Copyright © 2024 Leslie Wolfe.

© А. Клемешов, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Я УБИЛА ЧЕЛОВЕКА.

ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД

Я – одновременно лицо и мозг вечерних новостей. Я – главный ведущий, и на то есть причина. Когда я в эфире, рейтинги Nielsen растут, доходы от рекламы увеличиваются как минимум на десять процентов, а количество зрителей и вовлеченность резко возрастают. Да, признаю, что всплеск в основном обеспечивает женская аудитория, и втайне я доволен этим.

Благодаря таким рейтингам два года назад у меня появилось собственное шоу – пятнадцатиминутное интервью в конце новостной программы, называющееся «Последний вопрос». В нем нет второго ведущего; только я и тщательно отобранные мной гости. «Прожарить» их или похвалить – мне решать. Шоу стало довольно успешным, что еще больше повысило рейтинги телеканала. Вот почему Рэймонд Кук решил, что я должен отчитываться непосредственно перед ним. Это настоящее повышение по службе, которое принесло много денег – очень много. К сожалению, оно также привело к более тесным рабочим отношениям между мной и Рэймондом.

Я от этого не в восторге.

Терпеть его не могу. Уверен, он завидует моей популярности, хотя она и приносит ему прибыль. Впрочем, какая разница, что я думаю: босс все равно он. Он главный. Всегда главный. И он никогда не дает мне об этом забыть.

Но есть еще один нюанс.

Справа от меня сидит моя бывшая соведущая, Карли Краун. Она одета в изысканное сапфирово-синее платье с глубоким вырезом, которое сразу привлекает внимание всех мужчин в зале. И некоторых женщин. Ее прическа – ниспадающие светлые локоны – неприятно напоминает прическу жены. Возможно, это простая случайность, но я бы не стал ее недооценивать. Время от времени ее колено трется о мое бедро.

Обычно мне нравится кажущееся непринужденным взаимодействие, не такие уж случайные прикосновения, недосказанность в наших разговорах на работе. Но не сегодня. Только не с разъяренной Амандой по левую сторону. Не хотелось бы «неприятностей в раю».

Отстраняясь, я бросаю на женщину предупреждающий взгляд. Она отворачивается в сторону пустой сцены, но по напряженным губам я понимаю, что очень скоро получу за свою холодность, и выговор мне не понравится. Карли – ядовитая змея в коже от Пьера Кардена.

Женщина, сидящая напротив, замолкает на полуслове, когда свет в атриуме становится ярче. Рэймонд поднимается на сцену и хватает микрофон. Легкая фоновая музыка стихает. Он прочищает горло и кашляет в кулак – к счастью, до того, как включается аппаратура.

– Спасибо всем, что присоединились к нам в прекрасном Малибу. Какая фантастическая обстановка для такого благородного дела! Надеюсь, вам понравился ужин так же, как и мне. Хотя, должен признать, десерт, возможно, был чересчур вкусным. Если завтра не влезу в смокинг, буду знать, кого винить!

Зал отвечает ему взрывом смеха – открытый бар определенно пошел мероприятию на пользу.

– Вечер подходит к концу. Однако у нас есть еще один сюрприз. – Он делает паузу, и зрители замирают.

Наконец-то, черт подери.

За все четыре года это первый раз, что он позволил мне выступить. Я еще раз поправляю узел галстука, но воздерживаюсь от того, чтобы пригладить волосы ладонью. Я готов.

Нет, не готов. Я делаю еще глоток бурбона. Вот теперь да.

– Она зарабатывает на жизнь спасением жизней, – говорит Рэймонд, поворачиваясь в нашу сторону и указывая на Аманду. Свет софита следует его примеру и находит нас. Жена застенчиво улыбается и склоняет голову. – Медсестра интенсивной терапии, ежедневно на «линии фронта», она первая видит неотвратимые последствия нарушения ПДД. Травматологическое отделение медицинского центра Сансет-Вэлли является одним из лучших в стране, но даже его сотрудники могут спасти не всех – и она это подтвердит. Снова и снова она видит, какое горе может причинить семьям принятое за долю секунды неверное решение.

Он на мгновение замолкает, затем переводит взгляд на меня.

