидером меньшевиков. «Союз борьбы» планировал создать сети рабочих кружков для организации боевого рабочего движения, способного к забастовкам и строительству баррикад.

В 1898 году многочисленные марксистские кружки объединились в Российскую социал-демократическую рабочую партию – РСДРП. Она стала известна прежде всего благодаря выпуску за границей газеты «Искра», где печатались и Георгий Плеханов, и Владимир Ленин, и Лев Троцкий, и Юлий Мартов. «Искре» и ее «агентам» удалось устроить несколько массовых забастовок, в которых одновременно участвовали сотни тысяч человек по всей стране.

Между тем в редакции «Искры» и непосредственно в партии РСДРП назревал раскол. Будущие меньшевики во главе с Мартовым и Плехановым считали, что социал-демократы должны помогать рабочему движению в реализации его требований – не направлять рабочих, а слушаться их. Большевики опирались на опыт «Народной воли»: они хотели создать сплоченную группу профессиональных революционеров, беспрекословно подчиняющихся инструкциям «центра», руководящую рабочим движением. В результате в 1903 году партия русских социал-демократов распалась на две отдельные группы: собственно, большевиков и меньшевиков.

В России были и так называемые «легальные» марксисты, объединявшиеся вокруг Петра Струве и Михаила Туган-Барановского. Они считали, что Россия неизбежно будет «выварена в фабричном котле» и мирным путем может прийти к тому, чтобы стать европейской социалистической страной.

С конца 1890-х годов возродилась деятельность революционеров-народников. С их точки зрения, Россия – специфическое государство, и здешние противники власти не должны слепо копировать западные образцы. Наряду с идеями всеобщего равенства эсеры (разговорное сокращение от социалисты-революционеры) делали упор на организацию крестьянской революции. Кроме того, в отличие от социал-демократов они считали важнейшей частью революционной тактики индивидуальный террор. В 1900 году они начали выпускать газету «Революционная Россия», в 1902 году создали собственную партию социалистов-революционеров и Боевую организацию партии. Последняя занималась непосредственно подготовкой террористических актов.

Среди русской интеллигенции, особенно среди гласных земских собраний, было мало сторонников социализма, зато много тех, кто выступал за принятие Конституции. С 1890-х годов существовал подпольный союз земцев-конституционалистов. В 1903 году был основан «Союз освобождения», в учреждении которого приняли участие Петр Струве, Николай Бердяев, Владимир Вернадский и множество других известных общественных деятелей. Цели движения – создание конституционной монархии, право народностей на самоопределение, аграрная реформа. Из «Союза освобождения» вышли позже две важнейшие партии русской Государственной думы: «Партия народной свободы» (кадеты) и партия «Союз 17 октября» (октябристы).

В феврале 1899 года вспыхнули студенческие волнения. По мнению многих историков, именно они начали отсчет времени к революции. Далее последовала череда массовых забастовок на заводах и социальных волнений в сельской местности. С 1901 года самая агрессивная из подпольных партий, эсеры, устроила несколько террористических актов против царских чиновников. В апреле 1902 года в здании Мариинского дворца эсеровский боевик Степан Балмашёв убил министра внутренних дел Дмитрия Сипягина. Сенсацией стало убийство спустя два года следующего министра внутренних дел, Вячеслава фон Плеве. Около Варшавского вокзала Егор Созонов бросил бомбу в карету Плеве, и тот скончался на месте. Преступление координировал руководитель Боевой организации Евно Азеф – позже выяснилось, что он был тайным агентом охранного департамента полиции и выдал властям множество революционеров.

Император и правительство рассчитывали на то, что общество консолидирует «маленькая победоносная война». В результате разразился конфликт на Дальнем Востоке, который продлился два года и привел к поражению Российской империи в войне с Японией.

Русский император традиционно возглавлял не только Россию, но и семью Романовых. Николай II не имел того авторитета среди дядьев и кузенов, который был у его отца. Супруга Николая Александровича, царствующая императрица Александра Федоровна не могла сравниться в дипломатичной светскости со своей свекровью, вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Пара долго и драматично ожидала рождения наследника. Сначала одна за другой на свет появились четыре девочки. В 1904 году наконец родился Алексей Николаевич, но он был болен гемофилией – генетическим нарушением свертываемости крови. В том же году, беспокоясь о здоровье сына, императрица настояла, чтобы двор переехал в Царское Село.

Этот поступок оказался крайне значимым и даже символичным с политической точки зрения. Французский король Людовик XVI в конце XVIII века много времени проводил в своей пригородной резиденции – Версале – и в результате не сумел справиться с социальным кризисом, который привел в конце концов к кровавой революции. То же самое произошло и в России в начале XX века.

События 9 января 1905 года показали, как много значило отсутствие главы государства в столице.

В конце 1904 года стало расти недовольство на петербургских заводах, выпускающих вооружение для войны с Японией. Уже за несколько лет до того, чтобы отвлечь пролетариев от участия в революционных партиях, с ведома и по вдохновению полиции была создана специальная организация – «Собрание русских фабрично-заводских рабочих города Санкт-Петербурга». Во главе ее с августа 1903 года стоял красноречивый проповедник, отец Георгий Гапон.

Поначалу действия гапоновской организации действительно не противоречили идеям департамента полиции. Он успокаивал конфликты между владельцами заводов и работниками путем переговоров о взаимных уступках. Затем выяснилось: Гапон вжился в образ народного вожака и вышел за пределы уготованной ему роли. 9 января 1905 года рабочие во главе с Гапоном решили идти к Зимнему дворцу, чтобы мирно вручить императору «Петицию о рабочих нуждах», содержавшую просьбы об экономических и политических поблажках.

Если бы император в то воскресенье вышел на балкон Зимнего дворца, принял петицию и велел, допустим, создать комиссию по рассмотрению письма, скорее всего, трагических последствий бы не случилось. Однако Николай II предпочел остаться в Царском Селе.

Город перешел в ведение его дяди, главнокомандующего войсками гвардии великого князя Владимира Александровича. Тот счел поход рабочих на Дворцовую площадь несанкционированным шествием, которого ни в коем случае нельзя было допустить. Гвардию, которую отправили «остановить беспорядки», не учили специально управляться с демонстрантами. На улицы Петербурга вышли обычные боевые части. В суматохе они начали стрелять в воздух, а потом и в народ. Гибель нескольких десятков человек спровоцировала еще большее возмущение. Революция мгновенно охватила Россию.

Бомбой эсера Ивана Каляева был убит другой дядя царя – великий князь Сергей Александрович. Как всегда при ослаблении центральной власти, начались волнения на национальных окраинах. Протестные настроения очень сильно подогревались поражениями на фронте: еще в декабре 1904 года пал Порт-Артур, в феврале 1905-го русские войска потерпели поражение под Мугденом. В мае тихоокеанская эскадра, шедшая из Балтики вокруг Африки и Азии, была потоплена японцами в Цусимском проливе. На этом фоне в Черном море матросы броненосца «Потемкин», недовольные качеством пищи, подняли мятеж, убили часть офицеров и вознамерились присоединиться к сопротивлению. Самой страшной оказалась волна крестьянских волнений, охватившая всю европейскую Россию. Поджигались помещичьи имения, дворяне в страхе бежали в города, наступало безвластие.

Царь вынужден оказался призвать нелюбимого им, отправленного в почетную отставку бывшего министра финансов Сергея Витте с тем, чтобы тот при посредничестве американского президента Теодора Рузвельта вступил в переговоры о мире с японцами.

Портсмутский мир был заключен на относительно приличных для проигравшей войну России условиях. Однако армия, которую надеялись использовать для подавления революции, оказалась деморализована.

В результате в октябре 1905 года, в условиях всероссийской политической стачки и смуты, Николай II по совету Витте подписал «Высочайший манифест об усовершенствовании государственного порядка», также известный как «Манифест 17 октября». Манифест провозглашал свободу слова, совести, собраний, союзов, неприкосновенность личности и ограничивал самодержавие путем учреждения всенародно избираемого парламента – Государственной думы. Верхней палатой русского парламента стал Государственный совет, созданный еще при Александре I, только теперь часть его членов не назначалась, а избиралась. Выборы производились от корпораций: от православного духовенства, дворянских собраний, земских собраний, Академии наук и университетов, купечества и Финляндского сейма. Половина членов по-прежнему назначалась императором. Законопроект становился законом, если он получал большинство голосов в обеих палатах и был подписан государем. Император, не советуясь с законодательными учреждениями, назначал состав правительства.

Появление парламента не сделало Россию подлинно демократической страной. Его состав не отражал честно политические предпочтения жителей государства, поскольку избирательная система по-разному оценивала их голоса в зависимости от происхождения и социального статуса. Парламент никак не влиял на правительство, не мог назначать и отправлять в отставку его членов. Значительная часть расходов бюджета зависела только от императора. Однако Государственная дума даже в худшие времена имела право организовывать расследования, тщательно анализировать бюджетные траты и в результате обеспечила резкое уменьшение коррупции.

Вплоть до своей трагической смерти Николай II не мог простить себе подписания манифеста. Он принял Россию абсолютной монархией у отца – и не выполнил его политических заветов.

В 1906 году в Петербурге в Таврическом дворце начала деятельность I Государственная дума. Голосование за ее членов было тайным, более или менее всеобщим, но не равным. Депутатов выбирали мужчины старше 25 лет. Голоса дворян и землевладельцев имели больший вес. Один голос помещика был в два раза ценнее голоса горожанина, в 15 раз ценнее голоса крестьянина и в 45 раз ценнее голоса рабочего. Тем не менее даже при таком неравенстве император и министры не могли контролировать состав русского парламента.

Выборы в I Думу привели к образованию антиправительственного большинства. Самой крупной оказалась фракция кадетов, затем шли трудовики (легальная партия, организованная эсерами), меньшевики, далее октябристы и представители национальных окраин. Дума требовала амнистии для всех политических заключенных, отмены смертной казни, создания ответственного министерства и принудительного выкупа помещичьих земель в пользу крестьян. I Дума заседала три неполных месяца и была распущена, так как император и правительство не собирались выполнять ее требования.

Выборы во II Думу стали еще большим поражением власти: преобладали трудовики, потом шли кадеты и социал-демократы. II Дума работала 102 дня и фактически не смогла функционировать: из 287 правительственных законопроектов проголосовали только за три. 3 июня 1907 года Думу вновь распустили, а следующую избирали уже по новому закону.

Революция шла на спад, первого русского премьер-министра Сергея Витте отправили в отставку, а на его место пришел Петр Столыпин. Он начал глубокие преобразования по принципу «вперед на тихом тормозе». Для того чтобы проводить свою политику в жизнь, Столыпину нужен был контроль над Государственной думой, которая в противном случае могла перечить планам правительства. Новый премьер-министр изменил избирательное законодательство. Теперь на один голос помещика приходилось четыре голоса богатых горожан, 75 голосов остальных горожан, 300 голосов крестьян и 500 голосов рабочих. При таких правилах, не прибегая к фальсификации выборов, правительство начиная с 1907 года обеспечивало себе почти гарантированное большинство среди народных представителей.

Вторым «коньком» Петра Столыпина, кроме контроля над законодательными органами, стала жесточайшая карательная политика. По политическим обвинениям на каторге оказалось 66 тысяч человек. 3741 человек был казнен – за весь XIX век к высшей мере наказания приговорили только 191 человека.

Главным из экономических достижений столыпинского времени считается аграрная реформа. Крестьянам дали право выходить из общины, формировать фермерские хозяйства или продавать землю на свободном рынке. Кроме того, Столыпин организовал мощное переселенческое движение в Сибирь и Среднюю Азию. Переехало около трех миллионов человек. В русский язык вошло словосочетание «столыпинский вагон» – специальный транспорт, дававший возможность перевезти всю семью вместе со скотом и инвентарем. С 1909 года в России начался небывалый по темпам промышленный подъем, который продолжился и после трагической смерти Петра Столыпина от пули террориста в 1911 году.

Для Санкт-Петербурга время премьерства Петра Столыпина и следующие несколько лет стали серебряным веком – эпохой модерна, расцвета литературы и изящных искусств. Быстрый экономический рост привел к буму гражданского и промышленного строительства.

Вести политическую деятельность стало опасно и менее модно, а занятия наукой, писательством, живописью, архитектурой, наоборот, оказались престижными и востребованными.

При Николае II Россия пережила несколько эстетических революций. К концу царствования Александра III всему культурному миру стали известны русская проза и русская симфоническая музыка. В 1898 году в Москве был создан ставший позднее легендарным театр Станиславского и Немировича-Данченко. В начале XX века в Париж приехала антреприза Дягилева, и Европа узнала имена танцовщиков Анны Павловой и Вацлава Нижинского, певца Федора Шаляпина и художника Леона Бакста. Уже начали работать будущие легенды русского авангарда – Казимир Малевич, Кузьма Петров-Водкин, Владимир Татлин. После революции мир услышал и о литераторах этого времени – Александре Блоке, Анне Ахматовой, Марине Цветаевой, Владимире Маяковском, Борисе Пастернаке, Осипе Мандельштаме, Владиславе Ходасевиче.

Большое количество денег радикально изменило качество архитектуры в столице в лучшую сторону. Когда мы говорим об историческом центре Санкт-Петербурга, то подразумеваем, в первую очередь, две его составляющих. С одной стороны, это имперский город, созданный в период между основанием столицы и 1830-ми годами. С другой стороны – дома первых двух десятилетий XX века, удивительным образом сохранившие атмосферу эстетической многоголосицы империи накануне ее краха.

Миф – это легенда или история, которая помогает понять миссию города и ценности, объединяющие его жителей. Петербург создавался колоссальными усилиями и жертвами. Потребность объяснить самим горожанам и населению империи, к чему такие риски, затраты и страдания, была особенно насущной. Новая столица на Балтике в первые сто лет существования усилиями главного пропагандиста Петра I Феофана Прокоповича и русских литераторов – Михаила Ломоносова, Гавриила Державина, Константина Батюшкова, Александра Пушкина – воспринималась как «русское чудо», «окно в Европу», доказательство величия державы.

В 1830-е годы произошла смена эпох. Кризис, связанный с урбанизацией, заставил вспомнить заодно и жестокость методов, которыми Петр обеспечил строительство новой столицы. Возник антимиф – образ холодного, бесчеловечного, абсурдного места. Из города величественных видов с гравюр Михаила Махаева Петербург превратился во второй половине XIX века в декорацию социальной драмы. Вечно спешащий, суетный, равнодушный к людям мегаполис.

С начала 1840-х годов и вплоть до рубежа веков в русской литературе трудно отыскать восхищенное описание Петербурга. Городу предрекали катастрофу, тотальное наводнение, утопление в болоте. Ни одному из персонажей известных произведений он не принес счастья: ни Акакию Акакиевичу из «Шинели» Гоголя, ни Пьеру Безухову или Андрею Болконскому из «Войны и мира», ни Анне Карениной, ни героям рассказов Чехова. Нерусский, формальный, коверкающий жизнь и душу, гиблое место, цивилизационный тупик – таким представлялся Петербург. Эта родившаяся отчасти в кругах славянофилов картина в конце концов оказалась усвоена и пропагандистским аппаратом самодержавного государства. Два последних императора считали основание Петербурга и перенос в него столицы трагедией в русской истории. Словно права была насильно постриженная в монахини первая жена Петра I Евдокия Лопухина, провозгласившая с колокольни Троицкой церкви: «Петербургу быть пусту».

Следующий перелом начался в 1890-е годы со страстного интереса группы молодых людей, в основном выпускников немецкой гимназии Карла Мая, к имперскому прошлому города. Они с интересом открывали для себя петербургских художников и архитекторов XVIII века, видели особенное обаяние Никольского Морского собора и усадеб екатерининских времен.

Одним из этих молодых людей был художник и публицист Александр Бенуа. В 1902 году он написал статью «Живописный Петербург», которая сыграла знаковую роль, разделила время с точки зрения отношения к Петербургу на «до» и «после». Уникальность видения Бенуа состояла в том, что не визуальные образы следовали за повествованием, а текст рождался из образа города. Русская культура традиционно логоцентрична, слова в ней важнее картин, но красота имперского Петербурга, увиденная художником, оказалась способна переломить этот тренд.

«Мы же <…> не устанем твердить, что Петербург удивительный город, имеющий себе мало подобных по красоте». Это высказанное Бенуа мнение довольно быстро стало популярным и остается до сих пор общим. Правда, в его оде городу на Неве присутствовала немаловажная деталь. Восхищение художника вызывал исключительно имперский Петербург, начиная от построек времен Петра I и заканчивая площадями Карла Росси: «Он, если красив, то именно в целом или, вернее, огромными кусками, большими ensemble’ами, широкими панорамами, выдержанными в известном типе – чопорном, но прекрасном и величественном». Построенное же во второй половине XIX века казалось Александру Бенуа сплошной неудачей. Он считал, что за эти 50 лет Петербург «как-то повеселел, не к лицу помолодел – и даже начинает теперь мало-помалу походить на моветонного франта». Новый порыв восхищения Петербургом, не в пример первому, оказался не направлен в будущее – к новым свершениям, не ориентирован на поддержание политического и экономического статуса, а любовался прошлым, да еще и исключительно его эстетической стороной.

Статья Александра Бенуа спровоцировала перелом в литературном восприятии Петербурга. У Александра Блока и Андрея Белого город по-прежнему мрачный и фантасмагорический, однако он этими своими качествами больше не предопределяет несчастье, а вызывает сложные мистические ощущения.

В текстах футуристов Владимира Маяковского, Велимира Хлебникова и Бенедикта Лившица звучал восторг перед мегаполисом – символом технического прогресса и жизненного разнообразия.

В стихах акмеистов Анны Ахматовой и Осипа Мандельштама присутствовал пассеизм, ощущение того, что все лучшее прошло, и одновременно восхищение имперским наследием:

Заданный Александром Бенуа тон почитания Петербурга отразился в обсуждениях архитектуры и дискуссиях о городском развитии в первые десятилетия XX века. Как и статья «Живописный Петербург», они в значительной степени строились на образах прошлого. Зодчие вспоминали стили зданий времен Петра I, Елизаветы Петровны, Александра I и стремились воспроизвести их в новых постройках. Много говорилось о сохранении наследия – о вреде застройки каре Адмиралтейства доходными домами, о перегороженной новым зданием площади за Биржей на стрелке Васильевского острова. Какие-то памятники удалось спасти. Архитектор Иван Фомин, например, убедил профессиональную общественность в ценности Чернышева моста екатерининских времен. Разговоры о текущем плачевном состоянии городского хозяйства и предполагаемом векторе развития столицы тоже велись, но казались куда менее весомыми и возвышенными.

В 1918 году Петербург, под влиянием политической ситуации изменивший имя на Петроград, перестал быть столицей. За время гражданской войны на его долю выпали чудовищные лишения: население сократилось примерно втрое, уровень жизни в 1921 году оказался в несколько раз ниже, чем в 1913-м. Трагический поворот событий поспособствовал тому, что петербургский миф окончательно стал мифом о прошлом. До революции Александру Бенуа и Анне Ахматовой временем, куда хочется вернуться, казался золотой век Александра Пушкина и Карла Росси; после – образ потерянного рая стал включать в себя всю историю города вплоть до последнего мирного 1913 года. Петербург в сознании просвещенных людей превратился в легендарный Китеж, город славы и беды, который невозможно предать так же, как мы не забываем могилы своих близких.

На протяжении советских лет восхищение старым Петербургом, его изучение были одним из способов идеологически противостоять существующему политическому режиму. Роскошь ампирных площадей и дорогих доходных домов служила антитезой серости и однообразию социалистического быта, доказательством возможности принципиально другой жизни.

Традиция воспринимать Петербург исключительно как город прошлого, музей под открытым небом существует до сих пор.

Начиная с 1890 года прирост населения в Петербурге составлял около полумиллиона человек каждое десятилетие. До поры до времени больше жилья удавалось создавать в рамках существующей городской структуры за счет увеличения высоты домов и застройки дворов. Постепенно эта возможность исчерпывалась. Центральные части города к рубежу XIX–XX столетий оказались заселены крайне плотно. Самыми людными были Московская, Литейная, Казанская и Спасская части – то есть районы, примыкающие к Невскому проспекту.

В Московской части плотность населения в 1900 году составляла примерно 46 300 человек на квадратный километр. Для сравнения: в самом густонаселенном современном городе-миллионнике, столице Филиппин Маниле этот показатель составляет 43 079 человек. К 1915 году плотность населения в Московской части составляла уже почти 60 000 человек на квадратный километр. Немногим свободнее оказалось в Литейной части: в 1900 году на квадратный километр приходилось почти 42 000 жителей, к 1915 году – 52 000. Почти так же дела обстояли в Казанской части. В Адмиралтейской части, самом центре Петербурга, за счет большого количества открытых пространств, административных и коммерческий зданий, частных дворцов и особняков, людей на единицу площади приходилось в два раза меньше, чем в соседних районах. На каждом квадратном километре здесь жили к началу XX века около 19 000 человек – примерно как сегодня в Дакке, столице государства Бангладеш.

Уплотнение Петербурга имело естественные ограничения. Заканчивались пригодные для застройки участки. Высотный регламент не позволял строить дома выше Зимнего дворца. Санитарное состояние столицы было из рук вон плохим, а увеличение количества жителей в центре делало его катастрофическим.

Отчасти ситуацию могли бы спасти Васильевский остров и Выборгская сторона, куда вели Благовещенский (тогда – Николаевский) и Литейный мосты. Так отчасти и выходило. За первые десять лет XX века население Выборгской части увеличилось в полтора раза, Васильевской – на 45 %. Довольно много жилья строилось в районах, непосредственно прилегающих к уже переполненным центральным, то есть Нарвской, Александро-Невской и Рождественской частях.

Однако настоящий «взрыв» произошел, когда в 1903 году к юбилею города открыли постоянный Троицкий мост, ведущий на Петербургский остров. Почти мгновенно это спровоцировало на нем строительный бум. Люди стали массово переезжать в Петербургскую часть.

Тут сошлось несколько факторов. Этот район благодаря мосту оказался довольно близко к самому центру города – прямо напротив Летнего сада, Марсова поля и Мраморного дворца. Хоть Петербургская сторона и оставалась захолустьем с тех пор, как Петру не удалось устроить здесь административный центр столицы, все же здесь не успели обжиться городские маргиналы и криминальные личности, как, например, на Лиговке или в отдаленных частях Васильевского острова. Здесь было много зелени. Напротив Петропавловской крепости еще при Николае I разбили Александровский сад, а петровский Аптекарский огород давно превратился в Императорский ботанический сад. Застройка острова, особенно его отдаленных от центра кварталов, представляла собой по большей части небольшие домики с прилегающими к ним садами и огородами. Доходные дома начали на Петербургском острове массово возводить сравнительно поздно, и в итоге их качество оказалось в среднем выше, чем там, где их строили в менее благополучные с точки зрения экономики десятилетия. На условно пустом месте фешенебельный район мог появиться с гораздо большей вероятностью, чем в уже обжитом.

В начале столетия население Петербургской части составляло 118 500 человек, к 1910 году оно увеличилось почти на 80 % (до 212 600 человек) и превратило район в самый многолюдный в столице. К 1915 году здесь жило уже почти 300 тысяч горожан.

Каменноостровский проспект, главная магистраль острова, стал местом появления самых ярких и дорогих петербургских зданий и своеобразной коллекцией архитектурных достижений того времени.

Чуть в стороне от проспекта Александр фон Гоген спроектировал для балерины Матильды Кшесинской изысканный особняк в стиле ар-нуво с зимним садом. (Илл. 26)

Еще до строительства Троицкого моста Ида Амалия Лидваль приобрела участок в начале Каменноостровского и доверила строительство на нем своему сыну Федору. Доходный дом Иды Лидваль на деле состоит из нескольких несимметричных корпусов разной этажности, облицованных камнем. Здания украшены изображениями северной природы: мухоморов, сов, пауков, лесных ягод и другой хорошо знакомой нам флоры и фауны. В будущем знаменитый петербургский архитектор, швед по происхождению Федор Лидваль выразил таким образом патриотические чувства. Они были связаны не с государством, а с Балтийским регионом, где находилась и родная для его родителей Швеция, и русская столица. (Илл. 27)

По заказу Русского страхового общества между Каменноостровским проспектом, Пушкарской и Кронверкской улицами выстроили самый удобный жилой комплекс во всем дореволюционном Петербурге. Ближе к концу проспекта Владимир Щуко поставил доходный дом Маркова, заслуживший восторги многих коллег. Жилое здание он украсил со стороны улицы огромными колоннами, придав ему торжественный вид, подобающий постройке в имперской столице. Таким образом Щуко изящно выразил протест против превращения «классического» города в анклав гедонизма и буржуазности.

В отличие от похожих районов в других европейских столицах на Петербургском острове все развитие происходило исключительно силами частных заказчиков. Императору предлагали превратить проспект в бульвар и назвать его именем Николая II, но он куда больше был озабочен состоянием хозяйства в своей любимой пригородной резиденции, Царском Селе. В результате подобной безалаберности и в процессе неправдоподобно быстрой застройки – многие сотни зданий появились на острове буквально в течение десятилетия – часть преимуществ места растерялась. Прежде всего осталось гораздо меньше зелени. (Илл. 25)

В 1911 году достроили еще один новый мост через Неву – Большеохтинский. Многим тогда казалось, что район Охты благодаря этому мог бы начать развиваться так же стремительно, как Петербургский остров, но этого не произошло. Отчасти причина заключается в том, что Россия вступила в череду политических катаклизмов. С другой стороны, Охта все же не так удачно расположена относительно центра города. Так или иначе, чудо, случившееся однажды вокруг Каменноостровского проспекта, не повторилось.

Важнейшим обстоятельством, повлиявшим на развитие Петербурга последних дореволюционных лет, стал запуск электрического трамвая.

Первые три маршрута проходили: от Главного штаба на Васильевский остров через Николаевский мост; по Садовой улице; по Невскому проспекту. За последующие семь лет трамваи пошли также в несколько промышленных районов: на Выборгскую сторону, к Нарвским воротам по Старо-Петергофскому проспекту, к Балтийскому вокзалу, по всему Обводному каналу от Лиговской улицы (сегодня – проспекта) до Измайловского проспекта, в Гавань на Васильевском острове. В результате в этих заводских кварталах стали появляться полноценные жилые доходные дома.

В 1907 году городские железные дороги (это была в первую очередь конка) перевезли 109 миллионов пассажиров. В 1908 году, благодаря появлению электрической тяги, – уже 148,9 миллиона, в 1915-м – 384,5. Петербуржцы стали пользоваться общественным транспортом всего за восемь лет в 3,5 раза чаще.

Несмотря на небывалый экономический рост и увеличение некоторых доходных статей петербургского бюджета в несколько раз, городская инфраструктура продолжала развиваться крайне медленно. Трамвай улучшил сообщение в городе, но не решил полностью транспортной проблемы. Петербург уже тогда был довольно большим, его площадь составляла 112 квадратных километров, в то время как площадь близкого по количеству жителей Берлина – 65, а более многолюдного Парижа – 80 квадратных километров. Существующих линий оставалось недостаточно, чтобы обеспечить свободное перемещение по столице.

Из-за высоких цен на жилье и скверных санитарных условий образовалась целая прослойка людей, которые предпочитали круглый год жить в пригородах на дачах. Для них дорога до работы в Петербурге занимала два часа в каждую сторону. Это было не только неудобно, но и плохо сказывалось на экономике. В 1910-е годы стали активно обсуждать необходимость строительства метрополитена, однако в канун Первой мировой войны Городская дума пришла только к тому, чтобы выделить 25 тысяч рублей на разработку проекта.

С инженерной инфраструктурой дела обстояли не лучше. Средняя подача воды по водопроводу на душу населения за предреволюционные годы XX века уменьшилась: миграция обгоняла развитие сетей. Значительную часть улиц продолжали освещать газом, электрических фонарей не становилось заметно больше. Важным шагом стала передача обслуживания телефонных линий от частной компании к государству. Это снизило ежегодную плату, и в результате количество абонентов увеличилось в пять раз. На примерно 228 тысяч квартир стало приходиться 55 тысяч телефонов, то есть в среднем позвонить можно было почти что из каждой четвертой квартиры.

Император Николай II, как мы уже упоминали, был занят обустройством Царского Села. Оно представляло собой в некотором роде идеальный город индустриальной эпохи: центральные подземные канализация и водопровод, проведенные в каждый дом, отопление, электрическое освещение улиц, чистота и порядок.

В 1890-е годы в Европе впервые появился архитектурный стиль, который был попыткой выразить современность, а не в очередной раз приспособить исторические образы к новым реалиям. Его называли по-разному: модерн, ар-нуво или югендстиль. В Петербурге модерн появился практически тогда же, когда и в других столицах.

Эстетика модерна с его плавными линиями и сравнительно свободными формами построек была обусловлена использованием металлических каркасных конструкций, которые к тому моменту применялись крайне широко, почти во всех типах зданий.

До поры до времени стены здания практически всегда были несущими, то есть на них опирались перекрытия и крыша. Такое положение дел создавало массу ограничений. Окна не могли быть слишком просторными, стены должны были иметь известную толщину и стоять более или менее вертикально. Идея каркаса в том, что основу устойчивости здания составляют не все его стены с перекрытиями, а только непосредственно «скелет». Нагрузка распределяется по определенным линиям. Среди прочего это означало гораздо большие возможности в выборе формы постройки: отныне она могла быть даже «текучей». Кроме того, в фасадах стало возможным делать очень большие окна, поскольку стены не несли нагрузки. Все это и обыгрывает в образах стиль модерн.

Конечно, кроме изменения привычных технологий существовали и другие источники вдохновения. Любые неправильные формы стали входить в моду после того, как вышло иллюстрированное издание книги «Происхождение видов» Чарльза Дарвина. Мир оказался заворожен подробными изображениям листков и лепестков с их неповторимыми очертаниями. В середине XIX века Европа открыла для себя старинную исламскую архитектуру с ее страстью к абстрактному орнаменту. Наконец, как мы помним, почти весь XIX век в моде было Средневековье, когда люди в большинстве своем не знали законов геометрии, но умели быть спонтанными. Словом, модерн стал архитектурой выразительных неправильных форм. Любимая империалистами всех мастей симметрия была ему совершенно чужда.

Модерн – стиль идеологически буржуазный и даже гедонистический. В нем все подчинено не внешнему впечатлению, а внутреннему устройству помещений. Особняк Кшесинской, в отличие от привычных петербургских домов, не выходит лицевыми фасадами к улицам. Его расположение на участке продиктовано тем, какими комнатами, как и когда пользовалась балерина.

Если вся идея имперского Петербурга строилась на концепции превалирования общественного над частным, то модерн был ее противоположностью. Парадному виду улиц он противопоставлял роскошь интерьеров, симметрии – асимметрию, строгому порядку – яркость образа и индивидуальность, суровости – расточительность.

Самые характерные примеры архитектуры в стиле модерн в Петербурге – Елисеевский магазин и Дом Зингера на Невском проспекте, доходные дома Федора Лидваля, особняк Матильды Кшесинской. (Илл. 30)

Модерн появился практически одновременно с публикацией статьи Александра Бенуа «Живописный Петербург». Сам Александр Бенуа был человеком тонкого вкуса, и нельзя сказать, чтобы он категорически плохо относился к стилю модерн – он и сам как художник был одним из его адептов. Однако написанный Бенуа текст обозначил антагонизм между старым Петербургом и современностью. Он породил во многих умах иллюзию, что главная проблема столицы заключается в недостатке визуальной цельности и что стоит ее преодолеть, как все встанет на свои места. Такую точку зрения выразил, например, историк архитектуры Георгий Лукомский: «Вся эпоха буржуазного и демократического модернизма не дала ничего Петербургу. Лишь восстановление прежних архитектурных канонов может увеличить красоту нашего города».

Сложилась целая плеяда архитекторов, стремящихся воспроизвести стилистику зданий времен Петра Великого или Александра I. Самыми заметными и последовательными из них были Иван Фомин и Лев Ильин. Иван Фомин впервые прославился дачей дипломата Александра Половцова на Каменном острове в стройном классическом стиле. Известная дореволюционная работа Льва Ильина – больница Петра Великого на Пискаревском проспекте в стиле петровского барокко. (Илл. 28–29)

Адептам имперского Петербурга все по-настоящему современное казалось чуждым. Громкой архитектурной дискуссией начала века стало обсуждение проекта, а потом и здания компании «Зингер» на углу Невского проспекта и Екатерининского канала работы Павла Сюзора. Льву Ильину казалось совершенно неуместным, что коммерческая компания возведет свою штаб-квартиру с куполом прямо напротив Казанского собора. Огромному количеству людей представлялось, что такое яркое, притягивающее взгляды сооружение окончательно разрушит облик главного петербургского променада. Впрочем некоторые критики выражали и противоположные взгляды. Если одним замысел Сюзора казался слишком экстравагантным, то Гавриил Барановский, автор Елисеевского магазина, еще одного очень запоминающегося здания на главном проспекте города, полагал работу коллеги несколько скучной.

Другой постройкой, отношение к которой показало разделение между теми, кто современность приветствовал, и теми, кто ее отвергал, стала гостинца «Астория», спроектированная на Исаакиевской площади Федором Лидвалем в 1910-е годы. Здание, хоть формально в нем и нет ничего революционного, выглядело подчеркнуто современным за счет дорогой, но лаконичной отделки и фасадов, и интерьера. Георгий Лукомский «Асторией» остался недоволен, полагая, что, пусть она и выстроена с достаточным мастерством, но совершенна неуместно на Исаакиевской площади. Историку не нравились крупные габариты постройки в сочетании с довольно грубым, на его вкус, силуэтом. Впрочем можно предположить, что дело скорее в общем впечатлении, чем в отдельных нюансах. Здание гостиницы «Астория» напоминает подобные сооружения в тогдашних Париже и Нью-Йорке, в нем есть ощущение свободы и больших денег, возможности изобретений и обновлений, которые противоречили идее возвращения в «старый» Петербург. (Илл. 31)

То, что «Астория» стала очередным символом антагонизма между прошлым и современностью, замечали многие, но далеко не все разделяли точку зрения Лукомского. Поэт Владимир Маяковский полагал, что даже сам Медный всадник не способен устоять перед обаянием больших денег и новизны:

Наличие большого количества архитектурных течений, горячие дискуссии между их адептами для того времени были обычным делом практически в любом мегаполисе. Как и Петербург, многие города Европы вслед за увлечением модерном пришли к моде на более строгую неоклассическую архитектуру. Необычной в российской столице была почти фанатичная увлеченность части интеллектуалов идеей возвращения в прошлое как спасением от всех несчастий. Собственно, в Петербурге в то время звучало множество разных голосов: кто-то жаждал экспериментов, кто-то разумно считал необходимым развивать транспортную систему или разбивать больше парков, но сторонники ретроспективного взгляда на город звучали убедительнее всех остальных.

Объяснить это рационально невозможно. Качество городского транспорта определяет благосостояние миллионов людей. Меняющиеся технологии и социальные условия неизбежно порождают свежие подходы в архитектуре. Однако на стороне почитателей имперского Петербурга была великая сила мифа. Единственная красивая городская легенда относилась именно к чудесному созданию столицы Петром и ее последующему становлению. Вероятно, со временем она стала слишком обаятельной, чтобы соседствовать с какой-то другой.

В первые советские десятилетия градостроительную политику Ленинграда последовательно определяли Иван Фомин и Лев Ильин, оба – почитатели петербургского золотого века.

Пока Городская дума от раза к разу доказывала свою несостоятельность в деле обустройства Санкт-Петербурга, в городе зародилась общественная дискуссия о состоянии инфраструктуры и условиях жизни бедняков. Это, однако, не предполагало, что какая-то значительная часть горожан начала вслух высказывать озабоченность высоким уровнем инфекционных заболеваний или недостаточной протяженностью трамвайных линий. Публицист и член городской управы Александр Никитин на рубеже веков подмечал, что, если спросить горожан, беспокоят ли их выгребные ямы во дворах, большинство бы даже не поняли, что речь идет о какой-то проблеме. О плачевности ситуации рассуждали в основном на страницах профессиональных журналов врачи, архитекторы, криминалисты и другие специалисты, которым была очевидна необходимость прогресса.

Казалось бы, их мнение едва ли могло на что-то повлиять. Власть уже много лет бездействовала или предпринимала что-то недостаточно эффективное. Люди в большинстве своем нанимали жилье, руководствуясь самыми простыми утилитарными соображениями: расположением, количеством комнат, ценой. Думать о санитарных условиях, об отоплении и тем более о приспособлениях вроде лифтов основная часть нанимателей квартир не могла себе позволить. Домовладельцы в массе своей тоже не стремились что-то улучшать, ведь спрос на жилье по-прежнему значительно превышал предложение.

Тем не менее просвещение медленно приносило результаты. Мнения профессионалов не в состоянии были изменить городскую политику в целом, но они распространялись среди многих образованных людей и становились для них общим местом. Складывающаяся ситуация стала восприниматься как ненормальная, и они пытались себе представить, как ее можно было бы изменить. Стали появляться отдельные «образцовые» проекты, где локально создавались условия для жизни гораздо лучшие, чем в среднем в столице. Это могли быть и коммерческие доходные дома, и, что называется, социальное жилье, где бедные горожане арендовали квартиры за плату значительно ниже рыночной.

Свои плоды давал экономический рост. Рабочие зарабатывали в среднем все больше и наконец начали стремиться к некоторому удобству в повседневной жизни. В Петербурге появилась очень заметная прослойка людей среднего класса. В XIX веке престижные квартиры в невысоких этажах с видом на улицу занимали в первую очередь наследственные аристократы, высокопоставленные чиновники, офицеры гвардии. Все они жили с многочисленными детьми и еще более многочисленной прислугой. Количество занимаемых ими комнат исчислялось десятками. В начале XX века состоятельными нанимателями жилья стали в первую очередь юристы, врачи с частной практикой, инженеры, служащие банков, хорошо оплачиваемые художники, литераторы и музыканты. Детей и прислуги у них было куда меньше, чем у чиновничества и аристократии, жены часто работали. Такие жильцы, как правило, занимали квартиры в пять – шесть комнат, не стремились к роскоши, но ценили чистоту и комфорт. Именно для них в большой степени стал происходить процесс эволюции городского жилья.

В 1870-е годы некоторые богатые заказчики, как, например, князь Александр Мурузи, подходили к строительству городских зданий немного как к меценатству. Они старались обустроить их как можно лучше из репутационных соображений – а также потому, что сами собирались занять одну из квартир.

К концу столетия благодаря увеличению прослойки среднего класса эволюция жилых домов приобрела еще и разумный экономический смысл. Архитектор Павел Сюзор спроектировал доходный дом на Пантелеймоновской улице (сейчас – Пестеля) для Якова Владимировича Ратькова-Рожнова, чиновника Министерства иностранных дел, предпринимателя и благотворителя. Вместо традиционного сплошного фасада по красной линии здание выходит на улицу огромной аркой, за которой скрывается довольно просторный и красивый вытянутый курдонер – парадный двор. Такой прием предлагал альтернативу привычному на тот момент в Петербурге положению вещей, когда за роскошными лицевыми стенами скрывались убогие и грязные дворы-колодцы. Новая структура позволила увеличить количество дорогой жилплощади в постройке: все квартиры с окнами, выходящими в необычно для Петербурга ухоженный двор, стали считаться престижными и могли сдаваться по хорошей цене. Современников поражал вид нового здания. «На меня бежало будущее. Изменялся город, стали появляться высокие дома с башенками. На многих улицах выросли дома богача Ратькова-Рожнова. В тех домах подворотни высотой в три этажа, и освещенный электричеством двор становится похожим на пустынную улицу», – делился впечатлениями писатель Виктор Шкловский. (Илл. 32)

В своем роде идеальным петербургским жильем до революции служил дом Русского страхового общества, построенный на Каменноостровском проспекте, 26–28 в 1911–1914 годах. Его часто называют домом трех Бенуа: в проектировании принимали участие Юлий, Леонтий и Альберт Бенуа. Собственно, речь идет о целом жилом комплексе на 250 квартир. Он занимает большой участок и выходит, кроме Каменноостровского проспекта, на Кронверкскую и Большую Пушкарскую улицы. В утонченный парадный двор, спрятанный за колоннадой, выходит только небольшая часть корпусов. Внутри квартала скрывается довольно сложная система небольших простых двориков. (Илл. 33)

Восхищение современников вызывало техническое оснащение жилья. В квартиры были проведены канализация, водопровод, паровое отопление и электричество, в комплексе была своя телефонная станция и система лифтов. Жильцы могли обращаться за услугами в местную прачечную. На территории установили мусоросжигательные и снегоплавильные машины. Главным новшеством оказались гаражи для еще очень редких в то время автомобилей. Словом, дом сделали демонстрацией самой современной и сложной инфраструктуры, таким образом превратив его в желанный образ идеальной буржуазной столицы, не знающей ни грязи, ни неустроенности, ни бедности, ни управленческих проблем.

Одновременно с тем, как повышался комфорт отдельных домов для представителей среднего класса, в Петербурге возник феномен социального жилья.

Постепенно все больше внимания привлекали грязные жилые бараки на индустриальных окраинах Петербурга. Плохие, а часто невыносимые условия жизни пролетариев оказались одной из самых трудно решаемых проблем мегаполисов в XIX веке. Уже в самом начале столетия в Европе стали появляться первые так называемые рабочие колонии, или рабочие городки. Их задача была довольно проста: обеспечить обитателей минимальным комфортом, социальным обслуживанием и возможностями культурного досуга. В Петербурге такие городки строились сначала силами самих промышленников, желающих нейтрализовать напряженность на своих заводах. Так, владелец ткацкой фабрики Давид Максвелл в 1880-е годы устроил для рабочих дом на 1500 квартир. В нем были газовое освещение, хорошая вентиляция, чистые и сухие общие комнаты, однако не предусматривались отдельные помещения для семейных людей.

В 1890-е годы на Петровском острове появился городок при заводе Сан-Галли – аккуратные деревянные домики для сотрудников предприятия. На Выборгской стороне по проекту архитектора Виктора Шретера устроили колонию для работников завода Людвига Нобеля. Кроме жилья там были общественные пространства и предоставлялось множество бытовых услуг. Главное публичное здание городка, Народный дом, включало два зрительных зала, библиотеку, бильярдную и помещения для кружков. В Нобелевском городке работали бани, столовые, пекарня, аптеки и начальные школы.

В начале XX века юрист и криминолог Дмитрий Дриль и психиатр Михаил Нижегородцев организовали «Товарищество для устройства и улучшения жилищ для нуждающегося населения», позже переименованное в «Товарищество по борьбе с жилищной нуждой». Их намерение заключалось в том, чтобы создавать для рабочих достойные условия жизни. Начали они с реализации проекта Гаванского рабочего городка в одном из неблагополучных районов Петербурга, на западе Васильевского острова – старинной промышленной окраине. (Илл. 34)

Можно предполагать, что Дриль и Нижегородцев размышляли как социальные урбанисты и считали: если люди будут жить в достойных условиях, в них уменьшится стремление совершать асоциальные поступки. В первую очередь подразумевалось чрезмерное употребление алкоголя: Дмитрий Дриль и Михаил Нижегородцев оба были активными членами городской комиссии по борьбе с алкоголизмом.

Участок для строительства Гаванского городка купили на углу нынешних Малого проспекта и Гаванской улицы. Проект разработал гражданский инженер Николай Дмитриев. Построили три здания для семейных рабочих, состоящие из квартир в одну – три комнаты. Еще два дома гостиничного типа предназначались для холостых мужчин. Из отдельных комнат был выход в коридор, ведущий к общей кухне. Непривычно для плотно застроенного Петербурга дома в Гаванском городке поставили на достойном расстоянии друг от друга, так что между ними оставались зеленые дворы для прогулок. В комплексе была создана система социальной инфраструктуры: детские ясли и школа, библиотека, зал для лекций. По принципу Гаванского городка позже были устроены конструктивистские жилмассивы 1920-х и 1930-х годов, а отчасти – и спальные районы второй половины XX века.

«Товарищество по борьбе с жилищной нуждой» успело взяться за реализацию и следующих подобных проектов, но ни один из них не довело до конца.

Эволюция в жилом строительстве в Петербурге, как коммерческом, так и благотворительном, была точечной. Как бы ни были хороши отдельные постройки и великодушны некоторые начинания, зелени в Петербурге становилось все меньше, а грязи все больше. Многие неравнодушные горожане были обеспокоены происходящим и придумывали собственные рецепты того, как можно было бы сделать столицу лучше.

Еще в 1870-е годы несколько петербургских архитекторов собрались вместе, чтобы вести друг с другом профессиональные дискуссии. Постепенно к ним присоединялось все больше коллег, и в какой-то момент они официально зарегистрировали организацию – Петербургское (с 1885 года – Императорское) общество архитекторов. Общество стало издавать журнал «Зодчий», где писали и про новые проекты и постройки, и про старую архитектуру России и других стран, и про новейшие строительные материалы, и про особенности развития городов – как европейских столиц, так и Санкт-Петербурга.

Впервые в истории России в стране появилась профессиональная институция, которая могла иметь собственный, в основном независимый от власти взгляд на то, как стоит и как не стоит застраивать город и какие улучшения пошли бы ему на пользу.

Со временем, уже в XX веке, появилось такое же общество, объединяющее гражданских инженеров.

Такие, как будто бы не самые значительные, события довольно драматично изменили ситуацию вокруг планирования Петербурга. Во времена Екатерины II, как мы помним, государыня была главной интеллектуальной силой, заинтересованной в созидании города. При Александре I лучшие столичные урбанисты работали в Комитете строений и гидравлических работ, который занимался планированием и регулированием застройки от имени государства. Во второй половине XIX века власть значительно деградировала по части профессиональных компетенций и не справлялась с охватившим мегаполис кризисом. Архитекторы, инженеры и другие неравнодушные горожане благодаря хорошему образованию, широкому кругозору и постепенно появившейся привычке вести публичные дискуссии стали со временем критиковать происходящее и, что еще важнее, предлагать собственное видение будущего Петербурга. Часто оно относилось к отдельным аспектам развития столицы, но иногда – и ко всему городу целиком.

Центральные районы Петербурга были заселены слишком плотно, и это обстоятельство мешало сделать их лучшим местом для жизни. Многим казалось, и отчасти справедливо, что следует осваивать новые территории. На них можно было бы создать более комфортную среду и не повторить совершенных в старом городе ошибок. Одним из таких мест мог бы теоретически стать остров Голодай, примыкающий с севера к Васильевскому. Его восточная часть была промышленной зоной, а вот западная – заболоченным пустырем.

В конце XIX века эту территорию выкупила компания, получившая название «Новый Петербург». Идея была в том, чтобы по общему плану превратить дикую часть острова в полноценный фрагмент мегаполиса – с большим количеством жилых домов, магазинами и ресторанами, площадями и улицами. Дело однако не зашло слишком далеко, и вся затея затормозилась после возведения первых двух доходных домов. Десять лет спустя «Новый Петербург» перешел к другим владельцам. Они заказали новый проект планировки района Ивану Фомину. Его работа, которая так и не была воплощена в жизнь, была своего рода манифестом. Центром Нового Петербурга должна была стать полукруглая площадь. От нее на запад радиально расходились три улицы. Дома, формировавшие площадь, соединялись друг с другом арками. За центральной площадью находилась еще одна – рыночная. Абсолютно все здания на острове Фомин намеревался построить в строгом классическом стиле.

Проект Нового Петербурга Ивана Фомина – попытка применить к современности рецепты старого Петербурга. Фомин, как и многие его единомышленники и последователи, считал, что стоит использовать в жилом районе принципы устройства имперской столицы с ее страстью к симметрии и традиционной эстетике. Недостатки промышленного мегаполиса, как, видимо, полагал Фомин, растворились бы в благородстве и порядке.

Надо сказать, что смыслящие в инженерии и городской экономике современники с самого начала пророчили Новому Петербургу на острове Голодай провал. Он вмещал всего около 20 тысяч жителей, что не так много для целого района. Мероприятия по осушению земель не окупились бы за счет продажи квартир. Из всего большого плана не реализовали почти ничего. В результате было построено два дома. Один из них, на Железноводской улице, 2, неплохо сохранился и дает некоторые представления о замысле архитектора.

Главное же достижение Ивана Фомина заключается в создании формулы, которая потом десятилетиями использовалась градостроителями и архитекторами Петербурга – Ленинграда. Как бы ни менялись мода и жизнь, город на Неве должен в чем-то оставаться похожим на имперскую столицу с ее строгостью, любовью к ясным силуэтам и открытым пространствам.

В то же время в начале XX века многих заботили практические проблемы столицы. Существовали как минимум несколько предложений по организации петербургского метрополитена, исходящих от инициативных предпринимателей и специалистов.

В 1889 году правление Балтийской железной дороги предложило соединить все петербургские вокзалы наземной электричкой, проходящей на эстакаде. Она бы шла от Балтийского вокзала по Обводному каналу, дальше по Лиговской улице к Николаевскому (нынешнему Московскому) вокзалу и потом мимо Таврического сада на левый берег к Финляндскому вокзалу.

Четыре года спустя свое предложение выдвинул инженер Рафаил Карлович фон Гартман. Раньше ему уже удалось организовать пассажирский маршрут между Петербургом и Хельсинки. Фон Гартман хотел соединить Варшавский, Балтийский и Николаевский вокзалы. Потерпев неудачу со столичным проектом, он устроил трамвайные линии в Нижнем Новгороде и Севастополе.

В 1895 году инженер путей сообщения Яков Ганнеман выступил с идеей: вместо планируемого Троицкого моста построить под Невой тоннель в три этажа, на нижнем из которых работала бы электрическая канатная дорога. Через некоторое время тот же Ганнеман предложил проложить дорогу для электрических поездов по руслу Екатерининского канала. Все эти проекты под разными предлогами отклонялись Городской думой.

Большую, чем коллеги, настойчивость проявил инженер Петр Балинский. Он начал с того, что составил проект подземного метро для столицы. Когда его отклонили из-за дороговизны, Балинский нашел в Англии инвесторов для своего начинания. Это не помогло – очень некстати уволили сочувствующего Балинскому министра внутренних дел Ивана Горемыкина.

В 1901 году Балинский выступил с новой инициативой. Теперь он разработал план создания электрички, проходящей по городу на эстакаде. Маршруты включали бы большое внешнее кольцо, три внутренних и три ответвления – в сторону Пороховых заводов на Охте, на остров Голодай и к порту на Гутуевском острове. Над Невой Балинский хотел построить 11 новых мостов. Поезда ездили бы со скоростью 75 километров в час и приезжали бы на каждую станцию раз в 2,5 минуты. Вся затея стоила невероятно дорого, 190 миллионов рублей, однако в первый же год эксплуатации могла принести 2,5 миллиона чистой прибыли, не говоря об огромных косвенных выгодах для города. Внутри эстакад можно было бы сдавать помещения под рестораны и магазины.

Будь проект Балинского реализован, это стало бы похоже, вероятно, на берлинскую городскую электричку S-Bahn, проходящую близко от самого центра города. Вероятно, некоторые дорогие петербургскому сердцу виды пострадали бы, зато в отношении комфорта передвижений ситуация сложилась бы куда выигрышнее, чем сейчас. Городская дума тем не менее однозначно постановила: «Балинскому в его домогательствах отказать».

В 1901 году Генрих Гиршсон, директор-распорядитель товарищества «Железобетон», задумал проложить под Невским проспектом тоннель, который соединял бы девять станций метрополитена.

После этого городу предлагали еще по крайней мере несколько идей относительно устройства современного общественного транспорта. Ни одна не откликнулась в сердцах гласных Городской думы.

К концу десятилетия вопросом устройства метрополитена стала заниматься специальная комиссия, которая даже выработала общее предложение. Дорогу должны были проложить от Большого Сампсониевского проспекта через Лесное и Полюстрово. По новому мосту через Неву в районе дачи Кушелева-Безбородко она бы уходила на правый берег, там шла бы вдоль Невы до Потемкинской улицы, сворачивала к Таврическому саду, оттуда через Преображенский плац тянулась к Лиговскому проспекту, по Лиговскому, мимо Знаменской площади, к Обводному каналу, по Обводному каналу достигала бы Варшавского и Балтийского вокзалов. Этот проект не успел войти даже в стадию детальной проработки.

Находились и те, кто смотрел на состояние города комплексно. В 1904 году вышла в свет книга публициста Александра Никитина «Задачи Петербурга». В сборнике статей автор излагал меткие критические взгляды на все аспекты жизни столицы – от проблемы вывоза кухонных отходов до идей засыпки Екатерининского канала с целью организации по его руслу движения общественного транспорта.

Самым последовательным городским мыслителем перед революцией оказался инженер Федор Енакиев. Начав карьеру с должности инженера Николаевской железной дороги, он стал со временем директором Общества Балтийской железной дороги и соучредителем крупного завода на территории современной Украины. Общественная деятельность стала логичным продолжением его удивительно успешного профессионального пути.

При содействии коллег-архитекторов Леонтия Бенуа и Мариана Перетятковича Енакиев произвел очень подробный анализ состояния и перспектив развития города. Все свои соображения он собрал в книге «Задачи преобразования Санкт-Петербурга». Основными городскими проблемами Енакиев считал слишком большую скученность населения в центральных районах, антисанитарию, дефицит зелени и недостаточно развитую систему общественного транспорта. Предложенные инженером меры вместе составили полноценную стратегию развития мегаполиса.

Убедительно доказав, что трамвайных линий недостаточно для удобства передвижения горожан, Енакиев предложил взять за основу столичного метрополитена кольцевую линию, необходимость которой неоднократно обсуждалась и прежде. С центром города, по предложению Федора Енакиева, это кольцо могло бы соединяться по руслу Екатерининского канала и подземной ветке вдоль Невского проспекта.

Варшавский и Балтийский вокзалы, которые находились далеко от центра города, Енакиев считал разумным перенести к Троицкому собору. Оттуда было бы просто связать их со всеми частями города общественным транспортом. Для этого в частности пригодился бы Крюков канал, который не имел судоходного значения и мог быть превращен в роскошный проспект с линиями общественного транспорта.

За Конногвардейским бульваром, по мысли Енакиева, мог бы начинаться новый роскошный район столицы. В Новую Голландию переселили бы Судебное управление, Адмиралтейский канал следовало засыпать и превратить в бульвар, с тем чтобы образовался сплошной широкий проход от самого центра города к взморью. В конце его, на месте Адмиралтейских верфей, был бы построен элегантный жилой район.

Прокладка канализации по существующим улицам, полагал Енакиев, представляла собой немалую сложность, так как сам процесс оказался бы довольно опасным. По центральным магистралям стало бы невозможно проехать, а вскрытие почв, зараженных за много лет нечистотами, привело бы к всплеску заражений инфекционными заболеваниями. В том числе по этой причине Енакиев предлагал создать широкие улицы, дублирующие на правом берегу Невы Невский проспект, а на левом – Каменноостровский.

Зелени в Петербурге по-прежнему становилось все меньше. Чтобы как-то это скомпенсировать и не допустить окончательного превращения города в каменную пустыню, автор «Преобразования Петербурга» считал нужным разбить две зеленые зоны. Одну, довольно большую, включающую большой стадион, – в районе сегодняшней Черной речки на Выборгской стороне. Этот парк соединялся бы с парками Лесного института и Удельным, превращаясь таким образом в громадный зеленый анклав. Еще один новый парк Енакиев считал нужным устроить на месте пеньковых складов рядом с Петровским островом – там, где сейчас строится «судебный квартал».

Практически все проекты Федора Енакиева имели экономическое обоснование. Кроме того, инженер справедливо указывал, что столичный бюджет несет очень много расходов, которые стоило бы относить за счет общегосударственных, как, например, содержание правительственных зданий. Отказавшись от них, Петербург мог бы тратить больше средств на благоустройство.

Рассуждения Енакиева звучали так разумно и своевременно, что в конце концов в 1913 году городские власти приняли их для более подробной разработки. Также как и в случае со строительством метрополитена и устройством канализации, это не успело ни к чему привести.

В советское время у Кировского (ныне и прежде – Троицкого) моста висел огромный плакат, на котором было написано: «Москва и Ленинград соревнуются». Слоган вызывал смех, потому что это, по сути, было похоже на соревнование футбольной команды уровня «Манчестер Юнайтед» с казанским «Рубином». Ресурсы советской столицы в разы превосходили те, которыми располагал Ленинград. Тем не менее для сравнения существовало формальное обоснование: два самых больших города России, прошлая и нынешняя столицы.

Перед революцией никто подобных плакатов не вешал, но с 1890-х годов стало понятно, что Москва в отношении благосостояния и культурной значимости начала догонять и иногда перегонять Петербург. Не служащие московские поместные дворяне, купцы и промышленники, не зависящие от чиновников, имеющие свободные деньги, охотно инвестировали их в благотворительность и культуру.

По соседству с Москвой находилась богатая земля. По мере развития железных дорог все более удобной становилась внутрироссийская логистика, дающая московским заводчикам больше возможностей для продажи товаров на внутреннем рынке. В Москве легче дышалось и все решалось как-то проще.

По-настоящему буржуазными городами в России были Москва, Одесса, с некоторыми оговорками – Нижний Новгород. Петербург оставался городом имперским, со всеми плюсами и минусами этого явления. Здесь всякий, не принадлежавший к узкому кругу деградирующего большого света, оставался в своем роде «маленьким человеком».

Начиная с открытия театра Константина Станиславского и Владимира Немировича-Данченко, Москва вносила все больший вклад в русскую культуру. В Петербурге возникло художественное движение «Мир искусства», в Москве – авангардные «Бубновый валет» и «Голубая роза». В Петербурге жили поэты Александр Блок, Анна Ахматова и Осип Мандельштам, в Москве – Валерий Брюсов, Марина Цветаева, Борис Пастернак, Владимир Маяковский.

В этом соревновании, которое до некоторого времени шло с равным счетом, Москва выглядела более свободной в движениях, открытой новому, меньше скованной разного рода правилами.

Как ни горько нам, петербуржцам, об этом писать, перенос столицы в 1918 году не выглядел таким уж бессмысленным. Идея тотального обновления, ради которого Петр в свое время основал новую столицу, до известной степени зашла в тупик.

Петербург 1910-х годов, с одной стороны, – почти европейский город. С другой стороны, он содержал главное противоречие Российской империи, приведшее ее в конце концов к разрушению и взрыву, – многоукладность. Петербург состоял из множества городов, социальных общностей, почти не соприкасающихся друг с другом. Парадоксальность такой жизни описана, например, в комедии Льва Толстого «Плоды просвещения». Мужики приходят в городскую квартиру к барину с просьбой дать им выкупить землю в рассрочку, но тот не может решить их вопрос, так как занят приготовлениями к спиритическому сеансу.

Существовал Петербург высшего света: балы у графини Клейнмихель в костюмах Бакста, скачки в Красном Селе, балетные триумфы Анны Павловой, псовая охота, интриги при дворе. Была прослойка тех, кто приехал в столицу в погоне за счастьем и чинами и мечтал однажды войти в высший свет. Они посещали скейтинг-ринг, цирковые представления, увеселительные театры. Петербург профессоров и политических деятелей занимали думы о судьбе Балкан, составление списков членов идеального русского правительства, внимательное изучение экономических процессов. Богемный и студенческий Петербург стоял в очереди за билетами на гастроли Московского художественного театра, устраивал благотворительные творческие вечера в пользу политических арестантов и ссыльных, печатал революционные листовки на гектографе. Представители огромного крестьянского Петербурга – ярославцы, костромичи, тверичи – встречались друг с другом на рождественской службе в церкви или где-нибудь по дороге в Апраксин двор на Чернышевом мосту. Они мечтали либо о возвращении в родную деревню, либо о покупке собственной лавки. Купеческий Петербург жил ежедневной газетой, еженедельной церковью, пасхальными и рождественскими подношениями полиции, горделивыми приездами на родину в деревню и редкими посещениями Александринского театра. Столичных солдат занимали тяжелые казарменные думы о том, возвратиться ли по окончании службы в родные места или остаться официантом ресторана или даже управляющим домом. И наконец, мрачный пролетарский Петербург, исполненный чувства собственного достоинства, читал газету «Правда», отдавал детей получать образование в городском училище, иногда ходил в народный дом на концерты Федора Шаляпина и был исполнен ненавистью к непосредственному начальнику, владельцу завода и царю. С социальной точки зрения российская столица того времени – плавильный котел, в котором ингредиенты чудом не смешивались.

В июне 1914 года Петербург был как никогда близок к социальному взрыву. Много лет продолжался непрерывный промышленный подъем. Большая часть забастовок выигрывалась рабочими. Предпринимателям при высоком темпе роста выгоднее оказывалось заплатить больше, чем прекратить производство продукции. У подпольных партий социал-демократов и социалистов-революционеров были свои депутаты в Государственной думе. Лозунг «Долой самодержавие» стал популярен как никогда. Казалось, вот-вот власть снова, как в 1905 году, пойдет на уступки.

Наступил июль 1914 года. Сербский гимназист Гаврило Принцип убил австро-венгерского эрцгерцога и кронпринца Франца Фердинанда и его чешскую жену. 1 августа Николай II вышел на балкон Зимнего дворца и объявил о вступлении в войну с Германией и Австро-Венгрией. Студенты и рабочие, заполнившие Дворцовую площадь, еще месяц назад требовавшие свержения императора, пали на колени и молились за победу. Толпа проходила по Большой Морской, громя немецкие магазины, а потом на Исаакиевской площади – и посольство Германии. Все выглядело как триумф патриотизма и державности.

Прошел год. В 1915-м Государственная дума, с 1907 года всегда голосовавшая так, как велели царь и правительство, раскололась. Больше половины депутатов считали, что при нынешнем руководстве страна не способна довести войну до победного конца, и требовали формирования подотчетного Думе правительства.

В 1916-м несколько высокопоставленных лиц убили друга императорской семьи, «целителя» Григория Распутина. Мотив очевиден. Многие считали: при таких мощных союзниках, как Англия и Франция, при нашем народе-богоносце, мечтающем умереть за родину, мы проигрываем войну, потому что вокруг царя собрались изменники. Главный из них – шарлатан и шпион Распутин. Организацией преступления занимались великий князь Дмитрий Павлович, князь Феликс Юсупов, самый богатый человек России, и главный православный монархист страны Владимир Пуришкевич.

Царь, назначивший себя верховным главнокомандующим, правил не из Петербурга, а из Могилева, где располагалась военная ставка. После убийства Григория Ефимовича он вернулся в Петербург, к испытавшей страшный шок супруге. В конце февраля 1917 государь собрал совещание, в котором участвовали последний председатель Совета министров империи Николай Голицын, министр внутренних дел Александр Протопопов, командующий Петроградским военным округом Сергей Хабалов, военный министр Михаил Беляев и градоначальник Александр Балк.

Император спросил, все ли спокойно в городе и может ли он вернуться на фронт. Ответственные за порядок в столице и в стране дружно уверили, что все под контролем: бунтари, даже потенциальные, арестованы; Петербург снабжается идеально; главный для бедноты продукт, ржаной хлеб, спонсируется казной и продается ниже себестоимости. 22 февраля Николай II сел в царский поезд и отправился в Могилев.

23 февраля утром на фабрику «Невка», выпускающую пряжу для кальсон солдат императорской армии, пришла работница, имя которой историкам неизвестно. Она, как и многие ее сослуживицы, пребывала в ажитации. Ржаная мука, за которую владельцам булочных доплачивала государева казна, не употреблялась для выпечки черного хлеба, а отправлялась мелким оптом в губернию, где ее продавали по рыночной цене. Прибыль булочники в Петербурге и губернии делили между собой. В результате черного хлеба не было – только дорогой белый. В булочной – крики, скандалы, препирательства с полицией и хозяевами. Неизвестная нам текстильщица поделилась с товарками важной информацией. Она сообщила, что 23 февраля, по европейскому календарю 8 марта, – международный день женщин-работниц, и предложила бастовать. Ее поддержали подруги. Часть работниц, особенно семейных, была решительно против. Большинство колебались. Тогда наша героиня сорвала рубильник, тем самым остановив станки, и бросила болт в голову мастеру. Женщины вышли во двор, открыли ворота и оказались на Большом Сампсониевском проспекте, вдоль которого тянулась полоса заводов.

Мужчинам Выборгской стороны давно надоела война, самодержавие они не любили, но бастовать не собирались. Почти все вожаки рабочих протестных организаций находились в тюрьме или ссылке. В военное время любая стачка приводила к лишению брони и отправке на фронт. Риски были слишком велики. Но по мостовой Большого Сампсониевского шли женщины и скандировали шепотом: «Хлеба, хлеба, хлеба!» Открылись ворота «Парвиайнена», «Старого Лесснера», «Нобеля» и других примыкающих заводов.

Толпа заполнила проспект. К ней присоединялись те, кого Ленин любовно называл «рабочая молодежь» – хулиганы из окрестных дворов с финскими ножами, для которых драки с полицией были главным признаком доблести. Люди двигались в сторону Литейного моста. Настроение у основной массы было понурое. Думали, что выгонят с работы, забреют в солдаты, посадят.

Гвардейские полки подняли по тревоге. Все проходы оградили военными кордонами, но они состояли не из сытых гвардейцев мирного времени, а из деревенских новобранцев, готовящихся отправиться штурмовыми ротами на фронт. Им не выдали патронов, чтобы не повторить трагедии Кровавого воскресенья 1905 года. У них не было опыта борьбы с «внутренним» врагом. В результате рабочие легко обошли заставу по льду Невы и оказались на Литейном проспекте.

И тут случилось чудо: в самой благополучной и богатой части города к ним на мостовую начали спускаться барыни, горничные, студенты, гимназистки. Рабочим предлагали чай и пирожки, восхищались их поступком. Толпа стала разночинной. Пока достигла Невского проспекта, она выросла в несколько раз. Рабочие, которые все же шли в авангарде, знали Петроград настолько плохо, что свернули с Литейного не направо, к настоящему городскому центру, а налево – к Знаменской площади.

Пять дней все растущая всесословная толпа петербуржцев оставалась у Николаевского вокзала и памятника Александру III. 27 февраля восстал гарнизон. 1 марта Николай II отрекся от престола.

Свержение царя вызвало почти всеобщий восторг в городе Петрограде. Поэт Георгий Иванов позже писал:

Никто из тех, кто еще недавно клялся в верности самодержавию, включая членов императорской семьи, бывших сановников, даже монархистов-черносотенцев, не вступился за режим. Всем им казалось, что в конечном итоге цель совершившейся революции – война до победного конца и единая, неделимая демократическая Россия.

Правда, довольно быстро выяснилось, что значительная часть населения России не признает «цензовую общественность», депутатов Государственной Думы, ставших народными представителями в результате выборов, где голоса людей разных сословий ценились неодинаково. У сформированного Думой Временного правительства, которое поначалу возглавлял князь Георгий Львов, знаменитый московский и российский благотворитель, не было бюрократических инструментов и силового ресурса для управления страной.

Реформы, желательность которых понимали все, были перенесены на период после выборов Учредительного собрания. Именно оно должно было решить, быть России в будущем конституционной монархией или республикой, и провести выборы в парламент. Только после этого в России могло появиться легитимное правительство. Собственно, именно поэтому те, кто правил Россией между февралем и октябрем 1917 года, назывались Временным правительством.

Между тем практически одновременно с правительство были сформированы и выборные органы власти по классовому принципу – советы, тоже по замыслу временные. Самым влиятельным из них, естественно, стал Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов.

Первые месяцы после февраля в обществе сохранялось счастливое опьянение от падения монархии. Из сибирской ссылки возвращались репрессированные противники царизма. Среди них были не только лояльные Временному правительству члены революционных партий социал-демократов (меньшевиков) и социалистов-революционеров (эсеров), но и большевики, изначально выступавшие за превращение империалистической войны в гражданскую.

В апреле 1917 года в результате сложной операции, проведенной при содействии немецкой разведки, в Петроград на Финляндский вокзал прибыл пломбированный вагон, в котором в столицу России доставили Владимира Ленина, его супругу Надежду Крупскую и ближайшего помощника Григория Зиновьева.

В стране царила бесконечная свобода. Ленин открыто и беспрепятственно огласил свои «Апрельские тезисы»: вся власть – советам, никакой поддержки Временному правительству, главный враг – внутренний, а не внешний.

Большинство политических комментаторов и вождей легализовавшихся партий считали ленинские тезисы идиотизмом, не имеющим никакого отношения к жизни, а его самого – обреченным на забвение. Однако сам Ленин мог бы в тот момент произнести слова, схожие со строками Александра Твардовского: «Ветер века – // Он в наши дует паруса». Перед Временным правительством вставали все увеличивающиеся неразрешимые политические проблемы.

Непрекращающиеся забастовки с разнообразными требованиями привели к оттоку инвестиций, уходу иностранных капиталов. Как всегда в условиях реформ, пробудились национальные чувства на окраинах. Фактически отделилась Финляндия, независимости или самоуправления требовали Украина и Закавказье. В деревнях, не дожидаясь созыва Учредительного собрания и выборов в свободный российский парламент, крестьяне начали громить имения помещиков, а часто – и убивать их владельцев. Понимая, что сейчас решается, кто и сколько земли и собственности получит в деревне, солдаты из крестьян все больше дезертировали, чтобы принять участие в этом процессе. В армии дисциплина ослабла, и карать не подчиняющихся уставу становилось все тяжелее. В столице расцветали преступность и хулиганство. Профессиональную полицию Петрограда заменили милицией из желторотых студентов. Порядок, особенно в ремесленных и рыночных районах, поддерживался самосудами. Наконец, матросы Балтийского флота после свержения самодержавия садистски убили около ста офицеров и никак и никем не были за это наказаны.

Когда Ленин приехал в Петроград, его партия представляла из себя небольшую, но крепко сколоченную секту, куда входили те, кто никогда не расходился во мнении с вождем. Однако в нужные моменты Владимир Ленин умел закрывать глаза на идеологию. Это помогло ему привлечь к своей партии несколько важных политических групп, с которыми до того он находился в жесткой полемике – прежде всего так называемых «межрайонцев», не примыкавших ни к меньшевикам, ни к большевикам. Их возглавлял Лев Троцкий, яркий публицист и один из лучших политических ораторов того времени. Среди его соратников – Володарский, Владимир Антонов-Овсеенко и Анатолий Луначарский. Кроме того, Ленину удалось договориться о поддержке с Леонидом Красиным, топ-менеджером нескольких иностранных компаний, разошедшимся с большевиками после поражения первой русской революции.

В других социалистических партиях мысль о том, что войну надо прекратить любой ценой, начинала преобладать. Имевшие большинство в советах меньшевики и эсеры начинали пропагандировать лозунг «мир без аннексий и контрибуций». Однако ни противники России, ни ее союзники – а к Антанте присоединились еще и США – мириться на таких условиях не были готовы.

В мае 1917 года из Временного правительства вышли кадеты и октябристы, в том числе министр иностранных дел Павел Милюков и военный министр Александр Гучков, несогласные с пацифизмом Петроградского совета. Премьер-министром и военным министром стал яркий оратор Александр Керенский. Его надежда была на армию, готовящуюся в июне 1917 года прорвать фронт и победить австрийцев. Прорыв, который планировали осуществить благодаря новому командующему Лавру Корнилову, поначалу удавался, но немцы пришли на помощь своим союзникам, и русский Юго-Западный фронт позорно бежал. Раздосадованный неудачей десант кронштадтских матросов в Петрограде устроил бунт с требованием свергнуть Временное правительство. Большевики, вероятнее всего, не руководили этой попыткой мятежа, но поддержали ее.

3 июля закончилось печально для тех, кто думал сместить власть. Кронштадцев выгнали из города, а большевиков объявили немецкими агентами. Троцкий и большинство других лидеров партии оказались в Крестах, Ленин с Зиновьевым поехали кормить комаров на озеро Разлив, где их трудно было бы обнаружить.

Офицерство и желавшие спокойствия обыватели начали равно ненавидеть и «главного уговаривающего» Александра Керенского, и противостоящих ему непонятных большевиков. У них появился новый лидер – сын трудового казака генерал Лавр Корнилов. В августе 1917 года он предложил Керенскому ввести в стране военную диктатуру, запретить советы и сконцентрироваться на одной цели – победе в войне с Германией и Австро-Венгрией. Для огромного числа людей, так или иначе участвовавших в смене политического режима, приход к власти партии реванша означал угрозу жизни или свободе. Все они в случае восстановления царских законов подлежали уголовному преследованию вплоть до смертной казни. В результате Керенскому пришлось выбирать меньшее, как ему казалось, из двух зол. Чтобы защититься, он выпустил большевиков из тюрем, раздал оружие их военным подразделениям, Красной гвардии. Попытка Корнилова добраться до Петрограда окончилась ничем.

Чуть позже, в сентябре 1917 года, произошли перевыборы советов в крупнейших городах. 90 % голосов в Петроградском совете получили большевики и их союзники левые эсеры. 9 сентября главой совета избрали Льва Троцкого. Примерно так же проголосовали в большинстве индустриальных центров в России. Теперь казавшийся раньше утопическим лозунг «Вся власть – советам» получил реальный политический смысл.

Стало понятно, что Временное правительство, отправившее в глубокую оппозицию корниловцев, не обладает достаточным силовым ресурсом, чтобы отстоять свое существование. Среди большевиков началась дискуссия: пытаться захватить власть сейчас или погодить? Все же в памяти оставалось 3 июля, когда попытка путча оказалась неудачной. Общепризнанный вождь, Владимир Ленин, находился в Финляндии.

7 октября он, загримированный, прибыл в Петроград. В столовой квартиры на набережной Карповки, 32, напротив Иоанновского женского монастыря, произошло решающее заседание центрального комитета партии большевиков. Часть членов ЦК выступали осторожно, Ленин же требовал брать власть мгновенно. Решающее значение имел голос Льва Троцкого. Он согласился с Лениным, но предложил перенести взятие власти на 25 октября, когда в бывшем Смольном институте должен был начаться второй съезд советов. По мнению Троцкого, участники съезда оказались бы согласны на то, чтобы советы взяли власть, ведь среди них преобладали большевикии их союзники. Так переворот выглядел бы легитимно. В Петроградском совете для руководства вооруженным восстанием организовали военно-революционный комитет.

Еще до начала второго съезда советов Красная гвардия, сочувствующая большевикам часть гарнизона и прибывшие в Петроград балтийские матросы начали захватывать важнейшие городские объекты: телефон, телеграф, вокзалы. Огромный Петроградский гарнизон не хотел вмешиваться, милиция отсутствовала, и большевикам, по существу, никто не препятствовал.

25 октября военно-революционный комитет захватил Петропавловскую крепость. В 21:45 он подал сигнал находящемуся в Неве кораблю Балтийского флота, крейсеру «Аврора». В это время на последнее заседание в Зимнем дворце собрались министры Временного правительства – без своего председателя. Александр Керенский отправился в Гатчину уговаривать войска побыстрее двигаться в сторону Петрограда для помощи Временному правительству.

Выстрелы «Авроры» напугали министров. Они понимали, что если крейсер ударит боевыми снарядами, а не холостыми, как он сделал, то Зимний может быть разрушен. Между тем во дворец через Подъезд Ее Императорского Величества – начиная с советского времени он называется Октябрьским – вошли представители военно-революционного комитета во главе с Антоновым-Овсеенко. Дворец был заполнен теми, кто должен был защищать законное правительство, но никто их них, кроме юных юнкеров, не проявлял особого энтузиазма. К трем часам ночи Антонову-Овсеенко и его товарищам удалось добраться до Белой столовой Николая II и произнести знаменитую фразу «Именем военно-революционного комитета Петроградского совета объявляю Временное правительство низверженным, а вас арестованными».

Именно в это время на трибуну Белого зала Смольного института поднялся прибывший Владимир Ленин и сообщил: «Всемирная социалистическая революция, о которой так долго говорили большевики, совершилась».

На втором съезде Советов были провозглашены «Декрет о земле» и «Декрет о мире». Они узаконили раздел помещичьей земли крестьянами и призвали трудящихся всех стран восстать против правительств, ведущих войну. Было создано коалиционное правительство большевиков и левых эсеров, которое назвали «Совет народных комиссаров», сокращенно Совнарком. Партия эсеров раскололась в июне 1917 года. Левые эсеры были сторонниками революции и передачи власти Советам, считали, что нужно сразу легализовать черный передел собственности и выход из войны. Правые эсеры были сторонниками демократии и Учредительного собрания. Председателем Совнаркома избрали Владимира Ленина, его заместителем стала вождь левых эсеров Мария Спиридонова.

Большевики пришли к власти, но не отменили назначенные Временным правительством выборы во Всероссийское учредительное собрание. Победу на них одержала партия правых эсеров, получившая более половины мест. Количество депутатов от большевиков оказалось почти в два раза меньше.

В ответ на такой поворот событий большевики перешли к политическим репрессиям, стали арестовывать или просто запугивать оппонентов. При Совнаркоме организовали ЧК – Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Собравшуюся в Петрограде 5 января 1918 года демонстрацию в поддержку Учредительного собрания большевики расстреляли. Учредительное собрание открылось 18 января 1918 года в Таврическом дворце всего на один день. На следующее утро депутатов в Таврический дворец не пустили матросы под начальством Анатолия Железнякова, заявившие: «Караул устал, хочет спать».

Зимой 1917–1918 годов Петроград начал испытывать нарастающий дефицит продовольствия и топлива. Балтийское море было закрыто из-за Первой мировой войны. Внутри страны вся логистика тоже строилась вокруг фронтовых нужд. На железных дорогах произошел кризис, Россия испытывала недостаток паровозов и составов.

После Февральской революции на волю выпустили не только политических заключенных, но и уголовников. Правоохранительная система фактически развалилась, произошел резкий рост преступности. Бессудные расстрелы и обыски, осуществляемые Чрезвычайной комиссией, делали обстановку еще более мрачной.

Большевики постепенно закрывали «буржуазные» газеты, начали национализировать частные предприятия. Иностранные, да и многие русские собственники сбежали, в результате чего покупательная способность рубля резко упала. Петроградские рабочие, поднаторевшие в политических стачках, начали волноваться.

Большевики быстро теряли популярность. Петроград был заполнен революционными матросами, превратившимися по существу в преступников. 12 марта 1918 года большевики решили перенести столицу в Москву. Они эвакуировали туда Экспедицию изготовления государственных бумаг, печатавшую деньги, золотой запас и иностранные посольства.

10 марта 1918 года с платформы «Цветочный пост» поезд с членами Совнаркома отправился в Москву. 16 марта перенос столицы был закреплен официально, но такую меру называли временной.

Покидая Петроград, Ленин оставил «на хозяйстве» Григория Зиновьева, своего многолетнего секретаря, вернувшегося с ним в Россию из Швейцарии в том самом пломбированном вагоне.

Петроградской совет переименовали в Петроградскую трудовую коммуну. Ей подчинялся практически весь нынешний Северо-Западный федеральный округ. У коммуны был свой Совет народных комиссаров, председателем которого и стал Зиновьев.

Григорий Зиновьев – один из самых несимпатичных большевистских вождей: жестокий, трусливый и мстительный. Именно он начал то, что позже вошло в российскую историю как «красный террор».

Летом 1918 года разразилась Гражданская война действующей власти с силами, верными законно избранному Учредительному собранию. Чтобы мобилизовать ресурсы, большевики перешли к военному коммунизму – откровенной диктатуре, полной национализации всего имущества, фактической отмене денежного обращения. Частная торговля теперь грозила расстрелом. Ввели так называемую продразверстку: у крестьян отнимали большую часть урожая и распределяли по своему усмотрению.

В Петрограде в июле 1918 года убили двух комиссаров Петроградского правительства Моисея Урицкого и Моисея Гольдштейна, известного под псевдонимом Володарский. После этого, якобы в качестве ответа на совершенные преступления, людей, хоть как-то связанных с прошлыми властями, стали арестовывать и расстреливать около стены Петропавловской крепости. Всего таким образом убили около 800 человек. В числе расстрелянных: великие князья Николай и Георгий Михайловичи, Павел Александрович и Дмитрий Константинович.

В Петрограде начался голод и как следствие – массовое бегство населения. Большая часть чиновной, экономической и культурной элиты уехала в Европу. Многие отправились к родственникам в провинции и деревнях, потому что там еще было продовольствие. Население Петербурга в 1917 году оценивалось в 2 300 000 человек, а к 1920-му уменьшилось до 740 000.

Интеллигенция Петрограда времен гражданской войны и военного коммунизма разделилась на три группы. Многие просто умерли от голода. Другие покинули Россию, среди них Илья Репин, Мстислав Добужинский, Игорь Сикорский, Федор Шаляпин, Зинаида Гиппиус, Константин Мережковский, Леонид Андреев, Александр Куприн. Наконец, часть писателей и людей искусства продолжала жить в городе. Для многих это был вполне сознательный выбор. Кто-то принимал большевистский режим и верил революционным идеалам, среди них – художник Павел Филонов и какое-то время поэт Александр Блок. Кто-то на предложение эмигрировать ответил бы словами Анны Ахматовой: «Не с теми я, кто бросил землю на растерзание врагу». Одни, как Максим Горький, пытались смягчить положение интеллигенции, не дать умереть русской науке и культуре. Другие вступили в непосредственную борьбу с деспотизмом. Такой путь выбрал для себя поэт Николай Гумилев.

Остававшийся в городе Максим Горький, пользуясь хорошими отношениями с Лениным, старался вытаскивать из тюрем арестованных и основал два чрезвычайно важных учреждения, позволявших «подкармливать» деятелей культуры – Дом писателей и Дом ученых. Их членам выдавали так называемый «усиленный паек», разрешали пользоваться бесплатной столовой и предоставляли отапливаемое общежитие.

Кроме того, Горький вместе с Николаем Гумилевым, Александром Блоком и Корнеем Чуковским организовали издательство «Всемирная литература». Оно получило беспрецедентный государственный заказ на перевод всей западной классики на русский язык. Так в наших домах оказались полные собрания сочинений Шекспира, Сервантеса, Гете. При «Всемирной литературе» действовала литературная студия, откуда вышло множество талантливых писателей, в частности Михаил Зощенко, Нина Берберова, Вениамин Каверин.

Лучше других во времена Гражданской войны в Петрограде чувствовали себя художники. Большевики использовали их для ведения «монументальной пропаганды» – создания плакатов, скульптуры и временных сооружений, которые служили бы визуальной агитацией за советскую власть. Так же, как большевики собирались покончить со старой жизнью, они намеревались избавиться от традиционного академического искусства, заместив его более свободным, выразительным, по большей части абстрактным. Академию художеств (она до революции называлась некоторое время Высшее художественное училище) реформировали с целью превратить ее в более «прогрессивное» заведение. В 1918 году в особняке Мятлевых на Исаакиевской площади создали Отдел изобразительных искусств Народного комиссариата просвещения, где работали будущие классики мирового искусства: Казимир Малевич, Владимир Татлин, искусствовед Николай Пунин.

В январе 1921 года группа интеллигентов создала Петроградскую боевую организацию во главе с географом Владимиром Таганцевым. Одним из членов организации был Николай Гумилев.

К этому времени недовольство большевиками резко усилилось. Для многих крестьян и рабочих во время Гражданской войны они представлялись меньшим злом, чем белые. Однако к осени 1920 года стало казаться, что Гражданская война (по крайней мере на европейской части России) подходит к концу. Отсутствие видимой внешней угрозы способствовало росту недовольства, особенно в крестьянской среде, где его провоцировало еще и изъятие урожая. Становилось непонятно, к чему терпеть муки военного коммунизма. Среди недовольных оказались и кронштадтские матросы. Петроградская боевая организация готовила восстание в Кронштадте к маю 1921 года. Если бы оно увенчалось успехом, Кронштадт со стоявшим там Балтийским флотом большевикам было бы не взять. Таганцев и его друзья к тому же рассчитывали на помощь эмигрантов. Однако события развивались не так, как они предполагали.

На петроградских предприятиях начались «волынки» – так большевики называли политические забастовки. Это вызвало совершенно спонтанные волнения Кронштадтского гарнизона. 28 февраля 1921 года на линкорах «Севастополь» и «Петропавловск» начались антикоммунистические демонстрации. 2 марта кронштадцы изгнали большевиков и создали военно-революционный комитет. Лозунг восстания звучал так: «Советы без большевиков».

Только 18 марта срочно стянутым войскам Красной армии удалось взять Кронштадт. Около 1000 человек были убиты во время штурма, 8000 бежали в Финляндию, 2000 человек расстреляли по приговору трибуналов. Жителей Кронштадта выселили с острова.

Несмотря на то, что Петроградская боевая организация не имела прямого отношения к случившемуся восстанию, ее деятельность раскрыли в ходе расследования.

По ее делу были арестованы 833 человека, расстреляны 96. Самой знаменитой жертвой стал поэт Николай Гумилев. Тогда же, в 1921 году, под давлением Зиновьева в эмиграцию уехал Максим Горький. Умер Александр Блок.

Перенос столицы, страшный голод и репрессии 1918–1921 годов окончательно сделали Петербург былых времен похожим на потерянный рай. Главным трендом городской культуры стал пассеизм – острое чувство ностальгии.

Кронштадтское восстание вкупе с другими волнениями – крестьянскими бунтами и рабочими забастовками – привело к некоторым послаблениям со стороны большевиков. 21 марта 1921 года Ленин объявил о начале так называемой «новой экономической политики». Отныне разрешалась частная торговля, продразверстка была отменена и заменена более щадящим продналогом, мелкие и средние предприятия – денационализированы. Отменили карточную систему выдачи продуктов и провели довольно удачную финансовую реформу, которая позволила сделать валюту в стране устойчивой. Немного смягчили цензуру.

Изголодавшиеся петроградцы воспринимали первые месяцы НЭПа как чудо. Открывались кафе, рестораны; заработали гостиницы, еще действовали церкви. Магазины и лавки заполнились продуктами. Вернулись ярославцы, тверичи, рязанцы – те, кто занимался торговлей и ремеслом в Петербурге до революции. Сформировался слегка комичный образ «нэпмана» – пародия на предреволюционных собственников. Среди новых предпринимателей оказалось множество евреев: черту оседлости для них отменило еще Временное правительство, и они могли теперь беспрепятственно жить в больших городах.

Несмотря на экономические послабления, карательная деятельность Чрезвычайной комиссии, превратившейся теперь в Главное политическое управление, не особенно смягчилась. Продолжались преследования духовенства. Арестовывали все еще действующие подпольно группы меньшевиков, анархистов, левых и правых эсеров.

Город потрясло «дело лицеистов». По сфабрикованному обвинению в создании монархической контрреволюционной организации в 1925 году были арестованы больше 150 человек, в основном выпускников Александровского лицея, но также – Училища правоведения, бывших офицеров Семеновского полка и т. п. Вменены им в вину были ежегодные встречи выпускников в лицейский день, 19 октября. 26 человек, в том числе последний премьер-министр Российской империи князь Николай Голицын, были расстреляны.

В 1922 году в зале бывшего Дворянского собрания (нынешней Филармонии) судили 86 православных священников и прихожан за сопротивление изъятию церковных ценностей. Четверых, включая митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина, приговорили к смертной казни.

Несмотря на это, значительная часть православного клира Петрограда в 1928 году не согласилась с формой декларации митрополита Сергия о сотрудничестве с советской властью. Оппозицию возглавил митрополит Иосиф, который говорил: «Сергий хочет быть лакеем советской власти, мы – хотим быть честными, лояльными гражданами». Иосифа перевели из Ленинграда в Устюжину, где он прожил некоторое время в опале, пока его не арестовали в 1929 году.

В сфере культуры сложилась двоякая ситуация. С одной стороны, многие значительные ее деятели покинули Россию. Цензура стала шире: при царях нельзя было только выражать определенные взгляды, теперь нужно было соответствовать идеологическим и эстетическим установкам партии. С другой стороны, большевики первое время поддерживали радикальные экспериментаторские течения в искусстве. Отъезд мэтров не только лишил Петроград огромного интеллектуального багажа, но и расчистил путь тем, кому, вероятно, труднее было бы стать заметным при старом режиме. На место Ильи Репина и Мстислава Добужинского пришли Каземир Малевич и Михаил Матюшин, а на место Александра Куприна и Леонида Андреева – Михаил Зощенко, Юрий Тынянов, Николай Заболоцкий.

1920-е годы стали для городской культуры не менее, а в чем-то даже более плодотворным временем, чем серебряный век. В Петрограде работали некоторые оставшиеся с дореволюционного времени литераторы: Анна Ахматова, Михаил Кузмин, Самуил Маршак, Корней Чуковский. Возникло объединение молодых писателей «Серапионовы братья», куда входили в том числе Михаил Зощенко и будущий автор романа «Два капитана» Вениамин Каверин. В конце десятилетия поэт Николай Заболоцкий и писатель Даниил Хармс вместе с единомышленниками образовали группу литераторов-новаторов ОБЭРИУ («Объединение реального искусства»). Литературовед Юрий Тынянов печатал в это же время блестящие романы, посвященные героям петербургского золотого века, – Вильгельму Кюхельбекеру и Александру Грибоедову.

В Ленинграде 1920-х годов жили многие из великих художников русского авангарда. Часто они создавали движения и мастерские, объединявшие последователей и учеников. Михаил Матюшин в 1923 году возглавил течение «Зорвед» (сокращение от «зрение + ведание»), представители которого стремились через «новые пространственные восприятия» найти свежие способы передачи реальности на холстах. Существовал и круг живописцев, перенимавших «аналитический метод» письма у Павла Филонова.

Русское искусство в целом никогда не имело такого значения, как в 1920-е годы. Можно без всякого преувеличения сказать, что без советского авангарда нельзя представить историю мировой живописи и архитектуры. Революция по крайней мере не помешала расцвести тем цветам, которые уже сформировались, но еще не успели до конца распуститься в серебряном веке. Ленинград оказался крайне важным, хотя и вовсе не единственным центром радикальных художественных движений.

Впрочем, пока одним творцам на время дали новые возможности, другие оказались вовсе их лишены. С 1925 года одному из самых известных теперь русских поэтов Анне Ахматовой, по существу, запретили публиковаться. В значительной степени с этого эпизода начался переход к своеобразной катакомбной культуре, когда занятия литературой и искусством оказались отделены от задачи выставляться, получать гонорары и широкое признание. Та же участь, что и Ахматову, через короткое время настигла и авангардистов.

Постепенно сложилась особая традиция творческой жизни в Ленинграде. Художники и писатели могли зарабатывать переводами, делать чашки для фарфорового завода, писать детские стихи и иллюстрировать детские книги, а серьезным искусством заниматься для себя и узкого круга доверенных читателей. На поверхности можно было увидеть только то, что пропускала цензура. Честное искусство постепенно стало фактически подпольным, доступным только немногим посвященным.

В 1918–1920 годах в России началось «уплотнение». Частную собственность ликвидировали, доходные дома стали имуществом государства. Рабочие и беднота, жившие в тесноте, в подвалах, на чердаках, в общежитиях, в казармах, расселялись равномерно по Петербургу. Бывшие отдельные квартиры стали превращать в коммунальные.

И до революции большая часть населения в Петербурге делила квартиры и даже комнаты с другими арендаторами. Однако теперь это стало повсеместным и не оставляло почти никому возможности выбора. Как правило, получивший от нового государства одну или несколько комнат в коммунальной квартире охотно селил с собой родственников и знакомых.

Вместе с доходными домами национализировали особняки. В них открывали школы, детские сады, дома отдыха. Власть взяла на себя управление больницами, учебными заведениями, театрами и всеми остальными социальными и культурными учреждениями.

Поначалу в годы военного коммунизма, так как население города значительно уменьшилось, дефицит жилья ощущался меньше, чем до революции. Другое дело, что его стали испытывать и те, кто раньше жил в многокомнатных комфортабельных удобных квартирах. Количество жителей Петрограда вернулось к дореволюционному уровню в начале 1930-х годов. До 1925 года в городе ничего не строили, а после жилья вводили меньше, чем в Москве и многих столицах республик СССР. Так Ленинград с его тысячами бывших доходных домов превратился во всесоюзную столицу коммуналок.

Самыми страшными из них стали недавние «барские» квартиры. В десятках комнат вместе с бывшими арендаторами жили их бывшие горничные и кухарки и новоприбывшие крестьяне. Вчерашняя прислуга не могла простить недавним нанимателям долгих лет подчинения. Рабочие вели привычный им брутальный образ жизни, нередко выпивали. Выходцы из сельской местности считали, что ванная – это емкость для засолки огурцов, не видели никогда раньше унитаза. Результатом такого странного сожительства стали коммунальные ссоры, невыносимая теснота на кухне, очереди в уборную.

Герои трагикомических рассказов Михаила Зощенко – как правило, люди, переехавшие в мегаполис из деревни и не умеющие им пользоваться. На старых фотографиях можно увидеть, что большинство людей в 1920-е и 1930-е годы ходит не по тротуару, а по проезжей части. Нормы общежития и гигиены прививались новоприбывшим горожанам через десятилетия обитания в Ленинграде.

Появление коммунальных квартир в зданиях дореволюционной застройки привело к неостановимому разрушению интерьеров, лестниц, витражей, литья, балконных решеток. Большинство обитателей квартир, получивших жилплощадь от государства, не видели во всем этом ни малейшего смысла и ценности.

Уже в 1920-е годы, но еще больше – в сталинское время, советской властью стал негласно исповедоваться принцип, смысл которого метко сформулировал Джордж Оруэлл в повести «Скотный двор»: «Все равны, но некоторые равнее других». В книге Михаила Булгакова «Собачье сердце» красочно описано, как профессор Преображенский не позволил уплотнить свою квартиру. Для целого ряда категорий ответственных работников, «особо выдающихся» деятелей науки и культуры, высокопоставленных чекистов и красных командиров государство сохраняло привилегию пользования отдельным жильем. Представить себе быт этих людей сегодня можно в музеях-квартирах Ивана Павлова или Сергея Кирова – обе просторные и вполне буржуазно мебелированы.

Когда случается большой политический перелом, от новой власти все ждут решения тех проблем, которые создала предыдущая. Направление градостроительной политики 1920-х годов было ответом на тот запрос, который сложился накануне Первой мировой войны. В Петрограде (а потом и Ленинграде) по-прежнему не было общегородской канализации, не хватало зелени из-за слишком плотной застройки в предыдущие десятилетия, так и не был проложен метрополитен, сохранялся колоссальный недостаток жилья.

Вместе с тем как будто бы появился шанс утолить тоску по утраченному в эпоху капитализма имперскому порядку. Национализация и полный государственный контроль за строительством формально делали возможным его возвращение. Идея Ивана Фомина о том, что стоит снести акушерский институт Отта, закрывающий вид на Биржу от Менделеевской линии, и дома в роскошном каре Адмиралтейства, перестала быть такой уж утопической. Впрочем, все устремления того времени сталкивались с крайним дефицитом ресурсов.

Экономическое состояние государства и города делало быстрое или даже не слишком медленное решение всех неотложных проблем невыполнимым. Про метрополитен не стоило даже говорить. Денег на строительство зданий было в разы меньше, чем в 1913 году. Даже центральную канализацию устроить сразу не получилось, хотя взялись за это при первой возможности.

За время Первой мировой и особенно Гражданской войн существующие сети износились. В городе появился тяжелый транспорт; из-за него и просто от бесхозяйственности на улицах, даже на Невском проспекте, регулярно происходили провалы мостовых над прогнивающими канализационными трубами. Первые сравнительно спокойные годы ушли на то, чтобы нейтрализовать образовавшуюся разруху.

Вплоть до 1925 года в Ленинграде не велось практически никаких масштабных строительных работ. В середине десятилетия взялись за сооружение канализации на Васильевском острове. Проект считался экспериментальным: на его примере хотели увидеть все сложности, которые могут возникнуть, и понять, как избежать их в дальнейшем. Поскольку денег в бюджете не было, их собирали с жителей в качестве дополнительной платы за подачу воды в квартиры.

На осуществление плана ушло десять лет. К 1935 году на Васильевском острове появилось 125 километров отводных труб и насосная станция. Во дворах исчезли выгребные ямы. Нечистоты после механической очистки через сито сливались в фарватер Невской губы. Дождевые воды собирались отдельно и попадали в городские реки и каналы.

Центральную городскую канализацию начали строить в 1930-е годы, однако не успели запустить до начала войны. Она стала полноценно функционировать только в 1950-е годы.