– Голос нашего сообщества, честно и преданно передающий нам новости. Вы хорошо его знаете, вы приглашаете его в свои дома на ужин. Включая телевизор и слыша об очередной трагедии, окрасившей улицы Лос-Анджелеса в красный, помните – он узнал о ней первым. Он изучает детали, раскрывает правду и сообщает ее вам, не опуская даже шокирующих подробностей. – Моя очередь улыбнуться и кивнуть в знак признательности. – А вместе они – прекрасная пара, ключевые фигуры нашей организации. Они обеспечивают успех нашему делу и с вашей помощью вносят важные изменения в законодательство. Дамы и господа, поприветствуйте Аманду и Пола Дэвис!

Зрители начинают аплодировать, и мы с женой встаем. Сияющая Карли выбирает этот момент, чтобы тоже оказаться в центре внимания, – обнимает меня, будто мы на церемонии «Оскар» или еще что. Она не отпускает меня чуть больше положенного, в нос бьет ее аромат. Женщина прижимается ко мне бедром, и я осторожно отстраняюсь, зная, что все камеры направлены на нас. Затем предлагаю Аманде руку, которую она быстро подхватывает, и мы идем к импровизированной сцене.

Она встает рядом со мной за кафедрой, когда я беру микрофон. Толпа замирает, глядя на меня, – приятное чувство.

– Спасибо всем, что собрались здесь сегодня вечером. Но прежде, чем мы перейдем к серьезным вещам, поделюсь недавно услышанной шуткой: почему репортер сунул палец розетку? – Пауза для пущего эффекта. – Потому что хотел получить шокирующую новость!

Аудитория смеется от души, и я наслаждаюсь произведенным впечатлением. Когда смех стихает, я продолжаю:

– Хорошо, теперь, когда мы повеселились, позвольте рассказать вам историю. – Смотрю на супругу, и она почти незаметно кивает. – Это история о том, как мы создали организацию «Граждане за трезвое вождение» и, самое главное, зачем. В какой-то момент мы оба поняли, что в работе слишком часто сталкиваемся со смертью. У Аманды – жизни, которые не смогла спасти замечательная команда Сансет-Вэлли. Бессмысленные смерти, которых можно было избежать. У меня – перечень происшествий, о которых я сообщал в вечерних новостях. Ни дня передышки в наших и ваших жизнях; ни дня, когда бы не приходилось говорить об очередном ужасающем «несчастном» случае, произошедшем здесь, в Лос-Анджелесе. – Я выдерживаю паузу, чтобы люди осознали сказанное. – Это должно прекратиться. И вы можете этого добиться. Мы можем. Вместе.

Мои слова тонут в восторженных аплодисментах, у меня в горле пересыхает от желания выпить. За столиком рядом с подиумом мне улыбается красавица в красном платье с открытой спиной.

Я встречаюсь с ней взглядом и на мгновение задерживаю его. Ее улыбка расцветает, она слегка наклоняет голову и многозначительно смотрит на меня. На секунду я забываю об Аманде.

Кто знает, что еще принесет этот вечер? Кажется, что-то вполне многообещающее.

Ноги просто убивают меня. Я не очень люблю высокие каблуки, особенно после полной смены в отделении неотложной помощи, а потом – на кажущемся бесконечным мероприятии. Но вот оно закончилось, и мы стоим на бордюре, ожидая, пока тощий студент-парковщик подгонит «кадиллак» Пола. Как же хочется просто присесть на бетонные ступеньки и снять обувь.

Мы уезжаем одними из последних, и я чувствую напряжение и тревогу. Я ужасно нервничаю и хочу, чтобы все поскорее закончилось. Вдали мерцают огни Малибу, а в темном, зловещем океане отражаются вспышки пробивающихся сквозь облака молний. Несколько мгновений спустя вдалеке раздается раскат грома. Парковщик явно не торопится. Надеюсь, мы не промокнем до нитки, пока его ждем.

Я с ужасом жду того момента, когда мы с Полом останемся одни в машине. Все по новой, обида на него так и жаждет вырваться наружу. Да, признаю́, я стала озлобленной и стервозной, как и большинство разочарованных женщин. Побочный эффект разбитого сердца.