В годы Гражданской войны трамвай оказался стратегически важным транспортом. Его использовали для перевозки продуктов и почты, в качестве платформы для уборки снега зимой. С осени 1920 по осень 1921 года проезд в нем сделали бесплатным. Как и остальная инфраструктура, трамвайный парк заметно пострадал за время смуты, и несколько лет ушло на его восстановление. Постепенно отремонтировали рельсы, проложили новые маршруты, стали выпускать больше вагонов. Начиная с 1925 года разрабатывали систему регулярного движения трамваев по четкому расписанию. Вплоть до 1927 года ленинградские трамваи имели стальной каркас кузова, в 1927-м стали выпускать первые полностью стальные вагоны МС на заводе «Красный путиловец» (бывший Путиловский завод, сейчас – Кировский). Количество пассажиров постоянно росло, и стали использоваться составы из трех вагонов, а в начале 1930-х годов – уже из четырех.

В 1919 году в пустеющем городе открыли Архитектурно-планировочную мастерскую при Совете коммунального хозяйства Петрограда. Она должна была вести деятельность по трем направлениям. Во-первых, заниматься систематическим планированием города. Предыдущий генеральный план был составлен почти полвека назад, да и то не реализован до конца. Во-вторых, курировать то, что называлось монументальной пропагандой – размещение на улицах эффектных агиток. Наконец, в задачи мастерской входило создание музея городского строительства. Музей действительно открыли, и он оказался первым культурным учреждением подобного рода в мире. В нем тщательно коллекционировалось все, что связано с историей становления Петербурга: планы, чертежи, эскизы. Музей истории города сейчас находится в Петропавловской крепости. Большая часть графики из его собрания не выставляется, некоторые коллекции плохо систематизированы. При внимательном профессиональном подходе музей мог бы стать ценнейшей культурной институцией и просто очень интересным местом.

Архитектурной мастерской руководил Иван Фомин. Очевидные задачи заключались в том, чтобы упорядочить движение транспорта, восстановить зеленые насаждения и создать новые. Однако Фомин видел свою новую должность еще и как возможность навести тот имперский порядок, который много лет ему грезился. Он мечтал расчистить исторический центр от лишней застройки, которая закрывала собой или просто нарушала классические ансамбли, и даже избавиться от слишком высоких деревьев, что выросли, например, напротив Адмиралтейства в Александровском саду. Кроме того, Иван Фомин считал, что имеет смысл завершить и некогда неоконченные архитектурные замыслы – скажем, достроить вторую колоннаду Казанского собора.

Под руководством Фомина был составлен если не новый генеральный план, то целая программа преобразования города. Вокзалы предлагалось убрать подальше от центра. Чтобы уменьшить количество транспорта на Невском проспекте, предполагалось сделать для него целых два дублера: один слева по оси Итальянской улицы, а другой справа по линии Кирпичного переулка.

Ни один из этих глобальных замыслов не реализовался. Главное наследие коротких лет работы мастерской под руководством Ивана Фомина – несколько проектов благоустройства. Фомин задумал облагородить пространство перед входом в Смольный институт, Большой проспект Васильевского острова, Марсово поле. Кое-что архитектор сделал сам, что-то поручил коллегам, что-то осуществили чуть позже, воспользовавшись разработками Фомина.

Главное из городского пейзажа, чем Петербург обязан Ивану Фомину, – Марсово поле. Оно к началу 1920-х годов выглядело как военный плац и совершенно не годилось для прогулок. Фомин устроил на нем множество дорожек, высадил зелень и расставил скамейки, так что стало приятно ходить. В то же время он все выстроил в довольно строгую регулярную структуру и не стал сажать высокие деревья, которые могли бы заслонить собой панорамы. Нечто похожее получилось и на Большом проспекте Васильевского острова, где зеленые зоны выглядят насколько возможно ненавязчиво. (Илл. 1)

Когда создали музей города, должность директора занял Лев Ильин. В 1923 году он организовал при музее Комиссию по перепланировке Петрограда, которая составила конкуренцию Архитектурной мастерской Фомина, пережила множество переименований и в итоге стала главным органом, ответственным за планирование города. Начиная с 1925 года Лев Ильин фактически выполнял функции главного архитектора Ленинграда, хотя официально никогда не занимал такой должности – ее попросту не существовало.

Первые проекты, которыми занимался Ильин, – реконструкция стрелки Елагина острова и Стрелки Васильевского острова. В обоих случаях Ильин создал подражание имперской архитектуре в своем ее понимании. На Стрелке Васильевского острова до тех пор был разбит пейзажный сквер, выглядящий нарочито спонтанно. Ильин превратил его в садик во французском стиле, с аккуратными газонами, симметричными дорожками и высаженными дугой скромными деревьями. Увлеченность регулярными пейзажами, модными в первой половине XVIII века, прекрасно соответствовала советской идее наведения тотального порядка в умах и жизни граждан. (Илл. 2)

Следующей задачей Ильина стала реконструкция Зоосада в Александровском парке. Вместо развлечений и аттракционов архитектор устроил в нем зеленую зону. Впрочем, уже в то время среди профессионалов стала популярна мысль, что зоопарк стоит перенести подальше от центра города.

Революция большевиков опиралась на рабочий класс, и по меньшей мере на словах именно он должен был стать выгодоприобретателем от свершившихся перемен. Новые районы в Ленинграде собрались естественным образом строить в первую очередь там, где раньше находились жутковатые в качестве места для жизни промышленные окраины. Первый советский жилмассив решили спроектировать на Тракторной улице у Нарвской заставы. Лев Ильин занимался разработкой плана.

Идея заключалась в том, чтобы превратить индустриальную зону в этакий идеальный город-сад с невысокими домами и обилием зелени. Рядом с жилыми кварталами на Тракторной улице построили школу, бани и дом культуры. Денег было мало, приходилось изобретательно экономить. Домов получалось возводить куда меньше, чем было необходимо для хоть сколько-то значительного улучшения бытовых условий горожан. Один из выходов виделся в том, чтобы часть функций квартир делать общественными: например, не устраивать полноценную ванную комнату в каждом жилище, а предполагать, что люди будут пользоваться публичными банями. Вскоре так же стали думать и про приготовление пищи – в новых районах начали сооружать фабрики-кухни, которые производили тысячи порций еды каждый день. Здесь был и важный идеологический посыл: коммунисты провозглашали одной из своих задач освобождение женщин от «кухонного рабства».

Спланировав район вокруг Нарвской, Лев Ильин стал организатором и идеологом конкурса на архитектуру зданий в нем. Он оказался в сложном положении, можно сказать – между Сциллой и Харибдой. Новый политический строй и жизненный уклад требовали революционной архитектуры – технологичной, эстетически аскетичной и резкой по форме. Между тем Ильин, как и сотни его современников, был убежденным поклонником старой петербургской застройки – утонченной, богатой на детали, следующей вековым представлениям о гармонии. Выход виделся в том, чтобы соединить новые материалы и подходы к устройству города с имперской эстетикой – сдержанностью, симметрией, визуальными рифмами между стоящими рядом зданиями. (Илл. 4)

Русские конструктивисты предложили миру совершенно новый подход к компоновке сооружений, они как будто бы складывались из воображаемых пространственных фигур. В Ленинграде же авангардная архитектура оказалась по большей части лишена своей, казалось бы, самой важной составляющей – поисков свободы от условностей. По мнению Ильина, истинно ленинградская архитектура отличалась уравновешенностью и спокойствием. Такая точка зрения остается крайне распространенной до сих пор.

Начиная с середины десятилетия Лев Ильин и его команда занимались подготовкой к разработке генерального плана Ленинграда. Впервые за почти сто лет, с 1828 года, решили сделать полноценную съемку всех частей города, на этот раз с помощью самолетов. Из-за отсутствия такой съемки практически все карты второй половины XIX – начала XX века грешат существенными неточностями.

Очень важным изменением, случившимся в восприятии города после революции, стала новая система деления его на районы. В административные границы Ленинграда включили его рабочие окраины. Практически вся историческая застройка левого берега Невы, раньше разделенная на семь частей, стала одним Центральным районом. Петроградский остров с прилегающими островами стал Петроградским районом, Васильевский остров и остров Декабристов – Василеостровским. Выборгская сторона до Охты превратилась в Выборгский район, тут ничего не изменилось принципиально. Местности за Московской и Нарвской заставами объединили в Московско-Нарвский район, правда, позже разделили на Московский и Нарвский. Наконец, вверх по течению Невы от Александро-Невской лавры вдоль проспекта Обуховской обороны, бывшего Шлиссельбургского тракта, теперь находился Володарский район. (Илл. 3)

Трансформация городской структуры была вовсе не формальностью, а признаком совершенно нового восприятия территории. Во-первых, укрупнение его деления означало новое ощущение масштаба. Советский Ленинград потенциально с самого начала был куда больше имперского Петербурга. Во-вторых, новая система буквально диктовала разделение на центр и периферию. Во всех районах, кроме Центрального, появлялись современные жилые массивы и обслуживающие их здания. Эта застройка структурно заметно отличалась от старой петербургской. Она была довольно разреженной, что в то время виделось преимуществом, и при этом куда более простой в функциональном смысле. Если в доходных домах могли в первых этажах открываться какие угодно заведения, множество зданий и их частей использовалось в качестве офисов, то здесь все скромное разнообразие было заранее спланировано, и большего не предвиделось. Конструктивистские кварталы стали предвестниками того, что мы теперь называем спальными районами – местами, которые воспринимаются как утилитарное пространство для жизни, но не как настоящий город с толпами людей и массой возможностей.

Некоторая проблема заключалась в том, что эти новые места обитания рабочего класса изначально оказывались в невыгодном положении. В больших городах все по инерции стремится к их сердцевине. Лев Ильин нашел в теории блестящий выход из несправедливой ситуации – он предложил в каждом районе создать собственный центр. Центром Петроградского района должна была стать площадь между нынешними Каменноостровским, Малым, Левашовским проспектами и Ординарной улицей. Главные постройки Московско-Нарвского района Ильин хотел поставить на месте современной Кировской площади, где уже собирались строить здание райсовета. План на практике не осуществили. Застройка вокруг площадей в итоге оказалась куда более бедная, чем было нужно для создания настоящего места притяжения людей.

Предложенное большевиками членение города на крупные районы вкупе с чересчур функционально организованной застройкой знаменовали собой разделение на имперский Петербург и социалистический Ленинград. В каждое последующее десятилетие разрыв между этими двумя, в чем-то совершенно разными, городами становился все заметнее.

В исторической перспективе политические режимы чаще оценивают по их достижениям в области архитектуры и искусства, чем по качеству жизни современников, о которой потомки довольно быстро забывают. Большевикам по-своему повезло. В то время как многие писатели и художники Серебряного века оказались противниками революции, представители авангардных течений в искусстве ее по большей части поддержали. У коммунистов как будто бы не было другого выбора, кроме как поднять авангардное искусство на флаг и сделать его орудием пропаганды.

К 1920-м годам практически во всем мире в архитектуре сформировалось так называемое современное движение. Оно состояло из теоретиков и практиков, которые полагали, что нужно полностью порвать с традициями и начать строить мир с чистого листа. Они считали, что внешний вид здания должен соответствовать используемым строительным технологиям и его внутреннему устройству. В разных странах существовали разные оттенки такого радикализма. В Германии, например, в школе Баухаус исповедовали функционализм – идею, что форма здания следует за его функциональным назначением. Русский авангард в архитектуре представлен, в первую очередь, конструктивизмом. На самом деле не вся советская современная архитектура относилась именно к нему, но название в конце концов прижилось как общее. В то время авангард, недаром его так назвали, оставался в основном уделом прогрессивно мыслящих левых интеллектуалов и внедрялся в застройку городов только в качестве эксперимента. В Советском союзе последователям конструктивизма повезло в какой-то момент куда больше.

Уникальность созданной большевиками ситуации заключалась в том, что они не просто поощряли эстетически радикальное искусство, но и считали любое другое «классово чуждым». С традициями решили в одночасье порвать. Русский конструктивизм в архитектуре, таким образом, существовал в двух ипостасях. С одной стороны, он превратился в великий эксперимент, попытку строить города так, как никто и нигде не делал этого раньше. Другой сопоставимой по масштабу площадки для апробации своих идей у революционеров от архитектуры нигде в мире в 1920-е годы не было.

С другой стороны, государство стало более или менее единственным заказчиком, возможности реализации замыслов были далеко не безграничными. Главная сила русских конструктивистов все равно оставалась в области теории и воображения. Еще более значительным их вкладом в мировой художественный процесс, чем строительство реальных городов, стали многочисленные нереализованные проекты, утопические предположения и просто фантазии. Традиционно центром русского конструктивизма справедливо считают Москву. Именно там работали будущие классики: Константин Мельников, Иван Леонидов и еще несколько гениев. Тем не менее роль Ленинграда как авангардного центра часто недооценивают. Несколько из зародившихся в нем идей, проектов и концепций стали без преувеличения культовыми для мира архитектуры и искусства.

В постреволюционном Петрограде Владимир Татлин мечтал реализовать невероятный и теперь ставший легендарным проект башни Третьего Интернационала. Огромное сооружение – около 400 метров в высоту – выглядело бы как лихо закрученная, чуть наклоненная спираль. Внутри нее Татлин представлял себе, одно над другим, четыре объемных пространства – в виде куба, пирамиды, цилиндра и полусферы. Каждое должно было вращаться вокруг своей оси с определенной скоростью. Куб совершал полный оборот за год, пирамида – за месяц, цилиндр – за день, а полусфера – за час. Вся конструкция должна была быть собрана из стали и стекла. (Илл. 5)

Такой проект и по сегодняшним временам кажется невероятно сложным. Сила фантазии Татлина поразила мир так сильно в первую очередь потому, что она не относилась полностью к сфере невозможного. Спустя время многие вещи, которые он воображал, стали обычными в архитектуре: скажем, использование изгибающихся конструкций или очень большая высота зданий.

Казимир Малевич, живший в Ленинграде в 1920-е годы, перешел в то время от работы с живописными композициями к созданию трехмерных объектов, архитектонов. Это, по сути, были модели зданий, в которых имела значение только их масса, но не поверхности и не детали. Такой как будто бы простой взгляд очень сильно изменил образ мысли архитекторов на поколения вперед. Вместо того чтобы думать про фасады, окна, двери и прочие частности, они стали воображать здание как цельные объемы. Заха Хадид, одна из основоположниц направления криволинейной архитектуры, знаменитость рубежа XX–XXI веков, ссылалась на архитектоны Малевича как на источник вдохновения. Текучие формы ее зданий – следующий шаг после того, как Малевич представил их в виде параллелепипедов, цилиндров и других правильных фигур.

Еще один живший в Ленинграде заочный учитель Захи Хадид и наверняка еще многих архитекторов последнего столетия – Яков Чернихов. Он прославился архитектурными фантазиями, в которых доводил идею конструктивизма, то есть конструирования зданий из фигур и деталей, до апогея. Аналитический метод помог ему представить новые невероятные формы сооружений и даже предвидеть, как будут выглядеть современные города небоскребов.

Десятилетие после революции, наверное, последний исторический момент, когда значительная часть людей культуры видели город сквозь оптику его создателя – как место, дающее возможности для радикального обновления пространства вокруг. Однако если Владимиру Татлину, Казимиру Малевичу и Якову Чернихову удалось изменить мир, то куда меньше их влияние распространилось на сам Ленинград. В нем чувство ностальгии стало превалировать над другими. Все новое представлялось угрозой для наследия прошлого, казавшегося заведомо лучшим, нежели настоящее или будущее. Большая часть прорывных достижений ленинградского авангарда оказались только фантазиями на бумаге. Строили в городе куда сдержаннее, чем мыслили.

Тем не менее в 1920-е и самом начале 1930-х годов в Ленинграде появились два здания, которые стали, вероятно, самыми яркими и заметными отдельными архитектурными сооружениями за всю историю города. Исключительность дореволюционного Петербурга происходила не столько из уникальности отдельных построек, сколько из их сочетания друг с другом. В 1925 году, как только появилась финансовая возможность для нового строительства, руководство Ленинградтекстиля приняло довольно неожиданное решение пригласить для реконструкции фабрики «Красное знамя» (бывшей фабрики Керстена) на Петроградской стороне берлинского архитектора Эриха Мендельсона: Советский Союз в то время еще стремился наладить международные связи. Мендельсон уже заслужил признание коллег во всем мире, в первую очередь – зданием обсерватории в городе Потсдаме. Она выглядела немного текучей, как будто бы песчаный замок. Почерк Мендельсона и заключался в том, что он умел придавать сооружениям живые образные формы. Шляпная фабрика его авторства в городе Луккенвальде сама немного напоминала шляпу.

Вокруг проекта в Ленинграде случился большой конфуз. Через некоторое время после того, как он уже был готов и одобрен большой группой советских инженеров, деятели профсоюза устроили скандал в газетах. Они уверяли, что Эрих Мендельсон получил слишком большой куш «золотыми рублями», а проектную документацию недостаточно проработал. За берлинского коллегу в журнале «Современная архитектура» вступился Александр Пастернак, младший брат поэта Бориса Пастернака. Но интрига не остановилась. Мендельсону навязали в качестве соавторов архитекторов Ипполита Претро, автора множества дореволюционных доходных домов, и Сергея Овсянникова. Замысел значительно упростили, видимо, не столько от злонамеренности, сколько из-за тяжелых условий того времени. В конце концов Эрих Мендельсон от авторства отказался, однако специалисты считают, что силовая подстанция фабрики довольно точно построена по его чертежам. Она напоминает корабль, который, в видении автора, должен привезти и фабрику «Красное знамя», и весь Ленинград в современность. Сама по себе непростая судьба строительства комплекса метафорически показывает, как сложно было это сделать: мешали и недостаток средств, и профессиональные интриги, и опасливое отношение к новизне. (Илл. 7)

Еще одним несомненным шедевром эпохи конструктивизма в Ленинграде стала водонапорная башня фабрики «Красный гвоздильщик» на Васильевском острове Якова Чернихова. Красота постройки заключается в ее силуэте, изящном сочетании тонких столбов и довольно массивного поддерживаемого ими цилиндра. С одной стороны, мы как будто бы видим, как здание устроено, с другой, оно оставляет ощущение технологического чуда, возможности невозможного. (Илл. 7)

В основном ленинградские архитекторы эпохи конструктивизма предпочитали ярких образов и смелых экспериментов скорее избегать. Ценностью в профессиональном цеху, как и хотел Лев Ильин, стали определенная сдержанность, хороший вкус, стремление нащупать преемственность традиций в момент их слома. Застройка 1920-х годов чем-то напоминает архитектуру времен Александра I. В ней мало этажей, много свободного пространства вокруг. Ни одно здание не выделяется на общем фоне слишком сильно. В имперском городе украшения были строго нормированы, в постреволюционном от них вовсе отказались как от излишества.

В эпоху конструктивизма в Ленинграде возводили несколько видов зданий. На окраинах Ленинграда строили жилые массивы: Жилмассив на Тракторной улице и Серафимовский городок в районе Нарвской заставы, Палевский жилмассив вдоль проспекта Обуховской Обороны, Батенинский и Кондратьевский жилмассивы на Выборгской стороне. Они напоминали скорее пригородную скромную застройку или казармы. Между домами оставалось много зеленых пространств. Главной была идея опрятности жизни, она особенно ценилась на фоне перенаселенности столицы начала века. Впрочем, односемейные квартиры в новых комплексах чаще всего становились коммунальными из-за несокращающегося дефицита жилья. Общественные здания – административные центры (районные советы), бани, дома культуры, школы, фабрики-кухни – должны были выглядеть более выразительно. Для них часто использовали не самые банальные формы. Дом культуры им. Горького у Нарвских ворот представляет собой фрагмент многогранника. Часто помещения проектировали в форме цилиндра, как, скажем, в «Круглых банях» в районе Лесной. Такая нестандартность была связана с желанием скорее приспособить здания к их назначению, чем создать что-то визуально необычное. Эстетически же архитекторы стремились к рациональной простоте, скромности и часто симметрии, которая роднила бы их произведения с постройками времен расцвета империи. (Илл. 6, 8, 10)

Некоторое количество авангардных жилых домов были встроены в ткань исторического города, например, дом Союза совторгслужащих на Каменноостровском проспекте, 55. Несмотря на отсутствие декора, они прекрасно вписывались в исторический центр и отличаются от зданий других эпох не больше, чем дома 1870-х годов от домов 1910-х.

Идея следования городским традициям тем или иным образом пережила 1920-е годы и распространилась на несколько последующих эпох. Она до поры до времени помогала городу сохранить идентичность, но в то же время – чем дальше, тем больше – ограничивала воображение и мешала перенимать ценный опыт.

В январе 1924 года после долгой и мучительной болезни умер Владимир Ленин. Он серьезно заболел еще за три года до этого. Скорее всего, он страдал атеросклерозом сосудов головного мозга, что провоцировало страшные головные боли, провалы в памяти, обмороки. Владимир Ильич иногда впадал в забытье, как будто бы не знал многие слова, учился говорить заново, а потом приходил в себя. Периоды дееспособности становились все короче, а состояния полупаралича – все длиннее.

Уже с 1922 года началась конкуренция за то, кто после кончины Ильича будет носить его кепку. Очевидным преемником в глазах большинства населения выглядел победитель белых в Гражданской войне – Лев Троцкий. Однако у него были сильные противники, большевистские старожилы, прошедшие бок о бок с Лениным многие годы подпольной деятельности. Для них Троцкий оставался чужим. Как говорят в России, «слишком умным»: снобом, не признающим невежественных и административно бездарных, как ему казалось, членов ленинского руководства. Как только Ленин заболел, в правящей партии возник своеобразный триумвират, который поставил себе цель не допустить Льва Давидовича к власти. В него вошли генеральный секретарь ЦК ВКП(б) (Центрального комитета Всесоюзной коммунистической партии большевиков) Иосиф Сталин, заместитель Ленина по Совнаркому Лев Каменев и петроградский диктатор Григорий Зиновьев.

Самым очевидным преемником выглядел Зиновьев – секретарь Ленина, проведший с ним десятилетия в эмиграции, его соавтор, любимец Надежды Крупской, руководитель крупнейшей партийной организации – Петроградской, председатель исполнительного комитета Коммунистического Интернационала.

Уже 26 января 1924 года Петроград переименовали в Ленинград по настоянию Зиновьева, желавшего придать руководимому им городу дополнительную сакральность.

Между тем Иосиф Сталин в кратчайшие сроки сумел, по существу, захватить власть в главном управленческом органе коммунистической партии – секретариате ее центрального комитета. От него стала зависеть карьера всех партийных советских работников. Он и без того был для них гораздо ближе социально и психологически, чем проведшие много лет в эмиграции интеллектуалы Зиновьев и Каменев.

Вскоре Зиновьев понял, что его облапошили, заключил союз с Каменевым, вдовой Ленина Надеждой Крупской и одним из самых эффективных народных комиссаров Григорием Сокольниковым. Целый год ленинградская партийная организация, возглавляемая Зиновьевым, пробыла мощной легальной оппозицией Сталину. Ленинградские газеты, «Ленинградская правда» и «Смена», день за днем критиковали московские «Правду» и «Известия». На короткое время возникла иллюзия противостояния двух столиц, олицетворявших разные возможные политические курсы. Однако партийная машина все равно контролировалась Сталиным, а Зиновьеву подчинялись только городская и областная партийные организации.

Все должен был решить XIV съезд партии. Сталин собрал во много раз больше сочувствующих ему депутатов, чем Зиновьев, потому что во всем СССР коммунистов было больше, чем в Ленинграде. Больше того, Сталин отправил своих посланников, чтобы те уговорили рядовых ленинградских коммунистов отозвать своих депутатов со съезда и лишить Зиновьева даже той небольшой поддержки, на которую тот мог рассчитывать. Зиновьева изгнали из города, и он больше никогда сюда не возвращался. Вместо него с 1926 по 1934 год Ленинградом руководил верный «сталинский сокол» Сергей Киров.

Произошедший инцидент развенчал миф о Петрограде-Ленинграде как об особом революционном коммунистическом городе, «четвертом Риме», откуда будут руководить четвертой Всемирной республикой советов. Ленинград оказался окончательно обречен на административную и статусную второразрядность.

Закрепление Сталина у власти привело к большим переменам в жизни Советского Союза. Послабления для частников времен НЭПа решили свернуть. В 1928 году ЦК коммунистической партии настоял на огосударствлении народного хозяйства и его дальнейшем развитии согласно принятому партией плану. 1929 год Иосиф Сталин назвал «годом великого перелома». Сталинская революция официально представляла собой сочетание трех процессов: индустриализации, коллективизации и культурной революции.

Коллективизация предполагала, что все крестьяне-единоличники насильно загонялись в фактически принадлежавшие государству колхозы (коллективные хозяйства). Свободный рынок сельскохозяйственной продукции резко сужался, большая часть товаров поступала государству. Возвращалось, по существу, крепостное право. Бежавшие от и из колхозов крестьяне значительно увеличивали собой количество рабочей силы на новых расширяющихся предприятиях. Для того чтобы спастись от коллективизации, они были готовы пойти на любые жилищные и трудовые условия. В результате население Ленинграда с 1930 по 1939 годы увеличилось больше чем в полтора раза – с двух миллионов человек до 3,2 миллиона.

Продовольствия между тем стало не хватать. Большая часть сельхозпродукции продавалась за рубеж для финансирования развития промышленности. Уже в 1929 году ввели карточную систему для покупки хлеба, а в январе 1931 она стала распространяться и на остальные товары первой необходимости. Карточки выдавали только тем, кто работал на государственных предприятиях. Без них пришлось обходиться оставшимся нэпманам и так называемым «лишенцам» – людям, которые до революции принадлежали к правящему классу. Карточка давала право приобрести определенное количество какого-то товара. Система фабрик-кухонь снабжала едой в первую очередь рабочих. Появились очереди, в которых люди стояли, чтобы обменять свои карточки на постоянно находящееся в дефиците продовольствие.

Правда, одновременно существовали коммерческие магазины системы Торгсин («торговли с иностранцами»). В них за иностранную валюту, золото, серебро и драгоценные камни можно было покупать все что угодно. Цены были примерно в три раза выше, чем в других предприятиях розничной торговли. Задача «торгсинов» заключалась в том, чтобы вынудить людей расстаться с последними сбережениями, сохранившимися с дореволюционных времен. Кроме того, постепенно создавалась система колхозных рынков, где крестьяне могли продавать урожай со своих личных садов и огородов.

Приток крестьян сказался на жилищном вопросе. Теснота в коммунальных квартирах резко увеличилась. Все больше людей, иногда целыми семьями, жили в перенаселенных заводских общежитиях и бараках. В 1934 году 55 % населения занимали меньше пяти квадратных метров жилой площади на человека.

В Ленинграде резко стали больше выпивать и хулиганить. Непереваренное городом сельское население нередко вызывало раздражение; таких людей называли «колхозниками».

Ради того, чтобы выручить необходимую для проведения индустриализации валюту, устроили продажу художественных сокровищ за границу. Она продолжалась с 1929 по 1934 годы, включала 2880 картин из Эрмитажа. 59 из них считаются шедеврами мирового значения. Это работы Яна ван Эйка, Тициана, Рембрандта, Рафаэля, Боттичелли, Перуджино. Когда-то крупнейшее в мире эрмитажное собрание Рембрандта теперь занимает третье место после Амстердама и Нью-Йорка. Продавали мебель, фарфор, бронзу из Эрмитажа и великокняжеских собраний. Продали почти все работы Фаберже.

Развитие индустрий должно было происходить согласно пятилетним планам, первый из которых был принят в 1928 году. Планы первой и второй пятилеток по производству промышленной продукции выполнены не были. Тем не менее годовые темпы прироста впечатляли. В СССР стали выпускать в три раза больше автомобилей, в десять раз больше станков, почти в три раза выросло производство электроэнергии. В Ленинграде большинство предприятий были военными. На таких было занято две трети всех рабочих города.

Ставку при проведении индустриализации делали на использование квалифицированных американских и западноевропейских менеджеров, потерявших работу во время Великой депрессии, и дешевизну рабочей силы.

Развитие шло в основном экстенсивно, не за счет роста производительности труда, а за счет увеличения численности сотрудников и размера предприятий. К промышленным зонам города были приписаны новые довольно значительные территории. Главный же итог индустриализации для Ленинграда заключался в том, что теперь рабочие, впервые за всю историю, стали составлять подавляющее большинство населения города.

Культурная революция преследовала задачу создания человека нового типа – советского гражданина, который готов бескорыстно жертвовать всем для задач, поставленных коммунистической партией. Этот современный человек должен был быть готов к повышению производительности труда, последовательно получить достаточное образование, чтобы уметь работать у станка и понимать те задачи, которые ставит партия. Для этого ликвидировали безграмотность, происходил переход ко всеобщему школьному образованию. Для недостаточно подготовленных людей «от станка» расширялась созданная в 1919 году сеть рабфаков – своеобразных репетиторских курсов, на которых в кратчайшие сроки абитуриентов готовили к поступлению в вузы.

Культуру, науку, инженерную мысль должны были определять те, кто предан советской власти и благодарен ей за карьерные лифты. Что же касается старой интеллигенции, то здесь проводили размежевание. Нелояльных или не вполне лояльных запугивали и репрессировали. Начались так называемые процессы против «вредителей», тех, кого считали недостаточно послушными. Тех же, кто решил покориться новым порядкам, использовали.

Неприемлемым считалось не только непосредственное высказывание «антисоветских» идей, но и любая независимость. В 1929 году начался процесс перестройки Академии наук, которая тогда все еще располагалась в Ленинграде и сохраняла известную автономию. Академия долгое время после революции отказывалась избирать новых членов по приказу коммунистической партии. В январе 1929 года, когда стало ясно, что это приведет к репрессиям, академик-судостроитель Алексей Крылов все же сказал: «Предлагаю принять резолюцию Савельича: “Плюнь да поцелуй у злодея ручку”». Академия наук проголосовала за трех навязанных коммунистов. На этом дело не остановилось. Уволили большую часть сотрудников академических институтов, арестовали более ста человек. Среди них: автор книги «Душа Петербурга» Николай Анциферов, историки Евгений Тарле, Сергей Платонов и Николай Лихачев.

В 1934 году Академию наук перевели из Ленинграда в Москву. Исследования по гуманитарным наукам стали глубоко политизированы и должны были подчиняться навязанным начальством идеологическим схемам. Погромы в академических учреждениях и высших учебных заведениях продолжались все 1930-е годы.

Первую пятилетку провозгласили пятилеткой безбожия. Разрушения ленинградских культовых зданий не носили такого тотального характера, как в Москве. Тем не менее в ходе заводских субботников были уничтожены Введенский собор, Знаменская церковь, собор во имя преподобного Сергея Радонежского, Путиловская церковь, Немецкая реформаторская и еще десятки храмов.

Одновременно расширялась сеть высших учебных заведений – прежде всего тех, что готовили кадры для промышленных предприятий. В 1920-е и 1930-е годы основали Текстильный институт (сейчас Санкт-Петербургский государственный университет промышленных технологий и дизайна), Финансовый институт (в постсоветское время был известен как ФИНЭК; сегодня, после укрупнения, вошел в состав Санкт-Петербургского государственного экономического университета), Кораблестроительный институт (Санкт-Петербургский государственный морской технический университет), Педиатрический институт (Санкт-Петербургский государственный педиатрический медицинский университет), Институт инженеров связи (Санкт-Петербургский государственный университет телекоммуникаций имени профессора М. А. Бонч-Бруевича). При каждом из старых и новых вузов открывались рабочие факультеты.

Большевистский проект был архаичным и репрессивным в методах, но все же модернизационным в целях. Его авторы считали необходимым, чтобы трудящиеся, подчиняясь партийной дисциплине, продуктивно проводили свободное время и пользовались всеми достижениями разрешенной культуры, в которую входила большая часть русской и мировой классики. Создавалась сеть районных библиотек и библиотек при учреждениях. К 1941 году в Ленинграде их насчитывалось уже 51. Государство уделяло огромное внимание развитию кинематографа. Работали театры, в том числе и детские, открывались разнообразные кружки самодеятельности. Создавались близкие к месту работы и жительства культурные очаги – кинотеатры, дворцы и дома культуры, клубы, дворцы и дома пионеров.

То же относилось и к системе массового здравоохранения. Создали сеть поликлиник и больниц, также взрослых и детских. Проводили противоэпидемиологические мероприятия. Продолжали строить канализацию. Ленинград избавился от происходивших почти каждую осень до революции вспышек холеры.

Одна из главных идей сталинской революции заключалась в том, что культура должна быть понятна народу, прежде всего – рабочему классу. На самом деле, конечно, – советскому коммунистическому начальству, эстетические вкусы которого были не сложнее, а иногда и примитивнее, чем у квалифицированного пролетария. Два важнейших термина того времени – «партийность» и «народность», то есть искусство должно было быть коммунистическим по содержанию и реалистическим по форме. Все, что не укладывалось в эту формулу, безжалостно выпалывалось в независимости от мировоззрения автора. Неважно, являешься ли ты честным коммунистом или умело притворяешься (тех, кто так делал, называли «попутчики»), – главное, чтобы продукт твоего творчества соответствовал заданной схеме. Началась борьба с «формализмом» – всякими отклонениями от нормы, будь то опера Шостаковича «Катерина Измайлова» или натурфилософские стихи Николая Заболоцкого. Все, что содержало в себе намек, второй план, предполагало знание читателем классической и современной литературы, некую степень абстракции, признавалось враждебным.

Многие из тех, кто мог бы плодотворно работать, не делали этого, какая-то часть культуры перестала передаваться из поколения в поколение. Крупнейшие ленинградские писатели 1930-х годов – Даниил Хармс, Анна Ахматова, в значительной степени Юрий Тынянов – вынуждены были писать в стол. Важной стратегией выживания стала работа в утилитарных и как бы незаметных жанрах, например написание и иллюстрирование детских книг, переводы.

Кто-то пошел на то, чтобы резко ухудшать или упрощать поэтику своих произведений. В целом появилось огромное количество текстов хотя порой и добротных, но в сущности до какой-то степени или насквозь фальшивых.

Перемены в эстетике пропаганды были связаны еще и с новым направлением общего идеологического вектора. До того считалось, что революция в России стала только началом мировой социалистической революции, а с историей надо попрощаться, поскольку теперь с приходом коммунизма она пишется с чистого листа. Генеральная линия Сталина зиждилась на предположении, что социализм можно построить в отдельной стране. Это положило конец всем активным попыткам наладить международное сотрудничество. Кроме того, произошел пересмотр отношения к имперскому наследию: теперь оно казалось не во всем плохим.

В 1930-е годы сняли фильмы о Петре I, Александре Невском и Александре Суворове, торжественно отметили юбилей смерти Пушкина в 1937 году. Алексей Толстой написал о Петре I роман. В школах и вузах вновь стали изучать историю. Все войны, которые Россия когда-либо вела, были объявлены прогрессивными. Ивана Грозного предлагалось считать борцом против засилья бояр, прорубавшим «окно в Европу». Таким образом, в искусстве и литературе оказалась реабилитирована связь с традицией, смысл которой понимался поверхностно.

Чаще всего для обозначения новой стилистики в литературе и художествах употребляли словосочетание «социалистический реализм».

Авангард вычистили двумя ударами. В начале 1930-х запретили независимые художественные и литературные объединения. В 1936 году вышла серия статей в газете «Правда», направленная против современной эстетики в искусстве.

Для того чтобы способствовать появлению исключительно идеологически выверенной, не противоречащей партийной линии культуры, в СССР организовывались творческие союзы. В 1931 году возник Союз художников, в 1932 – Союз архитекторов, в 1934 – Союз писателей СССР. Для творческих работников, согласных подчиняться правилам, навязанным советской властью, создавались невероятные по меркам того времени условия жизни: дачи, отдельные квартиры, отдых в домах творчества по всему Советскому Союзу, возможность покупать дефицитные профессиональные товары в лавках: книги, кисти, холсты и так далее. Художникам и архитекторам предоставляли мастерские.

Ради придания Союзу писателей убедительности, в него охотно приглашали выдающихся людей. Наряду с теми, кого приняли по идеологическим причинам, в ленинградском отделении состояли такие крупные писатели, как Самуил Маршак, Корней Чуковский, Юрий Тынянов, Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Ольга Берггольц, Борис Корнилов. Это не позволяло им, конечно, публиковать все, что они захотят, но давало возможность зарабатывать детскими книгами или переводами. Многие произведения они продолжали писать «в стол», то есть не рассчитывая, что их издадут. Некоторые умудрялись публиковаться и при этом эзоповым языком, понятным читателю, но не понятным цензору, выражать свою отношение к жизни.

Важным очагом культуры в Ленинграде стало издательство «Детгиз» под руководством Самуила Маршака, созданное в 1933 году. Детская литература стала своего рода резервацией, где цензура была гораздо менее жесткой. Издавались детские журналы «Еж» и «Чиж», выходили такие замечательные книги, как «Сто тысяч почему» М. Ильина, «Что бывало» Бориса Житкова, детские стихи Даниила Хармса, сочинения Корнея Чуковского. С издательством сотрудничали замечательные художники: Владимир Лебедев (он возглавлял художественную редакцию), Николай Тырса, Владимир Конашевич, Евгений Чарушин.

Художникам пришлось не легче. На рубеже 1920-х и 1930-х годов творчество авангардистов запретили. Руководству импонировало искусство, изображающее окружающий мир буквально. Все визуальные откровения последних десятилетий, начиная с импрессионизма, отбросили в сторону и стали считать отклонением от нормы. Хотя ленинградское отделение Союза художников возглавлял Кузьма Петров-Водкин, любимцем советской власти стал конформист, ученик Ильи Репина Исаак Бродский.

Работы живых классиков русского искусства и их учеников Казимира Малевича, Павла Филонова, Михаила Матюшина государство не покупало, других возможностей продавать их не было. Лучшие мастера и их ученики теперь вели полуподпольный образ жизни, писали картины «для себя». Живописцы более умеренного направления стали заниматься пейзажной живописью и книжной иллюстрацией, дизайном бытовых предметов, прежде всего – фарфора.

Даже в таких утилитарных жанрах художники обращали на себя внимание партийного руководства. На заседании по детской литературе в союзе молодежи член политбюро Андрей Андреев говорил: «Всю эту мазню, которая не дает никакого реального представления о действительности, и все извращения в этой области надо из детской литературы беспощадно изгонять. <…> Просто тошно и больно иногда становится, когда берешь детскую книжку в руки с такой мазней».

Статья в газете «Правда» 1936 года «О художниках-пачкунах» была посвящена «мрачному разгулу уродливой фантазии [Владимира] Лебедева», а также «мастеру-пачкастеру» Владимиру Конашевичу.

Что касается архитекторов, то они по большей части приспосабливались к новым реалиям. Для части из них и авангард не был добровольным выбором. Множество мастеров того времени пережили не одну смену партийных установок, адаптировались к каждой, но все же оставаясь, так сказать, профессионалами своего дела. Конечно, «указания сверху» не дали развиваться архитектурной школе и помешали выдающимся людям раскрыть свои таланты до конца. Яков Чернихов вынужденно отказался от собственной деятельности, хотя и продолжал еще долгое время преподавать в вузах. К концу 1930-х годов, не находя себе применения в области архитектуры, он занялся конструированием шрифтов.

Важную роль в жизни Ленинграда продолжали играть театры. Некоторые из них были островками нормальности в довольно страшном мире 1930-х годов. Большая часть репертуара состояла из русской и зарубежной классики, в которой легко прочитывались зрителем аллюзии на сегодняшний день. Это имело значение, поскольку порождало то, что Виссарион Белинский назвал опытом совместного сопереживания. Кроме того, появились драматурги и сценаристы, которые умели работать в условиях жесточайшей цензуры. Николай Олейников и Евгений Шварц создавали комедии положений или сюжеты, которые происходили в выдуманном сказочном мире, который как будто бы не имел отношения к окружающей действительности.

Сергей Радлов руководил театром, который сейчас называется театром Ленсовета. Он прославился постановками «Отелло», «Ромео и Джульетты», «Гамлета», «Бесприданницы» Островского, принципиально не ставил советских пьес.

В 1935 году в Ленинград из Москвы переехал петербуржец Николай Акимов. Он возглавил Театр Комедии. В это время сложился его творческий союз с драматургом Евгением Шварцем.

Еще одним важным театральным предприятием стал основанный еще в 1922 году Новый Театр юного зрителя. Его художественным руководителем был Борис Зон.

В бывшем Александринском театре, который стал называться Академическим театром драмы и комедии им. Пушкина, при отсутствии сильного режиссерского начала, работало множество знаменитых актеров: Николай Черкасов, Николай Симонов, Борис Бабочкин, Василий Меркурьев. В Мариинском театре, именовавшемся теперь театром оперы и балеты им. Кирова, танцевали Галина Уланова, Марина Семенова, Вахтанг Чабукиани.

Главным ленинградским композитором все это время оставался Дмитрий Шостакович. Против него было направлено две статьи в газете «Правда»: «Сумбур вместо музыки» и «Балетная фальшь». Они обвиняли оперу «Леди Макбет Мценского уезда» («Екатерина Измайлова») и балет «Светлый ручей» в легковесности. Несмотря на это, Шостакович продолжал плодотворно работать.

В 1931 году ЦК коммунистической партии выпустил постановление, призывающее заняться превращением Ленинграда в образцовый социалистический город. Подразумевалось приведение в порядок всех сфер хозяйства и разработка комплексного плана застройки второго по размерам населенного пункта в СССР. Ничего подобного с Петербургом с точки зрения амбициозности затеи не происходило со времен Екатерины II.

Вместо множества отдельных мастерских при Ленсовете организовали Архитектурно-планировочный отдел. Главным архитектором в нем стал Лев Ильин. Еще раньше, в 1930 году, в Москве открылся Государственный институт по планировке, съемке и проектированию городов. Его ленинградский филиал тоже организовал Ильин.

В первые десятилетия XX века человечество переживало очередной виток технического прогресса. Города электрифицировались, взлетали первые самолеты, появились такие атрибуты современной жизни, как консервированные и замороженные продукты. Самым вдохновляющим изобретением стал автомобиль. В 1913 году Генри Форд открыл знаменитую фабрику, которая выпускала с конвейера одну машину с двигателем внутреннего сгорания каждые 15 минут. Многим казалось, что развитие не имеет границ и способно принципиально изменить уклад жизни – в лучшую, конечно, сторону. Возможности будущего воспринимались до некоторой степени наивно, восторженно и некритично.

Одним из главных последствий возможности легко передвигаться на большие расстояния стало новое представление о масштабе городов. Казалось, больше ничто не заставляет огромное количество людей ютиться на территории тесных кварталов старых мегаполисов. Как будто бы теперь человечество могло позволить себе жить просторно среди зелени.

В СССР такие утопические представления в конце 1920-х годов приняли радикальный характер. Теоретики-мыслители Леонид Сабсович и Михаил Охитович затеяли дискуссию об «урбанизации» и «дезурбанизации». Та и другая концепции предполагали, что городов в привычном понимании больше не будет. Сабсович считал, что люди должны селиться по 50–60 тысяч человек в одной местности и что такие городки должны заменить одновременно и мегаполисы, и села. Охитович же предполагал, что город как таковой больше не нужен вовсе, что с новыми средствами связи каждый может из любой точки участвовать в жизни планеты. По мнению Охитовича, человечество могло бы в конце концов распределиться равномерно по поверхности Земли.

Подобные теоретические изыскания сказались на том, как практически планировались советские города. Они стали многократно увеличиваться в площади, захватывая огромные просторы.

По первой версии генерального плана Ленинграда, составленной в начале 1930-х годов, город должен был распространиться на несколько миллионов гектаров. Речь, конечно, не шла о том, что все они будут заняты привычной застройкой. В радиусе 12–15 километров от существующего центра собирались устроить новые районы собственно Ленинграда. За их пределами хотели создать серию городов-спутников, у каждого из которых было бы собственное назначение. В первую очередь они рассматривались как места отдыха и будущие промышленные центры. Ильин впервые создал проект того, что называется агломерацией, то есть города вместе с территориями, находящимися в зоне его влияния. Он назвал это «большим Ленинградом».

Рост мегаполиса предполагался равномерным во всех направлениях. Так же, как и в генеральном плане Москвы, в Ленинграде принималась за основу будущего роста радиально-кольцевая система. При этом Лев Ильин сформулировал несколько принципов его развития. Важными зонами он считал берега Невы и залива. Для того чтобы сделать жизнь у воды безопасной, он предложил уже в то время построить защитные сооружения – примерно там, где сейчас находится дамба. На пересечении важных магистралей Ильин и его команда предлагали устраивать площади. Главное достижение Льва Ильина заключалось в том, что, в отличие от столицы, которую хотели сделать более ясной по структуре за счет сноса старой застройки, в Ленинграде планировали целиком сохранить исторический центр.

В 1935 году московское руководство не одобрило разработанный план. Развитие города на север ввиду близости финской границы сочли небезопасным. Кроме того, от идеи городов-гигантов советская власть все же отказалась. Всю работу пришлось сделать заново всего за два месяца.

В новой версии генплана город расширялся не равномерно, а главным образом в южных направлениях. В качестве основной оси роста выбрали Международный (сейчас Московский) проспект и Московское шоссе. Кроме того, новое строительство планировали вести вдоль проспекта Стачек, проспекта Обуховской обороны, Охты на правом берегу.

Ленинград больше не хотели превратить в необъятную агломерацию. И все же территория города все равно увеличивалась колоссально даже по нынешним меркам. Рост населения предполагался не очень большой, но теперь люди в представлении авторов плана могли бы жить разреженно, по пять – шесть тысяч человек на квадратный километр. Напомним, что в самых густозаселенных частях дореволюционной столицы горожан на единицу площади было в 10 раз больше.

Лев Ильин предлагал, сохранив старый центр города, создать и новый. Он считал, что в него удастся сместить значительную часть деловой активности, а дореволюционные кварталы оставить красивой декорацией. Главной площадью Ленинграда должна была стать Московская, находящаяся там, где новая главная городская ось пересекалась с будущим Ленинским проспектом. Тот, в свою очередь, планировался как часть Центральной дуговой магистрали: ее собирались начать от нынешнего проспекта Ветеранов, довести до Володарского моста и дальше за него. Сделали это только в 1960-е годы. На фотографиях 1930-х хорошо видно, что Дом Советов, новое главное здание Ленинграда, возводят буквально посреди поля. Однако по замыслу архитекторов оно стояло не на границе города, а именно в центре новых территорий, которые в перспективе должен был занять Ленинград. (Илл. 11)

К реализации генплана приступили уже в 1936 году. В первую очередь собирались застраивать три площадки. В Автово жилой район проектировал архитектор Андрей Оль, на Ивановской улице в районе Щемиловки у въезда на Володарский мост – Евгений Левинсон и Игорь Иванович Фомин, на Малой Охте – Григорий Симонов. Во всех случаях строили роскошные на вид жилые здания, стоящие посреди или пустырей, или очень разреженной застройки. Когда спустя несколько десятков лет поэт Иосиф Бродский написал «Вот я вновь пробежал // Малой Охтой сквозь тысячу арок», он имел в виду дома, построенные в 1930-е годы Симоновым.

Для главной магистрали нового Ленинграда, Московского проспекта, сформулировали правила застройки. Она должна была становиться все выразительнее по мере приближения к Дому Советов и скромнее по мере удаления от него и приближения к выезду из города. Планировалось, что парадный вид будет только у фасадов, выходящих на сам проспект. Внутренние кварталы задумывали сравнительно простыми. Изначально вдоль проспекта собирались ставить общественные здания. Довольно быстро оказалось, что они не нужны городу, и вместо них решили строить жилые дома. Если в старом Петербурге дома стоят по большей части вдоль одной линии, то от Московского проспекта они находятся на несколько разном расстоянии – для того, чтобы длинная и широкая улица не выглядела слишком монотонной. В первых этажах решили сделать огромные витрины заведений. В этом Лев Ильин ориентировался на опыт и дореволюционного Петербурга, и других европейских городов. Оживленным торговым променадом Московский проспект не стал, потому что вокруг него жило слишком мало людей.

Сталинская архитектура имела только внешние традиционные черты. В том, что касалось масштабов и принципов организации пространств, она оказалась радикальнее конструктивизма. Ленинград росчерком пера за считанные годы превратился в город совершенно другого масштаба и другой структуры. Некоторый род гигантомании – совершенно нормальное явление для XX века. Главным недостатком генерального плана 1935 года следовало бы назвать его абстрактность. Никто не знал толком, чем заполнить новые почти бескрайние пространства. Величественные магистрали возникали посреди пустырей или промышленных зон, между ними оставались огромные лакуны, многие из которых не заполнены до сих пор.

Деловой центр города на Московской площади создать не удалось. Оказалось, что для него невозможно найти подходящее применение. У учреждений и институций не было возможностей и желания заказывать новые здания и переезжать в них. Из-за низкой плотности застройки новые районы по ощущению оставались пустынными.

В 1930-е годы в Ленинграде ударными темпами развивали инфраструктуру и строили новые квартиры. Всего за годы между революцией и Великой отечественной войной построили 2,5 миллиона квадратных метров жилья, его стало на 20 % больше, чем накануне Первой мировой войны. Однако население Ленинграда увеличилось куда более значительно: с 2118 тысяч человек в 1914 году до 3191 тысячи человек в 1939-м, то есть почти в 1,5 раза. В 1913 году в среднем на жителя города, согласно советским оценкам, приходилось 5,9 квадратного метра жилой площади, в 1939 году – 4,7. Кризис фактически значительно усугубился. Строительство инфраструктуры только отчасти улучшало условия жизни. Запустили новые водопроводные станции, их мощность увеличилась в 2,5 раза. Вместе с тем создать центральную общегородскую систему канализации до войны не успели. Протяженность трамвайных линий увеличилась больше чем в три раза: со 146 до 525 километров. Тем не менее эффект от их появления нивелировался увеличившимися расстояниями в городе, многие пути вели в новые, пока плохо обжитые районы. Эффектность и размах в градостроительной политике 1930-х годов оказались куда важнее разумности и практического удобства.

В том, что касается литературы и живописи, сталинская культурная политика оказалась вполне ясна. Стилем новой эпохи объявлялся соцреализм, то есть такое искусство, которое передает окружающую действительность буквально и при этом «верно» расставляет идеологические акценты. Собственно, такой же термин употребляли по отношению к архитектуре, однако не вполне понятно, что он в ее случае обозначал. Общий вектор был очевиден: вместо авангарда, мечтавшего порвать с прошлым, в СССР должны теперь были строиться здания, прочно связанные с традицией. Для многих диктатур того времени характерна некая архаичность, она демонстрировала незыблемость существующего положения вещей. Нашелся и менее абстрактный резон уйти от модернизма: абсолютному большинству граждан его минималистская эстетика оставалась непонятной. Наконец, авангардная идея полного отказа от украшений фасадов могла быть хороша только при условии очень высокого качества строительных материалов, которым в СССР похвастать не могли. Даже построенные по проектам великих гениев здания быстро ветшали и становились неприглядными.

Вместе с тем у Иосифа Сталина в отличие, скажем, от Бенито Муссолини не было любимых зодчих и выраженных предпочтений в архитектуре. Никто не знал наверняка, каким в точности должен стать образ наступающей эпохи. Больше того, не существовало партийного распоряжения, которое бы внятно обозначало грань между допустимым и недопустимым.

Новая художественная политика внедрялась постепенно, от конкурса к конкурсу. Самыми знаковыми из них были конкурс на библиотеку им. Ленина в 1929 году и на Дворец Советов в 1932. Оба проходили в Москве.

Первый стал своего рода сенсацией. Вместо конструктивистского решения жюри выбрало здание, декорированное традиционными пилястрами. Библиотеку в итоге построили по проекту архитекторов Владимира Щуко и Владимира Гельфрейха.

Для Дворца Советов, который должен был бы стоять на месте храма Христа Спасителя, свои эскизы представляли архитекторы со всего мира, включая лучших мастеров СССР. Победа Бориса Иофана, предложившего соорудить главное здание страны в виде гигантской Вавилонской башни, обильно украшенной колоннадами и пилонами, определила пути развития советского зодчества на два десятилетия вперед. Дворец Советов совершенно не напоминал классическую архитектуру Италии. По замыслу это здание должно было конкурировать с только достроенным в Нью-Йорке Empire State Building высотой в 443 метра, если считать вместе с антенной. Дворец Советов высотой больше 400 метров должна была венчать 100-метровая статуя Владимира Ленина. Внешний вид Дворца Советов отчасти был вдохновлен именно образами американских высоток, в которых декоративные элементы приспосабливались к необычному размеру построек и выполнялись несколько механистично, в духе индустриального века. Отличие заключается в том, что на Манхеттене небоскребов было много, а Дворец Советов в Москве должен был стать единственной в своем роде доминантой. Лапидарность пилонов не построенной башни имеет что-то общее с архитектурой городов древнего Междуречья, незадолго до того открытых археологами. (Илл. 12, 13)

В Ленинграде на рубеже 1920-х и 1930-х годов архитектурный стиль трансформировался постепенно. Началось с того, что здания современных форм и из современных материалов стали делать менее аскетичными, добавлять им живописности и эффектности. Евгений Левинсон развернул дом работников Ленсовета полукругом к набережной реки Карповки. В бетонной постройке появился оттенок буржуазности. Дом на Карповке украшен бетонными оградами и перилами, окнами разных размеров. Автор отказался от идеи тотального аскетизма, но все же не заимствовал решения буквально из предыдущих столетий. (Илл. 14)

Очень характерный пример того, как конструктивизм постепенно трансформировался в новый сталинский стиль, – Дом работников Свирьстроя, построенный по проекту Игоря Явейна вдоль Малого проспекта Петроградской стороны между Ординарной улицей и улицей Плуталова. Изначально автор спроектировал привычное конструктивистское здание – большой жилой дом, выходящий корпусами на несколько улиц. Его фасады отступали от красной линии, чтобы оставить пространство для зелени. На крыше предусмотрели террасы для приема солнечных ванн – очень типичный элемент архитектуры того времени. Ультрафиолет считался спасением от многих болезней, в том числе туберкулеза. Из-за того, что вкусы власти переменились, реализовать проект в изначально предложенном конструктивистском духе Явейну не дали. Тогда он предложил компромиссный вариант: украсить дом не привычными колоннами, а менее помпезно и традиционно. В здании появились орнаментальные бетонные балконы и цветная фактурная штукатурка. Такой современный декоративный стиль иногда называют ар деко или постконструктивизм. (Илл. 17)

Один из самых заметных архитекторов конца 1920-х и 1930-х годов в Ленинграде – Ной Троцкий, автор здания Московско-Нарвского (позже – Кировского) райсовета, «Большого дома» и Дворца советов на Московской площади. Башня здания райсовета на площади Кирова украшена только бетонными балконами, лентами окон и изображением серпа и молота. Этого достаточно, чтобы здание выглядело несколько торжественно и драматично. Его высокая часть немного напоминает колокольни соборов. (Илл. 15, 16)

«Большой дом», здание, построенное для Народного комиссариата внутренних дел на Литейном проспекте в самом начале 1930-х годов, тоже формально пользуется только современными средствами выразительности. И все же вертикальные выступы на лицевом фасаде, напоминающие издалека колонны, и симметричное относительно центрального входа расположение корпусов создают впечатление очень массивной архаичной постройки.

Дом Советов на Московском проспекте украшен подобием традиционного ряда полуколонн и пилястр. Однако у них нет ни капителей, ни венчающих их украшений, ни оснований. Что-то подобное, к слову, встречалось в Петербурге и раньше, например в здании Германского посольства работы Петера Беренса, построенного в начале 1910-х годов. Предельная простота и внушительный масштаб делали советское здание более суровым, чем любые образцы имперской архитектуры.

То, что принято обобщенно называть сталинским ампиром, в предвоенное время почти всегда представляет собой синтез современных и классических подходов к архитектуре.

Только в конце 1940-х – начале 1950-х годов сформировался этакий праздничный тоталитарный стиль, который подражал, в чем-то буквально, классической архитектуре. Здания на Комсомольской площади в Кировском районе, спроектированные архитектором Валентином Каменским в 1950-е годы, – это что-то среднее между итальянским палаццо эпохи Возрождения, ансамблями Карла Росси и средним петербургским доходным домом.

Лучше всего эволюция эстетики города за период между 1920-ми годами и началом 1950-х видна на примере Троицкой площади на Петроградской стороне. Рядом с лаконичным конструктивистским Домом политкаторжан стоит бывшее здание Ленпроекта, которое за нарочитую пышность часто называют «парад колонн». (Илл. 18, 19)

Многие ленинградские архитекторы умудрялись органично адаптироваться к смене партийной стилистики. Александр Никольский спроектировал в Ленинграде и лаконичные «Круглые бани» в районе площади Мужества, и классический стадион на Крестовском острове. Евгений Левинсон успел построить и здания в стиле конструктивизма, и роскошную станцию метро «Автово» со стеклянными колоннами, и даже заняться в 1950-е годы проектированием типовых пятиэтажных жилых домов. Больше того: несмотря на это, он сумел сохранить узнаваемость авторского почерка. Его здания можно отличить от других по благородной скромности; они никогда не подражают буквально старой архитектуре Петербурга, но всегда ощущаются его органичной частью. «На Дворцовой площади здания Растрелли, Захарова, Росси, Брюллова органически уживаются не из-за стилистической общности… <…> Архитектурная традиция Ленинграда – в преемственном понимании духа города, его характера, пейзажа, соответственности задания, в благородстве форм, в масштабности, модульности рядом стоящих сооружений», – писал Евгений Левинсон.

Репрессии и трудная жизнь со многими лишениями стали характерной чертой сталинского правления. Тем не менее и в то очень тяжелое время случались короткие периоды «оттепели».

В 1933 году, по мнению ряда исследователей, начался сталинский «неонэп». Деревня кое-как приспособилась к коллективизации, прекратился голод. Начали выпускать продукцию новые, преимущественно оборонные предприятия. Отменили карточную систему – сначала на хлеб, а потом и на другие товары. Конечно, это не означало ликвидации дефицита. Вместо карточек появились длинные очереди к прилавкам.

Для понимания ситуации чрезвычайно важны два тезиса, произнесенные Сталиным в эти годы: «Кадры в период реконструкции решают все» и «Жить стало лучше, жить стало веселей». Первая подразумевала, что стал возникать советский средний класс. Выпускники рабфаков, ставшие инженерами, чекисты, преподаватели вузов да вообще все люди с высшим и даже средним специальным образованием снабжались во всех смыслах лучше, чем люди физического труда, за исключением так называемых стахановцев – чудо-рабочих, перевыполняющих планы на десятки и сотни процентов. Возникла система специальных распределителей для особенно ценных сотрудников, где без всякой очереди можно было купить товары, не поступавшие в массовую продажу. Магазины заполнялись деликатесами, которые могли купить только обладатели достаточно высоких зарплат. Для фаворитов государства строились отдельные квартиры, даже с комнатами для прислуги. Общественный договор между элитой и советской властью в этот короткий период между началом второй пятилетки и началом Большого террора в 1937 году можно сформулировать так: «послушная» часть интеллигенции получает значительно более высокий уровень жизни, чем основная масса населения.

Общее настроение пропаганды стало позитивистским и бодрым. Идеологический посыл того времени – фильмы «Волга-Волга» и «Веселые ребята», песни Дунаевского на слова Лебедева-Кумача вроде «Широка страна моя родная».

В Ленинграде события пошли по-другому. Только он дождался определенной нормализации после сталинской революции, как произошел террористический акт. 1 декабря 1934 года в левом крыле Смольного института, где располагался Ленинградский обком ВКП(б), мелкий партийный функционер Леонид Николаев застрелил руководителя областной партийной организации Сергея Кирова.

Существует несколько точек зрения на причины убийства Сергея Кирова. Одна из них заключается в том, что Кирова приказал убить сам Сталин для того, чтобы избавиться от конкурента и развязать Большой террор. Сталин же утверждал, что Кирова убили зиновьевцы, не простившие ему замены их любимого руководителя на посту главы Ленинграда.

Приехавшие в Ленинград для расследования убийства Сталин, секретарь ЦК коммунистической партии Николай Ежов и следователи Наркомата внутренних дел остановились на версии, предложенной вождем. Они довольно быстро выпытали у Николаева показания, что он действовал по заданию тайного центра зиновьевцев.

В результате те, кого Николаев назвал своими сообщниками, были расстреляны. Никто из них не признал вину на процессе. Остальных бывших участников зиновьевской оппозиции, то есть большинство членов партии, вступивших в нее до 1925 года и живших в Ленинграде, репрессировали. В 1935 году 325 человек выслали из Ленинграда, 843 – арестовали. Арестовали, а позднее расстреляли Григория Зиновьева и Льва Каменева.

Самым страшным последствием стал так называемый «кировский поток». В закрытом письме ЦК было сказано:

«…Ленинград является единственным в своем роде городом, где больше всего осталось бывших царских чиновников и их челяди, бывших жандармов и полицейских, что эти господа, расползаясь во все стороны, разлагают и портят наши аппараты».

Только за 1935 год к различным срокам заключения приговорили 25 тысяч жителей Ленинграда. Выселили в другие места 40 тысяч человек. Отправляли этих людей, как правило «лишенцев», то есть людей немолодых, занимавших насколько-то заметное положение в дореволюционной России, куда-нибудь за Волгу или в Северный Казахстан, где для них не было ни работы, ни средств к существованию. В 1937 большую часть тех из высланных, кто сумел выжить в течение нескольких лет, расстреляли.

Из пограничной полосы с Финляндией и Эстонией чекисты выслали 22 тысячи человек – они якобы представляли потенциальную опасность как шпионы. Именно об этом времени Анна Ахматова писала во вступлении к поэме «Реквием»:

В 1935 году в городе было репрессировано больше людей, чем во время Большого террора. Это имело огромное значение и для городской культуры. Многие расстрелянные и высланные были людьми старой школы, знавшими французский язык, имевшими ценные книги в библиотеках – словом, хранившими историческую память. С их исчезновением она стала еще быстрее рассеиваться.

После революции восхищение архитектурой Петербурга, ставшее в свое время модным благодаря кружку «Мир искусства», приобрело новый смысл. С одной стороны, времена, когда строился этот роскошный город, окончательно ушли в прошлое, а недосягаемое всегда больше притягивает. С другой – любовь к особнякам и доходным домам была, по сути, любовью к пусть и не существующей, но все же совершенно отличной от современной реальности, то есть способом внутреннего сопротивления тоталитарному политическому режиму.

Не только в бывшей столице, но и по всей России в годы НЭПа возникло краеведческое движение. Занятия историей своего уезда или города не носили прямо политического характера, но позволяли уйти из настоящего в прошлое. Особенно это привлекало тех, кого называли «бывшими» – людей, социально реализовавшихся до революции: помещиков, земских деятелей, сельских учителей.

Главным ленинградским краеведом стал Николай Анциферов, автор книг «Петербург Достоевского» и «Душа Петербурга». Анциферов представлял город не как физическую среду, а как наслоения историй и литературных текстов, которые словно живут среди зданий. Именно Николай Анциферов в значительной степени изобрел одно из самых популярных сегодня петербургских культурных развлечений – экскурсии. Он придумал, как, стоя на колоннаде Исаакиевского собора или прогуливаясь вокруг Петропавловской крепости, красочно и убедительно рассказывать о событиях тех времен, когда Петр I основал Санкт-Петербург. Анциферов же первый попытался расшифровать все дома, где жили герои романа «Преступление и наказание».

Краеведение не было исключительно общественным движением. Существовало Центральное бюро краеведения в Москве, его региональные отделения в других городах. Краеведы время от времени собирались на конференции.

В 1930 году в ходе сталинской революции Наркомат просвещения РСФСР (Наркомпрос) выпустил циркуляр о краеведческой работе, в котором было сказано:

«Отсутствует идеологическое руководство деятельностью краеведческих обществ и учреждений, в результате чего последние выпускают идеологически невыдержанную литературу, и организуемые экспедиции не всегда занимаются изучением актуальных вопросов социалистического строительства».

Репрессии против краеведов были тесно связаны с реформой Академии наук и тоже направлены против старой интеллигенции. Советское руководство чувствовало, что архитектура имперского Петербурга в космосе социалистического Ленинграда является вызывающе антисоветским явлением. Ее красота, разнообразие, множество культовых сооружений и дворцов напоминали о былом благополучии. Другое дело, что избавиться от всего этого не было никакой возможности: даже в конце 1930-х годов дореволюционные дома составляли около 80 % всего жилого фонда города.

Аресты краеведов проходили в 1930–1931 годах. Их обвиняли в том, что они якобы стояли во главе некой «контрреволюционной организации краеведов», ставящей своей целью свержение существующего строя и восстановление монархии. Анциферова арестовали еще раньше, в 1929 году, по делу философско-религиозного кружка «Воскресение». В 1930 ему прибавили срок за краеведческую деятельность.

С этого момента официальное советское краеведение стало строиться на идее противопоставления отвратительного прошлого, прекрасного настоящего и блистательного сияющего коммунистического будущего в каждой отдельной местности.

Преследование краеведов не уничтожило их идеи. Книги Анциферова читали, переписывали и передавали из рук в руки, но они стали мало кому доступным тайным знанием. Чем тяжелее были невзгоды, выпавшие на долю города, тем более сакральным становилось почитание его архитектуры и истории, тем большая ценность в нем виделась.

Вот как вспоминал свое детство в сталинском Ленинграде поэт Иосиф Бродский:

«Жил-был когда-то мальчик. Он жил в самой несправедливой стране на свете. Ею правили существа, которых по всем человеческим меркам следовало признать выродками. Чего, однако, не произошло.

И был город. Самый красивый город на свете. С огромной серой рекой, повисшей над своим глубоким дном, как огромное серое небо – над ней самой. Вдоль реки стояли великолепные дворцы с такими изысканно-прекрасными фасадами, что, если мальчик стоял на правом берегу, левый выглядел как отпечаток гигантского моллюска, именуемого цивилизацией. Которая перестала существовать.»

Пиетет по отношению к наследию постепенно становился и частью официальной партийной линии. Со второй половины 1930-х годов в СССР произошел важный поворот от пролетарского интернационализма к новой имперскости. Классический Петербург постепенно реабилитировался. Появились официальные учреждения, занимавшиеся охраной памятников. Главный перелом в этом отношении произошел во время блокады Ленинграда.

Ленинград ощутил первые лишения еще в 1939 году, когда началась Зимняя война с Финляндией. Город стал прифронтовым, что неизбежно сказывалось на его гражданской жизни. То и дело происходили накладки с поставками продовольствия и угля, возникали проблемы с транспортом и подачей электроэнергии.

22 июня 1941 года началась Великая отечественная война. Согласно плану «Барбаросса», одна из трех немецких групп армий – «Север» – должна была через Прибалтику и Псков захватить Ленинград, блокировать Балтийский флот и соединиться со своим союзником, Финляндией. По первоначальному плану Гитлера Ленинград следовало разрушить до основания из-за его большевистского названия. Наступление немцев развивалось стремительно. В советских планах ведения войны между тем считалось, что если Ленинграду что-то и угрожает, то только с северного направления.

18-я армия немцев стремительно дошла до Луги, заняла Новгород, перерезала шоссе Ленинград – Москва. По трассе Октябрьской железной дороги она захватила для начала станцию Мга, отрезав дороги, соединявшие город с «Большой землей». 8 сентября немцы полностью окружили Ленинград, взяв Шлиссельбург. Одновременно финны от границы дошли до реки Сестры и там остановились.

Тем не менее немецкое наступление развивалось не так успешно, как планировали в гитлеровских штабах. Стало ясно, что сил на одновременный захват Москвы и Ленинграда нет. Немцы совместно с финнами все плотнее брали Ленинград в блокадное кольцо. Осенью 1941 года город подвергался особенно интенсивной бомбежке и артиллерийским обстрелам. Потом вермахт прочно окопался вдоль южного берега Невы, по Пулковским высотам и юго-западной окраине города. Его цель теперь заключалась в том, чтобы заставить город капитулировать от холода и голода.

За лето и осень 1941 года из Ленинграда вывезли только важнейшие государственные институции и предприятия вместе с сотрудниками. Эвакуировали Эрмитаж, Александринский театр, большую часть Кировского завода, значительную часть киностудии Ленфильм. Кроме того, эвакуировали многих заметных деятелей культуры. 29 июня началась эвакуация детей, но из-за стремительного наступления немцев около половины эшелонов с ними вернулись обратно в город. Часть детей вывезли на территории, которые вскоре оказались захвачены немцами.

Недоставало транспорта и для завоза в город продовольствия. Остававшиеся запасы были незначительны. В Ленинграде уже в июле ввели продуктовые карточки. Вплоть до января 1942 года выдача еды по ним уменьшалась. Еды хватало работникам оборонных предприятий, солдатам и офицерам Ленинградского фронта и Балтийского флота. Наибольшие лишения выпали на долю стариков, женщин и детей. В конце ноября – начале января начались массовые смерти от голода. Так как в город было не завести дров, к голоду прибавился холод. Не было электричества. Встали трамваи и лифты. В какой-то момент немцам удалось остановить работу городского водопровода, трубы промерзли, лопнули, и город остался без подачи воды.

Всего в годы блокады умерло, по одним данным, 800 тысяч человек, по другим – 1,1 миллион.

Единственным спасением оказалась Дорога жизни – ледовая трасса, проложенная по льду Ладожского озера между населенными пунктами Войбокало и Кобоной. Плавающих средств и портового хозяйства оказалось недостаточно для того, чтобы немедленно организовать массовую эвакуацию. Она началась только в январе 1942 года, хотя дорогу открыли еще в ноябре 1941-го. Всего из Ленинграда тогда вывезли примерно 1 миллион 740 тысяч человек. Это была самая крупная массовая эвакуация в истории человечества. Смертность пошла на спад с апреля 1942 года. У тех, кто дожил до лета, а это примерно миллион человек, шансы выжить были уже довольно велики.

Ставка советского командования поначалу предполагала возможность падения Ленинграда и готовилась к уличным боям, но в конце концов убедилась, что оборона города прочна. Стало очевидно, что немцы в Ленинград не войдут и блокаду нужно прорывать. С сентября 1941 года предпринимались неоднократные попытки сделать это силами двух фронтов – Волховского, со стороны Большой земли, и Ленинградского изнутри. Самая известная из их операций – прорыв 2-й ударной армии Волховского фронта через шоссе Ленинград – Москва в сторону реки Тигоды в направлении Павловска. Попытка закончилась трагически, армия оказалась окружена.

Осенью 1942 года новый командующий Ленинградским фронтом Леонид Говоров и командующий Волховским фронтом Кирилл Мерецков решили попробовать прорвать блокаду в районе деревни Гайтолово. Как раз в это время немцы приняли свое решение – полностью блокировать Ленинград, отрезать его от Ладожского озера. Для этого из Крыма отправили армию под командованием фельдмаршала Манштейна. Она должна была обойти город по трассе примерно современной кольцевой автодороги и соединиться с финнами в районе Всеволожска.

Говорова и Мерецкова отделяли друг от друга всего восемь километров, и немцы в последний момент бросили силы на то, чтобы не дать войскам двух фронтов соединиться. Попытка прорыва блокады снова не состоялась, но и немцы не сумели перерезать Дорогу жизни. Манштейн отправился под Сталинград.

Прорыв блокады Ленинграда состоялся в январе 1943 года. На этот раз войска Волховского и Ленинградского фронтов наступали по южному берегу Ладожского озера. Они сумели отвоевать узкий коридор вдоль его побережья. На Неве построили мост, по коридору провели железную дорогу. Восстановилась сухопутная связь Ленинграда с Большой землей. Тем не менее немцы окружали город с севера и юга еще год. Только в январе 1944 года войска Ленинградского фронта погнали немцев на запад. Они освободили Ленинградскую и большую часть Псковской области.

Над Ленинградом как будто взорвалась нейтронная бомба. Ни в одном городе никогда не было таких потерь. Однако сам город оказался разрушен гораздо меньше, чем Москва, Сталинград, Лондон, Варшава или Берлин. Пострадали прежде всего архитектурные памятники, стоявшие на линии фронта: Царское село, Петергоф, в меньшей степени – Павловск и Гатчина. Из всех знаменитых бывших резиденций Романовых не разбомбили только Ораниенбаум.

Почти полностью исчез деревянный Петербург, тысячи домов разобрали на дрова.

1944–1948 годы – время, когда Ленинград, как кажется, избавился от былой провинциальности. Достраивали проспект Сталина (ныне Московский), разбили два парка Победы, быстрыми темпами начали строить метро. В городе возвели крупнейший в Европе стадион им. Кирова на Крестовском острове. Из эвакуации вернулись театры, Анна Ахматова и Михаил Зощенко, художник Владимир Лебедев.

В 1938 году наконец-то учредили официальную должность главного архитектора Ленинграда. Выглядело так, как будто ее специально создали для Льва Ильина, который и так уже много лет фактически руководил планированием города. Однако довольно неожиданно главным архитектором сделали подчиненного и протеже Ильина Николая Баранова. Ему было всего 29 лет.

Это был самый способный человек из всех, кто занимался планированием города в прошлом веке. Бывают этакие романтики в архитектурной профессии, которые всегда могут в голове или даже на бумаге придумать стратегию, которая была бы лучше той, что принята государством. Бывают, с другой стороны, умелые чиновники, знающие, как продвинуться по служебной лестнице и как можно и нельзя убеждать коллег и начальство. Николай Баранов, похоже, сочетал в себе оба этих характера. Судя по всему, он с самого начала своей работы имел некую довольно внятную концепцию органичного и гуманного развития Ленинграда. С одной стороны, обстоятельства, а с другой – административная ловкость позволили ему хотя бы частично претворить ее в жизнь.

Николай Баранов не имел склонности увлекаться абстрактными замыслами, предпочитал оставаться в хорошем смысле слова приземленным. Он с самого начала считал идею разрастания Ленинграда и разреживания застройки неудачной. Конечно, плохо, когда люди существуют так тесно, как в центральных частях дореволюционного Петербурга. В то же время слишком малое количество жителей на единицу площади делало дорогим строительство инфраструктуры и не давало развиваться сфере услуг. Для работы магазинов, кафе, парикмахерских необходимо, чтобы в округе находилось достаточное количество их потенциальных посетителей. Кроме того, Николай Баранов видел практическую сложность в освоении слишком больших территорий, плохо связанных с историческими районами города. Словом, новый главный архитектор считал принятый генеральный план непрактичным, не сказать бы утопичным. Он настоял на сокращении присоединяемых к Ленинграду территорий, а кварталы, примыкающие к Московскому проспекту, сделал более населенными.

Собственное же видение Николая Баранова относительно будущего города сводилось к трем основным идеям. Одна из них заключалась в том, что он должен разрастаться медленно, от площади к площади без попыток резко увеличить его в размерах. Потом Ленинграду, по мнению Баранова, следовало развиваться по берегам Невы и Финского залива. В его видении город мог бы расти в первую очередь вдоль Большой Невки и Малой Невы и постепенно выходить к морю. Таким образом, главным направлением расширения Ленинграда стал бы северо-запад, а не юг. Наконец, Николай Баранов как никто другой последовательно занимался проектами озеленения города.

Для архитектора любые разрушения – наводнения, пожары, обстрелы – это всегда шанс. Катастрофа войны и блокады дала Николаю Баранову возможность реализовать по крайней мере часть своих замыслов.

Ленинград не оказался разрушен тотально, однако очень и очень многие здания пострадали. Уже в марте 1942 года начались первые восстановительные работы. Поначалу они сводились к тактическим задачам. Частично поврежденные дома старались по возможности быстро приводить в порядок. Заделывали дыры в кровле, восстанавливали несущие конструкции, чтобы не давать процессу разрушения становиться лавинообразным. Думали о том, как запустить заводы, производящие строительные материалы.

Уже в 1943 году появился слоган: «Сделаем город Ленина еще краше, еще лучше». Он подразумевал, что задача виделась не в том, чтобы вернуть центр в конце блокады и войны в исходное состояние. Раз уже все равно предстояли огромные труды и затраты, имело смысл исправить старые ошибки и что-то усовершенствовать.

Некоторые уничтоженные здания Баранов хотел не отстраивать снова, а разбить на их месте скверы и тем самым частично решить проблему недостатка зелени в старом городе. При реконструкции доходных домов главный архитектор предлагал делить огромные дореволюционные квартиры на более скромные по размеру. Таким образом, исчезла бы часть самых колоритных – в плохом смысле слова – коммуналок. Кроме того, Баранов не считал нужным восстанавливать дворовые корпуса и флигели в том случае, если они образовывали слишком тесные дворы-колодцы. Этими двумя правилами пользовались и в более поздние годы, когда стали систематически заниматься реконструкцией центральных районов.

Когда серьезно пострадал ипподром, в который упиралась улица Дзержинского (сейчас – Гороховая), Баранов предложил воспользоваться случаем, чтобы продлить магистраль к Обводному каналу и дальше. О том, чтобы удлинить «лучи», идущие от Адмиралтейства, думали еще в предвоенные годы. За Невским проспектом собирались построить мост, начали обустраивать Заневский проспект. Вознесенский проспект давно переходил в Измайловский, который упирается в здание Варшавского вокзала, и его неоднократно хотели снести. Гороховая улица в 1940-е годы заканчивалась тупиком, не доходя до Обводного канала. Николай Баранов обратился к заместителю руководителя города с предложением ипподром не восстанавливать летом 1944 года.

В результате войны граница с Финляндией, которая до 1939 года проходила по реке Сестре, отодвинулась от Ленинграда больше чем на 100 километров. Причин не застраивать северные и западные части города не осталось.

В 1945 году Николай Баранов сделал частично успешную попытку изменить намеченный до войны вектор развития. В докладной записке начальству он предложил расставить приоритеты: в первую очередь восстанавливать исторический центр, а в новых районах на юге и на Охте завершить начатые проекты, но новых не затевать.

Еще в военные годы Баранов начал осуществлять свое представление о постепенном росте города. В 1943 году он занялся с помощью коллег развитием магистралей и площадей, непосредственно примыкающих к границам дореволюционной застройки. Разрабатывался проект переустройства Суворовского проспекта и двух завершающих его площадей: Растрелли и Пролетарской Диктатуры. От Суворовского через Новгородскую улицу сделали прямой выезд на Большеохтинский мост. Архитектор Александр Наумов занялся регулировкой застройки Московского проспекта на участке между Загородным проспектом и Обводным каналом, то есть у самого выезда из центра. Уже после войны начали реализовывать проект обустройства площади между Финляндским вокзалом и Невой. Здание вокзала планировали строить новое.

Со второй половины 1940-х годов Ленинград стал активно застраиваться вдоль моря и в направлении северо-запада. В сторону Сестрорецка и теперь принадлежащих СССР поселков Репино, Комарово и Солнечное проложили Приморский проспект, а параллельно ему – улицу Савушкина.

Николай Баранов предложил новый для Ленинграда тип жилья. Он задумал в нескольких районах построить дома в два – три этажа, напротив которых можно было бы разбивать сады и огороды. Таких серий кварталов появилось несколько. Самые большие возвели вдоль улицы Савушкина, на Среднеохтинском проспекте и рядом с площадью Стачек. Очевидно, Баранов полагал, что город все же не будет разрастаться слишком сильно, и эти места хотел превратить в своего рода пригороды. Идея домов с прилегающими огородами, вероятно, была отчасти реакцией на катастрофу блокады, показавшую, что город не способен сам себя прокормить. Вместе с тем она и сейчас выглядит актуальной. Многие города мира думают о том, чтобы обеспечить себе продовольственную безопасность. Когда в мегаполисе появляются совсем разные типы районов, люди могут выбирать для себя образ жизни, который лучше им подходит. Активно лоббируемая в последние годы реновация барановских малоэтажных кварталов, то есть попросту возведение на их месте высотного жилья, разрушила бы не только часть истории, но и совершенно особенную среду обитания. (Илл. 20)

После войны занялись решением одной из самых застарелых проблем Ленинграда – компенсацией дефицита зелени. Разбили два огромных парка Победы: Московский на Московском проспекте и Приморский на Крестовском острове. В 1943 году Николай Баранов впервые представил проект Центрального городского парка. Он должен был начинаться на Петроградской стороне на площади Революции (сейчас – Троицкой), продолжаться по Александровскому парку и дальше выходить через бывший Ватный остров к Петровскому. На Крестовском острове к тому времени уже достраивали стадион по проекту Александра Никольского с прилегающей зеленой зоной. На Елагином острове еще в довоенные годы устроили Центральный парк культуры и отдыха. (Илл. 21)

Проект Центрального городского парка не реализовали, разбив только сквер на площади Революции и частично расчистив Александровский парк от застройки временными сооружениями. К сожалению, в последние годы оказалась утрачена возможность хотя бы частично вернуться к идее Центрального городского парка. В 2019 году руководство государства обещало разбить парк на Ватном острове напротив Стрелки Васильевского острова, однако сейчас его застраивают комплексом зданий судов. На Петровском острове все последние годы бездумно возводят жилые комплексы, шанс хотя бы частично превратить его в зеленую общественную зону практически потерян.

Последнее масштабное предложение Николая Баранова заключалось в том, чтобы намыть земли у Васильевского острова и построить на них новый район, Морской фасад Ленинграда. Он мог бы стать вторым центром города. Что-то подобное произошло в Осло за последние двадцать лет. Там современные променады у воды стали чуть не более популярны, чем историческая часть города. Этот план Баранова пытались реализовать дважды, один раз в 1970-е годы, другой – последние 15 лет. Оба раза оказались неудачными с точки зрения исполнения.

В конце 1940-х годов Николай Баранов стал одним из фигурантов «Ленинградского дела». Его сослали в Среднюю Азию. Впрочем на этом его карьера не закончилась, он еще успел реабилитироваться и занять должность заместителя министра строительства СССР, то есть фактически главного архитектора страны. Предложенное Николаем Барановым видение обустройства города, реализованное лишь фрагментарно, и сейчас кажется образцом разумности и человечности.

Структура исторического Ленинграда за годы блокады сохранилась почти полностью. Ни один знаковый памятник архитектуры в центре города не уничтожили, хотя многие значительно повредили. Совершенно иначе события развивались в южных пригородах, где находились царские резиденции Романовых, роскошные дворцы и парки. Петергоф и Царское село оказались разрушены тотально, Павловск и Гатчина – очень сильно.

Вторая мировая война нанесла колоссальный ущерб городам Европы. Центральные части некоторых из них – Варшавы, Роттердама, Кенигсберга-Калининграда и многих других – разбомбили огромными фрагментами. В руинах стоял Берлин.

Существовало два противоположных мнения относительно пути восстановления городов. Довольно часто прибегали к тому, чтобы полностью воссоздать утраченные части. Так поступили в Варшаве, Дрездене, некоторых городах Нидерландов. Общество таким образом залечивало раны, уменьшало ощущение потери. Бывало нередко и так, что на месте обломков старого города решали строить новый. Самый известный из таких случаев – Роттердам. От его центра не осталось почти ничего, и город захотели превратить в площадку для экспериментов с современной архитектурой. Такое решение выглядело честным и оптимистичным, но в то же время и рискованным. Удачность застройки центра Роттердама стала очевидна только в 2010-е годы, а до того многим он казался скучным унылым местом. Оказавшись в Роттердаме в 1980-е годы, Иосиф Бродский сравнил современных архитекторов с люфтваффе, нацистскими воздушными войсками во Вторую Мировую войну, с точки зрения влияния на европейский пейзаж. Впрочем и воссоздание имело колоссальные минусы: хотя структура города возвращалась, все равно оставалось ощущение того, что перед вами бледная копия, муляж.

В Ленинграде в государственных учреждениях еще до начала войны стал появляться пиетет к наследию. Власть чувствовала себя увереннее, опираясь на долгие исторические традиции. Свою роль сыграли поклонники старого Петербурга. Хоть многие из них и оказались гонимы, их чаяния постепенно становились частью официальной политики руководства.

Отдел по делам музеев и охране памятников создали в Петрограде еще в 1918 году. Его сотрудниками были, как правило, представители дореволюционной интеллигенции. Они не могли предотвратить разрушения церквей и интерьеров тысяч жилых домов, но все же сохраняли наиболее значительные храмы, дворцы и парки, составляли реестр ценных объектов наследия. Большинство сотрудников отдела репрессировали в 1930-е годы. В 1938 году появился Отдел охраны памятников Управления по делам искусств городского совета Ленинграда. Именно он постепенно был реорганизован в современный комитет государственного использования и охраны памятников (КГИОП). Начиная с 1940-х годов отделом руководил Николай Белехов. Он и его подчиненные все блокадные годы систематически занимались обмером самых значительных памятников архитектуры, с тем чтобы их можно было воссоздать в случае разрушения. Уже во время войны в Ленинграде стали открывать специальные училища для реставраторов, которые смогли бы заняться восстановлением старых построек.

Ленинградской партийной организацией руководил Андрей Жданов. Фактическим управленцем был его заместитель, молодой и энергичный Алексей Кузнецов. Оборона города подняла их вес в общей иерархии власти. Жданов принадлежал к национал-большевистскому крылу партии. Он старался как можно больше включать в официальную идеологию мысль о величии дореволюционной России. Большевики должны были стать, по его мнению, не столько носителями идей Маркса и Энгельса, сколько продолжателями дел Петра I и Екатерины II.

В результате в 1944 году Жданову удалось добиться принятия двух важных решений. 40 городским локациям вернули дореволюционные имена. Проспект 25-го октября снова стал Невским, площадь Урицкого – Дворцовой, площадь Володарского – Исаакиевской. Второе решение заключалось в воссоздании превращенных за годы блокады в абсолютные руины императорских резиденций. Для пережившего трагедию города это имело огромное сентиментальное значение.

Было бы честно признать, что дворцово-парковые ансамбли после войны построили заново и они в гораздо большей степени являются памятником 1950-х годов, чем XVIII века.

Необъявленный спор между сторонниками восстановления старых городов и строительства новых разрешили в 1960-е годы. Тогда на международном конгрессе архитекторов и реставраторов приняли документ, который называется «Венецианская хартия». Он определил границы допустимого и правила хорошего вкуса в том, что касается реставрации исторических памятников. Венецианская хартия однозначно выступает против буквальных воссозданий. Даже в случае, когда какие-то утраченные части памятника нужно достроить, их внешний вид должен заметно выделяться на фоне подлинной конструкции. Такой подход подразумевает уважение к истории, принятие того факта, что все ее события, в том числе и разрушительные, необратимы. Кроме того, принципы Венецианской хартии позволяют приспосабливать старинные постройки к современной жизни, которая во многом совсем не такова, как сто или двести лет назад.

Санкт-Петербург принципы Венецианской хартии по большому счету не принял для себя до сих пор. Строительство дворцов после войны заново стало со временем восприниматься не как символ преодоления трагедии, а как нормальная практика. Берясь за реставрацию зданий, чаще всего им пытаются вернуть «первоначальный облик» – такой вид, который вводил бы зрителя в заблуждение. Практически из ничего восстановили фрески в анфиладах Главного штаба, заново построили множество церквей, разрушенных в советское время. На углу Невского проспекта и набережной Фонтанки снесли советское здание 1950-х годов и тут же построили новое, похожее на него.

Случались и более драматичные инциденты. В 2011 году Летний сад, который во многом сохранился с XIX века, якобы вернули к тому виду, в котором он задумывался при Петре I. Такое грубое неделикатное решение стало с точки зрения сохранения наследия утратой, вероятно, самой значительной в современной истории Санкт-Петербурга. Оно явилось во многом следствием той моды на имперский Петербург, которая зародилась в начале прошлого века, была поддержана Львом Ильиным и закреплена в послевоенные годы. Именно тогда был составлен первый проект воссоздания Летнего сада в петровском духе. Правда, в 1950-е годы такой шаг расценили как слишком уж радикальный и отвергли.

Военные разрушения в свое время наложились на уже выработанный многими людьми ностальгический взгляд на мир. Казалось, стоит вернуться в золотые времена, как все современные проблемы исчезнут. Потрясения XX века только больше убедили многих горожан в том, что все лучшее существовало где-то в прошлом, и повторять его, пусть и не всегда удачно, – единственное, что имеет какой-то смысл.

Усиление ленинградской партийной организации воспринималось некоторыми другими членами Политбюро в Москве весьма болезненно. Главным конкурентами ленинградцев считались выдвиженцы военного времени Георгий Маленков и Лаврентий Берия. Судя по всему, их особенно взволновало замечание Сталина о том, что ему и его сверстникам надо уходить от руководства и заменить его могут Алексей Кузнецов и Николай Вознесенский – первый заместитель председателя правительства, выходец из Ленинграда.

Первый удар по ленинградской партийной организации был нанесен в 1946 году. Тогда готовилось постановление ЦК с целью прекратить относительную либерализацию нравов, случившуюся в военное время. Поначалу жертвами постановления должны были стать журнал «Новый мир» и Борис Пастернак. Однако неожиданно Сталин поменял главных «виновников нарушения идейной дисциплины». Ими стали ленинградские журналы «Звезда» и «Ленинград», писатели Анна Ахматова и Михаил Зощенко. 14 августа 1946 года вышло постановление оргкомитета ЦК ВКП(б), ставшее печально известным как «Постановление о журналах “Звезда” и “Ленинград”». Эти толстые литературные издания публиковали повести Андрея Платонова и Виктора Шкловского, рассказы «Перед восходом солнца» и «Приключения обезьяны» Михаила Зощенко. Журналы подверглись обвинению в том, что печатают идеологически вредные произведения. Ахматову и Зощенко выгнали из Союза писателей. Журнал «Ленинград» закрыли, в «Звезде» сменили главного редактора. Персонально ответственным за невыверенную политику журналов в постановлении называли первого заместителя городского обкома и горкома Петра Попкова.

Впрочем, доклад о ленинградских журналах и писателях было поручено сделать «шефу» ленинградцев Андрею Жданову. Согласно выступлению Жданова, Зощенко изобразил людей как «гнусных похотливых зверей», а духовный мир Ахматовой характеризует «чувство обреченности, мрачные тона предсмертной безнадежности, мистические переживания пополам с эротикой». В тот раз по отношению к руководству Ленинграда серьезных организационных мер не приняли.

Ситуация изменилась в 1948 году, когда Сталин обрушил свой гнев на заведующего отделом науки ЦК Юрия Жданова, сына Андрея Александровича. Юрий Жданов был обвинен в недостаточном уважении к «народному академику» Трофиму Лысенко, который боролся с «чуждой советской науке» генетикой. При этом Сталин произнес: «Виноваты отцы».

У Андрея Жданова начался гипертонический криз, он отправился лечиться на Валдай. Через некоторое время туда прибыли самые высокопоставленные кремлевские врачи и заявили, что дело идет к поправке. Однако кардиолог Лидия Тимощук диагностировала у Жданова инфаркт миокарда. Коллеги отвергли ее мнение. Через несколько дней Жданов умер. Его похоронили у кремлевской стены. Позже врачей, лечивших Жданова, обвинили в его сознательном умерщвлении, а Тимощук наградили орденом Ленина.

После смерти Жданова начались репрессии против членов городской администрации. Все бывшее и тогдашнее руководство ленинградской партийной организации во главе с Алексеем Кузнецовым, Николаем Вознесенским и Петром Попковым обвинили в заговоре с целью «вбить клин» между ленинградской партийной организацией и ЦК в Москве. Специально для «ленинградцев» восстановили отмененную в 1947 году смертную казнь. Всего по ленинградскому делу осудили 214 человек, два человека умерли в тюрьме до суда, 26, включая Петра Попкова, расстреляли. Выгнали с работы и исключили из партии более 200 человек.

Причины «ленинградского дела» до сих пор до конца не выяснены. Скорее всего, оно было вызвано опасениями Сталина, который с подозрением относился к любой клановости внутри партии, боясь возможных заговоров. «Ленинградцы», мечтавшие о создании Центрального комитета Российской коммунистической партии внутри ВКП(б), переносе столицы России в Ленинград, склонные к русскому национализму, с его точки зрения представляли опасность, и он нанес по ним превентивный удар.

«Ленинградское дело» совпало с кампанией против «космополитов» и «низкопоклонников». Космополиты – это, прежде всего, евреи. Создание государства Израиль в 1948 году превратило их в глазах Сталина в людей с двойной лояльностью, и на них обрушились такие же репрессии, как на немцев и поляков в 1937 году. Началась чистка вузов, НИИ и заводоуправлений по национальному признаку. Из Ленинградского университета и Пушкинского дома изгнали всемирно известных филологов: Бориса Эйхенбаума, Виктора Жирмунского, Григория Бялого, Марка Азадовского, Григория Гуковского. Гуковский был арестован и вскоре погиб в тюрьме. Профессура экономического факультета была репрессирована наполовину.

К «низкопоклонникам» относили всех, кто когда-нибудь печатался в западных журналах и ссылался на западных коллег, режиссеров, которые ставили пьесы западных авторов и вообще всех, чьи произведения не укладывались в строжайшие каноны социалистического реализма. Из театра комедии изгнали главного ленинградского «европейца» Николая Акимова.

Для того чтобы «наводить порядок» в Ленинграде, первым секретарем обкома сделали Василия Андрианова из Свердловска. Он был чужаком и мог действовать безжалостно. В некотором смысле чистка конца 1940-х и начала 1950-х годов стала самым сильным ударом, нанесенным по городу за время советской власти. Многие институции после нее так и не восстановили свой статус и культурный потенциал. Множество заметных деятелей культуры уехали из города.

За первое послевоенное десятилетие на обустройство Ленинграда потратили столько же или даже больше денег, чем за весь период между Гражданской и Великой Отечественной войной. Наконец-то начали строить центральную канализацию и закончили первую очередь к 1958 году.

Изменилась структура общественного транспорта. До войны главным средством передвижения оставался трамвай. После 1945 года его трассы практически перестали продлевать, зато стали запускать больше троллейбусов и автобусов. Так или иначе наземный транспорт по-прежнему не справлялся с перевозками в двухмиллионном городе.

Главным прорывом стало открытие метрополитена в 1955 году. Проектирование начали еще до войны. Первые станции должны были, с одной стороны, выполнить давнюю важную логистическую задачу и соединить между собой главные городские вокзалы: Балтийский, Пушкинский, Московский и Финляндский. С другой стороны, в транспорте нуждались новые районы, а советская власть хотела строить станции в «знаковых» для нее местах. В результате первая ветка метро проходила от станции «Автово» до площади Восстания и Московского вокзала с планами последующего продления на Выборгскую сторону к Финляндскому вокзалу и за него.

Московское метро, которое открыли на двадцать лет раньше, в 1930-е годы, считается уникальным феноменом. Изначально еще с XIX века станции остановок городских электричек воспринимались исключительно утилитарно. Если в них и появлялись некие художественные решения, то они были, что называется, фоновыми, не бросающимися в глаза. В Москве же каждая станция метрополитена становилась в своем роде роскошным дворцовым залом, украшенным колоннами, пилонами, рельефами, мозаиками. Для власти они служили средством пропаганды, способом убедить граждан в величии цивилизации, к которой они принадлежат. Коммунистическая партия в чем-то вторила католической церкви XVII века, которая, строя роскошные храмы, внушала прихожанам, что поход на службу, по сути, есть праздник. Монументальность и архаичность украшений подсказывали, что, подобно древнеримским амфитеатрам и пирамидам Древнего Египта, созданное в СССР будет существовать в вечности.

Ленинградское метро по большей части построено позже и выглядит куда более скромно, но все же первые семь его станций задумывались как этакие храмы социализма. На каждую из них проводился архитектурный конкурс, на некоторые – по несколько. «Автово», «Кировский завод», «Балтийская», «Пушкинская», «Владимирская» и «Площадь Восстания» задумывались тематически. Их архитектурные решения привязывались символически к месту, где они находились. На площади Восстания павильон рассказывал о героической революционной борьбе Ленина – Сталина. Здесь главная «фишка» – сочетание красного, белого и золотого цветов. «Балтийская» посвящена морской тематике во всей ее широте. Тон облицовочного материала отдаленно напоминает цвет глади финского залива. Станция «Кировский завод» вдохновлена одним из главных промышленных предприятий города, рядом с которым находится. В качестве дани теме индустриализации рельефы над колоннами сделаны из алюминия. (Илл. 22, 23)

Жемчужина ленинградского метрополитена – станция «Автово», находящаяся в том месте, где проходила линия обороны Ленинграда во время Великой Отечественной войны, и посвященная победе в ней. Архитекторы Евгений Левинсон и Андрей Грушке нашли для «Автово» невероятно эффектный ход. Закрученные спиралью рельефы, подобные тем, что украшали триумфальные колонны Древнего Рима, спрятаны за гладкой поверхностью стекла. Такое решение оказалось невероятно сложным технически. В частности нужно было добиться сохранения ощущения прозрачности, ведь колонна была стеклянной не полностью, а только на поверхности. Сделали так, чтобы свет отражался от стекла, не доходя до твердого стержня колонны. В результате возник эффект почти магического праздничного сияния.