Но пока что я держусь за его руку, как того требует момент, улыбаюсь, киваю и машу рукой нескольким припозднившимся гостям. В основном это коллеги Пола. Его соведущая останавливается, чтобы пожелать спокойной ночи. Я притворяюсь, будто не понимаю, что ей нужно, а она хлопает своими тяжелыми от туши ресницами, глядя на моего мужа. Кажется, она зря тратит время – смешно, но от этого осознания мне становится легче. Похоже, мысли Пола витают где-то далеко. Возможно, он думает о ком-то моложе Карли. И моложе меня.

Наконец, до нее доходит, и ведущая с высоко поднятой головой – идеально уложенные кудри подпрыгивают при каждом шаге – направляется к своему красному БМВ с откидным верхом. Тот стоит в нескольких метрах с уже открытой дверцей.

Новая соведущая супруга, Латеша Джонс – женщина, которую, по его словам, он презирает, – мимоходом пожимает мне руку, а затем останавливается прямо перед Полом.

– Интересно, нет ли лучшего способа привлечь спонсоров, – говорит она с легкой, хитрой улыбкой на полных губах. Не могу не отметить – даже после стольких часов ее макияж выглядит безупречно. Должно быть, пользуется профессиональной косметикой, а не магазинной, как я.

– Правда? – отвечает Пол, на мгновение морща лоб.

– Я еще подумаю над этим. Такой аудитории, как эта, нужно что-то новое. Свежее. Возможно, в следующем году стоит выступить другим ораторам? – Я чувствую, как напрягается рука мужа, но он ничего не говорит. Просто кивает. – Что ж, если тебе неинтересно, я передам свои предложения Рэймонду.

– Пожалуйста, – выдавливает Пол, стиснув зубы. – Осторожней на дороге, Латеша. Или лучше вызови такси – ты же пропустила парочку стаканчиков.

Ее машина, белый «мерседес» с откидным верхом, уже припаркован у обочины. Она смеется над комментарием Пола и садится за руль, однако уезжает не сразу. Судя по тому, как она ерзает на сидении и наклоняется к рулю, полагаю, что, сбросив туфли от Manolo на высоченных каблуках, она надевает нечто более удобное.

И я с нетерпением жду возможности сделать то же самое. Я бы сняла черные туфли-лодочки еще сидя за столом, если бы не боялась всех этих камер, охотящихся за будущими «звездами» бульварной прессы. Сомнительная слава. У меня в голове крутятся жуткие заголовки. «Модная бестактность или ловкий ход? Аманда Дэвис сбросила туфли под столом на вчерашнем шикарном благотворительном вечере». Или то, чего я больше всего страшусь: «Драма на благотворительном вечере! Гости следят за Полом Дэвисом, а Пол Дэвис – за другими женщинами. И это в присутствии своей очаровательной жены! Неужели их брак трещит по швам?»

Прерывая мои душевные терзания, из-за угла выглядывают узнаваемые фары «кадиллака» XT6, который приближается к нам пугающе медленно.

Пол тоже его замечает и коротко вздыхает.

– Наконец-то, – бормочет он, слегка запинаясь. От него сильно пахнет бурбоном.

– Давай я поведу, Пол. Я пила только содовую.

Он бросает на меня косой взгляд.

– В этом нет необходимости. Я в порядке. Поехали.

Ему никогда не нравилось, что я езжу на его шикарной машине, но он этого не говорит. Муж открывает мне дверь (играет в джентльмена перед оставшимися таблоидами), и я коротко касаюсь его руки.

– Давай вызовем такси. Пожалуйста. У меня плохое предчувствие.

– Предчувствие, Аманда? – Он топчется на месте, сгорая от нетерпения поскорее уехать. Моя просьба его раздражает, и он повышает голос: – Хм? С каких пор ты боишься со мной ездить?

Это риторический вопрос. Я сдаюсь. Вместо того чтобы бессмысленно спорить, сажусь в машину и сразу сбрасываю туфли.

Но стоит «кадиллаку» тронутся с места, как меня прорывает.

– Все это – организация, сбор средств – сплошное притворство, не так ли? Держу пари, ты делаешь это ради рейтингов. Ты в это не веришь… Просто используешь, чтобы упрочить свою карьеру и пообщаться с влиятельными людьми. Как и меня.

– Черт возьми, Аманда, – говорит он, хлопая ладонью по рулю. – Что, черт возьми, с тобой сегодня не так? Отстань от меня, мать твою!