Ленинградское метро начали строить почти на век позже, чем в других мегаполисах Европы. Его прокладка оказалась дорогой и сложной. Из-за болотистости почв многие станции приходится закладывать довольно глубоко. В то же время Ленинград-Петербург разрастается довольно быстро. Город так и продолжает жить в состоянии хронического недостатка станций метрополитена, ожидания, когда очередная из них появится в новом районе. Вероятно, выходом из ситуации могло бы стать строительство более дешевых наземных линий городских электричек, наподобие тех, что функционируют в Берлине.

В начале марта 1953 года радиоточки, установленные во всех ленинградских квартирах, начали передавать бюллетени о состоянии здоровья Иосифа Виссарионовича Сталина. Слушавшая один из них на кухне своей коммуналки Анна Ахматова заметила: «У бога белка в моче нет». Стало понятно, что Сталин или уже умер, или вот-вот умрет. Смерть генералиссимуса у большинства ленинградцев вызвала сложные чувства. Прежде всего – тревогу. Люди как будто жили с жестоким отцом, который определял рамки разрешенного и навязывал свою волю. Как теперь себя вести, что произойдет, было непонятно.

Новым первым секретарем коммунистической партии стал Никита Хрущев. Он практически сразу взял курс на либерализацию порядков, получивший название «оттепель».

Оттепель – сложное явление, связанное с несколькими причинами. Одна из них – страх номенклатуры правящего в СССР класса быть репрессированными. Политическая карьера при Сталине была своеобразной русской рулеткой, которая могла завершиться удачным назначением, а могла и расстрелом после пыток. Правящая верхушка и чиновники среднего класса после смерти вождя в общем вздохнули с облегчением. Вторая причина – необходимость дарования населению минимальных свобод для обеспечения прогресса в науке и на производстве. Жизнь в страхе и ограничениях сдерживала развитие. Миллионы людей или находились в лагерях, или жили в тяжелейших условиях, фактически в бараках, иногда по несколько семей в комнате. Подневольная работа никогда не дает слишком хороших результатов. СССР между тем вел Холодную войну, которая во многом была гонкой технических разработок.

Важно было создать материальные стимулы для повышения производительности труда. Началось массовое жилищное строительство, в открытой продаже появилась разного рода бытовая техника и мебель: велосипеды, телевизоры, пылесосы, эстампы, торшеры и так далее. Советское общество не могло считаться сколько-нибудь свободным, но контраст со сталинским временем был колоссальный. Государство все меньше вмешивалось в личную жизнь и все меньше контролировало эстетические вкусы своих поданных.

Перемены казались глотком свежего воздуха. Никогда в советское время не существовало такого согласия между большинством населения и правящим классом, как во времена «оттепели». Даже те, кто считал необходимыми кардинальные преобразования в стране, не настаивал на тотальной смене политического или экономического устройства. Они не хотели ни многопартийности, ни приватизации собственности и предприятий.

Ситуация в стране начала меняться стремительно. Первыми реабилитировали фигурантов «ленинградского дела». В 1953 году Андрианова сняли с должности. Руководить ленинградской партийной организацией стал его первый заместитель, не менее заядлый сталинист Фрол Козлов. В 1954 году Никита Хрущев приехал в Ленинград для того, чтобы объявить о невиновности бывших ленинградских руководителей. Когда кто-то из коммунистов начал напоминать об участии Козлова в репрессиях, Хрущев произнес: «Не надо делать из Козлова козла отпущения».

Первым культурным симптомом «оттепели» в городе стал капустник, организованный в Ленинградском электротехническом институте – «Весна в ЛЭТИ». Несколько литературно одаренных студентов придумали текст, музыку написал будущий знаменитый композитор Александр Колкер. Премьера должна была состояться еще в марте, но тут умер Сталин, и ее перенесли на май 1953 года. Главной приманкой представления стало изображение стиляг – представителей неформального молодежного движения, появившегося еще в сталинские годы.

Единственной независимо социализирующейся молодежью до стиляг была шпана, увлеченная уголовной романтикой. Советские люди одевались очень скромно, вспомним слова Осипа Мандельштама: «Я человек эпохи Москошвея, – // Смотрите, как на мне топорщится пиджак». Стиляги бросали вызов советскому укладу, исповедуя буржуазные ценности. Они копировали американскую моду, стремились слушать западную музыку и смотреть западные фильмы. Важнейшим предметом поклонения для этих молодых людей – впрочем, как и для их сверстников в других странах – был рок-н-ролл. В каждом большом городе, в том числе и в Ленинграде, появился свой «Бродвей», который называли «Брод». В Ленинграде им стал участок солнечной стороны Невского проспекта от Литейного до площади Восстания. Каждый день вечером по нему медленно двигались пары. Девушки с прическами «бабетта» и юбками «колокол», молодые люди в полуботинках на толстой платформе, брюках-дудочках с яркими носками, рубашками button down, купленными у моряков дальнего плавания, галстуками с обезьянами, лианами и прочей экзотикой, пиджаками с подложенными плечами. На голове у них непременно был набриолиненный «кок», который умели делать только в одной парикмахерской на улице Майорова (сейчас – Вознесенский проспект). Стиляги превратили «Бродвей» в своеобразную гостиную, где делились новостями о джазовых пластинках, о том, какой коллектив играет на танцах в том или ином месте и где можно посмотреть фильм «Серенада солнечной долины». Стиляг преследовали комсомольские патрули, им разрезали брюки-дудочки, сообщали об их поведении в институты, выгоняли из комсомольской организации.

«Весну в ЛЭТИ» встретил бешеный успех. Стиляги в ней были показаны отрицательными смешными персонажами, но зато они танцевали рок-н-ролл у всех на глазах.

Важнейший процесс эпохи «оттепели» – секуляризация личной жизни. До тех пор советская власть старалась тотально контролировать поведение человека не только на службе, но и в быту. Как одеваться, в какие заведения ходить, что читать, что пить – все это определялось «сверху». В середине 1950-х годов в среде молодой образованной прослойки общества произошла подлинная революция нравов.

Понемногу смягчалась цензура в книгопечатании. Переиздавались запрещенные в 1940-е годы «Золотой теленок» и «12 стульев» Ильфа и Петрова, проза Андрея Платонова и Исаака Бабеля, романы Юрия Тынянова. Постепенно стали появляться в печати стихи Анны Ахматовой, Бориса Пастернака, Марины Цветаевой. В журнале «Новый мир» вышел сразу ставший очень популярным роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым» – история о борьбе новатора с консервативной советской бюрократией без счастливого конца. В 1955 году в Москве начал выходить журнал «Юность», где опубликовали повесть Анатолия Гладилина «Хроника времен Виктора Подгурского». Впервые в СССР появилась «исповедальная проза», она рассказывала о тревожной жизни советского молодого человека в регламентированном мире. Там же дебютировали писатели Василий Аксенов, Евгений Евтушенко, Белла Ахмадуллина. Огромное влияние на литературу, в том числе ленинградскую, оказали вышедшие в то время в новых переводах произведения американцев Эрнеста Хемингуэя, Джерома Сэлинджера, Уильяма Фолкнера и немцев Эриха Марии Ремарка и Генриха Бёлля.

Обход книжных магазинов в поисках «дефицита», посещение букинистов стало обязательной частью жизни молодого интеллигента в Ленинграде. Важнейшие события произошли в театральной жизни города. В Театр Комедии вернулся Николай Акимов и поставил там спектакли по пьесам «Дракон» Евгения Шварца и «Носороги» француза Эжена Ионеско. Постановка по Ионеско – первое появление сюрреалистического произведения на советской сцене. Яркая европейская эстетика пьес Акимова, далекая от советского «мхатовского» стандарта, создавала впечатление того, что ты находишься не в Ленинграде, а в Париже. В Большой Драматический театр пришел режиссер Георгий Товстоногов. За несколько лет он создал одну лучших трупп страны с Иннокентием Смоктуновским, Сергеем Юрским, Кириллом Лавровым, Татьяной Дорониной, Олегом Басилашвили и многими другими знаменитыми актерами.

На Ленфильме знаковым произведением оттепели стал фильм «Дело Румянцева». Молодой Алексей Баталов прославился в нем в роли водителя, облыжно обвиненного в уголовном преступлении. Зрителю было очевидно, что на самом деле подразумевается преследование не милицией, а политическим сыском сталинских времен.

В Ленинград, как и в другие места, начали возвращаться реабилитированные – те, кого государство сочло осужденными без всяких оснований. Их рассказы создавали эпическую картину последних десятилетий.

Молодежь стала охотно ходить в гости к так называемым «старичкам» – тем, кто долго жил и потому много знал. Это были люди, которые помнили дореволюционные времена, могли поделиться знаниями о другой жизни, редкими книгами. Знаменитыми городскими «старожилами» были Анна Ахматова, художники Владимир Стерлигов и Владимир Лебедев.

Важнейший прорыв в области досуга – начало новой ресторанной жизни. «Крыша» в гостинице «Европейская» и ресторан «Восточный» в ней же стали у творческой молодежи называться «средним залом Филармонии», так как находились между Большим и Малым залами. Преодолев страх перед швейцаром, сверстники Иосифа Бродского и Сергея Довлатова могли ощутить себя как будто в эмиграции – настолько белые скатерти, вышколенный персонал, разнообразное меню и относительно низкие цены контрастировали с неухоженным советским общепитом.

Поколение шестидесятников, пришедшее из холода сталинской средней школы в относительно открытую атмосферу ленинградских вузов времен оттепели, определило достижения ленинградской культуры вплоть до начала XXI века. Между самым концом 1920-х и началом 1940-х родились поэты Иосиф Бродский, Александр Кушнер, Лев Лосев, писатели Сергей Довлатов, Валерий Попов, Игорь Ефимов, композиторы Борис Тищенко, Сергей Слонимский, Александр Колкер, артисты Сергей Юрский, Павел Луспекаев, Алиса Фрейндлих. Их молодость как раз пришлась на конец 1950-х и начало 1960-х годов, так что они смогли воспользоваться плодами появившейся чуть большей свободы.

Атмосфера «оттепели» в Москве и Ленинграде отличалась. Цензура в городе на Неве при начальствующих в Смольном Фроле Козлове и после него Иване Спиридонове была гораздо жестче, чем в столице. Творческие союзы с трудом открывались для молодых свободомыслящих людей. В городе оставалось мало журналов и издательств. Во главе Союза писателей стоял бывший чекист, поэт Александр Прокофьев. В результате молодые таланты в Москве, идя, как им казалось, на незначительные компромиссы с советской властью, обретали материальное благополучие и широкую известность. В Ленинграде значительная часть оставалась в полуподполье. Самые интересные художники не принимались в Союз художников и не имели возможности выставляться. Позже прославившегося на весь мир поэта Иосифа Бродского отправили в ссылку за тунеядство. Сергея Довлатова, Евгения Рейна, Льва Лосева не печатали и не принимали в Союз писателей. Постепенно Москва становилась местом процветания официальной культуры, а Ленинград – столицей андеграунда.

В Европе после войны усугубился жилищный кризис. Наступил момент, когда оказались крайне востребованными идеи архитекторов-модернистов. Еще в 1920-е годы они предлагали разработать стандарты городского жилья и собирать его из заранее произведенных на заводе деталей. В идеале процесс хотели индустриализировать, чтобы здания выходили с конвейера так же, как уже давно это происходило с автомобилями. Такой подход сделал бы строительство более дешевым и быстрым. До поры до времени к подобным предложениям относились без излишнего энтузиазма. В Европе типовое жилье до Второй мировой войны строили только в качестве эксперимента. В разных странах возвели некоторое количество кварталов стандартизированных домов, но повсеместной такая практика не стала.

В 1945 году ситуация изменилась. К хроническому дефициту квартир добавились еще и разрушения. Проблема заключалась не только в недостатке денег. За короткое время нужно было возвести очень много новых зданий. Между тем традиционная технология строительства дома на площадке позволяет одному застройщику одновременно реализовывать сравнительно небольшое количество проектов, поскольку каждый требует пристального внимания. Сборку же из заготовленных деталей можно поставить на поток. По всей Европе и в США, а очень быстро – и по всему миру, распространилась практика массового жилого домостроения. На заводах изготавливали стандартные секции, из которых здание можно было собрать за несколько месяцев. Однако появилось и важное ограничение: дома должны были быть идентичными или очень похожими друг на друга и довольно простыми на вид. Стоимость производства одной детали тем меньше, чем больше их выходит с конвейера. Всюду стали появляться более или менее одинаковые кварталы зданий из железобетонных секций. Они отличались меньшей долговечностью и аскетичной эстетикой от привычных кирпичных, но зато города могли расти теперь очень быстро.

В СССР, где архитектурный стиль определялся политикой партии, никаких радикальных перемен после 1945 года не случилось. Однако еще до войны и в 1940-е годы многие видели несуразность государственной политики. Роскошные здания строились долго, дорого обходились, в то время как условия жизни большинства населения продолжали быть плохими или ужасными. В качестве эксперимента создавалось то, что называлось крупноблочное жилье, – стены некоторых построек собирали не из кирпичей, а из больших по размерам бетонных блоков. Это несколько сокращало сроки и стоимость строительства.

В 1954 году на Всесоюзном совещании строителей политика «украшательства» подверглась острой критике. Начиная с этого момента помпезность сталинского времени стала сходить на нет. Например, дома на Гаванской улице на Васильевском острове, построенные в середине 1950-х, все еще довольно крупные, с высокими этажами, облицованы камнем, но уже почти совершенно лишены декора.

4 ноября 1955 года вышло одно из самых важных постановлений ЦК времен оттепели «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Его авторы отмечали с негодованием, что «на строительство гостиницы “Ленинградская” на 354 номера на Каланчевской площади в г. Москве (архитекторы Поляков и Борецкий) затрачено столько же средств, сколько понадобилось бы на строительство экономично запроектированной гостиницы на 1000 номеров». Из ленинградских сооружений раскритиковали застройку проспекта Стачек и один из домов на проспекте Сталина (Московском), спроектированный архитектором Борисом Журавлевым. Причину проблем видели в том, что «значительная часть жилых, гражданских зданий и большая часть промышленных зданий строится все еще по индивидуальным проектам». В Ленинграде из 354 жилых домов только 14 строились по типовым проектам. Именно это и собирались исправить.

Постановление, кроме всего прочего, обязывало компетентные институции немедленно приступить к разработке типовых проектов жилых домов, школ, больниц, детских садов, магазинов, кинотеатров, санаториев и гостиниц, предприятий общественного питания. В архитектуре СССР и Ленинграда наступила новая эпоха.

Главным по-настоящему массовым продуктом индустриализации строительства стали знаменитые панельные пятиэтажки, которые традиционно называются, по имени первого секретаря, выдавшего им путевку в жизнь, «хрущевками».

В Ленинграде их прототип появился в 1955 году на улице Полярников. Он был спроектирован Александром Васильевым еще до знаменитого постановления. Эта первая пятиэтажка разительно отличается от тех, что строились позже. Главное ее достоинство – высота потолков в три метра. В последующих проектах потолки уменьшили на полметра, главным образом ради того, чтобы жильцам проще было без лифта подниматься на пятый этаж. Хрущевка на Полярников была украшена разноцветными плитами, ее орнаменты напоминали орнаменты Летнего дворца Петра I. Вероятно, что Васильев намеренно провел параллель между демонстративной протестантской скромностью Петра I и скромностью нового советского жилья.

Массовое домостроение в СССР переняло черты в большей степени не русского авангарда, а германской школы Баухаус. Там в 1920-е годы думали о том, чтобы разработать стандарты комфорта, продумать, сколько и каких пространств необходимо рядовому человеку в повседневной жизни. Задача архитекторов, проектировавших первое панельное жилье, заключалась в том, чтобы создать некий конструктор. Из стандартных секций нужно было собрать несколько типов квартир. В каждом из них старались при строжайшей экономии все же попытаться обеспечить минимальные удобства.

В Ленинграде первый большой квартал пятиэтажек построили в районе Щемиловки, рядом с Ивановской улицей, которую с 1936 года застраивали по единому проекту мастерской Игоря Фомина и Евгения Левинсона. Новое жилье по соседству доверили почти той же команде – Евгению Левинсону и Давиду Гольдгору. Ленинградские мастера и в таком деле, как возведение дешевого жилья, продемонстрировали некоторый изобретательный гедонизм. Первые городские «хрущевки» украшены цветной плиткой. Кухни в квартирах с двумя, тремя и четырьмя жилыми комнатами были по десять квадратных метров. Кроме того, в квартирах не делали проходных комнат, которые находились бы между двумя другими помещениями. В первых этажах части домов устраивали витрины магазинов и кафе. В других городах предпочитали обходиться без них, чтобы не усложнять технологию строительства. Новое постановление партии 1957 года предписывало значительно сократить площадь всех технических помещений, и последующие хрущевки в Ленинграде уже имели такие же удручающие шестиметровые кухни, как и в других городах страны. Тогда же определили и стандартную площадь жилых помещений для каждого типа квартир. Для однокомнатных она составляла 16 квадратных метров, для двухкомнатных – 22, для трехкомнатных – 30 и для четырехкомнатных – 40. (Илл. 24)

Следующие дома, спроектированные той же мастерской, имеют разную высоту: из одних и тех же секций научились собирать здания в пять и девять этажей. В остальном они гораздо скромнее. Фасады ничем не украшены, кухни крошечные, ванные из экономии объединены с туалетом.

Застройка пятиэтажными домами положила начало не только новой технологии строительства, но и новой городской структуре. В дореволюционном Ленинграде была принята сплошная застройка вдоль линии улицы и внутренние дворы, скрытые от глаз. В Гаванском городке и в конструктивистских жилых массивах располагали здания дальше друг от друга, оставляя больше свободных пространств. Пятиэтажки же строили как будто бы посреди чистого поля, они равномерно расставлены по территории. Такой подход создавал массу недостатков, в частности он не предполагал создания улиц как оживленных публичных пространств. Его несомненным достоинством стоит назвать обилие зелени. Под окнами могли вырастать настоящие сады. Всего за десять лет после 1956 года в Ленинграде построили около 13 000 типовых крупнопанельных домов.

Когда пятиэтажки проектировали, их срок службы оценивался в 20 лет. Считалось, что к тому моменту наступит процветание, и их без труда получится заменить чем-то более совершенным. В Великобритании, скажем, время эксплуатации послевоенных типовых домиков оценивали в 10 лет, а последние из них не снесены до сих пор. В Петербурге последние годы активно обсуждают планы реновации – замены советских панельных домов на новые, более высокие. Окупить затраты собираются за счет продаж дополнительной жилплощади. Такой подход вызывает протесты у горожан, которые справедливо полагают, что качество среды может ухудшиться в результате повышения этажности. Опыт многих городов мира показывает, что часто разумнее найти меры по улучшению качества старых панельных зданий, чем пытаться полностью их заменить.

Постановление о борьбе с излишествами вызывает диаметрально противоположные оценки. Часто оно кажется несправедливым и слишком категоричным. У авторов гостиницы «Ленинградская» в Москве отняли недавно присужденную Сталинскую премию, хотя они не могли предвидеть изменений партийной политики. Многим не нравится невероятная теснота «хрущевок», их плохая защищенность от холода и тепла, внешняя простота.

В то же время «Постановление об устранении излишеств» стало знаковым гуманистическим жестом советского руководства. Оно прямо говорило о том, что комфорт отдельного гражданина является важной государственной задачей. До того сама мысль, что личное может хотя бы сравниться по важности с общественным, была совершенно крамольной и наказуемой.

По-настоящему негативная сторона очередной смены линии партии в архитектуре заключалась в том, что она снова не оставляла никому свободы. Архитекторы следовали тому, что им предписывало руководство, и из поколения в поколение все больше утрачивали собственную творческую мотивацию.

Публицист и художественный критик Сьюзен Зонтаг называла стиль результатом самосознания эпохи. На бытовом уровне это выражается в том, что, глядя на то или другое здание или целую улицу, мы чувствуем, из какого времени они дошли до нас. По отношению к постройкам первых послевоенных десятилетий это верно вдвойне.

Окончание большого вооруженного конфликта, победа над злом подействовали на людей воодушевляюще. Мир мечтал о покорении космоса, невероятных научных открытиях, способных изменить жизнь к лучшему – словом, о светлом будущем.

В 1930-е годы, особенно ближе к их концу, во многих странах мира, не только в СССР, в моде была тяжеловесная, внушительная архитектура, пропитанная тоской по прошлому. В 1950-е годы она стала, наоборот, легкой, если не всегда буквально, то по меньшей мере визуально. В моду вошли железобетон и огромные остекления. Самые смелые из архитекторов начинали задумываться о строительстве только из металла и стекла и таким образом создавать еще более невесомые конструкции. Здания старались проектировать как можно более функциональными, чтобы, как тогда казалось, сделать их использование удобнее. То, что в 1920-е годы появилось как революционное новшество, теперь стало повсеместным.

Новый подход к архитектуре распространился так широко по миру, что теперь его стали называть еще и интернациональным стилем. Жилые дома, кинотеатры, аэропорты, магазины были похожи от города к городу, от государства к государству. В Ленинграде тем не менее даже интернациональный стиль оказался подвержен влиянию некоторого традиционализма.

Ленинград и вообще Советский Союз за время, прошедшее со времен расцвета авангарда, уступил лидирующие позиции в архитектуре. Очень сильно процветанию профессии помешала изоляция от окружающего мира, ставшая особенно заметной со второй половины 1940-х годов. Мастера не выбирали эстетику своих построек. Лучшие архитекторы часто «выпадали из обоймы», становясь жертвами очередных директив от начальства. В СССР не существовало частных мастерских, частных заказчиков и независимых художественных объединений. Все это вместе со временем нанесло большой ущерб профессии. (Илл. 25)

Тем не менее ленинградские архитекторы хотели не отставать от моды. Гостиница «Советская», спроектированная в 1960-е годы мастерской под руководством Евгения Левинсона, вторит одной из самых знаменитых построек того времени, штаб-квартире ООН в Нью-Йорке. Конечно, она не копирует оригинал буквально, но использует главное его визуальное решение – сочетание высокого вертикального корпуса с горизонтальным, как бы распластанным по земле. (Илл. 26)

Пожалуй, главный памятник позднего модернизма в Ленинграде – терминал аэропорта Пулково-1, спроектированный Александром Жуком, учеником Евгения Левинсона. В 1960-е годы многие аэровокзалы в мире строили похожими друг на друга. Это были, как правило, вытянутые простые здания в два или три этажа. Жук добавил к стандартному решению необычную деталь – пять стеклянных куполов, через которые залы освещались естественным светом. По словам самого архитектора, он хотел создать для пассажиров аэропорта такое же оптимистично-приподнятое настроение, которое сопровождало их на борту самолета. Снаружи купола-грибы создавали запоминающийся, ни на что не похожий силуэт, который бросался в глаза не только тем, кто подъезжал к Пулкову по земле, но и пассажирам, смотрящим в иллюминаторы приземляющихся лайнеров. Во время строительства нового терминала петербургского аэропорта в 2010-е годы по проекту Николаса Гримшоу здание Жука сохранили, однако оно все же пострадало. Снесли павильоны-спутники, из которых прибывающие пассажиры по подземным тоннелям проходили в основное здание, убрали подъездную эстакаду, ведущую ко второму этажу. К сожалению, сейчас снова завели разговор о том, чтобы снести вроде бы как уже и не нужное здание начала 1970-х годов. Очень многие здания аэровокзалов того времени, имеющие художественную ценность, но функционально устаревшие, сохраняют в качестве дополнительных терминалов, которые, к примеру, принимают рейсы только определенных направлений или авиакомпаний. Наверняка и для петербургского терминала Пулково можно найти похожее применение.

Возможно, наиболее органично образ легкой, светлой и ясной жизни будущего в 1960-е годы удалось создать в Курортном районе. После окончания войны и перемещения границы с Финляндией за Выборг он стал считаться главным зеленым пригородом Ленинграда. В таких декорациях сооружения из бетона и стекла выглядели более эффектно: они не становились частью каменных джунглей, а выигрывали от контраста с естественным ландшафтом, лесом и дюнами. Абстрактные скульптуры на Ласковом пляже в Солнечном, Музей-шалаш Ленина в Разливе, многочисленные санатории в прибрежной зоне от Сестрорецка до Зеленогорска дают возможность представить, насколько оптимистичными – пусть даже и полными заблуждений – были 1960-е годы в Ленинграде.

Вместе с тем даже в эпоху, нацеленную в будущее куда больше, чем в прошлое, ленинградские архитекторы сохраняли уже привычное для себя стремление приспосабливаться к тому, что они считали городскими традициями. Большинство известных мастеров хрущевского и раннего брежневского времени – Александр Жук, Сергей Сперанский, Давид Гольдгор, Александр Васильев – начинали карьеру еще при Сталине и, значит, первые свои проекты создавали в историческом декоративном стиле. Они, так же как их учителя и предшественники, ощущали давление от великолепия старого города. Представление, будто имперский Петербург так хорош, что современный может в лучшем случае его не испортить, давало двоякий результат. Оно, конечно, заставляло архитекторов до поры до времени держаться в рамках хорошего вкуса. И вместе с тем они, кажется, больше думали не как сделать постройку лучше и интереснее с точки зрения современных им реалий, а как оказаться не слишком заметным, не выйти из тени признанных классикови. С таким настроением трудно было бы создать что-то по-настоящему выдающееся. (Илл. 27)

Многие ленинградские здания первых лет после выхода постановления «Об устранении излишеств» следовали его посылу буквально. С Финляндского вокзала, который начал проектировать еще Николай Баранов вполне в классическом стиле, попросту убрали декоративные элементы. Когда смотришь на него, складывается иллюзия, как будто бы кто-то срезал колонны с фасада, и от них остались плоские следы. Похожее впечатление производят здание Телецентра на улице Чапыгина и Театр юного зрителя на Пионерской площади. Ряды пилонов на фасаде, такая как бы упрощенная версия колонного портика, простотой и грубостью производят несколько устрашающее впечатление. (Илл. 28)

Постепенно попытки сплести модернистский подход и городские традиции становились все более осознанными. Большой концертный зал «Октябрьский» Александра Жука, вызывавший эстетическое негодование Иосифа Бродского, хотя и построен из стекла и бетона, но строгостью линий и пропорций отдаленно напоминает некий античный храм или хотя бы здание Биржи на Стрелке Васильевского острова.

Ключевым для понимания городских традиций оказалось слово, произнесенное еще Александром Бенуа в 1902 году – «ансамбль». Пусть и из предельно простых зданий, архитекторы стремились создавать структуры, объединенные некой общей визуальной логикой.

Проектируя комплекс жилых домов на Синопской набережной архитектор Александр Васильев думал о том, как создать современный вид, который был бы и достаточно скромным, чтобы не затмевать собой Смольный собор на противоположном берегу, и в то же время на свой лад выразительным. Застройка представляет собой чередование более низких, распластанных по земле зданий с более высокими точечными. Они поставлены так, чтобы их силуэт хорошо считывался с большого расстояния при подъезде со стороны центра. В то же время в чем-то Васильев постарался идти в ногу со временем. Скромность жилья он компенсировал большим количеством торговых помещений в первых этажах и двумя курдонерами, по замыслу выходящими к Неве. В этих дворах впервые в Советском Союзе на уровне второго этажа появились открытые пространства, предназначенные только для пешеходов. Правда, со временем сравнительная близость к реке потеряла всякий смысл: дома оказались отрезаны от нее трассой со слишком уж оживленным движением. (Илл. 29)

Наверное, самой важной комплексной застройкой в послевоенном Ленинграде стала площадь Победы и непосредственно примыкающая к ней часть Московского проспекта, которую не успели закончить до середины 1950-х. Разработкой проекта занималась мастерская под руководством Сергея Сперанского. Место, где на новой площади собирались поставить монумент «Героическим защитникам Ленинграда», до революции называлось Средняя рогатка. К моменту начала строительства здесь стоял путевой дворец Елизаветы Петровны работы Бартоломео Растрелли. Сюда сходились две важнейшие дороги: Московское и Киевское шоссе. Сложность заключалась в том, что они расположены под острым углом друг к другу, и нужно было либо решить, какая из них более важная, либо придумать такое устройство всего комплекса, чтобы вид с любой из сторон оказался бы достаточно эффектным.

По идее, Москва считалась более значимым направлением, однако уже в 1950-е годы функционировал первый терминал аэропорта Пулково и вовсю шло проектирование второго. Главной все же решили сделать ось Киевского шоссе, тем более что она совпадала и с Московским проспектом. Въезд на него со стороны города стали фланкировать два высоких здания по 22 этажа. Само пространство площади осталось открытым, на нем запланировали всего два здания – гостиницу и похожую на нее постройку на противоположной стороне. Те же, кто прибывал в Ленинград из столицы, все же видели бы перед собой издалека высокий памятник-обелиск. Сперанский, который придумал и площадь, и примыкающую к ней часть проспекта, и монумент, мыслил немного как Росси: он представлял себе, как из коридора Московского проспекта человек будет попадать в открытое пространство. Правда, масштабы во второй половине XX века были уже совсем не те, что в начале XIX, и задуманный архитектором переход несравнимо чаще совершают на автомобиле, чем пешком. Трудно представить себе среди ветров и гудящих моторов праздного прохожего.

Как ни старались архитекторы позднего Ленинграда найти общий язык с традицией, для стороннего наблюдателя их усилия оставались совершенно незамеченными. Иосиф Бродский посвятил целое стихотворение «Остановка в пустыне» снесенной греческой церкви и появившемуся на ее месте безобразному, по его мнению, концертному залу. Именно в 1960-е годы в сознание горожан вошло если не точное выражение, но уж во всяком случае понятие «градостроительная ошибка». Некоторые здания воспринимались как совершенно чуждые атмосфере старого города. К ним относились, конечно, высокая гостинца «Советская» на Фонтанке и гостиница «Ленинград» – первая постройка, которая чуть было не стала по-настоящему скандальной и положила начало многолетней дискуссии относительно того, как можно и нельзя застраивать исторический центр и примыкающие к нему территории.

Петропавловский собор, который под чутким присмотром Петра I в начале XVIII века строил Доменико Трезини, должен был по замыслу производить вау-эффект. Высоченный шпиль здания поднимался над крошечными по сравнению с ним домишками.

Еще на гравюрах Михаила Махаева бросается в глаза главная особенность Петербурга, которая сохранилась до сих пор. Город находится в местности с плоским рельефом. Дефицита в пространствах в России нет. Виды на широкие проспекты, улицы и саму реку уходят как будто бы за горизонт. Вместе с тем в городе было некоторое количество того, что в градостроительстве принято называть «доминантами». В основном – шпили и купола храмов. Правда, в начале XX века в меньшем масштабе они стали строиться и над гражданскими сооружениями. Множество споров вызвало появление купола над Домом Зингера и купола со шпилем над универмагом «У Красного моста».

Центр Петербурга – это плоский город с регулярными, но не очень частыми яркими высотными акцентами, которые создают ориентиры в пространстве. Именно в таком устройстве многие видели главное обаяние исторического Петербурга в советское время.

Иосиф Бродский, например, в стихотворении «Остановка в пустыне» написал:

Еще более болезненно, чем сносы храмов, многие петербуржцы воспринимали новое высотное строительство.

В самом начале 1960-х годов архитектор Сергей Сперанский, по его собственному рассказу, увидел сон, в котором на Пироговской набережной, в месте, где от Невы отходит Большая Невка, стояло огромное здание, хрустальный дворец. Он его и спроектировал – на практике получилась 80-метровая гостиница в строгом симметричном стиле. Архитектор объяснял для себя такое решение тем, что после Кировского (нынешнего Троицкого) моста, особенно на правом берегу реки, ансамбль набережных фактически прерывался, и как раз тут стоило бы создать некий новый, притягивающий внимание акцент.

Градостроительный совет идею одобрил, но вот у многих других она вызвала разумные опасения. Николай Баранов, бывший главный архитектор Ленинграда и действующий заместитель председателя Госстроя СССР, считал, что здание представляет собой угрозу для сложившихся ансамблей центра города. Высоту гостиницы уменьшили больше чем в два раза – до 35 метров. Даже так она казалась несколько грубым вторжением в невские панорамы.

Главным публичным оппонентом строительства стал академик Дмитрий Лихачев. Он утверждал, что Ленинград – город, где горизонтали преобладают над вертикалями, и что такой структуры стоит придерживаться и впредь. Позже Лихачев ввел в обиход выражение «небесная линия». Академик подразумевал, что благодаря плоскому рельефу и широким пространствам в Петербурге всегда виден горизонт и именно эта черта города является особенно ценной и достойной сохранения.

В итоге проект Сперанского реализовали, но он положил начало общественной борьбе за сохранение облика исторического центра, в том числе «небесной линии» города, продолжающейся до сих пор. Некоторые сооружения стали считаться «градостроительными ошибками», которые нельзя повторять, а в идеале лучше бы и исправить. Гостиница на Пироговской набережной красиво стояла над водой, но, действительно, заметно выделялась на фоне исторических набережных, где дома были меньшего масштаба и стояли сплошной ровной линией. (Илл. 30)

В начале нового тысячелетия рядом с гостиницей, называвшейся теперь «Санкт-Петербург», построили два дома, которые выглядят уродливо без всяких оговорок, – «Монблан» и «Аврора». С учетом того, что они находятся на одной из самых эффектно расположенных набережных Невы, их появление кажется невероятно обидным.

В конце 2000-х и начале 2010-х годов слова Дмитрия Лихачева обрели новую силу, когда на Охтинском мысу компания «Газпром» собралась строить небоскреб высотой в 300 метров. В результате беспрецедентных протестов горожан строительство перенесли в район Лахты. Башню увеличили еще на 100 метров, таким образом превратив в самое высокое здание Европы. У строительства в Лахте тоже нашлись противники, считавшие недопустимым появление сооружения, которое было бы видно от самого Эрмитажа.

Когда «Лахта-центр» достроили, он и правда оказался заметен из старого города, но смотрится в городских панорамах скорее органично. Небоскреб воспринимается в большой степени нейтрально, как, скажем, телевизионная вышка, которая никогда не считалась особенно опасной для исторического облика города, несмотря на 326 метров, на которые поднимается над землей. У «Лахта-центра» множество недостатков, но едва ли они связаны непосредственно с высотой. (Илл. 31)

Куда более неуклюже выглядят менее высокие, но и менее умело построенные здания жилого комплекса «Финансист» на Васильевском острове, стоящий рядом с ним бизнес-центр «Биржа», комплекс «Серебряные зеркала» на Петроградской стороне, уже упомянутые постройки за гостиницей «Санкт-Петербург». Они, может, не так уж и велики, но слишком неказисты.

Может складываться впечатление, что центр города и хрестоматийные виды на него удалось сохранить настолько, насколько успешной оказалась борьба за «небесную линию» Ленинграда – Петербурга. На самом деле такой взгляд на вещи был бы слишком упрощенным. Действительно, виды Петербурга – очень важная его особенность, но далеко не единственная. Город складывается из множества параметров: ширины улиц, размера дворов, расстояния между зданиями, наличия или отсутствия в них витрин, устройства и качества отделки построек и так далее. Сакральное отношение к небесной линии напрасно отбрасывает все эти соображения в сторону как второстепенные или вовсе неважные. Если в городе приятно находиться и он радует глаз, то едва ли кому-то придет в голову сетовать на формальности вроде высоты или других измерений.

Дискуссия о небесной линии в некотором роде эстетская, она призывает к сохранению внешних качеств без оглядки на то, что за ними стоит и должно стоять. Между тем роль и ценность города в том, как он формирует общество, создает предпосылки для его гуманизации и развития. Именно с этих позиций, вероятно, и стоило бы оценивать новые петербургские сооружения в первую очередь. Вероятно, и по таким критериями «Лахта-центр» и гостиница «Санкт-Петербург» едва ли заслужили бы восторги, но тогда их критика могла бы подсказать, что можно сделать действительно лучше.

К середине 1960-х годов хрущевские реформы потеряли свою притягательность для всех: рабочих и крестьян, интеллигенции, партийной элиты, «силовиков». Интеллигенция почувствовала раздражение из-за убожества эстетических предпочтений Никиты Сергеевича, его хамства по отношению к художникам и писателям. Даже на фоне тогдашней номенклатуры он выглядел удручающе плебейски. После 1956 года возобновились, хотя и в гораздо меньшем объеме, политические репрессии. Самым серьезным сроком были семь лет лагерей и пять лет ссылки. Посадить могли за распространение романа «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына, за написание листовок, за участие в студенческом кружке.

При Хрущеве удалось достигнуть роста промышленного производства, но в сельском хозяйстве дела не клеились. Производительность труда не росла, миграция сельского населения в города не останавливалась. Валюты на импорт продовольствия из-за границы не было. Повысили цены на мясо и молочные продукты, хлеб стали печь с использованием разного рода суррогатов. Большая часть съестных продуктов или отсутствовали в магазинах, или были в дефиците, за ними стояли очереди.

В 1963 году в Новочеркасске расстреляли демонстрацию рабочих, которым на фоне роста цен повысили нормы выработки и уменьшили зарплаты.

Хрущев резко сократил численность вооруженных сил. Многие офицеры, в том числе прошедшие Великую отечественную войну, оказались выкинуты из армии без жилья и пенсии. Снизились престиж и значение Комитета государственной безопасности, политической полиции СССР. Импульсивность Хрущева дважды, в 1961 и 1962 году, в момент сначала Берлинского, а потом Карибского кризиса чуть не привела к ядерной войне.

Номенклатуру пугали обещанные Хрущевым реформы, в том числе перевыборы партийных чиновников на относительно свободных внутрипартийных выборах. Многие боялись потерять позиции.

В конце концов Хрущева захотели сместить. Ему, с одной стороны, противостояла группа правительственных чиновников во главе с Алексеем Косыгиным. Они думали вступить на тот экономический путь, по которому позже пошел коммунистический Китай: увеличить самостоятельность государственных предприятий, ввести рыночные элементы в плановую экономику, но при полном сохранении политического контроля со стороны КПСС.

С другой стороны, была группа так называемых «комсомольцев», выходцев из ВЛКСМ (Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи). Их вожаком стал долговременный руководитель КГБ Александр Шелепин по прозвищу Железный Шурик. Эти люди стремились в той или иной форме реставрировать сталинизм.

Осенью 1964 года Хрущева отправили на пенсию. Генеральным секретарем ЦК КПСС стал Леонид Брежнев. Никто не прочил его на позицию единовластного лидера. Коллеги полагали, что он станет прислушиваться к разным группам и выступать медиатором между ними. Правительство возглавил Алексей Косыгин.

Первые годы брежневского правления многими воспринимались с надеждой. Заметно смягчилась цензура. Журнал «Москва» напечатал до этого не публиковавшийся роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». В большой серии «Библиотека поэта» вышел том стихов Бориса Пастернака. На экраны вышел фильм «Андрей Рублев» Андрея Тарковского, который усложнил понимание древнерусской истории, отношение к религии, затронул множество тем, которые прежде в СССР не обсуждались публично. Фильмы «Бриллиантовая рука» Леонида Гайдая, «В огне брода нет» Глеба Панфилова, «Не горюй» Георгия Данелия демонстрировали невероятную свободу в изображении героев и обстоятельств. Иосифа Бродского освободили из ссылки.

В 1965 году началась «косыгинская» реформа. Смысл советского социализма сводился к тому, что не существовало частной собственности на средства производства. В такой ситуации у непосредственного руководства предприятий не было личной мотивации их развивать. Зарплаты все равно определялись государством, значительно повысить свое благосостояние благодаря управленческим успехам не удалось бы. При Сталине проблему решали путем навязывания планов «сверху», однако они порождали формальное отношение к делу. Идея Косыгина заключалась в том, чтобы дать предприятиям некоторую заметную автономию. Тем не менее из страха перед резкими переменами и потерей власти приняли полумеры. Плановые показатели не отменили вовсе, а сократили их количество, важно стало только выпустить некоторое количество определенной продукции в указанный срок. Главным критерием оценки эффективности предприятия стала рентабельность. За счет прибыли предприятие получало возможность на свое усмотрение вкладываться в новое оборудование, выплачивать «тринадцатую зарплату», создавать спортивные лагеря, санатории, базы отдыха, поликлиники и больницы, строить жилье. Создавались стимулы для того, чтобы заводы выпускали более конкурентоспособную продукцию.

В сельском хозяйстве увеличили закупочные цены на продукцию, снизили подоходный налог для крестьян. Эйфория даже от таких частичных послаблений дала впечатляющий результат. Национальный доход с 1966 до 1970 года рос в среднем на 7,7 % в год, то есть более чем на треть за пятилетку. Это было значительно выше, чем в предыдущий и последующие периоды.

Ленинградом с 1962 до 1970 года руководил Василий Толстиков. Это был человек исключительной грубости, вполне сталинской идеологии, нетерпимый к вольностям. При нем было придумано ленинградское «ноу-хау» – объединение научно-исследовательских институтов с промышленными предприятиями. В результате возникали НПО – научно-производственные объединения. Идея заключалась в том, чтобы внедрять научные разработки в производства немедленно. Собственно, что-то подобное и сейчас делают во многих странах мира.

У ученых при этом не было особенной заинтересованности в результатах своей деятельности, поскольку не существовало конкуренции, возможности по-настоящему больше зарабатывать, получать международное признание. То же относилось и к производствам. Мало кто из сотрудников заводов всерьез переживал за качество продукции. Главная задача заключалась в том, чтобы выполнить план, пусть и с браком, и получить за это премию.

Были однако и исключения из общего правила. Михаил Панфилов, возглавлявший ЛОМО (Ленинградское оптико-механическое объединение), создал своему предприятию мощную социальную базу: дома отдыха, больницу, целые кварталы жилых зданий. На ЛОМО разработали крупнейший в мире телескоп и знаменитые фотоаппараты.

На заводе «Светлана» создали первую в стране настольную электронно-вычислительную машину, прообраз современных компьютеров, и целый ряд новых вооружений, прежде всего для противовоздушной обороны. Здесь же изготавливали первые советские полупроводники. Директором завода в это время был Олег Филатов. Адмиралтейское объединение строило подводные лодки и тоже располагало превосходным социальным комплексом.

При Владимире Толстикове была открыта третья линия ленинградского метрополитена от Ломоносовской до Василеостровской. Вторую линию, запущенную в 1961 году, продлили от Технологического института до Петроградской и от Парка Победы до Московской. На первой линии за Автово появилась станция Дачное.

В середине 1960-х годов начала меняться оппозиционная идеология. До этого те, кому не нравилась политика власти, настаивали на усовершенствовании существующего режима. Теперь позиции стали более радикальными. Появилась «русская партия». Ее члены возводили свое мировоззрение к русским монархистам и почвенникам. Они считали, что Россия ближе к Азии, чем к Европе, были настроены против влияния Запада, против евреев, за первенствующую роль России в составе СССР, за соответствующий пересмотр школьных и университетских программ по гуманитарным предметам.

Одну из первых крупных ячеек русских националистов создали в Ленинграде. Это Всероссийской социал-христианский союз освобождения народа (ВСХСОН). Его организовали студенты и преподаватели исторического и восточного факультетов Ленинградского государственного университета во главе с Игорем Огурцовым. Члены ВСХСОНа думали преобразовать общество в новое государство, где православная церковь была бы важнее всех остальных управляющих органов. Власть они собирались получить вооруженным путем. Аресты участников ВСХОСОН прошли летом 1967 года, а в декабре того же года 21 члена союза приговорили к разным лагерным срокам.

Изменения произошли и на левом фланге оппозиции. В первый период брежневского правления знаменитым стало так называемое «дело колокольчиков». Обвиняемыми стали члены Союза коммунаров, образованного в 1963 году студентами Ленинградского технологического института. Лидеры союза Валерий Ронкин и Сергей Хахаев написали программу «От диктатуры бюрократии к диктатуре пролетариата» и выпустили два номера самиздатского журнала «Колокол». Они считали существующий строй не социалистическим, а диктаторским, где номенклатура является фактически правящим классом. Свергнуть его, по мнению коммунаров, могла только новая пролетарская революция. В 1965 году членов кружка арестовали и отправили в лагерь. С этого времени началось затухание столь популярных у оппозиционной молодежи предыдущих десятилетий марксистских умонастроений.

Не без влияния набиравшего силу на Западе движения за права человека, борьбы против войны во Вьетнаме и расизма в США, все большую популярность стала приобретать правозащитная деятельность, апелляции к Конституции и к праву. Советское законодательство формально декларировало полную свободу слова и собраний. Когда в 1966 году в Москве арестовали писателей Андрея Синявского и Юрия Даниэля, публиковавшихся под псевдонимами за границей, сотни людей подписали письма в их защиту. Из этих «подписантов» со временем сложилось движение диссидентов, неформальным идеологом которого стал академик Андрей Сахаров.

В Ленинграде первый открытый гуманистический протест произошел еще в хрущевское время, когда молодые современники Бродского и почтенные писатели поколения Ахматовой собирали подписи в защиту поэта.

Начиная с конца 1960-х годов в стране запустились процессы, которые вместе положили конец «второй оттепели». Стали разрабатывать огромные нефтяные и газовые месторождения в Западной Сибири. Смягчались международные отношения, прежде всего с США и Европой, а внутри Европы – с Германией. Между СССР и ФРГ заключили соглашение «Газ трубы». Газ и нефть стали поступать в Западную Европу, которая поставляла в СССР трубы для строительства газо- и нефтепроводов. С начала 1970-х годов экспорт углеводородов стал главным источником валютной выручки советской экономики.

Между тем номенклатура осталась недовольна косыгинской реформой, потому что деньги из ее рук переходили к директорам предприятий. В то же время плановая система не давала предприятиям в новых условиях развиваться по-настоящему независимо. На радикализацию реформы и еще большие свободы брежневское руководство было не согласно. Да и необходимости такой не было, так как появился альтернативный источник денег. Темпы жилищного строительства, ассортимент товаров в магазинах и заработные платы увеличивались за счет валютного дохода. СССР стал покупать зерно из Канады и США. Дефицит еды, особенно в крупных городах, становился менее ощутим. Это обеспечило на десятилетия общественный договор между брежневским руководством и советским народом. Войны не было, жизнь медленно, но неуклонно улучшалась, никаких резких изменений не предвиделось, планы можно было строить на десятилетия вперед. В СССР развивалось потребительское общество. Люди все меньше интересовались государственными делами и все больше – личным достатком.

Важным знаковым событием, знаменовавшим смену политических эпох, стал ввод танков СССР в Чехословакию в 1968 году. Этой страной социалистического лагеря до 1967 года руководил старый сталинист Антонин Новотны. Его сняли в марте 1968 года чешские коммунисты, и во главе партии встал казавшийся вполне лояльным СССР Александр Дубчек. Под влиянием и местных политических элит, и населения Чехословакии Дубчек начал широкие реформы, которые стали известны под названием «Пражской весны». Их целью объявлялось «построение социализма с человеческим лицом». Либерализация в Чехословакии привела к тревоге в других социалистических странах, прежде всего в СССР. «Дурной» опыт заразителен, движение за большие свободы могло начаться и внутри соседних государств. В августе 1968 года советские войска вторглись в Чехословакию, арестовали Дубчека и заставили закончить реформы.

После «Пражской весны» представители брежневского руководства начали считать, что любая подвижка в сторону либерализации политической системы может привести к катастрофе. Важнейшую роль в руководстве СССР начал играть Юрий Андропов, вставший во главе КГБ. В КГБ создали Пятое управление. Его задача заключалась в слежке за оппозиционной интеллигенцией. Цензура снова усилилась, творческие союзы стали «чистить» от непокорных. Так закончилась «вторая оттепель».

В Ленинграде этот перелом произошел еще в январе 1968 года, когда в доме Маяковского, где помещалось местное отделение Союза писателей, состоялся творческий вечер ленинградских молодых литераторов. В помещениях дома развернулась выставка абстрактной живописи, выступали Иосиф Бродский, дебютировавший на сцене Сергей Довлатов и другие молодые литераторы. Члены «Русской партии» написали донос в обком партии. Участников вечера обвинили в грубой антисоветской сионистской провокации. Директора Дома писателей уволили. Был наложен негласный запрет на прием в Союз писателей большинства выступивших.