– Никакой ты не активист. От нас никакой пользы. За все время, что мы этим занимаемся, законодательство никак не изменилось. Честно говоря, я понятия не имею, куда уходят деньги.

– О, так ты у нас теперь аудитор? – Колеса протестующе взвизгивают, когда он сворачивает налево, на каньон Малибу, и набирает скорость. – Ну хоть предупреди, когда захочешь взглянуть на документы. Ты же у нас главная, да?

Я закатываю глаза. Для него все сводится к власти и контролю. Единственное, что его волнует. И еще то, как люди к нему относятся.

Уступаю ему во второй раз за две минуты. Я позволяю разуму бесцельно блуждать, пытаясь унять тревогу, растекающуюся по венам. Пытаюсь заставить замолчать кричащие мысли и принять правильное решение.

Небо над нашими головами озаряется яркими вспышками молний, и раскат грома пугает меня, заставляя вздрогнуть. Он звучит угрожающе, вызывая дурное предчувствие. Некоторое время я смотрю в окно на стены каньона, проносящиеся мимо в свете мощных фар автомобиля. Дорога пустынна и извилиста, а Пол все ускоряется.

Немного осталось.

– Ты вела себя глупо, – говорит он, бросая на меня гневный взгляд. – Эти твои подозрения, отношение ко мне, все остальное.

Я качаю головой и отказываюсь произносить даже слово в свою защиту. Это бессмысленно; все мои попытки всегда заканчиваются поражением. Я достаю из сумочки телефон и быстро набираю сообщение.

– Кому ты пишешь в такое время? Уже почти полночь.

Его подозрения были бы забавными, не будь они такими обидными. Он полагает, что если его мысли заняты другими женщинами, то мои – другими мужчинами. Он меня совсем не знает.

– Я забыла сказать миссис Хиггинс, что мы уехали, – отвечаю я.

– Кому?

– Пожилой женщине за нашим столиком. Я обещала перед уходом встретиться с ней в баре и выпить шампанского, но совсем забыла.

Пол недоверчиво смотрит на меня, а я продолжаю печатать.

«Я уехала. Извините…» Ответа нет – только уведомление о том, что оно прочитано получателем.

Я поворачиваю экран к мужу.

– Вот, хочешь сам посмотреть? – Он не отрывает взгляда от дороги.

– Плевать, – бормочет он, и я убираю телефон обратно в сумочку.

– Ну как, пообщался с той женщиной? – спрашиваю я, не в силах держать рот на замке. Я почесываю рану, словно зудящий нарыв, прекрасно понимая, что чем больше это делаю, тем больнее мне будет.

– Боже, Аманда… Какой еще женщиной?

– В красном платье, ты на нее пялился весь вечер. Взял у нее номер телефона?

– Черт возьми, Аманда! Сто раз уже говорил! Это то, что позволяет продавать телевидение, фильмы, благотворительные акции. Да что угодно! – Костяшки его пальцев, сжимающих руль, белеют. Системы автомобиля издают несколько предупреждающих звуковых сигналов, когда колеса въезжают на двойную линию, разделяющую полосы движения.

– Что? Хорошая журналистика?

– Секс! – кричит он, таращась на дорогу перед собой. Громкий голос в замкнутом пространстве мчащегося автомобиля заставляет меня умолкнуть, а он продолжает вопить: – Это то, что они хотят видеть! Все, что их волнует, – это мое лицо! И да будет тебе известно, оно у меня есть! Оно сто́ит больше, чем мой диплом журналиста и все те новости, которые я им читаю!

Никогда не думала об этом с такой точки зрения. Думала, ему все равно – главное оставаться в центре внимания и получать, что хочет.

– А тебе обязательно им подыгрывать?

Следующий за нами автомобиль сигналит, и Пол слишком быстро перестраивается, уступая дорогу. Впереди крутой поворот.

– Придурок, – бормочет он, продолжая гнать по горам Санта-Моники, снова выезжая на правую полосу. – Чего ты от меня хочешь? Чтобы я позволил таким, как Латеша Джонс или Карли Краун, обойти меня? Стать их продюсером и выполнять их поручения?

Гнев закипает во мне. Ничего не могу с собой поделать.