Одновременно с очередным «закручиванием» гаек стало радикально меняться отношение к советской власти. В 1967 году отмечали 50-летие Великой Октябрьской социалистической революции. В дни празднования крейсер «Аврора» сняли с вечной стоянки, он подплыл к Зимнему дворцу и как бы стрельнул, как в октябре 1917 года. Так же пышно и нелепо отмечалось столетие со дня рождения Ленина. Этот дуплет нанес страшный удар по коммунистической пропаганде. Восторги представлялись большинству людей комически преувеличенными. С этого времени начали широко и бесстрашно рассказывать анекдоты про Ильича и Чапаева, что еще недавно казалось совершенно кощунственным.

Во времена второй оттепели в Ленинграде началась так называемая «великая кофейная революция». Еще в XIX веке Виссарион Белинский писал, что петербуржцы, включая кухарок и служанок, имеют особенную привязанность к кофе. Однако на территории России кофе, как известно, не растет, и после революции его стали закупать крайне мало. Традиция практически сошла на нет, осталась роскошью, напоминанием о «былых» временах. Положение снова начало меняться в 1960-е годы. В результате деколонизации в Африке появились независимые государства, которые охотно поставляли в СССР кофе в обмен на оружие. В Италии тем временем изобрели автоматические эспрессо-машины.

В 1963 году в кулинарии Елисеевского магазина на углу Невского и Малой Садовой улицы поставили две кофеварки Omnia, изготовленные в Венгрии по итальянской лицензии. Небольшой зальчик немедленно заполнился людьми. В центре Ленинграда с его коммуналками возможностей для общения находилось не так много. В домах было тесно, да и в принципе походы в гости – скорее московская традиция. Погода на улице далеко не всегда располагает к прогулкам. Кофейни же не просто оказались местом, где можно размеренно о том о сем поболтать, они еще чем-то напоминали дореволюционный светский уклад. Они превратились в своего рода молодежные клубы, где собирались компании по интересам.

В 1964 году кафетерий открылся на первом этаже ресторана «Москва» рядом с коктейль-холлом на углу Невского и Владимирского проспектов. Вдоль вытянутого помещения стояли пять двухрожковых кофемашин. Во второй половине 1960-х годов актуальной политической темой стала война во Вьетнаме. В советской пропаганде столица Южного Вьетнама Сайгон представал местом концентрации проституток, наркоманов, американских морских пехотинцев и местных подпольщиков. Поэтому новый кафетерий получил среди завсегдатаев прозвище «Сайгон». Стоявший на одном из самых оживленных городских перекрестков, он был чуть не главным местом встреч интеллигенции и богемы.

Такого рода заведения стали важнейшей институцией брежневского Ленинграда. По мере того как в 1970-е годы легальная деятельность становилась все менее возможной для гуманитариев, художников и поэтов, набирало силу явление, которое поэт Виктор Кривулин назвал «великой кофейной революцией». Та культурная жизнь, которая вытеснялась из институтов и редакций журналов, перемещалась в кофейни – «Рим» на площади Льва Толстого, «Ольстер» на углу Марата и Маяковского и, прежде всего, «Сайгон».

Самым популярным напитком был «маленький двойной», употребляли его непременно стоя. В центральных заведениях постепенно образовалась собственная социальная структура, были старожилы, новички и случайные прохожие. Здесь делились идеями, книгами, планировали воображаемые выставки, обсуждали новости мировой культуры. Поэты читали друг другу стихи. Для кого-то эта свободная среда оказывалась спасительной, давала пищу для ума и возможность самореализации. Для других, наоборот, кофейни становились путем исхода из реального мира в воображаемый – такие спивались, сходили с ума, начинали употреблять наркотики.

Через кафетерии прошли многие из тех людей, которые в 1990-е годы составили гордость городской культуры: музыканты Борис Гребенщиков, Майк Науменко, Сергей Курехин, Леонид Десятников, художники Анатолий Белкин и Владимир Овчинников, поэты Олег Григорьев и Виктор Кривулин. Кроме того, как мы видим сегодня, привычка к «умному» разговору за чашкой кофе никуда не делась, она видоизменялась со временем, охватывала все более широкие круги горожан и стала, в конце концов, одной из примет петербургской жизни. Кажется, сегодня во всем городе не найдется квартала, где не было бы хотя бы одной кофейни.

В том, что касается устройства города, в Ленинграде в середине 1950-х годов начал происходить фундаментальный перелом. Появилось понятие «спальный район». Само это словосочетание подразумевает неполноценность, такой район является как бы приложением к «основному» городу с его деловыми, культурными и производственными центрами. Всего за несколько десятилетий спальные районы стали занимать большую часть территории Ленинграда и превратились в место обитания подавляющего числа горожан.

После того как построили первые пятиэтажки, в Ленинграде примерно за десятилетие запустили шесть домостроительных комбинатов. Каждый из них был привязан к определенной части города, и все выпускали дома разных серий, немного отличающиеся друг от друга.

Поскольку план 1948 года, составленный Николаем Барановым, не был рассчитан на массовое строительство жилья, места, где появлялись типовые дома, определяли более или менее локально. Заполняли лакуны, которые образовались между грандиозными ленинградскими лучами, обозначенными в качестве важных городских магистралей в 1930-е годы: Московским проспектом, проспектом Стачек и проспектом Обуховской обороны. Стали застраивать деревни, которые находились за Автовым – Дачное и Ульянку. Задумали строить новый большой район между Московской и Витебской железными дорогами; позже он стал частью Фрунзенского района Ленинграда, а среди жителей назывался Купчино, по имени не так давно существовавшей на его месте деревни. На правом берегу Невы застраивали Ланское шоссе, 2-й Муринский проспект, проспект Мориса Тореза и площадь Мужества, берега Невы в районе Охты, Пискаревский проспект. Новые микрорайоны выросли на месте деревни Гражданка на севере города. Так постепенно Ленинград разрастался, поглощая свои пригороды. Этот процесс приобрел некую логику после того, как в середине 1960-х годов разработали новый генеральный план Ленинграда.

Авторы этого документа, Александр Наумов и Валентин Каменский, старались предлагать стратегию застройки города исходя из того, как он мог бы функционировать с экономической точки зрения. Традиционно он считался научно-промышленным мегаполисом, где основную роль еще с царских времен играло военное производство. В то же время в 1960-е годы город решили превратить в мощный транспортный хаб между Европой и Азией. Предполагалось развитие грузового и создание полноценного пассажирского порта, строительство нового современного здания аэровокзала Пулково.

Между тем главным вопросом все равно оставался жилищный. Население города к концу 1960-х годов стало больше, чем до войны, и продолжало довольно быстро расти. Несмотря на то, что индустриализация позволила сократить в два раза стоимость возведения зданий, их строили куда медленнее, чем того хотелось бы. Советские нормы предполагали, что на каждого гражданина должно приходиться девять квадратных метров жилой площади, но и это до поры до времени выглядело недостижимым. Большинство населения Ленинграда продолжало жить в коммуналках, отдельная квартира считалась если не роскошью, то уж точно везением. К тому же в крыше над головой нуждались те, кто продолжал переезжать в Ленинград из деревень и небольших городов.

Планы по ликвидации жилищного кризиса строились совершенно утопические. За четверть века собирались обеспечить каждую семью отдельной квартирой, а каждого ленинградца – собственной комнатой. Авторы генерального плана догадывались, что такая программа далека от реальных возможностей, особенно при довольно высоких темпах прироста населения. Они решили принять еще одну меру – искусственно замедлить приток людей в мегаполис. Они видели два способа сделать это. Во-первых, новый генеральный план не предполагал дальнейшего расширения городских производств и тем более появления новых. Заводы предлагали строить в пригородных городах-спутниках: Красном селе, Гатчине, Сосновом бору и так далее. Кроме того, некоторые важные институции задумали перенести из центра города. Самым известным из таких намеченных переездов стало перемещение Ленинградского государственного университета в Петергоф. Кроме того, существовали планы отправить Технологический институт в Стрельну, а несколько медицинских вузов – в специально для этого созданный медицинский городок в Песочном.

Мысль об устройстве пригородных кампусов вузов в то время была очень популярна. Мир увлекался стремлением с чистого листа создать лучший мир чем тот, что уже есть. На Васильевском острове университетские здания располагались хаотично, вокруг них кипела жизнь. На свободной площадке на природе все, казалось, можно устроить специально для нужд обучения, расположить компактно, а студенты не отвлекались бы от получения образования на соблазны большого города.

Даже при условии, что прирост населения удалось бы сдержать – а этогого в итоге не получилось, – Ленинграду нужно было очень много новых жилых домов. Большинство архитекторов мыслили «от противного». Они считали, что если в центре города условия жизни до революции были слишком тяжелыми из-за скученности людей, то теперь стоит продумать такую систему устройства районов, чтобы жителей на единицу площади оказывалось не слишком много.

Получалось, следовало застроить огромные территории. Генеральный план предусматривал разрастание Ленинграда за 20 лет на десятки километров в разных направлениях. Увеличение площади города все же было не таким резким, как того хотели в середине 1930-х годов. Главное же отличие заключалось в том, что на этот раз планировщики очень хорошо себе представляли, как именно будут осваивать земли. На них собирались построить преимущественно жилые дома. Отчасти, как и хотел Николай Баранов, главными строительным площадками стали берега залива. Ленинград на юге должен был доходить до Стрельны, на севере – до Лахты, а в далекой перспективе – и до самого Ольгина. В остальном на юге город должен был застраиваться до полукольца железной дороги, на которой находятся в частности станции «Обухово» и «Купчинская». На востоке собирались осваивать довольно широкую полосу между промышленными предприятиями на правом берегу Невы и дачными поселками. На севере жилая застройка Ленинграда ограничивалась железнодорожной линией «Парголово – Ручьи».

Вплоть до конца 1950-х годов никто и никогда не признавал по-настоящему, что у города есть центр и периферия. Предполагалось, или уж по крайней мере хотелось, чтобы современные районы со временем стали такими же полноценными и оживленными, как окрестности Литейного проспекта или Петроградская сторона, разве что не такими тесными. К 1960-м годам пришли к совершенно другому пониманию ситуации. Микрорайоны советских типовых домов виделись как что-то принципиально отличное от кварталов старого города. (Илл. 32)

В середине XIX века Ильдефонс Серда разработал проект нового района Барселоны – Эшампле. Вместе с ним он придумал новый способ понимания города, который он сам назвал урбанизмом. Его теория заключалась в том, что основная функция мегаполиса состоит в равномерном обеспечении людей разного рода инфраструктурой. На определенное число кварталов Эшампле приходилось известное количество зелени, магазинов, детских садов и школ, больниц и так далее. Такой взгляд был гуманным, но в то же время он не оставлял причин для того, чтобы разные части города отличались друг от друга.

Рецептом Ильдефонса Серда пользовались, на самом деле, и строители Гаванского городка в начале XX века, и авторы конструктивистских жилмассивов, и даже многие из проектировщиков сталинских ансамблей. Однако начиная с конца 1950-х годов идея урбанизации как распространения сети обслуживания населения вытеснила все предыдущие представления о городе и оказалась доминирующей.

Конечно, советские спальные районы довольно сильно отличались от района Эшампле в Барселоне. Обаяния буржуазного города XIX века в них совершенно не было. Во-первых, они делились не на привычные кварталы, а на микрорайоны. Это такие довольно большие территории, внутри которых нет полноценных улиц, зато есть минимальный набор удобств вроде школы, магазинов с товарами первой необходимости, детских площадок и так далее. Здания совершенно не обязательно стоят по периметру микрорайона, они могут быть размещены сравнительно свободно: с интервалами с отступом от улицы, в несколько рядов и так далее. Преимущество микрорайонов заключается в том, что внутри них есть довольно большое, почти полностью пешеходное пространство. Есть, конечно, и большие минусы. В отличие от привычных для Европы, в том числе и старого Петербурга, кварталов, микрорайоны не образуют уличный фронт с магазинами, кафе, мастерскими и другими заведениями. Они гораздо хуже защищают от ветра. Расстояния между объектами слишком велики, пешие прогулки ко всему затруднены необходимостью переходить широкую проезжую часть.

Другая особенность модернистской застройки заключалась в материалах и качестве самих домов. Возведение зданий из типовых секций предполагало их визуальную монотонность. Можно сравнительно легко отличить Невский проспект от Каменноостровского, хотя бы по одному-двум узнаваемым сооружениям. Разницу между Дачным и Щемиловкой могут обозначить только специалисты или внимательные к пейзажу местные жители. Новый ландшафт складывался унылым: серым, однообразным и сравнительно безлюдным.

В генеральном плане 1960-х заложили простой рациональный принцип организации огромных городских пространств. За минимальную единицу планирования принимали микрорайон на 6–12 тысяч жителей. Внутри него можно было пешком дойти до магазина, столовой, школы, не переходя улицу. Путь должен был быть не больше полукилометра. Несколько микрорайонов объединялись в жилой район. Жилой район не пересекали слишком загруженные городские магистрали. В центрах жилых районов, которые не могли находиться дальше полутора километров от любого из домов, собирались строить большие продовольственные и промтоварные магазины, клубы, кинотеатры, поликлиники и так далее. Словом, здесь были практически все учреждения, куда имело бы смысл попадать раз или несколько в неделю. Наконец, из жилых районов складывались административные. Всего их в Ленинграде стало 16. В каждом планировали стадион, дом пионеров, универмаг, дом культуры, дворец бракосочетаний, здание местной администрации.

Никаких идей об альтернативном центре города не осталось. Генеральный план 1966 года признавал главной ленинградской улицей Невский проспект. Стремление к некоторой диверсификации свелось к тому, что на окраинах строили учебные заведения. В Ульянку, например, перенесли Ленинградский кораблестроительный институт. Однако чаще, чем вузы, на периферии появлялись профессионально-технические училища, которые предоставляли среднее специальное образование и редко давали своим выпускникам большие перспективы самореализации. (Илл. 33)

Среди новых районов появлялись более или менее симпатичные. Скажем, планировка Фрунзенского района, которой занимался архитектор Давид Гольдгор, оказалась сравнительно удачной. Дома стояли по меркам того времени компактно, улицы проходили параллельно и перпендикулярно друг другу, пустырей внутри застройки оставалось не так и много. Были однако и места, где дома могли на сотню или больше метров отступать от улицы, здания распределялись не слишком равномерно и складывалось тотальное ощущение необжитости.

В идеале к новым районам должны были подходить станции метро, всюду собирались устроить остановки общественного транспорта. На деле же трамваи и автобусы могли ходить редко, появление станций метрополитена запаздывало на десятилетия. Фрунзенский район начали застраивать в начале 1960-х годов. Метро «Купчино» открылось в 1973, однако и оно от многих кварталов располагалось на расстоянии нескольких километров. Станции «Бухарестская» и «Волковская», которые решали проблему, запустили уже в XXI веке.

В дефиците оказывался не только транспорт. Жилые дома появлялись куда раньше почти всей запланированной инфраструктуры. Не хватало школ, поликлиник, магазинов, спортивных площадок, кафе. Миллионы людей переезжали в желанную отдельную квартиру и оказывались в нигде. Путь от дома до работы или до центра города чаще всего представлял собой мучительное испытание.

В результате возникло фактически два города – старый Петербург и социалистический Ленинград. Жители последнего могли годами или вовсе никогда не бывать на Невском проспекте или Стрелке Васильевского острова. Они никак не соприкасались с главными культурными институциями города: Русским музеем и Эрмитажем, театрами, лучшими детскими кружками и библиотеками, старинными парками.

Постепенно какие-то из новых районов «прирастали» к центру, становились его частью. Однако Петербург и сейчас продолжает расползаться во всех направлениях. Разделение на два города не только не преодолено, но и продолжает усугубляться.

Социалистический Ленинград строили практически полностью из типовых зданий. Индивидуальные проекты стали редчайшим исключением. Архитекторы в мастерских по большей части занимались разработкой стандартных жилых домов, торговых центров, кинотеатров, универсамов, школ и так далее. Такая деятельность предполагала множество ограничений и результат, всегда далекий от идеала. И все же в ней были свои удачи и неудачи.

Важнейшим шагом после того, как запустили массовое производство первых пятиэтажек, стало изменение подхода к проектированию. Изначально разрабатывались именно типовые дома, то есть из определенных деталей можно было собрать только один вариант итоговой конструкции. Довольно быстро от такой практики стали уходить. Из тех же секций, из которых собирали пятиэтажки, постепенно научились строить дома в девять этажей. Это уже казалось прорывом, так как позволяло хоть немного уйти от монотонности, придать застройке некоторый живой ритм.

«Хрущевки» – а к ним относились серии домов Г, Ги, 1–506 и 1–507 – продолжали строить вплоть до 1972 года. Следующей известной ленинградской серией стала ЛГ-600, так называемые «дома-корабли». Их особенностью было чередование сплошных темных линий окон со светлыми стенами. Возникало ощущение растянутости зданий на плоскости, благодаря которому они и получили название. Теперь уже единицей проектирования служил не дом целиком, а то, что называлось блок-секция – лестничная площадка с квартирами вокруг нее. Из одинаковых блок-секций можно было собирать совершенно разные дома. В серии ЛГ-600 в какой-то момент научились делать поворотные секции, то есть такие, которые могут составляться друг с другом под разными углами. Благодаря этому появилась возможность строить здания самой неожиданной конфигурации. Самым ярким результатом таких экспериментов стал 800-метровый «дом-змея» в Сосновой Поляне, изгибающийся неправильной линией. «Дома-корабли» выглядели невероятно эффектно в первые годы после постройки, но были очень холодными из-за тонких стен, а визуально старели еще быстрее, чем пятиэтажки. Для любого сооружения, имеющего футуристический облик, ветхость оказывается критическим недостатком, она разрушает сразу весь смысл созданного образа.

В строительстве жилья между Ленинградом и Москвой, как и во многом другом, существовала некоторая конкуренция. В столице традиционно было больше возможностей – и финансовых, и административных. Архитекторы могли позволить себе эксперименты и некоторое разнообразие. Тем не менее Ленинград уж точно в этой гонке не проигрывал, а в чем-то оказывался впереди. Именно здесь изобрели легендарную 137-ю серию домов, которая считалась прорывным достижением в типовом домостроении. Архитекторы придумали, как из одного и того же набора элементов строить целых десять вариантов разных квартир. Звуко- и теплоизоляция все еще были далеки от идеала, но заметно лучше, чем в предыдущих сериях домов. Получить квартиру в доме 137-й серии считалось в Ленинграде в 1970-е и 1980-е годы большим везением. (Илл. 34)

Стандартными в Ленинграде были не только жилые дома, но почти все районные учреждения. Какие-то из их проектов оказались откровенно провальными. Например, центры торгового и бытового обслуживания населения с круглым двором, первый из которых построили в середине 1960-х на Наличной улице на Васильевском острове. Идея была довольно прогрессивной. В одном здании находился и культурный клуб, и магазины, и сервисы вроде парикмахерской и прачечной. Разные блоки постройки были отделены друг от друга, так что при желании можно было бы реконструировать только какой-то один из них. Однако советская сфера торговли, да и услуг, славилась убогостью, и, вместо того чтобы стать местами притяжения, дворы центров бытового обслуживания превратились в грязные и даже страшные углы.

Несомненной удачей ленинградских архитекторов стали типовые кинотеатры, спроектированные мастерской Виктора Белова в 1963 году: «Меридиан», «Планета», «Слава», «Невский» и еще десять. Перед помещением огромного по нынешним меркам кинозала на 1250 мест располагалось большое стеклянное выгнутое фойе. Легкость, необычная форма, обилие света, кажется, идеально передают оптимистические настроения, связанные с политической оттепелью, покорением космоса, верой в возможности технологий изменить жизнь к лучшему. С приходом капитализма и относительной свободы кинотеатры стали казаться неудобными: зал пусть и большой, но всего один, фойе холодное, других развлечений не предусмотрено. В результате часть зданий кинотеатров снесли, часть перестроили почти до неузнаваемости. (Илл. 35)

Своеобразное достижение Ленинграда заключается в том, что именно здесь в 1970 году на Бухарестской улице открылся первый в СССР магазин самообслуживания – универсам «Фрунзенский». Проект разработал архитектор Олег Великорецкий. Здание призматической формы было снизу щедро остеклено, а сверху опоясано алюминиевым бортиком. Внутреннее пространство представляло собой просторный колонный зал, где посетители сначала сами набирали в тележку товар и только на выходе за него платили. Организацию логистики сегодня сочли бы неудачной – примерно половину площадей здания использовали в качестве складов. Приятным отличием советских универсамов от американских супермаркетов, которые послужили для них вдохновением, была их пешеходная доступность. Поскольку в СССР о личном автомобиле большинство населения могло только мечтать, то магазины строили поблизости от жилья. Со временем, когда значительная часть жителей города обзавелась машинами, такой формат стал вроде бы и не особо востребованным. Здания универсамов, как и кинотеатров, не сохранились в изначальном виде. (Илл. 36)

Существует мнение, будто типовые постройки не могут охраняться как памятники по той причине, что они существуют не в единственном экземпляре. К тому же слишком уж узко приспособленную к определенной функции и определенным условиям архитектуру трудно реконструировать и использовать как-то иначе. И все-таки некоторые стандартные сооружения так красноречиво передают атмосферу своего времени, что часть из них все же хотелось бы оставить на память о нем.

Идея создания морского фасада Ленинграда на территориях, намытых с запада к Васильевскому острову, принадлежит Николаю Баранову. Многие из его замыслов коллеги не реализовали. На берегу Малой Невы, который мог бы стать частью Центрального городского парка, построили Государственный институт прикладной химии и дворец спорта «Юбилейный». На месте разрушенного в блокаду ипподрома появилось здание ТЮЗа. Рост города на юг продолжился практически сразу после того, как Баранова отправили в ссылку.

Замыслу со строительством нового района на берегу моря отчасти повезло больше. Причина заключалась в том, что он хорошо согласовывался с намерением развивать в Ленинграде международные перевозки, в том числе и морские. Создание намыва на Васильевском острове предусмотрели генеральным планом в 1960-е годы, он активно строился в 1970-е. Правда, и тут все шло не вполне так, как изначально мечталось. И Николай Баранов, и его последователи представляли себе оживленный городской район, куда будут приезжать туристы и стремиться погулять ленинградцы. Кроме жилья хотели устроить рабочие места, культурные учреждения, зеленые зоны.

План выглядел очень своевременным. Если во времена основания Петербурга выход к морю в городах ценился в первую очередь за возможность вести войны и торговлю, с приходом урбанизации он обрел потребительскую ценность. На намывных территориях теоретически можно было бы построить альтернативу историческому центру. В последнем – главные культурные институции, красивые доходные дома, полно кафе и магазинов. На берегах залива всего этого оказалось бы заведомо меньше, зато были бы роскошные виды, свежий морской воздух, прибывающие корабли и даже возможность купаться летом.

Всего этого не случилось по двум банальным причинам. Во-первых, намыв на Васильевском острове застраивали так же, как и все остальные спальные районы. В первую очередь возводили жилье. Главными общественными сооружениями стали Морской вокзал, выставочный комплекс «Ленэкспо» и гостиница «Прибалтийская» – довольно массивное сооружение, стоящее на стилобате. Пляж перед ней долгое время был самым близким к центру города песчаным выходом к заливу, и здесь в нерабочие дни собирались толпы отдыхающих. (Илл. 37)

В целом же получился довольно заурядный и скучный спальный район. В 2000-е годы, когда многие были полны оптимизма и решимости исправить промахи советского времени, в Петербурге задумали построить еще один намыв. Представляли, что на берегу появится эффектный район с небоскребами, музеями, модными променадами, толпами людей. Приглашали японских архитекторов для разработки плана застройки. Результат же вышел еще хуже, чем в первый раз, и по похожей причине. Все фантазии относительно того, каким быть морскому фасаду, были почти никак не согласованы с реальным процессом развития города. Никто не продумал, в каком порядке и на чьи деньги строить инфраструктуру, включая дороги, как привлекать инвесторов, как реализовывать проекты. В конце концов новые территории у моря заняли тем, что оказалось проще всего построить и продать, – жилыми комплексами.

Мечта Николая Баранова в результате не просто не осуществилась, но и стала в значительной степени невозможной. Намыв территорий наносит ущерб экологии Финского залива, и едва ли есть смысл делать его в третий раз. Большая, сравнительно свободная зона у воды долгое время сохранялась на территории выставочного комплекса «Ленэкспо». Когда около десяти лет назад его функции перешли к «Экспофоруму» у аэропорта «Пулково» на Киевском шоссе, появился шанс, что на Васильевском появится красивая приморская зона. Тем не менее землю продали частному инвестору, который собирается возвести на ней многоквартирные дома.

Компенсацией за все эти неудачи стало преобразование части заводов, расположенных в Чекушах у залива, в общественные пространства. «Севкабель порт» и «Брусницын лофт», открытые на месте производственных площадок, за последние годы успели стать одними из самых популярных мест отдыха горожан и доказали, что Петербург у залива действительно мог бы составить конкуренцию Петербургу у Невы. (Илл. 39)

Исторический центр Санкт-Петербурга сейчас часто воспринимается как некая статичная структура, и главной задачей видится сохранение его в неизменном виде. Такой взгляд иллюзорен. Исторические районы европейских городов потому и существуют до сих пор, что они довольно гибко приспосабливались и часто продолжают приспосабливаться к новым условиям жизни. Начать с того, что в старинных домах стоят ванные, устроены кухни, проведено электричество и паровое отопление, хотя в момент постройки всего этого быть не могло.

Процесс преобразования жилых кварталов начался в Петербурге еще до революции. В доходных домах появлялись водопровод, локальная канализация, электричество. Первые этажи все чаще использовали как коммерческие помещения. Если до конца XIX века дворы не воспринимались зажиточной публикой как часть пространства для жизни, то к XX веку эта ситуация изменилась. Вполне вероятно, что, не случись революции, постепенно пришли бы к тому, чтобы благоустраивать существующие территории внутри кварталов.

Период между революцией и войной для старой городской застройки оказался очень болезненным. Как бы скученно ни жили люди в арендуемых квартирах до национализации, у зданий всегда был собственник, заинтересованный в поддержании их хорошего состояния. Когда же все дома оказались имуществом государства, то никто лично не ощущал ответственность за их сохранность. Вместе с тем уплотнение требовало устройства новых коммуникаций. Если из бывшей барской гостиной делали отдельную квартиру, то в ней по меньшей мере нужно было провести водопровод и поставить печь. Делалось все это, как правило, без соблюдения правил технической безопасности. За два с небольшим десятилетия центр города значительно обветшал. Трубы прогнили, крыши регулярно протекали, стены и перекрытия между этажами давали трещины.

Ситуация стала меняться после войны, когда занялись для начала восстановлением домов, пострадавших от обстрелов. Тогда Николай Баранов высказал мысль, что центр нужно не просто отремонтировать, но и постараться в процессе лучше приспособить его к жизни. Он предложил делить большие квартиры на более скромные по размеру, создавать просторные дворы и новые зеленые зоны за счет разрушенных внутридворовых построек, а иногда и целых домов, если они не представляли собой особой ценности.

За ремонт доходных домов долгое время не брались не только из-за безразличия или недостатка собственно средств на проведение работ. Для того чтобы полностью реконструировать здание, нужно было на время или навсегда куда-то поселить его жильцов, а город десятилетиями находился в состоянии жилищного кризиса.

Начало массового индустриального домостроения изменило ситуацию, и появилась пусть сначала небольшая, но все же возможность для маневра. Постепенно с конца 1950-х годов доходные дома стали ремонтировать. Обитателей зданий, подлежащих реконструкции, либо временно переселяли в другую квартиру или комнату, либо заставляли насовсем переехать в спальные районы. Многим из тех, кто жил в особенной тесноте или слишком неудобных помещениях вроде подвалов, такая перспектива казалась заманчивой, но кто-то воспринимал ее и драматично.

Капитальный ремонт зданий в историческом центре представлял собой нетривиальную задачу. Нужно было принять множество решений: в каких случаях стоит менять планировку квартир, какие из внутридворовых помещений можно сносить, что из исторического облика зданий необходимо непременно сохранить, а что из утраченного – восстановить. Для разработки программы капитального ремонта исторического центра Ленинграда создали специальную организацию «Ленжилпроект», позже переименованную в «ЛенжилНИИпроект».

Сначала дома ремонтировали выборочно и по одному. В конце 1960-х годов произвели массовое обследование всей старой застройки. Почти каждое сотое здание находилось в настолько плачевном состоянии, что не подлежало восстановлению. Остальные разделили на категории в зависимости от того, насколько срочно они нуждались в ремонте. Обращали внимание на два фактора – техническое состояние сооружений и то, насколько они, как тогда выражались, «морально устарели». В первую очередь, конечно, решили взяться за те дома, где уже визуально были заметны повреждения стен и перекрытий. Кроме того, к первой очереди отнесли постройки, где разрушения были существенными, хоть пока и не критичными, и которые были особенно неудачно спланированы. Под последним подразумевались либо слишком большие размеры квартир, либо неудачное расположение помещений – скажем, кухонь и санузлов над жилыми комнатами. Выходило, что «срочно» нужно было реконструировать почти что треть всего исторического центра. Как правило, для удобства и ради возможности создания общей инфраструктуры, дома ставили на ремонт целыми кварталами или даже улицами. В список включили почти всю Фонтанку, огромный фрагмент Садовой улицы в Коломне.

Во время капитального ремонта сплошь заменяли все перекрытия и инженерные коммуникации. Вместо деревянных перекрытий устанавливали железобетонные, что было разумно с практической точки зрения, но вызывало понятные протесты любителей старины. Печи, которые в то время еще стояли в значительной части квартир, убирали, устраивали в жилищах паровое отопление и проводили газ. Кроме того, в домах делали очень существенные перепланировки. Иногда две квартиры на этаже превращали в восемь. Для этого часто приходилось ставить новые лестницы и входы.

Капитальный ремонт помог сохранить множество зданий, но привел к утрате огромного количества элементов старинных интерьеров. При перестройке квартир безжалостно уничтожалась вся лепнина, которая не соответствовала, по мнению авторов программы, потребностям современного горожанина. Нормативы предполагали обязательную установку лифтов во всех парадных, и это тоже нарушало аутентичность пространств. Вместе с тем сотрудники «Ленжилпроекта» все же относились к старинному декору по возможности бережно, старались восстанавливать подъезды или хотя бы оставлять возможность для этого в будущем.

Значительно изменились фасады многих зданий. Вид огромного числа петербургских домов в центре города – результат именно программы капитального ремонта. Цель заключалась формально в восстановлении некоего органичного облика построек, но вот о том, насколько разумно она достигалась, можно спорить. Иногда архитекторы просто воссоздавали какие-то значимые детали, например фигурки львов на фасаде дома 13 по Невскому проспекту или капители над пилястрами на доме 153 по Фонтанке. Нередко принимали решение снести надстройки верхних этажей, сделанные во времена строительного бума – правда, только в случаях, когда они выделялись слишком откровенно. Архитекторов «Ленжилпроекта» интересовала не столько историческая правда, сколько общее гармоничное впечатление. Бывало, что дом сносили и ставили на его месте не точную копию, а стилизацию старой постройки. Скажем, на месте разрушенного здания на Большой Морской, 29 построили дом в те же четыре этажа, что были в нем перед сносом. Однако его сделали не таким, каким он дошел до XX века, а напоминающим особняк эпохи барокко, потому что именно такой стоял здесь когда-то давно, хоть и занимал всего два этажа. (Илл. 41)

Благодаря архитекторам «Ленжилпроекта» восстановили Круглый рынок на Мойке, который был до неузнаваемости перестроен в довоенные годы. Аутентичность для авторов программы капитального ремонта была не так уж важна, они скорее старались быть визуально деликатными, избавляться от всего, что слишком сильно бросалось бы в глаза. Именно поэтому результаты их деятельности сейчас кажутся незаметными. (Илл. 40)

Вместе с тем вероятно, что без такого «сглаживания углов» Петербург выглядел бы сегодня более живым. Неказистость или излишняя яркость случайных деталей часто кажется обаятельной, потому что выдает некую спонтанность в городской жизни, ее не полную подконтрольность правилам.

Когда ремонтировали кварталы домов, нередко сносили часть дворовых флигелей и сараев, для того чтобы устроить зеленую зону или площадку для мусора. Бывало и так, что здания, наоборот, достраивали по периметру, чтобы сохранить характерный для города сплошной фронт застройки, а заодно увеличить количество жилья.

Скорость реализации программы капитального ремонта выглядела невероятно низкой. В год в среднем удавалось восстановить всего лишь 1 % от общего числа зданий. Тем не менее этого оказалось достаточно, и к концу 1980-х годов закончили ремонтировать дома первой очереди.

Сегодня методы, которыми работал «Ленжилпроект», представлялись бы спорными. Мы куда более трепетно относимся к исторической правде, мечтаем сохранить все до последнего дореволюционного кирпича, воспринимаем старую петербургскую среду как музейный экспонат. Утилитарное отношение к некоторым деталям вроде лепнины кажется нам грубоватым. Тем не менее важный урок советской программы капитального ремонта исторического центра заключается в том, что сохранение огромного массива исторической застройки – это всегда компромисс.

Сейчас исторический центр Петербурга пусть и не так быстро, как в 1920-е и 1930-е годы, но все же ветшает. Хотя формально у домов и есть собственники, фактически ответственность за их состояние остается размытой. Множество квартир и даже зданий в центре города пустуют. Ситуация несколько осложняется тем, что сегодня нельзя, как в советское время, навязывать решения принудительно, поскольку большая часть недвижимости находится в частных руках.

Петербург – самый большой памятник исторического наследия в мире. Кроме всего прочего, это означает, что его сохранение, как и в 1960-е годы, требует некой последовательной программы действий.

В 1970 году руководитель Ленинграда Василий Толстиков был снят с должности и отправился на малоприятную работу советского посла в Китайской народной республике, отношения которой с СССР были на грани войны и где в это время бушевала культурная революция.

На его место назначили Григория Васильевича Романова – уроженца деревни Зихново, шестого и младшего ребенка в многодетной крестьянской семье. Он воевал, потом сделал карьеру на заводе им. Жданова и с 1950-х годов перешел на партийную работу.

Григорий Васильевич был человеком недобрым, мстительным, не понимал культуру и не любил ее. К интеллигентам относился с презрением и подозрением. При нем даже ленинградское КГБ считалось более либеральным органом, чем Ленинградский обком КПСС.

В то же время Романов был деятелем скорее сталинского, чем брежневского типа. Взяток не брал, был аскетичен, двух дочерей отдал учиться на матмех и биофак ЛГУ. Он был хорошим организатором, настоящим «хозяином» города. Своими задачами Романов видел развитие Ленинграда как центра оборонной промышленности, создание системы ПТУ, строительство жилья. Только за пятилетку между 1976 и 1980 годами отдельное жилье получили миллион горожан.

Именно при Григории Романове произошло два знаковых события в развитии городской инфраструктуры. В 1978 году открылась первая в городе станция аэрации на острове Белый – канализационные стоки наконец-то стали очищать. В 1979 году начали строить комплекс защитных сооружений Ленинграда от наводнений.

Одна из главных претензий коллег к Хрущеву заключалась в отсутствии у него бережного отношения к кадрам. Чистка номенклатуры от немногочисленных поклонников Никиты Сергеевича произошла в конце 1960-х и начале 1970-х годов. После нее Брежнев практически не производил значительных перестановок в высшем руководстве СССР. Высокие должности, как правило, удерживали вплоть до смерти. Даже чудовищные преступления против партийной этики карались направлением в дипломатический корпус на почетное место в Вене или Улан-Баторе. В результате власть в СССР постепенно становилась геронтократией. Ее представители в основном начали карьеру еще до войны или сразу после и продолжали до глубокой старости.

Григорий Романов у Брежнева был на хорошем счету, его даже называли одним из возможных преемников генсека, и его замена на посту руководителя Ленинграда не предвиделась. Только в 1983 году Романова перевели в Москву, где он стал секретарем ЦК КПСС, ответственным за оборонную промышленность. На его месте в Ленинграде остался Лев Зайков, до того работавший генеральным директором виднейшего оборонного концерна, научно-производственного объединения «Ленинец».

При Романове преследованиям подверглось множество деятелей культуры. Больше всего стал известен, пожалуй, случай с академиком Дмитрием Лихачевым. Дмитрий Лихачев не вступал в партию, был демонстративно верующим человеком, в прошлом уже сидел по политической статье и стал одним из информантов Александра Солженицына, когда тот писал книгу «Архипелаг ГУЛАГ». У академика были связи с высокопоставленными чиновниками в Москве, и поэтому Романов не мог прямо учинить над ним расправу. Лихачева не пускали в заграничные поездки; как-то его избили «неизвестные»; однажды пытались поджечь его квартиру; дважды арестовывали зятя. Незадолго до смерти сам Романов вспоминал в интервью:

«Вот был случай – я остановил публикацию книги Дмитрия Сергеевича Лихачева “Византийские легенды”. Редактором этой книги была Софья Полякова – еврейка. Приглашаю я Лихачева к себе, спрашиваю прямо: “Зачем вы таких людей к работе привлекаете?” – Он спрашивает: “Каких?” Я: “Тех, которых не нужно”. – Он: “Евреев, что ли?”. Я: “Да”. Его это тоже почему-то обидело, хотя я был прав – евреи тогда стояли на антисоветских позициях, и мы должны были препятствовать их деятельности».

Романов из-за еврейского происхождения изгнал из Ленинграда Аркадия Райкина и его театр миниатюр. В том же интервью Романов говорил: «А что Райкин? Пытался изображать из себя самостоятельного, в пасквили свои постоянно дух антисоветчины вносил». Вынуждены были уехать из Ленинграда актер Сергей Юрский и его жена, тоже актриса БДТ Наталья Тенякова. В 1980 году по ложному обвинению в распространении наркотиков посадили филолога Константина Азадовского, заведующего кафедрой иностранных языков в Мухинском училище. Разгромили по идеологическим причинам Ленинградский НИИ социологии, социологу Игорю Кону тоже пришлось уехать из Ленинграда.

Из города были фактически изгнаны за границу Иосиф Бродский, Михаил Шемякин, Игорь Ефимов, Сергей Довлатов, Лев Лосев. После отъезда Бродского его друзья решили составить самиздатское собрание его сочинений. Из-за этого были посажены инициаторы затеи, писатели Михаил Хейфец и Владимир Марамзин. Оба в конце концов оказались в эмиграции. Выгнали со всех работ и вытеснили в эмиграцию знаменитого филолога Ефима Эткинда. Все это в конце концов привело к тому, что Ленинград окончательно стал столицей духовного андеграунда. На поверхности интеллектуальная и творческая жизнь становилась все скучнее – в подполье же, наоборот, расцветала, несмотря на риски. Когда через несколько лет началась Перестройка, стало очевидно, что именно нелегальная или полулегальная культура является по сути мейнстримом, голосом своего времени.

Экономика застоя была построена на экспорте углеводородов. Выручаемых денег хватало, чтобы, не производя никаких реформ, кормить и одевать население, тратить все больше средств на гонку вооружений и на сохранение империи. В такой ситуации конкуренция, новации, кадровые революции были попросту не нужны.

Человек, попавший в состав партийной номенклатуры, медленно передвигался по служебной лестнице. Высшие позиции были заняты людьми из брежневского поколения, которым к началу 1980-х было слегка за семьдесят, и отчасти фронтовиками, сверстниками Григория Романова, которым было слегка за шестьдесят. Уже «шестидесятники», сверстники Бориса Ельцина и Михаила Горбачева, начавшие делать карьеру во времена Хрущева, на высшие посты во власти не выдвигались. Поколение «семидесятников», сверстники Владимира Путина и Валентины Матвиенко, не имели шансов, при прочих равных, стать даже директорами заводов или НИИ.

Рабочие могли теоретически получить высшее образование. Офицерский корпус и аппарат ЦК пополняли ребятами из простых пролетарских семей. Однако функционировали эти социальные лифты все хуже. В 1930-е годы сирота Николай Баранов мог стать главным архитектором Ленинграда, а выходец из крестьянской семьи Алексей Кузнецов – заместителем главы города. В 1970-е годы такое было практически невозможно. Все больше действовало правило: «Архитектор – сын архитектора, а врач – сын врача». Советское общество стало кастовым. Врачам оказывалось легче устроить своих детей в Первый медицинский институт, архитекторам и художникам – в Академию художеств, работникам торговли – в институт торговли им. Энгельса, прокурорам – на юридический факультет. Поскольку никаких реальных целей в государстве не было, то на работу брали по знакомству и анкете, где важнейшим пунктом было социальное происхождение и отсутствие компрометирующих связей. Важным ограничителем считалась национальность. В 1967 году в ходе Шестидневной войны Израиль наголову разгромил своих арабских соседей, которых поддерживал СССР. Дипломатические отношения СССР и Израиля были прерваны, и резко повысился государственный антисемитизм.

Социальная сегрегация начиналась со школьного образования, которое было одинаково доступно для всех только формально. На деле же среди ленинградских школ существовала иерархия. Наиболее модными считались языковые школы, которые фактически рассматривались их руководством как частный бизнес. Попасть туда без знакомства или взятки становилось со временем все сложнее. Там учились в основном дети советского среднего класса: государственных служащих, врачей, влиятельных инженеров, партийных работников, высокопоставленных военных.

Отдельным феноменом, возникшим во времена хрущевской оттепели, стали физико-математические школы – 239-я, 38-я, 30-я, 121-я и 366-я. Туда охотно отправляли детей сотрудники НИИ, особенно те, кто занимался естественными науками. Сюда невозможно было поступить без экзамена, для прохождения которого требовались математические способности и хорошая подготовка. Эти школы считались наиболее вольнолюбивыми. В них хорошо была построена внеклассная работа, многочисленные творческие кружки. Власть относилась к этим заведениям с растущей подозрительностью, меняла либеральных директоров на проверенных и послушных, изгоняла наиболее ярких учителей или просто закрывали такие школы, как 38-ю.

И английские, и физико-математические школы практиковали набор вне микрорайонов, то есть в них учились дети из разных концов города. Микрорайонные школы, особенно восьмилетки, не дававшие полного среднего образования, постепенно превращались в гетто. В них концентрировались наиболее слабые ученики и педагоги. Большинство выпускников восьмилеток шли продолжать образование в ПТУ. Промышленность Ленинграда развивалась экстенсивно, предприятиям требовались новые и новые рабочие. ПТУ, дававшие формальное среднее образование и готовившие станочников, строителей и работников обсуживающего труда, росли как грибы после дождя. Их строили, как правило, в новых спальных районах. Они считались крайне непрестижными. В «хороших» семьях отпрысков пугали: будешь плохо учиться – пойдешь в ПТУ. Социальные перспективы для множества их учащихся с самого начала выглядели мрачно. В результате рос уровень детской преступности, подростки из новых районов не бывали в Эрмитаже, часто выпивали и хулиганили, искали нечестный способ заработка.

Поколения людей, живших во времена застоя, не старались реализовать себя по месту работы. Стабильность была гарантирована, никого особенно не выгоняли, но и наверх не продвигали. В конце рабочего дня на проходных НИИ и заводов выстраивались очереди из сотрудников, боявшихся на лишнюю минуту задержаться на рабочем месте. Горожане чем дальше, тем больше воспринимали жизнь скептически. Духовные искания оценивались большинством как чудачество. Существовавшие еще в 1960-е годы представления о социальной справедливости, идеи усовершенствования общественного строя рассматривались как глупая и опасная мечтательность. Появилось ироничное выражение «честный коммунист». Оно означало редкого человека, который все еще верил в идеологические максимы и решения съездов коммунистической партии. Абсолютно во всем существовали двойные стандарты: для начальства и на публику говорилось одно, подразумевалось и делалось другое.

Привычка к повседневному лицемерию распространялась в том числе и на отношение к евреям. В 1970 году произошел инцидент, ставший известным как «Самолетное дело». Группа ленинградских и рижских евреев решила угнать легкий пассажирский самолет и улететь в Швецию, чтобы оттуда перебраться в Израиль. В состав группы был внедрен провокатор, и прямо у трапа самолета участников акции арестовали. Двоих приговорили к расстрелу, и только под давлением международной общественности смертную казнь заменили пятнадцатью годами заключения. В конце концов молодых людей обменяли на баскских террористов, и они отправились, как и хотели, на историческую родину.

С этого момента «лиц еврейской национальности» старались не принимать в творческие союзы, препятствовали их карьере, не брали в наиболее престижные вузы. Эмиграцию в Израиль все же разрешили. Благодаря этому сумели выехать из СССР Иосиф Бродский и Сергей Довлатов. В обществе искреннее отношение к евреям, особенно тем, кто уезжал, было не столько предосудительным, сколько завистливым. Появилась поговорка: «Еврей – не роскошь, а средство передвижения» – русских жен и мужей отпускали за границу вместе с ними.

Ленинградцы 1970-х и начала 1980-х годов тратили силы в основном на решение бытовых проблем. Они были стихийными гедонистами. Важнейшей задачей являлось выстраивание системы неформальных отношений, позволяющих получать дефицитные блага: театральные билеты, видеомагнитофоны и другую технику, автомобили, путевки в санатории и социалистические страны, поступление в престижные школы и вузы, разрешения на строительство кооперативной квартиры, джинсы и так далее. Официальный доход становился все менее значимым в определении социального статуса. При наличии дефицита деньги сами по себе не позволяли купить то, что ты хочешь. Рубль у того, кто «крутится», стоил больше, чем рубль простака. Постепенно официант, бармен, заведующий отделом в Гостином дворе, директор английской школы, таксист становились гораздо более влиятельными, чем кандидаты наук, члены творческих союзов или инженеры на заводе.

Дефицит преодолевался и системой социальных связей, и черным рынком. Для Ленинграда уже с середины 1950-х годов, после улучшения отношений с Финляндией, и еще больше – после разрядки международной напряженности в 1970-е годы, важнейшим источником товаров стала фарцовка. Официальный обменный курс рубля на доллар был невероятно преувеличен в сторону рубля. В результате иностранцы продавали свои (как правило, подержанные) вещи фарцовщикам по их реальной цене, это было куда выгоднее обмена в банке долларов или финских марок. Деньги можно было потратить на рестораны, девушек, пьянки-гулянки. Финны охотно меняли одежду и гаджеты на спиртное. Крайней формой фарцовки была скупка иностранных денежных знаков за рубли. Валюта нужна была для покупок в магазинах «Березка», где продавались иностранные дефицитные товары. Советский человек «Березку» посещать не мог, для этого нанимались студенты из стран третьего мира, обучавшиеся в ленинградских вузах. В СССР официально не производили джинсы, но на Невском проспекте в них была одета значительная часть молодых людей. Постепенно эти довольно многочисленные модники получили в городе название «мажоры».

Еще одним важнейшим источником дефицита становилась государственная торговля. Часть пользовавшегося повышенным спросом товара, поступавшего в магазины, например, мохеровые шарфы, сапоги-чулки, безразмерные носки, пыжиковые шапки, черная икра, выкупалась самими работниками торговли и не поступала в открытую продажу. Ее реализовывали через спекулянтов по ценам, многократно превышающим государственные. Самым оживленным местом, где торговали спекулянты и фарцовщики, стала «галера» – второй этаж Гостиного двора, тогда одного из главных универмагов города.

Одним из источников «нетрудовых доходов» были подпольные производства, которые находились под контролем так называемых цеховиков. Такие люди работали по преимуществу в Средней Азии и на Кавказе, но продавали продукцию, в основном бесхитростные подделки вещей западных брендов, в Москве и Ленинграде.

Важными местами, где концентрировались неучтенные государством наличные деньги, становились заведения общественного питания. В годы застоя и чуть раньше появилось несколько новых ресторанов: в гостиницах «Прибалтийская», «Ленинград» и «Октябрьская», рестораны «Невский» и «Нева» на Невском проспекте, «Восток» на островах. Здесь не столько ели, сколько «гуляли». Ресторан превратился в советский антимир. В нем знакомились с дамами, танцевали, заказывали музыкантам запрещенную к официальному исполнению музыку, выясняли отношения. Попасть в ресторан «простому» человеку становилось все труднее: приходилось платить за вход швейцару, за отдельный столик и приемлемое обслуживание – официанту, за музыку – ансамблю. Кроме того, работники ресторанов имели возможность сбывать часть получаемых продуктов «налево».

Именно в ресторанах и в появившихся в большом количестве пивных барах возникла необходимость в немилицейской охране, ведь милиция легко могла понять, что каждое такое учреждение контролируется расхитителями социалистической собственности. Как считается, директору треста ресторанов и столовых Фрунзенского района Илье Векштейну первому пришла в голову мысль нанимать для охраны подчиненных ему заведений молодых боксеров и борцов. На жаргоне они назывались «воротчиками», потому что стояли у входа, «на воротах». Постепенно в Ленинграде стали пропадать традиционные швейцары, военные отставники, а на их место встали молодые мускулистые мастера и кандидаты в мастера спорта. Так в недрах советского Ленинграда зародился будущий «бандитский Петербург».

Застой с его ощущением бессмысленности и лживости всего «официального» породил уникальную ситуацию. Мало того, что параллельно зримой социальной иерархии существовала еще одна, нелегальная, так эта вторая вдобавок выглядела куда более убедительно. Добиться денег и успеха честным трудом становилось все сложнее, а теневая экономика давала такую возможность, пусть и очень примитивную. В конце концов ситуация пришла к тому, что подполье вышло на поверхность. Многие из тех, кто занимался бизнесом в Петербурге в 1990-е годы, начинали свою деятельность с «галеры», торговли дефицитом, заработков на туристах.

Атмосфера праздности 1970-х и начала 1980-х годов освобождала огромное количество свободного времени. Кто-то заполнял его пьянством. Алкоголизм – тяжелейшая социальная проблема Ленинграда времен застоя. Рабочие завода традиционно спешили пропить получку до того, как ее заберут рачительные жены. Росло количество внебрачных связей, разводов, матерей-одиночек. Кто-то страстно увлекался рыбалкой, кто-то – выращиванием картошки на небольших пригородных участках. Именно в это время рабочим крупных предприятий стали раздавать садовые участки стандартного размера в шесть соток. Каждые зимние выходные на Карельский перешеек отправлялись тысячи лыжников. Появились полупрофессиональные грибники, любители-байдарочники, фанаты экстремального туризма. Отпуск планировали весь год. На заветное место с диким пляжем в окрестностях Коктебеля или Геленджика ехали как в главное путешествие в жизни. В каждой компании был гитарист, исполнявший в начале 1970-х песни Юрия Кукина и Юрия Визбора, а в начале 1980-х – Бориса Гребенщикова и Андрея Макаревича.

Возник необычайный интерес к чтению. Залы Публичной библиотеки каждый день были переполнены. У букинистических магазинов стояли специальные люди «на перехвате». Они покупали у сдатчиков запрещенные и дефицитные книги и продавали собирателям домашних библиотек. Добровольцы, профессионально знавшие иностранные языки, получали книги Хемингуэя, Агаты Кристи и Жоржа Сименона из-за границы, переводили их, перепечатывали, переплетали и продавали. Появился широкий рынок «самиздата» и «тамиздата». Он был невероятно разнообразен: от Солженицына, Набокова и Цветаевой до литературы о технике секса, жидомасонах, НЛО и моржевании – способе излечения всех болезней путем купания в проруби. Иностранные стажеры исправно доставляли книги издательства «Ардис», печатавшего произведения советских эмигрантов.

Официально изданные редкие книги можно было получить путем сдачи макулатуры. В обмен на сколько-то килограммов бумаги давали новый роман сверхпопулярного бульварного исторического беллетриста Валентина Пикуля или какого-нибудь Мориса Дрюона, описывающего историю Франции.

Росли ряды синеманов. Важнейшим местом досуга стал кинотеатр Фильмофонда, находившийся во Дворце культуры им. Кирова на Васильевском острове, а потом перенесенный в «Спартак» на улице Салтыкова-Щедрина (Кирочной). У Фильмофонда была коллекция «трофейных» или давно вышедших из проката фильмов. Так ленинградская публика знакомилась с творчеством Чарли Чаплина, Ингмара Бергмана, раннего Федерико Феллини. Потом появились видеомагнитофоны. Люди собирались вечерами у приятелей посмотреть что-нибудь вроде «Последнего танго в Париже».

На больших выставках в музеях – битком. Выставка французских импрессионистов в Эрмитаже из парижских музеев, первая выставка искусства модерна в Музее истории Ленинграда собирали гигантские толпы посетителей.

Это время прекрасно охарактеризовано в докладе Бориса Останина и Александра Кобака «Молния и радуга: пути культуры 60–80-х годов», опубликованном в самиздатовском журнале «Часы». Искусство 1960-х годов они уподобили молнии, клину, вектору, направленному в будущее, а 1970-х – радуге, то есть набору разных ценностных ориентаций.

Важнейшими очагами культуры 1970-х годов стали кочегарки, куда охотно брали на относительно небольшую зарплату людей с высшим образованием, прошедших специальные курсы. Многие туда поступали, чтобы иметь официальное место работы и небольшой доход и при этом заниматься чем-то интересным. Суточные дежурства в кочегарке заключались в том, что нужно было время от времени сверять показания приборов и тем самым не допустить аварийной ситуации. Остальное время оставалось свободным. В Ленинграде с его тяжелыми жилищными условиями кочегарки использовались как большие временные мастерские. В них можно было принимать друзей, выпивать, писать роман, стихи, рисовать, заниматься научными исследованиями.

Другим подобным местом становились немногочисленные комнаты или квартиры «богемных притоносодержателей», куда можно было прийти по согласованию с хозяином почти в любое время. В таких местах читали стихи, устраивали «квартирники», небольшие выставки и семинары. Важнейшими «салонами» были комната поэта Константина Кузьминского на Конногвардейском бульваре и две комнаты в коммунальной квартире поэта Виктора Кривулина на Большом проспекте Петроградской стороны.

В отличие от Москвы в Ленинграде не было диссидентского движения, которое подразумевало общение с иностранными корреспондентами и посольствами и в котором были такие знаковые фигуры, как Андрей Сахаров. Любого человека, явно провозгласившего свои антисистемные взгляды, в Ленинграде мгновенно бы арестовали. Конечно, находились люди, готовые пострадать за свои открыто выраженные убеждения, но в основном просвещенные горожане предпочитали не быть на виду.

Особенность ленинградского подполья состояла в том, что оно почти не занималось прямо политической деятельностью. Во времена застоя КГБ разоблачил две антисоветские организации – Христианский семинар по проблемам религиозного возрождения Владимира Пореша и Александра Огородникова и деятельное движение «Новых левых». Такие случаи выглядели скорее как исключение.

Одним из центров ленинградской неформальной культуры стал религиозно-философский семинар Бориса Иванова и Татьяны Горичевой, где разбирались и анализировались последние достижения западной философской мысли. В выходившем в Париже альманахе «Память» историк и филолог Арсений Рогинский и его коллеги публиковали собранные ими мемуары и архивные источники по «запретным» темам советской истории. Работа над созданием реестра утраченных памятников и храмов старого Петербурга осуществлялась Александром Кобаком и Виктором Антоновым. Известный математик Сергей Маслов с коллегами собирали альманах с новинками самиздата, который назывался «Сумма».

В Ленинграде выходили толстые машинописные самиздатские интеллектуальные журналы, которые не касались политических тем, а сосредотачивались на тех культурных и идеологических вопросах, которые при советской власти не обсуждались. Журналы «Часы», «Обводный канал» и «Журнал 37» публиковали тексты и писали про книги, которых не продавали в магазинах и не выдавали в библиотеках. К таким относились, например, Библия или труды Фридриха Ницше.

В 1974 в ДК имени И. И. Газа, а в 1975 году в ДК «Невский» прошли выставки художников, которые не нашли себе места в официальных советских институциях. Обе стали настоящей сенсацией и получили невероятный успех. Художников, принявших в них участие, еще долго называли представителями газаневской культуры. Их проблема, впрочем, как и литераторов той эпохи, заключалась в отсутствии возможности оценить свои работы в сколько-нибудь широком контексте. Как для КГБ, так и для массового зрителя главное впечатление заключалось в резком стилистическом отличии живописи представителей неформальной культуры от той, которую создавали члены Союза художников. Вместе с огромным количеством произведений разного качества публика увидела работы выдающихся мастеров: Александра Арефьева, Владлена Гаврильчика, Юрия Дышленко, Владимира Шагина. В противовес пафосу и серьезности советской живописи в их работах присутствовали наивность и ирония.

Деятели андеграунда выкапывали своеобразные туннели под советской идеологией, в которых скрывались. Их едва ли можно назвать заговорщиками или оппонентами власти, но они находили некий способ существования как бы параллельно ей.

Решающую роль в переломе отношения к неофициальной ленинградской культуре сыграл рок-н-ролл и появление кассетных магнитофонов. Подпольная музыка существовала в Ленинграде еще в 1960-е годы. С одной стороны, это были барды, а с другой – Аркадий Северный. Дебютировавшие в 1970-е Борис Гребенщиков и Майк Науменко первыми начали записывать альбомы в секретных студиях и распространять их по всей стране. Рок был гораздо тиражнее литературного самиздата. То, что тайно писалось в Доме юного техника в Ленинграде, через два дня слушалось и продавалось в Новокузнецке. И у «Аквариума», и у сформировавшегося десятью годами позже «Зоопарка» никакой прямой антисоветчины в текстах не было, но все же само настроение их творчества шло совершенно вразрез с тем, что навязывала пропаганда в качестве норм общественного порядка.

В начале 1980-х годов возник конфликт между Ленинградским управлением КГБ, с одной стороны, и Смольным и руководством творческих союзов, с другой. В КГБ понимали, что численно нарастает количество людей, которые, вообще говоря, не являются прямыми противниками советской власти, но постоянно оказываются в положении противостояния с ней, поскольку им не оставили другого выхода. Их не печатают, не выставляют, не разрешают устраивать концерты. В Смольном же считали, что никаких сомнительных новичков в творческие союзы принимать не надо: мол, вредным явлениям не стоит потворствовать. Важным фактором было нежелание делиться с представителями подпольной культуры ресурсами. Тогда в КГБ решили, что нужно создать специальные переходные структуры, которые позволили бы отделить овец от козлищ, насытить культурный андеграунд агентурой, а в обмен дать возможность хоть какой-то публичности.

Ленинградское КГБ в результате инициировало создание «Клуба 81» для непечатающихся писателей, «Товарищества экспериментального изобразительного искусства» для не выставлявшихся художников и «ЛенРокКлуба» для музыкантов.

Последний появился в 1981 году и пользовался сенсационным успехом. На первом фестивале в 1983 году из будущих классиков русского рока выступали группы «Зоопарк» и «Аквариум», в 1984-м к ним добавились «Кино» и «Алиса». Еще позже к рок-клубу присоединился Юрий Шевчук с группой «ДДТ». Успех клуба оказался столь велик, что на концерты приезжали поклонники со всего Советского союза, а песни рок-клубовских групп стали так же популярны, как до этого песни Высоцкого. В результате те, кто должен был «присматривать» за рок-клубом, цензурировать тексты песен, оказались перевербованы музыкантами и играли «на их стороне».

К началу 1980-х годов подледная жизнь Ленинграда абсолютно отличалась от того, что находилось на поверхности. Огромное количество людей не читали того, что стояло на полках районных библиотек и продавалось в книжных магазинах, не покупали товаров советских магазинов, не полагались на государственную зарплату, никак не были связаны с официальной идеологией. Как тогда говорили: «Они делают вид, что платят нам зарплату, – мы делаем вид, что работаем». Что-то должно было случиться.

Архитектура советского Ленинграда за послевоенные десятилетия отчасти проделала такую же эволюцию, что и общественные настроения. Если в конце 1950-х и в 1960-е годы в ней ощущалось стремление к легкости, ясности, открытости, то в 1970-е, особенно ближе ко второй их половине, она обрела некоторую тяжеловесность и усложненность.

В 1950-е годы в Великобритании появилось слово «брутализм», означающее отдельное направление в архитектуре модернизма. Может показаться, что этот термин произошел непосредственно от слова «брутальный», но в действительности смысл названия скорее отсылает к французскому словосочетанию béton brut – «необработанный, естественно выглядящий бетон». Архитекторы не пытались скрывать фактуру материала, показывали его таким как есть, то есть в самом деле несколько грубоватым, зато осязаемым на вид.

Как и многие спонтанно возникшие понятия, брутализм не подразумевает следования каким-то однозначным правилам и принципам. Речь идет о подходе, внутри которого возможно довольно большое разнообразие. Принцип брутализма заключается в том, чтобы ничего не стесняться – ни материала, из которого построено здание, ни его устройства, ни масштаба и так далее.

Несмотря на то, что брутализм возник в Великобритании, считается, что наибольшее распространение он получил именно в позднем СССР, где стал массовым явлением.

В Ленинграде мода на этакую натуралистичность, брутальность сочеталась со старой привычкой во все добавлять компонент классического традиционализма.

Гостиница «Прибалтийская», единственная реализованная доминанта морского фасада Ленинграда, – крупная, массивная постройка, стоящая на пандусе, по которому ко входу могут подниматься автомобили. Ее строила шведская компания. Фасады гостиницы облицованы алюминиевыми панелями. Вместе с тем автор проекта, Николай Баранов-младший, явно подразумевал символическое сходство с каким-нибудь классическим дворцом, симметричным относительно центральной оси и благодаря этому придающим некоторую упорядоченность окружающему пространству.

Совершенно иначе, чем ранние «панельки», выглядят здания по берегам Новосмоленской набережной. С южной ее стороны стоят знаменитые башни «на курьих ножках», на северной – длиннющий жилой дом с арками-проездами во двор. Почти во всех более ранних индустриальных микрорайонах архитектура подчеркнуто «никакая», нейтральная. Дома себе и дома, ничего больше не скажешь особенного. Здесь же массы бетона как будто бы даже выглядят тяжелыми. В первую очередь бросается в глаза силуэт построек, ощущение некоторого нагромождения, – и нужно чуть внимательнее приглядеться, чтобы определить сооружения как жилые дома. (Илл. 42)

Несомненная «икона» позднего Ленинграда – здание НИИ Робототехники на Тихорецком проспекте. Его главная запоминающаяся деталь – башня в виде короны – потрясающе фотогенична и даже украшает собой обложку одного из изданий, посвященных архитектуре позднего модернизма в мире. Авторы намеренно сделали ее такой броской, ведь НИИ стоит на возвышенности, его выступающую часть видно со стороны моря, а это обстоятельство в то время еще казалось очень важным. (Илл. 43)

Здание Леноблисполкома (позже – администрации Ленинградской области), законченное Давидом Гольдгором в 1981 году, не только слишком материально, но и невероятно монументально. Главный фасад напоминает издалека колонный портик, но поскольку он выполнен целиком из современных деталей, то выглядит куда более мрачно, чем административные здания времен Александра I. Вместе с тем в сооружении ощущение некоего движения или, во всяком случае, неравномерности; оно как бы устремлено со всех сторон к своей центральной части. Совершенно иначе смотрятся постройки предыдущей эпохи: и ТЮЗ, и Финляндский вокзал кажутся подчеркнуто неподвижными. (Илл. 38)

В архитектуре времен застоя уже остро ощущался кризис профессии. Проектирование стало во многом делом формальным. В 1960-е годы руководители мастерских ЛенНИИпроекта были действительно (хотя бы отчасти) захвачены утопическими идеями. Они видели очень много аспектов устройства здания – от функциональных до эстетических. Чем дальше, тем больше в ленинградской архитектуре ощущалась скука и отсутствие интереса к чему-либо.

Общее настроение можно выразить словами «что бы еще такое придумать», и тут подразумевался в первую очередь внешний эффект. «Придумки» иногда получались довольно занимательными, однако еще более очевидным становилось то обстоятельство, что никаких фундаментальных для общества ценностей, равно как и свежих идей, архитектура Ленинграда больше в себе не несла.

В середине 1980-х годов был популярен такой анекдот:

– У меня есть приглашение на Красную площадь на похороны партийного вождя. Могу провести.

– Спасибо. У меня абонемент.

В 1980 году умер Алексей Косыгин. В 1982-м – главный идеолог коммунистической партии Михаил Суслов и Леонид Брежнев. Новым генеральным секретарем стал Юрий Андропов. Следом умер председатель комитета народного контроля Арвид Пельше, а в начале 1984 года и сам Андропов. Чуть больше чем через год – сменивший его Константин Черненко.

В стране наступил явный кризис. Стагнировала экономика. Темпы ее роста уменьшались от пятилетки к пятилетке. СССР начал критически отставать в стартапах. США опережали страну в создании компьютеров, в космосе, в развитии биотехнологий. Усиливался дефицит. В 1970–1980-е годы производство товаров широкого потребления увеличилось в два раза, а количество денег – в три. Началась война в Афганистане, которую никак не получалось закончить. С приходом к власти в США Рональда Рейгана случился новый виток гонки вооружений. И хотя советский оборонный бюджет неуклонно рос, успевать за американцами, особенно в сложном технологическом оружии, становилось все труднее. Огромной проблемой для СССР стали алкоголизм и рост преступности.

Начало 1980-х годов – угрюмое время. По всей стране, в том числе в Ленинграде, – очереди. Улицы становились освещены все хуже, жилищное хозяйство разваливалось. Шайки хулиганов сливались в банды.

Юрий Андропов, много лет руководивший КГБ СССР, понимал, что страна находится в тяжелом экономическом и политическом состоянии, и решил, что ее надо «подморозить» элементами сталинизма. Разгромили диссидентов. Все сколько-нибудь видные инакомыслящие оказались в лагерях или в эмиграции. В Ленинграде закрыли исторический сборник «Память», а его главного редактора Арсения Рогинского арестовали. Милиция проводила рейды в банях и кинотеатрах, чтобы обнаружить развлекающихся в рабочее время. Усилилось преследование совершивших экономические преступления. Было очевидно, тем не менее, что эти меры не способны привести к каким-либо реальным сдвигам. В то же время вороватая номенклатура была серьезно напугана тем, что расправа может настигнуть и ее.

Следующий генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Черненко смягчил андроповский «зажим». Наконец, в марте 1985 года, после смерти Черненко, Политбюро партии выбрало генеральным секретарем Михаила Сергеевича Горбачева, молодого по меркам тогдашнего Кремля 54-летнего выпускника МГУ, проведшего всю свою жизнь на комсомольской и партийной работе.

Смена генерального секретаря не вызывала поначалу особых эмоций у населения. Подвижный, болтливый, с украинским фрикативным «Г», внешне чем-то похожий на гоголевского героя Павла Ивановича Чичикова, Горбачев произносил обычные для партийного чиновника речи о социализме, противостоянии агрессивному блоку НАТО, борьбе с сионизмом. То, что что-то происходит, стало понятно ленинградцам 15 мая 1985 года. Горбачев приехал в город для того, чтобы отметить 40-летие победы в Великой отечественной войне и возведение по этому случаю памятника на площади Восстания, там, где некогда стоял монумент Александру III. Вопреки принятым ритуалам «членовоз» нового генсека остановился дважды: у памятника на Средней Рогатке и, собственно, на площади Восстания. В обоих случаях Горбачев выходил к народу, чего никогда не делали его предшественники, начиная со зрелого Сталина. Народ обалдел. Какая-то женщина крикнула: «Держитесь ближе к народу!» Михаил Сергеевич ответил: «Ну куда же ближе». Тогда же в Смольном Горбачев произнес фразу: «Всем нам надо перестраиваться. Всем». С этого момента период правления Михаила Горбачева с 1985 до 1989 года получил название – Перестройка.

В первые два года своего правления Горбачев и его окружение пытались подлатать одряхлевшую структуру советской власти косметическими средствами. Шло обновление партийных кадров. Михаил Горбачев изгнал из политбюро всех своих соперников и опирался на новых людей: Александра Яковлева, Николая Рыжкова, Эдуарда Шеварнадзе, Егора Лигачева, Бориса Ельцина. Смена власти произошла и в Ленинграде.

После того как забрали в Москву Льва Зайкова, должность первого секретаря обкома занял Юрий Соловьев. У него необычная биография для управленцев того времени: он инженер-строитель, руководил строительством метрополитена. Соловьев возглавлял обком КПСС с 1985 по 1989 годы. Главной его задачей было воплощение крупнейшей инвестиционной программы, которая называлась «Интенсификация-90». Она должна была преодолеть разрыв в производительных силах СССР и Запада. Программа подразумевала введение станков с числовым программным обеспечением и робототехники, производство компьютеров. В переоборудование вложили огромные средства – все это называлось «ускорение». Однако большая часть инвестиций пропала. Новую технику на заводах не успели запустить до начала кризиса конца 1980-х годов.

Одним из мероприятий, усугубивших социальную напряженность, стала антиалкогольная реформа. Объемы производства спиртного сократили, цены повысили, продавать его стали строго с 14:00 до 19:00; на каждый район оставили два или три магазина с алкогольным отделом. Люди давились в очередях. Водкой и вином по цене в два раза выше государственной торговали таксисты.

В каждом районе появилось несколько так называемых «пьяных углов», где толпились нелегальные продавцы спиртного. Они внимательно оглядывали потребителей и выбирали тех, кто не похож на агента милиции. Покупателя отводили в соседний двор, там доставали из тайника бутылку и продавали. Директора ресторанов и магазинов мгновенно обогатились за счет перепродажи алкоголя, который имели возможность беспрепятственно закупать. Черный рынок водки в свою очередь стал толчком к появлению бандитизма и рэкета. Крепкие молодые люди, которые стояли «на воротах» в барах и кафе, догадались, что с нелегальных торговцев спиртным можно собирать «дань» якобы за обеспечение их безопасности. В милицию те пожаловаться, само собой, не могли, поскольку сами нарушали закон.

В 1986 году произошла катастрофа на Чернобыльской АЭС. Это событие выглядело устрашающим знаком: он показывал, что в советской системе управления есть фундаментальные проблемы. Всем, в том числе и Михаилу Горбачеву, стало очевидно, что поверхностными реформами не отделаться. 19 ноября 1986 года издали закон «Об индивидуальной трудовой деятельности». Он официально разрешал гражданам параллельные заработки в свободное от основной работы время. В 1987 году вышло постановление «О создании кооперативов». В 1988 году кооперативам позволили заниматься любыми не запрещенными законом видами деятельности, в том числе и торговлей, использовать наемный труд и, что самое принципиальное, приобретать и использовать средства производства. Фактически разрешили частный бизнес, многие сравнивали происходящее с временами НЭПа, а некоторые высказывали опасения, что предоставленные возможности могут отнять так же неожиданно, как в конце 1920-х годов.

Кооперативы изначально оказались значительно эффективнее государственных предприятий, на которых все еще существовали фиксированные цены. Многие кооператоры занимались вполне почтенной деятельностью: пекли пирожки, изготавливали полиэтиленовую пленку, открывали частные кафе и рестораны, продавали привезенные из Турции и Польши куртки, разного рода технику: принтеры, компьютеры, ксероксы. Однако главным источником больших денег стало неравенство в положении государственных и частных предприятий, которое открывало путь к множественным махинациям. Дело в том, что в СССР завод или институт не имел возможности превратить безналичные деньги на своих счетах в наличные, а вот кооперативы без труда и совершенно законно делали это. Можно было, например, купить за границей компьютеры, продать их госпредприятию по невероятно завышенной цене. Часть разницы руководитель предприятия получал наличными рублями. Именно так в 1980-е годы зарабатывались по-настоящему крупные состояния, и именно так возникла форма коррупции, сегодня хорошо известная как откат.

Даже честный владелец кооператива мог в месяц зарабатывать 10 тысяч рублей. Для сравнения: нормальная государственная зарплата составляла около 200 рублей, а автомобиль «Жигули», совершеннейшая роскошь по советским меркам, стоил семь тысяч рублей.

Кроме кооперативов появились и другие субъекты экономической деятельности – совместные предприятия, где часть собственников была из-за границы. Право заниматься коммерческой деятельностью получили Центры научно-технического творчества молодежи при райкомах комсомола.

Появление частного бизнеса не решило проблемы в экономике кардинально. В то время как социалистическая советская система умирала, возникла параллельная реальность, которая жила по совершенно другим законам. Дефицит продолжал усиливаться; уже к концу 1980-х годов на некоторые категории товаров ввели талоны. Конечно, их теперь можно было купить в кооперативных магазинах, но по ценам в несколько раз выше государственных. Зарплаты на предприятиях и в институтах между тем не росли.

Экономические реформы значительно изменили городской пейзаж. Появились первые частные рестораны: «Швабский домик» на Заневской площади, кафе «Полесье» на Охте, ресторан «Bella Leone» на Владимирском, «Каштаны» на Фонтанке.

Важнейшими местами кооперативной торговли стали ларьки. В них продавали западные сигареты, ликер «Амаретто», польскую и шведскую водку, лимонады, жвачку и шоколадные батончики.

Еще одна черта Ленинграда конца 1980-х годов – появление огромных вещевых рынков, где торговали всякого рода дефицитной или заграничной одеждой, техникой, автомобилями. Изобилие на прилавках, бурная деятельность, развернувшаяся на каждом углу, скрашивали еще недавно тотально унылые улицы, появилось какое-никакое разнообразие и возможность выбора. Однако все делалось, что называется, «на коленке», уличную торговлю никто не организовывал, так что вид она имела неряшливый.

Довольно быстро с каждого из продавцов, производителей и поставщиков услуг, так же как недавно с перекупщиков нелегального алкоголя, стали собирать деньги бандиты. Рэкетиры получали информацию об открытии новых заведений из газет «Из рук в руки» и «Реклама шанс», где предприниматели печатали объявления о своем бизнесе и давали рекламу. Владельца вызывали к станции метро «Площадь Восстания» или приходили прямо к нему; спрашивали, «кому он платит». Если тот не находил нужного ответа, его облагали так называемой «данью». Фактически бандиты насильственно навязывали услуги охраны. Предпринимателю обещали защиту и отсутствие необходимости платить кому-то еще. Организованные преступные группы нелегально брали на себя функции все более коррумпированной и все менее мотивированной милиции.

Помимо свободы предпринимательства, важнейшей переменой времен Перестройки стала «гласность». Михаил Горбачев в 1986 году отменил цензуру. Разрешили все что угодно говорить, печатать, выставлять в музеях и галереях и показывать по телевизору. Благодаря гласности возникло то, что многие до сих пор помнят как «ленинградское телевидение» – феномен, заметный в масштабах всей страны. Первой ласточкой перемен оказалась передача «Телекурьер», где дебютировала ведущая Светлана Сорокина. Она давала панораму городской жизни, часто заступалась за людей, обиженных властью, умела рассказывать о социальных проблемах с проникновенным сочувствием.

Затем появились «Пятое Колесо» Натальи Серовой и Бэллы Курковой и «600 секунд» Александра Невзорова. Александр Невзоров в мрачной манере показывал новостные сюжеты и репортажи в жанре хоррор о катастрофах, хозяйственных преступлениях, убийствах. Эта реальность была раньше совершенно неведома ленинградскому телезрителю. Советские СМИ до Перестройки не демонстрировали «обратную» сторону жизни. При этом Невзоров виртуозно укладывался в 10 минут.

«Пятое колесо» – очень длинная еженедельная вечерняя и отчасти ночная программа. Она рассказывала о «белых пятнах» истории – запрещенных раньше художниках, писателях, эмигрантах, сталинских лагерях.

Изменились газеты. Первой обновилась комсомольская «Смена». Она была замечательна прежде всего своими криминальными расследованиями и репортажами.

Главным перестроечным явлением театральной жизни стал Малый драматический театр под руководством Льва Додина. Лев Додин – создатель мрачного, трудного театра, где все чувства доведены до предела. Тут имел значение не только выдающийся талант режиссера, но еще и невероятный контраст с советской традицией восприятия человека в первую очередь как социального существа.

На Ленфильме тоже происходила в своем роде революция. Были сняты «с полок» фильмы «Скорбное бесчувствие» и «Одинокий голос человека» Александра Сокурова. Так в СССР впервые появилось интеллектуальное артхаусное кино. «Праздник Нептуна» и «Фонтан» Юрия Мамина были острой сатирой на существующие порядки – тоже что-то, до тех пор неслыханное. «Собачье сердце» Владимира Бортко захватывало зрителей в первую очередь тем, что представляло собой альтернативный взгляд на раннюю советскую историю – совершенно не такой, который на протяжении десятилетий насаждали большевики.

В Русском музее стали выставлять художников русского авангарда, в том числе дотоле совсем неизвестного широкому зрителю Павла Филонова. На выставках «Товарищества экспериментального искусства» показались две новые группы молодых художников, которые во многом сформировали визуальный код города на последующие десятилетия. Одна из них – придуманное писателем и живописцем Владимиром Шинкаревым движение «Митьки». Они изобрели тип наивного советского «эльфа», который никого не хочет победить. Вторая группа – неоакадемисты с их лидером Тимуром Новиковым. Они использовали технику классического рисунка для создания современных провокативных образов. Неоакадемисты устанавливали связь с имперской художественной традицией и в то же время вносили в нее некую иронию, ощущение двусмысленности. Стали широко выставляться в прошлом запрещенные художники газаневских выставок.

Наконец, в конце 1980-х годов Ленинград стал полноценной столицей русского рока. Музыканты из «ЛенРокКлуба» приобрели настоящую громкую популярность.

Одной из сложностей, вставшей перед дебютантами и прежде запрещенными писателями и художниками старших поколений стала невероятная конкуренция, связанная с открытием границ и снятием запретов. В прокат вышли никогда не виданные раньше фильмы Федерико Феллини, Фрэнсиса Форда Копполы, Альфреда Хичкока, комедии Вуди Аллена. Толстые журналы печатали тексты Александра Солженицына, роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго», сочинения Иосифа Бродского, Сергея Довлатова, Василия Аксенова, Даниила Хармса, роман «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана.

С материальной точки зрения жизнь для среднего ленинградца на протяжении второй половины 1980-х годов становилась все тяжелее. Новыми возможностями заработка сумели воспользоваться далеко не все. Разница между государственными ценами и зарплатами и стоимостью товаров на свободном рынке часто вызывала острое чувство несправедливости. Вместе с тем в воздухе ощущалась невероятная, многообещающая свобода.

В 1986 году в тюрьме умер диссидент Анатолий Марченко. После этого партийное руководство, не в последнюю очередь ради улучшения имиджа страны за рубежом, прекратило репрессии. Последнее дело по политической статье было возбуждено в 1988 году и ничем не кончилось.

Отсутствие страха открыло возможности для публичных дискуссий относительно всего, что происходит в государстве. В СССР впервые за десятилетия появилась публичная политика. Огромное количество инженеров в свитерах и с модными тогда бородками, проведшие годы за слушанием последних известий русской службы «Би-би-си», пением Окуджавы, чтением романов братьев Стругацких, наконец, смогли участвовать в обсуждениях изменений, которые необходимо произвести в городе и в стране.

В 1987 году в Ленинграде был создан клуб «Перестройка», куда входили среди прочих авторы будущих экономических реформ 1990-х годов экономисты Анатолий Чубайс и Егор Гайдар. Члены клуба рассуждали о том, как осуществить переход от социалистической плановой экономики к свободному рынку, о возможностях ускорения перестройки, о процессах, происходивших с советским обществом в эпоху перемен. Эти дискуссии вызывали колоссальный интерес и поддержку.

13 марта 1988 года преподаватель Ленинградского технологического института Нина Андреева опубликовала в газете «Советская Россия» открытое письмо под заглавием: «Не могу поступаться принципами». В нем она возмущалась многими перестроечными нововведениями, в первую очередь – критикой политики Сталина, которая звучала во многих органах печати.

На несколько недель страна замерла. Казалось, что все новообретенные свободы могут исчезнуть так же внезапно, как и появились. Только после того, как 5 апреля в газете «Правда» Александр Яковлев, принадлежавший к ближайшему окружению Михаила Горбачева, назвал письмо «манифестом антиперестроечных сил», стало понятно, что возврата к прошлому не произойдет.

В клубе «Перестройка» тоже подготовили свой ответ на выступление Нины Андреевой. Была организована дискуссия, где обсуждали не столько содержание публикации, сколько общественную реакцию на него. В конце концов участники задавались вопросом, как сделать так, чтобы процесс Перестройки стал необратимым и его нельзя было остановить. Когда разрабатывались реформы в следующем десятилетии, их авторы хотели в первую очередь таким образом изменить структуру экономики, чтобы возврат к социализму в его советском варианте оказался невозможен. Клуб «Перестройка» прекратил существование в 1989 году.

В Ленинграде стали регулярно проходить митинги – впервые в истории города люди массово выходили на улицы с требованиями к властям и не встречали противодействия. Первые две протестные кампании, в 1986 и 1987 годах, не были напрямую политическими: демонстранты выступали за сохранение исторической застройки. Начиная с 1988 года народные собрания на улице созывала организация «Демократический союз», созданная в Москве. 7 октября 1988 года отделение «Демократического союза» на митинге у Казанского собора подняло забытый со времен революции трехцветный красно-сине-белый флаг. С 1989 года митинги разрешались автоматически и не разгонялись.

9 апреля 1989 года на Дворцовой площади произошло беспрецедентное событие. На демонстрацию вышли несколько сотен милиционеров. Их требования были в основном экономическими. Главный лозунг: «Милиционер не может нормально защищать граждан, если его семье нечего есть». Два организатора митинга, капитан Николай Аржанников и майор Игорь Кучеренко, были через год избраны от Ленинграда в Верховный совет РСФСР.

Самым большим митингом за всю историю города стала огромная толпа (по разным оценкам, от 100 до 400 тысяч человек) на Дворцовой площади 20 августа 1991 года. Она выступала против ГКЧП и попытки вернуть советский строй.

Формально в СССР существовал институт выборов, но фактически люди могли проголосовать только за одного кандидата. В 1987 году на январском пленуме ЦК КПСС приняли важное решение о постепенном введении настоящих альтернативных выборов, с тем чтобы правящий класс обновлялся за счет лояльных и способных беспартийных граждан.

В 1988 году произошла XIX партийная конференция, выборы на которую впервые с 1920-х годов прошли на альтернативной основе. На ней выступил Борис Ельцин и другие депутаты, позволявшие себе открытую критику горбачевской политики. Важнейшим решением партконференции стало изменение Конституции СССР и принятие нового закона о выборах народных депутатов. По каждому округу могли выдвигаться альтернативные депутаты. Правда, выдвинутых должна была утвердить избирательная комиссия. Можно было проголосовать и против всех.

Весной 1989 года прошли выборы народных депутатов СССР, в том числе и в Ленинграде. Ленинградская номенклатура предпочла выдвигаться безальтернативно. Избирательная комиссия пропустила всего троих сторонних кандидатов: инженера Юрия Болдырева, главного редактора журнала «Нева» Бориса Никольского и юриста Анатолия Собчака. Все трое выиграли выборы в то время, как ленинградские начальники, даже без конкуренции, проиграли. Большинство избирателей в отсутствии вариантов предпочли проголосовать против всех. Против первого секретаря обкома Юрия Соловьева проголосовало 55,2 % избирателей. Против первого секретаря горкома Анатолия Герасимова – 74,3 %. По шести избирательным округам назначили новое голосование и на этот раз допустили все же конкурентов. При переголосовании победили оппоненты Смольного.

Деятельность I съезда народных депутатов СССР принесла всесоюзную известность одному из участников так называемой межрегиональной группы съезда, объединявшей оппозицию, – Анатолию Собчаку. Он обладал вполне римской внешностью, был красноречивым, резким оратором, носил непривычный для советского политика льняной костюм, привезенный из ГДР. Первыми же выступлениями ленинградец прославился на всю страну: он требовал отменить VI статью Конституции СССР, в которой утверждалось, что все общественные организации должны быть лояльны КПСС. Собчак стал председателем комиссии по расследованию разгона демонстрации в Тбилиси с большим количеством жертв и обвинил в нем в конце концов официальные власти.

Юрия Соловьева на посту первого секретаря Ленинградского обкома в 1989 году сменил химик Борис Гидаспов. Настроения в Смольном преобладали если не консервативные, то сдержанные.

В начале 1990 года началось выдвижение кандидатов в депутаты РСФСР и Ленинградского совета. Конкуренция оказалась высокая: семь человек на место. Выборы состоялись 4 и 18 марта. В обоих случаях победили демократы, занявшие почти 70 % мест в Ленсовете.

После долгих споров председателем Ленсовета избрали Анатолия Собчака. Довольно скоро его авторитарный стиль управления вызвал протесты. Впрочем, до 1991 года, пока в городе сохранялось двоевластие: Борис Гидаспов – в Смольном, Анатолий Собчак – в Мариинском дворце, демократы старались держаться вместе.

Перестройка показала, что, несмотря на навязываемый властью консерватизм, Ленинград был либеральным западническим городом – таким, каким его, может быть, отчасти представляла себе когда-то Екатерина II.

Важнейшим делом, которое осуществил демократический Ленсовет, стало проведение референдума о переименовании города – из Ленинграда обратно в Санкт-Петербург. Референдум прошел 12 июня 1991 года. Ленинградцы, как и полагается свободолюбивым гражданам, голосовали вовсе не единодушно. «За Петербург» высказались 54 %, против – 42 %.

Кремль официально признал результаты референдума только после того, как президентом РСФСР вместо Михаил Горбачева стал Борис Ельцин. Казалось, что возвращение старого названия положит конец всему мрачному, что было в советском Ленинграде, и откроет новую светлую страницу в истории города.

Одной из важных общественных идей во времена Перестройки в Ленинграде стала забота о дореволюционном наследии, в первую очередь – архитектурном. Так же как и многие другие начинания и чаяния той эпохи, она стала очень важной и для последующих десятилетий. Впрочем, ответ на вопрос о том, что и как стоит сохранять в Петербурге, отчасти так и остается без ответа.

В 1920-е годы разгром института краеведения, введение жесткой цензуры при издании путеводителей и литературы по истории города притушили, но не погасили окончательно интерес горожан к архитектурному ландшафту. Постепенно сложилось так, что борьба за сохранение наследия стала не только важной гуманитарной миссией, но и этаким полулегальным способом выражения политической позиции. Она не предполагала выступления против существующих порядков напрямую, но все же позволяла отстаивать альтернативные ценности.

Петербургская архитектура воспринималась связующим звеном между российской и европейской культурами, и любовь к ней, радение за ее сохранность служили способом выражения либерального настроя. Виднейшим общественным деятелем, взявшим именно такой курс, стал Дмитрий Лихачев. Он участвовал в громкой дискуссии вокруг гостиницы «Ленинград», он отстоял Невский проспект от реконструкции, в ходе которой первые этажи зданий должны были превратиться сплошь в остекленные витрины. Лихачеву удалось настоять на том, что Екатерининский парк в Царском селе не стали превращать из пейзажного в регулярный.

С тех пор увлечение историей города становилось не только все более массовым, но и все более подробным. Важную роль здесь сыграл Музей истории города, основанный в 1918 году Львом Ильиным. После того как запустили программу капитального ремонта, сотрудники музея инспектировали дома, в которых уничтожалось убранство, и забирали все, имеющее ценность, в его фонды. Таким образом была собрана большая коллекция повседневных вещей XIX и XX веков. Музей вел активную выставочную деятельность; именно в нем собрали первую за советское время выставку, посвященную стилю модерн. Борис Кириков, сотрудник музея, проделал уникальную работу по каталогизации всех (за редчайшими исключениями) петербургских зданий. Для каждого он обозначил авторов, годы постройки и перестройки. Изучением эклектики XIX века начали заниматься профессор Академии художеств Андрей Пунин и его коллега Владимир Лисовский.

Интерес к непарадному Ленинграду, мрачноватому городу узких дворов, линий и переулков, а не торжественных площадей и проспектов, постоянно возрастал. Это видно по тогдашним городским пейзажам Ярослава Крестовского и фотографиям Бориса Смелова, которые запечатлевали то, что называется «не открыточными» видами города. Любимыми местами для прогулок были теперь не набережные Невы или Невский проспект, а переулки Петроградской стороны, Красноармейские улицы, Коломна. Начала выходить официальная серия цензурированных книг из серии «Туристу о Ленинграде», книги о городских знаменитостях. Все больше статей по истории архитектуры печатал журнал «Строительство и архитектура Ленинграда» (с 1981 года – «Ленинградская панорама»). Люди подписывались на бессмысленный журнал «Блокнот агитатора», чтобы вырезать из него очерки по истории ленинградских улиц.

Таким образом, к середине 1980-х годов в среде интеллигенции сформировалось два важных убеждения. Первое заключалось в том, что сохранение исторического центра города является не только культурной задачей, но и в некотором роде выбором более гуманистического и проевропейского политического вектора развития. Второе состояло в следующем: необходимо сохранить не просто памятники архитектуры или общую структуру застройки, но буквально каждое дореволюционное сооружение, включая сараи.

Словом, нет ничего неожиданного или случайного в том, что первые два митинга в перестроечном Ленинграде собирались с целью выдвинуть требования по сохранению исторических построек. Первый из них состоялся на Владимирской площади 19 октября 1986 года после того, как стало известно, что планируют снести дом Дельвига – вполне рядовое здание, но все же 1810-х годов постройки, расположенное на углу Щербакова переулка и Загородного проспекта. Организатором выступила «Группа спасения памятников истории и культуры Ленинграда» во главе с будущим депутатом Законодательного собрания Петербурга Алексеем Ковалевым. Это было скорее театрализованное шоу, чем политическая демонстрация. В качестве трибуны использовался балкон здания. На него с факелом вышел литературовед, академик Александр Панченко. На крышах соседних домов тоже загорелись факелы, в окнах домов – свечи. Митинг закончился успешно. Никого не задержали, «Смена» и «Литературная газета» выступили с одобрительными статьями. Десять дней спустя власти заявили, что дом Дельвига снесен не будет.

Следующий большой неразрешенный митинг прошел 16 марта 1987 года у забора, окружавшего гостиницу «Англетер», она тогда называлась «Ленинградская». Когда-то заметная петербургская гостиница к этому времени уже много лет как перешла под управление «Астории» в качестве второразрядного «корпуса Б». В 1985 году здание было и вовсе объявлено аварийным. Решено было передать его финскому застройщику – с тем, чтобы он снес «Англетер» и построил на его месте второй корпус «Астории», спроектированный когда-то ее автором Федором Лидвалем. Градозащитники во главе с «Группой спасения» оцепили стройку и поклялись лечь под бульдозеры, но не пустить их разрушать здание. Власть была растеряна, но, по крайней мере поначалу, отступать не собиралась. Ленинградские газеты на этот раз оказались критичны. В переговоры с протестующими вступила первый заместитель председателя исполкома Валентина Матвиенко. Она убедила митингующих отойти от здания и обещала, что оно будет восстановлено точно таким, каким его построили во времена Александра II. «Англетер» разрушили, но обещание Валентины Матвиенко выполнили. Так сохранение исторического центра Санкт-Петербурга стало не только важной культурной миссией, но и одной из главных тем политических дискуссий всего постсоветского времени.

В 1990 году, наряду с еще несколькими постройками и комплексами на территории России, исторический центр Санкт-Петербурга включили в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО. Это был первый случай, когда памятником объявили фактически целый большой город. Однако само по себе включение в перечень ценных объектов бюрократической международной организации не предполагало никаких конкретных обязательств. Оно стало жестом, который фиксировал общее намерение сберечь старый Петербург.

В результате приватизации, активно происходившей после 1991 года, недвижимость стала снова открыто и свободно продаваться и покупаться. Жилая площадь в центре города считалась престижной; кроме того, ее, по крайней мере частично, можно было использовать в качестве магазинов, офисов, отелей и так далее.

Во многих отношениях положение дел для исторических районов улучшилось. Довольно быстро стали расселять коммунальные квартиры. За период с 1991 до 1999 год их количество уменьшилось больше чем на треть. Однако, как и национализация в СССР, приватизация вовсе не способствовала сохранению исторического облика зданий. Новые собственники далеко не всегда видели ценность в старинных каминах или лепнине на потолке, ради удобства массово устанавливали в оконные проемы пластиковые стеклопакеты.

Приватизация отнюдь не решила проблемы ответственности за состояние зданий, скорее сделала ее неопределенной. В государствах, где институт частной собственности существует столетиями, владельцы недвижимости самостоятельно заботятся о сохранности своего имущества, включая исторические фасады. В России такой практики никогда не было, и, помимо этого, очень многие жители старинных домов не могут себе позволить их содержание. К тому же не существует механизма, который позволял бы эффективно управлять общим имуществом.

Кроме того, для центра Петербурга возникла опасность, которой не было раньше. Хотя многие и хотели бы жить в исторических районах, состояние ряда построек в них оставляло желать лучшего. У предпринимателей возник интерес к тому, чтобы строить в центре новые здания – на редких пустых участках или на месте старых построек. Дореволюционные дома могли недобросовестно объявлять аварийными и сносить. За 1990-е годы и начало 2000-х были разрушены десятки зданий. Среди самых ценных потерь стоит назвать казармы Преображенского полка на Кирочной улице, на месте которых построили массивный жилой комплекс. Ярко выраженное недовольство вызвал снос дома на углу улицы Восстания и Невского проспекта ради возведения торгового центра.

Многие здания удалось сохранить благодаря активному сопротивлению неравнодушных горожан. Возникло несколько общественных организаций, которые вели учет разрушенным домам и домам в опасности, собирали акции в защиту памятников от сноса. Некоторые городские политики сделали охрану наследия важной частью своей повестки. В конце концов появился термин «градозащитники». Он подразумевал людей, желающих уберечь старый город от потерь.

Новое строительство составляло проблему и само по себе. Здания, которые появлялись в историческом центре города, отличались, как правило, низким качеством проектирования, нередко – вульгарностью. Хрестоматийным образцом «мусорной архитектуры» стал торгово-деловой центр «Регент холл» на Владимирском проспекте, где гранит сочетается с тонированным остеклением и неуместной ротондой на крыше. Скандальным оказался проект реконструкции дома на Почтамтской улице, 4 для использования в качестве отеля: над крышей соорудили стеклянный купол. Из-за совсем не блестящего качества исполнения его вид одинаково удручает и любителей современной архитектуры, и консервативных адептов сохранения традиций. В центре и вокруг него появлялись десятки зданий, и только про единичные проекты можно сказать, что они органично интегрировались в среду визуально или сделали ее более интересной и разнообразной. Неуместные архитектурные решения нередко вызывали протесты, но они до поры до времени не имели почти никаких практических последствий.

Скандал вокруг строительства офиса Газпрома на Охтинском мысу с последующим переносом стройки в район Лахты переломил ситуацию. Важнее, чем непосредственный результат, оказалось внимание, привлеченное к проблеме сохранения исторического центра Санкт-Петербурга. В 2007 году в ЮНЕСКО постановили, что нужны конкретные меры, которые способствовали бы сохранению памятника градостроительства. В результате в последующие годы приняли закон «О границах объединенных зон охраны объектов культурного наследия, расположенных на территории Санкт-Петербурга, режимах использования земель и требованиях к градостроительным регламентам в границах указанных зон». В самом центре города он запрещает любое строительство, за исключением важных социальных объектов – например, метро. Большая часть исторического центра города теперь относится к так называемым зонам регулируемой застройки. В них можно строить, но следуя определенным регламентам, в частности ограничениям высотности. Ни одно здание, построенное до 1917 года, пусть даже и сарай, до последнего времени не могло быть снесено (только если оно не стало необратимо аварийным). Недавняя попытка разрешить избавляться от совсем уж неприглядных сооружений вызвала шквал негодования. Принятие закона решило часть проблем и создало новые.

Множество квартир и помещений в историческом центре пустуют. По официальной статистике, больше ста памятников архитектуры находятся в неудовлетворительном состоянии. Количество рядовых старых и обветшавших зданий никто не считал. Для того чтобы эти дома сохранялись, а новые – не приходили в аварийное состояние, нужно сделать так, чтобы люди хотели в них жить, а предприниматели – вкладывать деньги.

Качество среды в старых районах далеко от идеального. Петербург, как мы помним, застраивался в свое время слишком плотно. Тут кажется более разумной точка зрения Николая Баранова, полагавшего, что ради зелени и свободных пространств частью служебных построек можно пожертвовать.