– Я хочу, чтобы ты проявлял ко мне хоть немного уважения! По крайней мере, когда я рядом с тобой и все на нас пялятся. Тобой восхищаются, тебя… вожделеют. Но на меня они смотрят с жалостью или презрением. Как будто я какая-то…

Тут из ниоткуда появляется силуэт женщины, темный образ на фоне мерцающих молний. Я вскрикиваю за долю секунды до того, как машина врезается в худощавое тело. Женщину швыряет на лобовое стекло, и оно трескается. Затем она перелетает через «кадиллак» и приземляется на дорогу позади нас. Машина яростно тормозит, система пищит на разные голоса, шины визжат и скрежещут по асфальту.

Автомобиль останавливается, но Пол не отпускает руль.

– Что, черт возьми, только что произошло?!

– Что, черт возьми, только что произошло?!

Мой голос превращается в сдавленный шепот. Я открываю дверцу и выхожу из машины, но мне приходится ухватиться за дверную раму, чтобы сохранить равновесие.

У меня подкашиваются колени, и меня вот-вот стошнит.

Босиком, придерживая одной рукой длинную юбку, жена бежит к сбитому пешеходу. Ее серебристое платье развевается на ветру, делая ее похожей на привидение. У меня по спине пробегают мурашки. Добежав до лежащей женщины, Аманда приседает рядом и производит привычные для себя действия, вероятно проверяя, что сломано. Ее рука нащупывает пульс, затем она наклоняет ухо к лицу пострадавшей, прислушиваясь к дыханию.

Внутри вспыхивает гнев, когда я замечаю, что та одета в черное. Как я должен был разглядеть ее в темноте?!

Время замирает. Аманда, склонившись над женщиной, производит какие-то манипуляции в слабом свете телефона. Она водит им вверх и вниз над лежащим телом. У меня внутри все сжимается, страх распространяется, словно яд. Ни движения, ни стона боли, исходящего от сбитой. Ничего. Просто тишина, время от времени прерываемая зловещими раскатами грома.

Что, черт возьми, мне делать?!

Я смотрю на треснувшее лобовое стекло – оно в пятнах крови. Ладонь инстинктивно тянется к приоткрывшемуся рту. Что, если я убил ее? О боже, нет!

Аманда поднимает голову и кивает, призывая подойти. Я приближаюсь к ней, ослабляя галстук дрожащими руками. Останавливаюсь в паре футов от тела и не могу сделать больше ни шага.

– Она скончалась от удара, – констатирует супруга, затем вытирает глаза. – Нужно вызвать полицию. – Она встает и смотрит на меня пристально, жестко. – Сейчас же, Пол.

За долю секунды я вижу будущее и то, что произойдет со мной дальше. Со всеми нами.

– Нет! – решительно возражаю я. Пальцы пробегают по волосам, запутываясь в них, затем сжимаются вокруг прядей и сильно тянут, будто собираясь вырвать. – Я не могу этого сделать! Ты что, издеваешься? Я не могу.

Аманда неподвижно стоит, некоторое время не сводит глаз с жертвы, а потом снова смотрит на меня.

– Пол, ты не можешь не сделать этого. Риск слишком велик: в любой момент в нас может кто-то врезаться на скорости шестьдесят миль в час[4]. Тебе нужно позвонить.

Я бездумно расхаживаю по дороге, делаю несколько шагов к машине, затем возвращаюсь, не в силах приблизиться к трупу. Внутри борются инстинкты: каждой клеточкой тела я жажду сбежать и оставить все позади, но не могу. Только не так.

– Аманда, это был несчастный случай. Она похожа на бездомную или что-то в этом роде. Посмотри, какая она тощая! И на ней куртка в такую погоду… Что она делала здесь в такое позднее время? – Я оглядываюсь по сторонам, уперев руки в бока. – Посреди Малибу-Каньон-роуд? – Аманда шокировано смотрит на меня. – Нет, говорю тебе, этого не должно было случиться. Это несчастный случай!

– Согласна, – спокойно отвечает она. Иногда я завидую ее самообладанию. Вероятно, для нее это естественно, учитывая количество чрезвычайных ситуаций, с которыми она сталкивается в больнице. – Наймешь адвоката – хорошего адвоката. Наверное, ему даже не придется много платить: все знают, кто́ ты и как сильно люди хотят показаться в твоем шоу. Он объяснит все полиции, и тебя отпустят.

– А алкоголь в крови? Ты же знаешь, они это первым делом проверят.

Не могу не подметить иронию в том, как и когда все это произошло.

С тонких губ жены готово сорваться «Я же тебе говорила».

– Это работа юриста. Он позаботится обо всем. Они замнут дело, если ты все сделаешь правильно. – Она нервно покусывает губу, постоянно оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, нет ли на дороге машин. – Ты не можешь просто так уехать. Получишь серьезный срок, если тебя поймают. Это преступление.

– А я говорю тебе, мы не можем вызвать гребаных копов! – мой страдальческий крик отражается от стен каньона, странным эхом отдаваясь в ночи. Я устал от ее логики, ее уговоров и разумных доводов, которыми она меня завалила. Как будто это может каким-то образом убедить меня пустить собственную жизнь под откос.

– Говори потише. Ты привлекаешь внимание.

Эта женщина сводит меня с ума. Она не заткнется до тех пор, пока я не решу, что делать. Мы на пустынном участке дороги, более чем в миле от ближайшего дома. Я раздраженно топаю ногой, затем раскидываю руки в стороны.

– Чье внимание? Здесь никого нет!

– Ты думал то же самое, когда сбил ее.

Эти слова доходят до меня не сразу, но, когда доходят, – волосы на затылке встают дыбом. Я осматриваюсь, пытаясь разглядеть в глубокой темноте красный свет задних фар. Что, если кто-нибудь нас видел? Сейчас у всех телефоны с камерами; любой мог сфотографировать весь этот кошмар. Мои номера. Мое лицо. О боже!

Я должен что-то предпринять. Я замираю на полуслове, чувствуя, как сдавливает грудь, перехватывает дыхание. Меня захлестывает волна паники. Оглядываясь по сторонам, я машинально сжимаю кулаки.

Луны нет, только редкие зигзаги молний пробиваются сквозь низкие плотные облака. Я включаю фонарик и еще раз осматриваюсь. Луч слишком слаб и не достает далеко. Я вижу крутую, голую каменную стену каньона с одной стороны дороги и глубокий овраг с другой. Подхожу к ограждению справа и смотрю вниз: земля там покрыта густым спутанным кустарником, из-за которого невозможно сказать, как далеко на самом деле дно.

Кажется, я придумал, что делать.

Я подбираю камень с обочины и бросаю его, наблюдая, пока могу, за его полетом в свете фонарика. Он проваливается в кустарник и еще какое-то время шуршит, прежде чем приземлиться. Овраг достаточно глубокий. Должно сработать.

Но перед этим я попробую кое-что еще – попытаюсь получить одобрение моей святоши на то, чтобы остаться законопослушным гражданином.

– Это был несчастный случай, Аманда. Ты знаешь, что это был несчастный случай.

Она кивает, настороженно смотря на меня:

– Да. Он самый.

– Чуть раньше ты хотела сама сесть за руль. – Ее брови взлетают вверх, она недоверчиво впивается в меня взглядом. – С тобой ведь тоже могло такое случиться, верно?

– К чему ты клонишь? – холодный, словно лед, тон. Угрожающий.

Похоже, я совершил ошибку, заговорив об этом.

– Не бери в голову. Я просто подумал: вероятно, ты могла бы…

– Взять вину на себя? – Она горько усмехается, в голосе слышится презрение: – Ну да, полагаю, именно на это ты и рассчитывал?

Я с трудом сглатываю, горло судорожно сжимается.

– А ты бы это сделала?

– Нет, Пол, никогда. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Я дам тебе еще минуту, чтобы ты сделал правильный выбор. А потом вызову полицию сама.

Я ей верю. Полиция у нее, наверное, на быстром наборе. Знакомые по работе.

Но я не верю, что она мне не поможет. В больнице она завела много полезных друзей. Я же нажил только врагов. И ведь ей плевать на меня, на то, что с нами будет. Не плевать только на свои чертовы принципы.