Бюрократические процедуры согласования проектов реставрации и приспособления исторических построек в последнее время становятся все более сложными и долгими. Некоторые требования к реконструируемым зданиям выглядят неразумно: скажем, застройщик должен почти так же снабжать их инфраструктурой, как и новые дома. Излишняя строгость закона и чрезмерно агрессивная деятельность градозащитных активистов делают вложения денег в старые здания делом слишком сложным и рискованным. Ярчайший тому пример – здание Конюшенного ведомства в самом центре Петербурга. Несколько лет назад градозащитники смогли воспрепятствовать его превращению в гостиницу. В то же время в том числе инепримиримость их позиции, неготовность к профессиональному диалогу привела к тому, что нового инвестора для памятника так и не нашли.

За почти сорок лет деятельность градозащитного движения пришла к кризису. Поскольку его цели изначально были отчасти политическими, а компетенциями в сфере решения масштабных градостроительных задач практически никто из активистов не обладает, то предложить конструктивное решение проблемы они могут редко. Бывало, что возражения вызывали интересные архитектурные решения, которые могли бы сделать город лучше. Скажем, в Коломне на набережной Мойки, 102 градозащитники в свое время добились того, что застройщик заменил элегантный современный проект на грубый, но выполненный в «историческом» стиле.

Протесты выглядят все более надуманными и часто кажутся способом привлечь к себе внимание. Само слово «градозащитник» стало иметь некоторую негативную коннотацию – это не просто человек, который хочет сохранить старый город, но носитель резко консервативной позиции в отношении того, как это нужно делать. Радикальность градозащитников отчасти объясняется общей утратой доверия к органам власти и профессиональным институциям.

Сохранение центра Санкт-Петербурга – нетривиальная стратегическая задача. Запретить сносы недостаточно. Важно увидеть, как сделать огромный массив исторической застройки привлекательным и интересным для жизни и деятельности.

Переход от социалистической экономики к свободному рынку и попытка строить демократическое государство вместо тоталитарного сопровождались тяжелым кризисом, пик которого пришелся на начало 1990-х годов. Уже к концу 1980-х часть продуктов продавали по карточкам, а смертность в городе впервые с 1943 года превысила рождаемость. К рубежу десятилетий талоны на еду стали уже повсеместным явлением. Полки государственных магазинов окончательно опустели. Продукты вернулись на них в 1992 году, когда отменили регулирование цен. Ситуация, сложившаяся еще в эпоху застоя, когда денег было больше, чем товаров, дошла до апофеоза и привела в конце концов к гиперинфляции. За 1992 год цены выросли в 26,2 раза.

Советская система власти как будто бы исчезла в одночасье. Городом управлял конгломерат из избранных горожанами политиков, директоров крупных госпредприятий и лидеров крепнущих организованных преступных группировок.

В 1991 году начался процесс приватизации. Государственные предприятия стали продавать частным владельцам ради повышения эффективности. Действительно, советские порядки с тотальным контролем со стороны чиновников и в то же время размытой ответственностью часто вели к неэффективности и коррупции. Однако многие директора и вполне рентабельных заводов во время приватизации стали намеренно доводить их до состояния банкротства, чтобы самим их подешевле и купить.

Большая часть населения города – те, кто был занят в государственном секторе экономики или получал зарплату из бюджета, как врачи и учителя – очень сильно обеднела. Петербург выглядел все более неухоженным: дороги были в ямах и выбоинах, трубы то и дело прорывало, метро не строили. Милиция почти перестала следить за правопорядком, системным явлением стали бандитизм и рэкет.

На этом фоне в обществе произошла поляризация политических взглядов. В 1991 году одновременно с референдумом о переименовании города впервые прошли демократические выборы главы города. Должность занял Анатолий Собчак, покинувший ради нового поста Ленсовет. Его позиция выглядела скорее умеренной; большинство депутатов Ленсовета были в общем большими либералами, чем он. Собчак был сторонником экономических реформ, но в то же время и сильной централизованной власти.

В то же время активизировались радикальные националистические организации, наподобие общества «Память». Значительной популярностью на фоне невзгод пользовались идеи возврата к коммунизму.

Одновременно с неурядицами пришли и большие возможности. Если в эпоху застоя путей самореализации было ничтожно мало, то теперь они появились в изобилии. В городе стали возникать частные театры, музеи и галереи. Появились театры «АХЕ» и «Derevo», открылись арт-центр «Борей» и галерея «Д 137», музей кукол на Камской улице. В 1995 году в Мраморном дворце устроили филиал знаменитого немецкого музея современного искусства – Музея Людвига, и город впервые увидел, как развивалось мировое искусство в послевоенные десятилетия. Продюсер Сергей Сельянов и режиссер Алексей Балабанов открыли собственную киностудию «СТВ».

На Ленфильме снимали кино легендарные режиссеры Алексей Герман, Юрий Мамин, Алексей Балабанов. Русский музей и Эрмитаж устраивали выставки запрещенных раньше авангардистов и зарубежных, в том числе и современных, художников.

Обрели невероятную популярность разного рода молодежные субкультуры. Получил распространение так называемый «сквоттинг». Еще в 1970-е годы дом Евментьева на Гороховой улице стал легендой: в заброшенном здании собирались представители культурного андеграунда. В 1990-е годы практика, когда представители неформального движения занимали здание и обживали, оказалась повсеместной. Сквоты предполагали не просто использование бесхозной жилой площади, но и следование неким традициям, например в них устраивали вечеринки или придерживались определенного образа жизни. Одними из самых известных сквоттеров Петербурга стали члены «Клуба Речников». Они исповедовали одинаковое внимание ко всем направлениям и течениям в искусстве. В первом сквоте «Клуба Речников» по адресу Мойка, 22 жили художник Владислав Мамышев-Монро, участники музыкальной группы «Пепси», режиссер Иван Мовсесян.

Зарождалась городская клубная культура, которая делилась на разные направления. Кто-то танцевал под «попсу», но более искушенные горожане любили рок или электронную музыку. В помещении бомбоубежища на Петроградской стороне открыли клуб «Тоннель», где начинали карьеру многие известные диджеи. В 1990-е годы в Ленинграде появились группы «Текиладжаз», «Сплин», в 1997 году дебютировал Сергей Шнуров с группой «Ленинград».

В городе возник культ недавних эмигрантов: Иосифа Бродского, Сергея Довлатова, Алексея Хвостенко. Вернулся из-за границы художник Михаил Шемякин.

Появилась уникальная возможность не просто заниматься независимо некой деятельностью, но и организовывать полноценные институции. В конце 1980-х – начале 1990-х годов было открыто некоторое количество частных и государственных школ, которые до сих пор играют важную роль в городской системе образования: Петербургская классическая гимназия, Лицей при физико-техническом институте, Аничков лицей, школа «Земля и Вселенная» и другие. В 1994 году основали негосударственный Европейский университет, где до сих пор сохраняются лучшие магистерские и аспирантские программы по многим гуманитарным дисциплинам.

Открылись дороги и перед предпринимателями. Большинство занималось самой простой деятельностью: покупали товары в Польше и перепродавали с рук, в магазинах или на рынках, организовывали небольшие производства, делали стрижки, открывали массажные кабинеты. Однако довольно быстро появился и бизнес с большими амбициями. Петербург стал родиной большого количества стартапов, имеющих значение для всей России. Олег Тиньков начал заниматься производством пельменей и соусов. Запустили другие сравнительно крупные частные пищевые производства. Стали выпускать пиво «Балтика». Предприниматель Олег Жеребцов в середине 1990-х годов открыл первые гипермаркеты «Лента». После резкого спада в начале десятилетия экономика росла невероятно быстрыми темпами вплоть до кризиса 1998 года, и после него довольно быстро восстановилась.

Городской ландшафт значительно изменило открытие границ. Иностранцы перестали быть редкими и экзотическими гостями в Петербурге, да и сами горожане все чаще стали бывать за рубежом, в первую очередь – в соседней Финляндии. Близость к Скандинавии во многом сформировала этику и вкусы современного петербуржца. Он ценит скромность и сдержанность, во многом прагматичен, не стремится произвести неуместно яркое впечатление.

Мэр Петербурга начала 1990-х годов Анатолий Собчак был в своем роде человек-праздник. Он любил ораторствовать и представительствовать, наносить визиты, принимать российских и западных знаменитостей, руководителей государств. Он встречал в Петербурге английскую королеву, великого князя Владимира Кирилловича, Аллу Пугачеву. В правительстве Собчака работали многие из тех, кто в последующие годы определял экономический и политический курс всей страны: Алексей Кудрин, Герман Греф, Владимир Путин.

В то же время фактически второй властью в городе стали организованные преступные группы.

Бурная светская жизнь Собчака на фоне бедствий горожан вызывала все возрастающее раздражение избирателей. К тому же она не вызывала симпатий и у президента России Бориса Ельцина. Властный и харизматичный, Собчак мог претендовать на выдвижение на президентский пост. При участии силовиков и Александра Невзорова началась кампания по дискредитации мэра. Его обвиняли в незаконном получении квартир.

2 июня 1996 года Собчак проиграл выборы губернатора своему заместителю Владимиру Яковлеву, казавшемуся неярким специалистом по капитальному ремонту. Анатолий Собчак вынужден был эмигрировать и с 1997 до 1999 года жил в Париже. Вернувшись, он проиграл и выборы в депутаты Государственной Думы.

Собчак скончался неожиданно во время поездки в Калининградскую область, где агитировал за своего бывшего подчиненного Владимира Путина, баллотировавшегося в президенты. Причина смерти до сих пор считается до конца не выясненной.

Владимир Яковлев – типичный ленинградский человек. Он родился в Сибири, куда его мать-ингерманландка была в свое время сослана. Внешне он напоминал финского лыжника-стайера. Заочно окончил Северо-западный политехнический институт. Работал мастером, управляющим строительным трестом. Пользовался уважением среди коллег, в том числе оппозиционных, за то, что хорошо разбирался в строительстве. Он дважды побеждал на выборах – в 1996 и в 2000 годах. Дела в петербургской экономике к моменту его прихода на должность шли уже куда лучше, чем за пять лет до того. При Яковлеве в городе начали больше строить и вернулись к крупным инфраструктурным проектам. Стали открывать новые станции метро, заложили кольцевую автодорогу с вантовым неразводным мостом через Неву, распорядились о строительстве Западного скоростного диаметра, соединяющего северную и южную части города. Яковлев практически не вмешивался в работу средств массовой информации.

Между тем город собирался праздновать 300-летие. Основны мероприятием по подготовке к празднику стало традиционное окрашивание фасадов на центральных улицах. В качестве подарка Петербургу разбили новый парк в Приморском районе, первый в постперестроечные годы. Большинство юбилейных сооружений и представлений не отличались ни хорошим вкусом, ни утонченностью. Тем не менее торжества собрали огромное количество людей, и связано это было и с их искренней любовью к городу, и с надеждами на новую жизнь, которая, казалось, вот-вот наступит.

Одно время существовало мнение, будто именно в Петербурге организованная преступность в 1990-е годы особенно свирепствовала. Оно возникло благодаря тому, что в городе жил писатель и публицист Андрей Константинов, который подробнейшим образом описал жизнь и нравы местных рэкетиров в книге «Бандитский Петербург». Когда же по книге сняли одноименный сериал, петербургская мафия окончательно стала всероссийским узнаваемым брендом.

На самом деле бандитизм в Петербурге, вероятно, был распространен не больше и не меньше, чем в других городах-миллионниках.

Тем не менее у петербургской организованной преступности все же была некая важная отличительная особенность. По всей стране группы вооруженных вымогателей вырастали из уличных банд хулиганов, которые при советской власти были почти в каждом районе. Это видно и из их названий, как правило, связанных с названиями населенных пунктов или их частей: «солнцевские», «уралмашевские», «ореховские», «казанские». В Ленинграде, однако, не было ни «колпинских», ни «василеостровских».

Местная преступность вышла из советского спорта. Эти молодые люди знали друг друга с детства: ходили в одни и те же спортивные школы, встречались в летних спортивных лагерях, выезжали на соревнования в другие города. Они легко организовали что-то вроде сообщества, приходили на помощь друг другу в сложных ситуациях. Если в одном кафе ребята сталкивались с серьезной опасностью, например группой агрессивных подвыпивших мужчин с ножами, они могли обратиться за помощью к коллегам из другого заведения и всегда ее получали. Так потихоньку формировалось своеобразное братство. Отсюда и распространенное обращение «брат», ставшее названием одного из самых известных фильмов 1990-х годов режиссера Алексея Балабанова.

Важно, что спортсменов объединяли общие взгляды на жизнь, в своем роде идеология. Они не пили, не курили, не принимали наркотики, не щадили здоровья за честь советского флага и родного спортивного сообщества. Попав же в заведения общественного питания, они увидели, что огромное количество людей ведут неправедный образ жизни, ни во что не ставят общественные интересы и незаконно наживаются. Конечно, их охватило чувство несправедливости, которое позже стало оправданием вымогательствам, угрозам и убийствам.

Началось с того, что спортсмены стали собирать «дань» с представителей теневого сектора экономики – нелегальных торговцев спиртным, фарцовщиков, «расхитителей социалистической собственности». Им угрожали, но в то же время предлагали защиту. Особенного выбора у жертв не было: они и сами нарушали закон, и стоило им только пожаловаться в милицию, как их самих бы немедленно задержали.

Перестройка и легализация частного предпринимательства не изменили положение вещей. Государство ослабевало, зарплаты сотрудников органов правопорядка никак не вдохновляли на то, чтобы защищать кооператоров от разбоя. К тому же спортсмены были физически сильны и хорошо организованы, противостояние с ними несло огромные риски.

Постепенно сбор дани стал систематическим и повсеместным явлением. Спортсмены-бандиты вычисляли новых предпринимателей и предлагали им защиту. За нее они просили процент от дохода, как правило, не очень большой – десятую часть. Выплата этого в своем роде налога по идее обеспечивала бизнесмену безопасность.

Среди спортсменов со временем выделились несколько лидеров, наиболее заметными среди них были Владимир Кумарин (Барсуков) из Тамбова и Александр Малышев. В 1988 году ленинградская мафия раскололась на две большие группировки: «тамбовских» и «малышевских». Они стали теперь опасны не только для окружающего мира, но в еще большей степени – друг для друга.

Присутствие мафии влияло на атмосферу в городе, особенно в среде предпринимателей. Страшен оказался не сам факт сбора «дани»: она не была разорительна. Наличие нелегальной вооруженной охраны провоцировало многих людей на то, чтобы вести дела грязными методами. Всегда существовало искушение силой избавиться от конкурента или нежелательного партнера.

После 1994 года бандиты перестали ограничивать свою деятельность только вымогательством и начали инвестировать деньги в бизнес с целью постепенно легализовать свое существование. Тем не менее их вражда никуда не делась. Считается, что главную роль в уничтожении мафии 1990-х годов сыграли сами же рэкетиры, которые с готовностью истребляли друг друга. Многие оказывались в тюрьме по делам о вымогательстве.

Окончательным закатом эпохи бандитизма в Петербурге считается арест Владимира Кумарина в 2007 году. В 2009 году его приговорили к 14 годам лишения свободы. За этим обвинением последовали новые; Кумарин до сих пор находится в местах лишения свободы.

В начале 1980-х годов отношение к спальным районам в Ленинграде было резко негативным. Они воспринимались как порождение серой советской действительности и выглядели невероятно скучными, особенно на фоне роскошных домов с замысловатым декором в центре города. Архитекторы порядком устали от того, что партия диктует им, что делать. Да и у многих других складывалось ощущение, что вся проблема – в тотальной несвободе. Казалось, конец тоталитарного строя избавит от надоевших советских стандартов, но никто, кажется, всерьез не подумал о том, как их заменить на нечто лучшее.

Генеральный план 1960-х годов предполагал контроль со стороны государственных институций за всей городской застройкой. Сначала большим проектом, рассчитанным на долгий период реализации, намечались основные зоны застройки и необходимая для них инфраструктура. После же, когда развивали определенную территорию, для нее делали то, что называлось «проектом детальной планировки». На нем был обозначен каждый дом, улица, проезд и так далее. Можно было заранее представить себе, как будет выглядеть та или иная местность.

В рамках общей либерализации системы управления в генеральном плане, который разрабатывали начиная с середины 1980-х годов, этот метод изменили. Вместо того чтобы непосредственно планировать город, ввели принцип: «Разрешено все, что не запрещено». Обозначался общий вектор развития территорий, намечались некие ограничения, а внутри этих рамок оставляли свободу действий – уповали, очевидно, на то, что среда сама собой станет лучше, если отказаться от чрезмерного влияния органов власти. Собственно, именно так получилось со многими другими сферами деятельности, от розничной торговли до телевидения. Однако строительство городов – процесс очень сложный, растянутый во времени и требующий понимания множества факторов и интересов. Результат его хаотичности оказался куда более плачевным, чем стандартные советские спальные районы.

Поначалу никаких особенных последствий от нововведений заметно не было. Разве что, в рамках общей тенденции, районы старались организовывать чуть более фривольно, что делало их скорее еще более неуютными. Рыбацкое, которое начали застраивать в середине 1980-х годов, куда хуже приспособлено для повседневной жизни, чем Купчино, начатое в 1960-е.

В остальном же в первые годы после начала Перестройки все шло своим чередом. Достраивали Комендантский аэродром и Веселый поселок, начали строить Рыбацкое. Продолжали какое-то время прокладывать метрополитен. При Горбачеве в 1985–1987 годах открыли участки линий от станции «Площадь Александра Невского» до «Улицы Дыбенко» и от «Удельной» до «Проспекта Просвещения». После этого экономический и управленческий кризис стал таким ощутимым, что в 1991 году были открыты всего две станции, «Лиговский проспект» и «Достоевская», а за последующие шесть лет – ни одной.

В 1990-е годы застраивали улицу Савушкина; продолжали, но довольно медленно осваивать район проспекта Большевиков и улицы Дыбенко, юго-западные части города, Пушкин, Колпино и Красное село.

Между тем в начале 1990-х годов, после того как в России началась приватизация, возник частный рынок жилья. Стали появляться первые частные застройщики. Их деятельность началась с самых простых операций: они покупали участок земли, строили там дом и продавали квартиры.

Иногда приобретали не землю, а не завершенное здание, которое разоряющееся государственное предприятие строило для своих сотрудников и забросило. Возник феномен, который стал известен как «точечная застройка». Дома возводились, некоторым образом, без оглядки на окружение. Они могли появляться посреди полей, а могли, наоборот, там, где и так стояло слишком много домов и не хватало свободного места. В некоторых случаях точечная застройка оказывала благотворное влияние на среду. Скажем, в спальных районах иногда становилось больше людей, а это в свою очередь делало атмосферу более оживленной, влекло за собой открытие новых магазинов и кафе. Однако в основном такая хаотичность скорее становилась проблемой. Если при советской власти хотя бы в теории рассчитывали необходимую инфраструктуру для жилых домов, то теперь ничего такого не происходило.

Надежды на то, что освобождение от диктата партии само по себе улучшит качество архитектуры, не оправдались. Сооруженные предпринимателями дома были, возможно, и менее однообразны, чем серийные государственные, но скорее более, чем менее безобразны.

В начале 1990-х годов появились компании, со временем превратившиеся в крупные корпорации, которые сегодня строят большую часть жилья в Петербурге, в том числе гиганты «Группа ЛСР» и Setl group.

Постепенно от возведения одиночных домов они пришли к строительству целых жилых комплексов. Последние радикально отличались от советских микрорайонов и далеко не во всем в лучшую сторону. Государство за землю не платило и могло позволить себе роскошь в виде больших дворов, зелени, бульваров, школ, садиков и библиотек. Частные организации стремились на ограниченном участке земли поместить как можно больше недвижимости, которую можно продать.

Многие (хотя и далеко не все) застройщики стали думать об устранении тех недостатков, которые так раздражали в советском жилье. Где-то более детально обдумывали планировки, где-то старались улучшить звуко- и теплоизоляцию. В целом же метод массового индустриального домостроения остался прежним, поскольку только он позволял строить много, сравнительно быстро и дешево. Этажность зданий увеличилась. Городская среда между тем стала куда хуже: из нее почти исчез обязательный набор социальных функций, который обеспечивали советские стандарты.

Первое время вовсе не существовало никаких ограничений. Компании строили дома, а потом оказывалось, что в местных школах и садиках не хватает мест для всех детей. Только в 2009 году в Санкт-Петербурге появились «Правила землепользования и застройки», согласно которым город делился на зоны разного типа. Для каждой вводились определенные нормативы и ограничения. Среди прочего «Правила» обязывали девелоперов обеспечивать новые комплексы школами, садиками, зеленью, местами для парковки и так далее.

Такие меры несколько смягчили острый кризис, но едва ли принципиально изменили ситуацию к лучшему. Школы и детские сады появились, но симпатичным местом для жизни новостройки от этого не стали. Общественный транспорт развивается еще медленнее, чем в советские годы: предполагается, что обитатели новых домов будут ездить в основном на личных машинах. Когда достраивали кольцевую автомобильную дорогу, огромное количество участков вокруг продали для строительства многоэтажных комплексов. Такая политика неизбежно ведет к возникновению дорожных заторов. Поскольку в новых районах строится преимущественно жилье, то на работу из них люди ездят в сторону центра. Интенсивное движение и обилие парковок делают среду неудобной для пеших прогулок.

Отдельной проблемой явилось то обстоятельство, что новые жилые комплексы строятся каждый сам по себе, без общего плана. Очень часто они становятся чем-то вроде островов, не связанных друг с другом не то что общей логикой, но иногда даже элементарными проездами и проходами. К концу 2020-х годов в Санкт-Петербурге и его ближайших окрестностях образовалось несколько крупных анклавов современного жилья. Самые известные из них – Кудрово, Мурино и Шушары. Это бывшие деревни, которые в течение десятилетия или двух оказались застроены высотным жильем и в которых нет городской культурной среды в ее традиционном понимании или она очень бедна. Дорога до центра города может занимать довольно продолжительное время. Жители Шушар, например, неоднократно жаловались на отсутствие удобных подъездов к своему району, недостаток парков, плохое уличное освещение. (Илл. 1)

Феномен капиталистического индустриального домостроения распространен во всем мире и всюду приводит к более или менее одному и тому же результату. Новостройки в Шушарах похожи на такие же новостройки в Гонконге, Шанхае, Джакарте, Йоханнесбурге. По мнению многих специалистов, подобные районы представляют собой глобальную угрозу благополучию даже не отдельных городов, а всей планеты. Из-за отсутствия функционального разнообразия и культурной среды они усугубляют проблему социального неравенства. Человек, живущий в таком массиве на окраине города, имеет в среднем худший доступ к общению, знаниям и возможностям самореализации, чем обитатели центральных частей города. Передвижение на автомобилях приводит к выбросам углекислого газа. Наконец, места скопления жилых многоэтажек крайне бедны на то, что называется общественными пространствами: в них мало скверов, людных улиц и площадей, публичных заведений, где люди могли бы случайно встретиться. Таким образом, в обществе растет отчужденность, а она, в свою очередь, часто приводит к формированию тоталитарных политических систем, где люди не действуют сообща, а подчиняются указаниям «сверху».

Советские спальные районы были порождением концепции индустриального города. Она в общем-то и предполагала, что человек должен бывать дома и на работе, отводить детей учиться. Для такого образа жизни создавались простые приемлемые условия. Сегодня в мегаполисах – и Петербург совсем не исключение – очень важную роль играют все сферы деятельности, в которых важно взаимодействие между людьми: культура, торговля, сервисы, IT-индустрия и так далее. Новая версия спальных районов никак не способствует развитию всего этого. Особенно драматично положение вещей выглядит в свете статистики. В последние годы в Петербурге в среднем вводят 3,5 миллиона квадратных метров жилья в год. Это означает, что построенные за шесть лет дома по площади квартир оказываются примерно равны всему историческому центру Петербурга.

Причина кризиса кажется довольно глубокой. Чуть ли не впервые с момента основания Петербурга ни у его руководителей, ни в обществе нет ясного ответа на вопрос о смысле существования города. Те мегаполисы, которые смоли избежать опасного разрастания, сделали это за счет создания амбициозной стратегии развития на будущее. Стоит хорошо представлять себе, как и за счет чего город мог бы процветать экономически, в чем заключается его роль в мире, как в идеале должны себя чувствовать люди, которые в нем живут. Новую застройку и изменение существующей в таком случае можно тщательно планировать именно исходя из того, насколько она соответствует ценностям города и приближает его к желаемым целям.

Уже в первые послевоенные десятилетия в мире начался поиск альтернативы архитектуре модернизма. Она решала, по меньшей мере частично, проблему жилищного кризиса, но создавала множество других. Самый главный ее недостаток заключался в том, что она была безликой, не создавала в отличие от старых городов декораций для насыщенной жизни.

Главным направлением, противопоставившем себя модернизму, стало течение, со временем получившее название «постмодернизм». Его посыл наиболее емко сформулировали американец итальянского происхождения Роберт Вентури и его супруга Дениз Скотт-Браун. Они говорили о том, что модернизм строился на противопоставлениях и упрощениях, предлагая выбирать одно из двух, разделяя традицию и современность и предлагая отказаться от первой в пользу второй.

Постмодернисты же утверждали, что такая дихотомия является ложной и на самом деле архитектор может выбирать из всего множества решений и приемов, придуманных его коллегами на протяжении тысячелетий, при этом наследие XX века – не исключение. Кроме того, постмодернисты замечали, что перед архитектурой стоит множество задач: не только снабдить людей минимальными удобствами, но и создать среду, в которой будет приятно находиться, и обеспечить пространство для самых разных, в том числе и случайных, занятий.

По большому счету, из философии постмодернизма выросла вся современная нам архитектура, самые разные ее проявления – от криволинейных зданий до ярких парков и деревянных небоскребов. Однако в узком смысле постмодернизм долгое время понимался как своеобразное заигрывание с традициями. В постройках из современных материалов, и часто довольно масштабных, архитекторы стали использовать традиционные детали и образы: колонны, узнаваемые двускатные крыши, выразительные фактурные поверхности и так далее.

Однако в это же время в СССР (и в Ленинграде в частности) развитие архитектуры как дисциплины едва ли происходило полноценно из-за недостатка свободы и закрытых границ. Закованные в рамки плановой экономики и партийной дисциплины, архитекторы узнавали о новых тенденциях из редких зарубежных журналов, которые получалось выписывать. Мало кому везло отправиться в поездку по Европе. Изоляция от мира только усиливала желание не отставать от него, но удавалось это чем дальше, тем хуже. Увлечение постмодернизмом в большой степени было таким же поверхностным следованием западной моде, как стремление носить джинсы.

Некие черты постмодернизма видны уже в поздних советских постройках. В первую очередь, пожалуй, в здании детского сада в переулке Джамбула, построенном по проекту Сергея Шмакова в 1980–1984 годах. Здесь скругленные углы и башни из кирпича имитируют массивные старинные крепостные сооружения, при том общее впечатление складывается скорее игровое, как будто бы вы оказались в парке развлечений. (Илл. 3)

Когда появилась свобода в проектировании, а вслед за ней и возможность открывать частные мастерские, казалось, что вот сейчас навсегда исчезнет унылая скука советских зданий и ей на смену придет что-то невероятно интересное. В действительности ничего такого не произошло. Архитектурная школа уже пребывала не в лучшем состоянии, никакой позитивной повестки у ее представителей с обретением независимости не появилось.

Буквальная версия постмодернизма казалась ленинградским, а потом и петербургским архитекторам привлекательной еще и потому, что она давала вполне конкретный рецепт решения задачи примирения современности с городскими традициями. Казалось, что буквальное или ироничное подражание историческим стилям поможет новым зданиям органично вплетаться в ткань старого города, а новый делать не таким скучным, как советский.

Попытки мимикрии в 1990-е и 2000-е годы бывали как более, так и менее удачными. Скажем, здание на углу Кронверкского проспекта и Введенской улицы, построенное архитектором Жаном Вержбицким уже в солидном возрасте, выглядит вполне элегантно и ненавязчиво. Здание дирекции чемпионата мира по хоккею на углу улиц Белинского и Моховой, наоборот, кажется несмешной пародией, как будто бы в старый центр Петербурга перенесли павильон из Диснейленда. Из-за низкого качества строительства штукатурка с фасадов стала быстро осыпаться, доказывая достоверность внешнего хлипкого впечатления. (Илл. 4, 5)

Куда чаще, чем обыкновенные подражания старине, в постсоветском Петербурге появляются так называемые здания-монстры – постройки, которые так назвали за их не просто некрасивый, но прямо-таки неестественный внешний вид. Несмотря на то, что определение родилось спонтанно в качестве простого выражения эмоций, оно довольно точное.

Монстр – это создание, части которого выглядят несоразмерно ожиданиям, друг другу, общему образу, размеру и так далее. Более или менее так же складывается феномен монструозности в архитектуре. Некий элемент или прием используется неуместно, и возникает довольно отталкивающее впечатление, как будто вы встретили человека с тремя глазами или муравья размером с собаку. Например, в жилом доме и бизнес-центре «Чкаловский» на Большой Зелениной улице Михаил Мамошин использует сочетание цилиндрического объема с параллелепипедом. Что-то подобное могло бы смотреться, возможно, красиво, если бы речь шла о значительно меньшей по размеру кирпичной постройке, но здание, выполненное в довольно крупном масштабе с включением тонированного стекла, смотрится совершенно нелепо. (Илл. 2, 6)

В жилом комплексе Riverside на Ушаковской набережной высотные дома составлены в полукруг так, как будто бы перед нами скромные неоклассические здания XVIII века. В результате сооружения выглядят еще более хаотичными и громоздкими, чем если бы их просто расставили на участке рядами.

Впрочем, всякие постройки могут удостаиваться внимания и даже любви. В Петербурге существует краеведческое движение «Клизма романтизма», которое занимается изучением странной архитектуры последних 30 лет, называет ее «капиталистическим романтизмом» и считает честным памятником своего времени.

В начале 2000-х годов государство, которое до этого чуть было не самоустранилось из жизни страны, стало в нее возвращаться. Росли цены на нефть, наступила эпоха неслыханного для России экономического подъема. В 2003 году губернатором Санкт-Петербурга стала Валентина Матвиенко – женщина яркая и предприимчивая, любящая производить впечатление. За восемь лет она попыталась реализовать масштабный проект «перезагрузки» города, превратить его в яркий процветающий мегаполис.

Самым очевидным преимуществом города на Неве новому губернатору виделась та роль, которую отвел для него еще Петр I. Расположенный на берегу Балтийского моря, Петербург все еще оставался во многих смыслах окном в Европу. Здесь находился один из самых больших портов на континенте, архитектура старого города и великие музейные коллекции привлекали туристов, европейская застройка и отчасти менталитет делали Петербург, по крайней мере в теории, желанным местом для жизни.

Удобная логистика позволила запустить в Петербурге целый ряд заводов иностранных компаний. Появились производства автомобилей Toyota, Hyundai, Ford и Nissan, грузовиков SCANIA, напитков Pepsi- и Coca-cola, жевательной резинки Wrigley’s.

Каждый год открывались новые гостиницы; стали появляться многочисленные хостелы. Большие компании, в том числе и международные IT-корпорации, стали создавать офисы в Петербурге. Чтобы закрепить этот успех, при Валентине Матвиенко в Петербург решили перевести штаб-квартиру корпорации «Газпром».

Петербуржцы все чаще выезжали за границу. Поездки в Финляндию превратились в массовое явление: в некоторые месяцы заявления на финскую визу подавали по 50 тысяч человек. Сам город становился все более европейским с точки зрения возможностей потребления. Открылись гипермаркеты IKEA, магазины брендов недорогой одежды, сетевые кофейни.

Экономический рывок сопровождали грандиозные планы строительства зданий и инфраструктуры. Наконец-то закончили строительство кольцевой дороги и Большого Обуховского моста, начали в полную силу строить Западный скоростной диаметр, обсуждали возможность прокладки Орловского тоннеля под Невой. Затеяли несколько масштабных архитектурных проектов: второй сцены Мариинского театра, нового терминала аэропорта, небоскреба для Газпрома, стадиона на Крестовском острове, современного здания правительства, многофункционального квартала напротив Стрелки Васильевского острова, фондохранилища Эрмитажа. Решили взяться за реконструкцию восточного крыла Главного штаба с целью превращения его в филиал Эрмитажа. Валентина Матвиенко добилась передачи острова Новая Голландия от военного ведомства частному инвестору, с тем чтобы на нем появилось общественное пространство.

2010-е, кроме всего прочего, запомнились как череда ярких праздников: концертов на Дворцовой площади; Дней города, сопровождаемых салютами; ночей выпускников под названием «Алые Паруса», ставших знаковым городским событием.

Культурная политика времен Валентины Матвиенко была довольно либеральной. Губернатор дружила с художником Митей Шагиным, ходила в театр Льва Додина, покровительствовала джазмену Давиду Голощекину. Правда, такая близость к искусству искушала: глава города, говорят, вмешивалась в профессиональные решения, навязывала свои вкусы.

На губернаторство Матвиенко пришлось несколько громких скандалов. Кроме попытки построить небоскреб на Охте горожанам особенно не нравилась неспособность городской администрации справиться с уборкой снега и льда зимой. В конце концов свисающие сосульки и занесенные дороги привели к отставке Валентины Матвиенко в 2011 году. С тех пор она председательствует в Совете Федерации.

2000-е годы, если судить по темпам развития, были чуть не самыми успешными во всей истории Петербурга. Тем не менее задуманную перезагрузку экономики и имиджа города осуществить не вполне удалось. Петербург во многих отношениях улучшился, но так и не обрел собственного современного лица. Причина, вероятно, в том, что энтузиазм начала тысячелетия был скорее порывом, чем продуманной долгосрочной стратегией. Развитию города как связующего звена между Россией и западной частью мира помешали политические обстоятельства. В том, что касается архитектурных замыслов, было бы справедливо сказать, что амбиции Валентины Матвиенко реализовались куда менее масштабно, чем хотелось думать в момент их зарождения.

Новое тысячелетие начиналось для Санкт-Петербурга в чем-то чересчур оптимистично. Появилась надежда, что вот сейчас выпал шанс избавиться от ощущения обидной провинциальности, которое преследовало город все последние десятилетия.

Самым важным с точки зрения изменения инфраструктуры города было сооружение автомобильных трасс. Количество личных автомобилей продолжало расти, образовывались пробки. Чтобы избавиться от них, стали в ускоренном темпе достраивать кольцевую автомобильную дорогу, отсутствие которой создавало заторы в центре и попросту выглядело неприлично для города такого размера. К тому же частью объездной трассы стал Большой Обуховский мост – первая круглосуточная переправа через Неву. (Илл. 8)

У многих в свое время, еще в 1970-е годы, вызывала сомнения необходимость строительства дамбы. Она, конечно, защитила город от наводнений, соединила Петербург с Кронштадтом по суше, но значительно ухудшила экологическую ситуацию. Еще более спорным выглядел проект Западного скоростного диаметра. Очень удобная дорога, по которой от поселка Солнечное в Курортном районе до аэропорта можно доехать за 40 минут, заслоняет теперь вид на залив с островов в западной части города, в том числе и с Васильевского. (Илл. 9)

Были и другие важные проекты, призванные увеличить пропускную способность дорог. Задумали и начали строить Пироговскую развязку между Финляндским и Литейным мостами. Ради нее уничтожили пешеходный спуск к Неве. Дунайский проспект в Купчине продлили за железную дорогу и соединили с Пулковским шоссе, но из бульвара он превратился в шумную трассу.

Результат такого мощного рывка в строительстве дорог стоит оценить как неоднозначный. С одной стороны, действительно, объездные трассы позволили значительно разгрузить центр города. С другой, город повторял ту же ошибку, что многие мегаполисы совершили в 1970-е годы. Появление все большего количества широких магистралей с быстрым движением не просто провоцирует горожан на пользование личными автомобилями, но и делает менее удобными любые другие способы перемещения. Таким образом, общее количество заторов на дорогах в перспективе скорее увеличивается, а качество среды – ухудшается. В конце концов, во многих городах мира часто приходят к тому, чтобы обратно трансформировать широкие проспекты в бульвары, трассы – в линейные парки. Развитие общественного транспорта сегодня выглядит куда более перспективным способом обеспечить хорошую мобильность внутри мегаполиса.

Не менее амбициозно эпоха началась и в том, что касается архитектурных проектов. (Илл. 12)

Валерий Гергиев познакомился со знаменитым архитектором из Лос-Анджелеса Эриком Оуэном Моссом и задумал по его проекту построить Вторую сцену Мариинского театра. Завороженный северным пейзажем калифорниец Мосс придумал яркое авангардное здание, которое сам он метафорически представлял как глыбы невского льда. Эрмитаж пригласил архитектурную звезду из Нидерландов, Рема Колхаса, чтобы тот занялся реконструкцией здания Главного штаба. «Газпром» решил выстроить в Петербурге штаб-квартиру и позвал участвовать в конкурсе несколько прославленных архитекторов, находившихся тогда на гребне славы.

Почти такой же заметный международный конкурс устроили на новый стадион на Крестовском острове. Остров Новая Голландия был передан компании Романа Абрамовича. Одно время его хотели доверить Норману Фостеру, только-только закончившему два знаковых проекта реконструкции исторических зданий, он стал автором купола над двором Британского музея и восстановления Рейхстага в Берлине.

Апраксин двор думали превратить в модную торговую площадку. На месте Института прикладной химии на бывшем Ватном острове собрались построить элегантные современные городские кварталы. Вместо маленького терминала международного аэропорта Пулково решили сделать новый, лучше соответствующий потребностям мегаполиса.

Наконец, значительную часть аппарата правительства Петербурга захотели перевести в новое здание. Квартал «Невская ратуша» на Новгородской улице планировался как многофункциональный комплекс, где рядом с административным корпусом располагались бы бизнес-центры.

Удалась из перечисленного малая часть. Проект нового Мариинского театра Эрика Мосса вызвал возмущение в первую очередь градозащитников, которые смотрели на архитектуру слишком консервативно. В результате для театра выбрали новый, менее интересный проект Доминика Перро, напоминающий большой золотой купол. Его тоже не реализовали: видимо, не справились с управлением стройкой. В результате первое заметное общественное здание, построенное в России со времен Перестройки, оказалось невероятно дорогим и в общем заурядным. (Илл. 13)

Для того чтобы финансировать проект реконструкции Главного штаба, устроили вроде как формальный конкурс архитектурных заявок. В результате проект бюро Рема Колхаса отклонили из-за бюрократических недочетов, и реконструкцией занялась местная «Студия 44». Результат вышел не самым интересным: вторжения в постройку Росси оказались слишком неделикатными, никакого серьезного международного признания реализованный проект не получил, а посетителей в Главном штабе совсем немного по меркам Эрмитажа. (Илл. 10, 11)

В конкурсе на небоскреб для «Газпрома» из четырех интригующих проектов выдающихся участников и одного банального, сделанного заурядным шотландским бюро, неожиданно выбрали последний. После переноса в Лахту и увеличения высотности он стал самым высоким небоскребом в Европе, но тривиальная эффектность – единственное его настоящее достоинство.

Строительство купола над Апраксиным двором вызвало протесты, и в результате Комитет по государственному использованию и охране памятников проект остановил.

Стадион на Крестовском острове превратился в самый известный долгострой – не только петербургский, но, кажется, и российский. В конкурсе победил легендарный японский архитектор Кисё Курокава, но его работа в процессе реализации подверглась значительным изменениям. Силуэт получился узнаваемым, но качество отделки скорее удручает. Вокруг предыдущего стадиона им. Кирова на этом месте, построенного Александром Никольским в сталинские времена, была устроена парковая зона. «Газпром Арена», напротив, совершенно никак не вписана в ландшафт, вокруг нее не хочется и нет возможности гулять. (Илл. 7, 15)

Сравнительно удачным можно назвать новый терминал Пулково. Он едва ли представляет серьезный художественный интерес, но прекрасно справляется с потоком пассажиров и выглядит опрятно. Другое дело, что к аэропорту так и не подвели ни метро, ни поезд, который быстро доставлял бы прибывающих в центр города. (Илл. 14)

Сумели закончить «Невскую ратушу» по проекту берлинца Сергея Чобана и его петербургского соавтора Евгения Герасимова. Здание отличается неплохим качеством строительства, скорее официозным, но все же достойным видом. Однако главные задуманные при Валентине Матвиенко новшества – открытые рабочие пространства и доступная горожанам смотровая площадка на крыше – реализованы так и не были.

Самым ярким из начинаний 2000-х годов оказалась в итоге Новая Голландия. От проекта Нормана Фостера отказались, опасаясь бюрократических сложностей и недовольства консервативной общественности. Видя, насколько часть городской публики нетерпима к новому, решили не пытаться реализовать и проект-победитель архитектурного конкурса 2011 года. Компромисс нашли в том, чтобы создать на открытой территории людное общественное пространство с интересным ландшафтом, а корпуса отреставрировать так, чтобы изменения не бросались в глаза. Главное достижение заключается в том, что на острове смешано множество разных функций: рестораны, кафе, детские площадки, временные выставочные и торговые павильоны, зеленые зоны, офисы, коворкинги. Новая Голландия стала чуть не самым популярным местом отдыха в современном Петербурге и сделал район Коломны заметно более престижным.

От строительства кварталов на Ватном острове отказался сам девелопер. На его месте уже в 2013 году собрались строить здания судов в стиле, подражающем сталинскому традиционализму. Позже, в ответ на общественные протесты, вместо судов было обещано разбить парк, однако так этого и не сделали. Строительство комплекса продолжается.

Ни одного по-настоящему заметного в глобальном масштабе архитектурного замысла в Петербурге так и не реализовали. Тут имело значение противодействие местного профессионального сообщества. Большинство творческих союзов утратили свое влияние в годы перестройки и тем более в 1990-е годы. Совершенно иначе сложилась ситуация с Союзом архитекторов. Видимо, понимая, что проигрывают коллегам из других городов и стран профессионально, представители местного истеблишмента обезопасили себя сразу с нескольких сторон. Они заложили традиции бюрократического согласования проектов, сделав его сложным для людей извне. Зарубежные и даже московские команды сталкивались с тем, что не могли пройти в Петербурге формальные процедуры. Такая политика хорошо согласовывалась с общим консервативным настроем градозащитников. Недоверчивых к любым новшествам после трудного XX века горожан оказалось довольно легко убедить в том, что все броское и современное городу не пойдет на пользу.

В 2009 году, как раз после первой волны попыток приглашать знаменитостей, в Петербурге создали градостроительный совет, две трети в котором занимают представители местного архитектурного сообщества. Начиная с 2015 года эти две трети официально назначаются по рекомендации Союза архитекторов.

Градостроительный совет традиционно критично относится к проектам не только иностранцев, но и российских бюро из других городов и местной молодежи. В городе сложилась уникальная ситуация, когда большая часть архитектурных проектов достается одним и тем же бюро, качество работы лучших из которых можно охарактеризовать как среднее. В отношении закрытости рынка проектирования Петербург в плохом смысле слова выигрывает, кажется, у всех российских мегаполисов: Москвы, Казани, Екатеринбурга, Нижнего Новгорода.

Несмотря на ряд архитектурных неудач, важным результатом деятельности Валентины Матвиенко стало появление в Петербурге чего-то наподобие морского фасада. Самый яркий образ современного города сложился в районе Лахты и Крестовского острова, где одновременно видны и новая штаб-квартира «Газпрома», и стадион, и Западный скоростной диаметр. Особенно все это бросается в глаза с воды или из окна приземляющегося ночью самолета.

Однако складывающееся впечатление скорее внешнее. По-настоящему оживленной среды вокруг главных городских символов нового века пока не сложилось, и, чтобы это произошло, нужно приложить еще массу усилий.

Уход Валентины Матвиенко в Совет Федерации некоторым образом определил политику городских властей на последующие годы. Множество публичных кампаний, связанных с состоянием дел в городе, убедили следующих губернаторов, что горожане способны консолидироваться, протестовать и добиваться результата.

Помня, что яркие инициативы привлекают много внимания, а значит, и неприятностей, Смольный стал выстраивать свои действия по принципу «как бы чего не вышло», то есть совершать как можно меньше резких движений.

В 2011 году губернатором Петербурга стал Георгий Полтавченко, выросший в Ленинграде сын крупного советского чиновника. Георгий Сергеевич в молодости связал судьбу с комсомолом и КГБ, но в зрелом возрасте стал невероятно религиозен. Именно это последнее качество и запомнилось в нем больше всего. Его правительство реже, чем предыдущее и последующее, обвиняли в коррупции. За годы его руководства Смольным в Петербурге не случилось ни одной особенно снежной зимы. Кроме того, Георгий Полтавченко не инициировал ни одного громкого проекта. Тем не менее избежать недовольства горожан не удалось. Волны негодования вызвала попытка передать Исаакиевский собор Русской православной церкви и идея возвести на бывшем Ватном острове «судебный квартал».

Город оказался в состоянии стагнации. Старые проекты завершали, но новых старались не начинать. Несмотря на показную осторожность Георгия Полтавченко, самые болезненные вопросы в развитии города так и не решались. Метро строилось непростительно медленно. Контроль над массовой застройкой окраин ограничили установлением максимально допустимой высоты зданий в 40 метров, что, конечно, не улучшило ситуацию принципиально.

Последний губернатор Петербурга, занявший свой пост пять лет назад, Александр Беглов на словах высказывал много верных мыслей относительно того, как можно было бы усовершенствовать градостроительную политику. Он призывал к снижению темпов жилищного строительства. Обещал разбить парк на Ватном острове вместо судебного квартала. Говорил, что не стоит застраивать ценные городские территории банальными панельными домами. Однако результата не видно. На Васильевском острове делают еще один намыв, жилья строят разве что чуть меньше, чем в 2018 году, станции метро открываются слишком редко, проведенная реформа системы общественного транспорта не сделала передвижение по городу заметно более удобным.

Главным градостроительным достижением при Александре Беглове стало обустройство локальных общественных пространств в разных районах города: скейтпарков для молодежи под мостами, набережных Охты, Карповки и Смоленки.

В отношении же качества новой архитектуры Петербург теперь проигрывает не только другим европейским мегаполисам, но и Москве и Казани.

Тем не менее, несмотря на некоторый очевидный застой, спровоцированный властями, Петербург в последнее десятилетие с определенной точки зрения переживает что-то вроде нового золотого века. Культурный и физический ландшафт радикально изменился в лучшую сторону благодаря инициативам отдельных компаний и людей. На территории бывшего завода «Севкабель» на берегу Финского залива открыли общественное пространство, которое стало как минимум вторым по популярности после Новой Голландии.

Компания «Теорема» в сотрудничестве с архитектором Сергеем Чобаном построила самые интересные здания современного Петербурга, а бизнес-парк «Полюстрово» превратила в почти что образцовую современную городскую территорию. В нем есть зелень, яркие современные здания, тщательно сохраненные старые постройки и благотворительный цирк «Упсала», где выступают бывшие хулиганы, которые таким образом проходят социальную реабилитацию.

Открылись частные музеи, самые известные из них – «Эрарта» и Музей Фаберже. В Манеже изобрели формат популярных выставок, каждая из которых становилась предметом массового интереса и широких дискуссий. Появилась даже институция, занимающаяся коллекционированием уличного искусства, «Стрит арт хранение».

В Петебурге сложилась уникальная ресторанная и барная культура. Качество местных заведений способно произвести впечатление, пожалуй, на любого искушенного путешественника.

Важной городской институцией стал магазин «Подписные издания» на Литейном проспекте: он занял нишу главного городского книжного, которая в советское время принадлежала Дому книги.

Появились частные учреждения, которые дают дополнительное образование детям и взрослым и справляются с этой задачей не хуже, чем когда-то дворцы пионеров и дома культуры.

Силами неравнодушных чиновников в Петербурге многие муниципальные библиотеки были реконструированы и превратились в важные районные общественные пространства.

Этот список можно было долго продолжать, и все равно что-то важное останется забытым.

Петербург, основанный по историческим меркам не так давно, пребывает в противоречивом состоянии. Отсутствие стратегии развития приводит к усугублению инфраструктурных проблем. Красивый старый центр продолжает обрастать со всех сторон безликими районами, которые давно его во много раз больше, но все еще воспринимаются как нечто не очень-то и важное. Место Петербурга на карте России и мира на сегодняшний день не вполне обозначено. Город, может быть, как никогда любим его обитателями, но их чувства обращены скорее в прошлое, чем в будущее. Тем не менее, вероятно, никогда прежде в истории Петербург не развивался и не улучшался так значительно за счет именно личных инициатив, независимо от общей политики.