– Послушай, мы можем не вызывать полицию, если ты не… – я замолкаю, поймав ее взгляд. – Мы станем посмешищем для всего города! Все будет разрушено. Моя карьера… Я не смогу больше работать, по крайней мере на телевидении. Меня посадят! Ты же помнишь, сколько я выпил, – она не моргает, будто не слыша ни слова. – Повезет, если с судимостью позволят работать на стройке. А наша организация? Можешь себе представить, что с ней станет? Мы ее создали! Ты и я, вместе! Нельзя пускать все под откос! И из-за кого? Какой-то бездомной тетки, прыгнувшей мне под колеса? Ну же, Мэндс, будь благоразумна. – Я тянусь к ее руке, но она сердито отшатывается.

– Не смей прикасаться ко мне! – шипит она. – Сейчас я вообще тебя не узнаю.

Быстро отдергиваю руку и смотрю на нее, затем на тело, пытаясь принять решение. Вопрос времени, когда мимо проедет другой автомобиль. Я безуспешно пытаюсь вспомнить, остался ли кто-то из гостей мероприятия на другой стороне каньона. Это неважно. Рано или поздно кто-нибудь проедет.

Очевидно, выбора нет.

Я возвращаюсь к сбитой женщине и присаживаюсь на корточки рядом. Гляжу на изможденное лицо, залитое кровью. Но только мгновение, затем мне приходится отвести глаза. Я прикидываю, что мог бы поднять ее хрупкое тело и перенести его к отбойнику, но это испортило бы мой смокинг. Потом я испачкал бы кровью сиденье машины, руль… все остальное. Повсюду кровь. Криминалисты подтвердят.

Схватив женщину за лодыжки, я начинаю оттаскивать ее к обочине, оставляя за собой полосы темно-красной крови, неровные и размазанные.

– Вот черт, – бормочу я, понимая, что мне ни за что не отмыть это. Может, к восходу солнца все высохнет и станет незаметным. Или, возможно, пойдет дождь. Надвигается атмосферная река[5] – предположительно, уровень осадков поднимется до шести дюймов[6]. Как бы хотелось, чтобы это началось уже сейчас!

Аманда преграждает мне путь, ее глаза широко раскрыты, в них холод.

– Нет, – твердо говорит она, поднимая руку, чтобы остановить меня. – Я не позволю тебе выбросить эту женщину в канаву, словно мусор! Мы не такие.

Напряжение потрескивает между нами, как статическое электричество. Мы молча сверлим друг друга взглядами – столкнулись две силы воли.

Черт меня побери, если я позволю этой праведнице разрушить мне жизнь.

Я отталкиваю ее в сторону.

– Попробуй останови.

Я никогда раньше не боялась за свою жизнь. Не так, как сейчас. Возможно, дело в том, что в эту минуту Пол тащит мертвое тело. Леденящий душу ужас пронзает меня насквозь и заставляет отступить на шаг. Или, может быть, это взгляд его стальных глаз… холодный, безжалостный, с оттенком безумия. Взгляд загнанного в угол убийцы.

Но что именно я увидела? Насколько я могу доверять себе здесь, в темноте, после всего случившегося?

В недавнем прошлом у нас были проблемы, как и у других пар, но я полагала, что знаю собственного мужа. Знаю, на что он способен. Теперь я в этом сомневаюсь. И все же продолжаю пытаться его обелить. Найти оправдание тому, что он собирается сделать. Он доведен до отчаяния, я это понимаю. Сегодняшний вечер стал для него переломным моментом.

И вот я позволяю ему сделать, что он хочет. Не могу понять как. Я правда дам ему это сделать? Я, должно быть, в шоке. О боже, я не могу просто… Не могу. И все же я не двигаюсь с места. Сила, с которой он только что грубо оттолкнул меня в сторону, чуть не сбив с ног, до сих пор отзывается во всем теле.

Скрестив руки на груди, я чувствую, как ночной холод пробирает меня до костей. Ноги замерзли. Я топчусь босиком на месте на холодном асфальте. Резкий ветер поднимает пыль и опавшие листья с обочины и кружит их в воздухе. Раскаты грома теперь ближе и громче, молния очерчивает силуэт Пола на обочине – зловещая картина, которая будет преследовать меня вечно. Он оттащил тело женщины к краю оврага, затем просунул его под ограждение, подпихнул еще немного вниз, ближе к краю. Он наклоняется вперед и пыхтит от усилий.

Я держусь на расстоянии, замерев у машины. Не могу быть частью этого. Желудок скручивает, и я заставляю себя несколько раз глубоко вдохнуть. Это не то место, где можно выплеснуть наружу свой ужин и тревогу, оставив следы ДНК на месте преступления.

Ветки кустарника громко хрустят, когда тело падает. Пол издает громкий стон и выпрямляется, все еще глядя вниз. Он стоит ко мне спиной, но я могу сказать, что он потирает руки, вероятно, чтобы стряхнуть с них грязь. После этого он включает фонарик на телефоне и смотрит в овраг. Такое ощущение, что прошло уже несколько часов.

На самом деле всего минута.

Подойдя, наконец, к машине, он избегает моего взгляда. Я вижу, насколько он расстроен: по его неуверенной походке, напряженным плечам и опущенной голове. Он смотрит в землю, вероятно стыдясь того, что натворил.

– Поехали, – говорит он. Из голоса исчез грозный холод, и остался лишь страх.

Я подхожу ближе, придерживая рукой юбку, обходя размазанную по асфальту кровь, не в силах отвести от нее глаз. Вызванная этим зрелищем боль пронзает грудь, точно лезвие ножа, и я издаю сдавленный всхлип, зажимая рот рукой. К пассажирскому сиденью я подхожу спереди – чтобы осмотреть повреждения. Залитое кровью лобовое стекло треснуло и частично прогнулось. Решетка радиатора лопнула, от нее откололись куски, которые отлетели неизвестно куда.

Если копы найдут их, смогут сопоставить с маркой и моделью машины, и тогда найти нас будет проще простого.

– Как же мы поедем домой? – спрашиваю я сдавленным голосом.

Пол садится за руль и хватает его обеими руками.

– Я не знаю, ясно? Давай уже!

Я колеблюсь, но потом понимаю, что у меня нет особого выбора. Что мне делать? Идти пешком до самого дома, через горы Санта-Моники? Спорить с ним посреди дороги? Нет… Теперь мы оба замешаны.

Пока я принимаю решение, начинается дождь – тяжелые капли падают мне на лицо. Я забираюсь на пассажирское сиденье и, все еще содрогаясь, закрываю дверь. Пока я потираю руки, чтобы согреть их, муж заводит двигатель и включает передачу.

– Если наткнемся на копа, нам конец, – говорю я, констатируя очевидное. Он ненавидит, когда я так делаю. – Если кто-нибудь увидит…

– Думаешь, я не понимаю? – Пол осторожно трогается с места, больше не превышая скорости. Через несколько минут дождь усиливается. Муж включает дворники, но, выругавшись, тут же выключает. – Стекло не выдержит. Разлетится еще.

Я смотрю на то место, куда пришелся удар. Трещины, словно паутина, расходятся от центра по всей поверхности. Ливень начинает смывать кровь. Часть ее, смешиваясь с дождевой водой, просачивается сквозь щели внутрь машины.

– Вот дерьмо! – бормочет Пол. – Подложи что-нибудь. Не дай крови растечься по приборной панели или попасть в вентиляционные отверстия, иначе мы никогда ее оттуда не выведем.

Я открываю бардачок и роюсь в нем. Регистрационные документы, маленький фонарик, освежитель воздуха для автомобиля, пара кожаных перчаток…

– Здесь нет ничего подходящего.

– Загляни в «карман» двери. Там должна быть махровая тряпка. – В его голосе слышится паника. Он переводит взгляд с шоссе на зеркало заднего вида и обратно. Дорога позади нас остается темной, а дождь усиливается. Никто не поднимается на гору из города.

Я нахожу махровую салфетку там, где он сказал, и прикладываю ее к центру трещины, но это помогает ненадолго.

Воды слишком много.

Он выхватывает ее у меня из рук и прижимает к стеклу.

– Вот, держи вот так. Не дави слишком сильно – просто постарайся, чтобы оно не прогнулось.

Мне приходится подвинуться на самый край сиденья, чтобы выполнить его просьбу. Отстегнув ремень безопасности, я опускаю правое колено на пол – только так могу дотянуться до стекла. Ладони дрожат, а внутренности скручиваются в узел от страха, но я держу себя в руках. Осталось немного.

Выезжая с Малибу-Каньон-роуд на Калабасас, мы оба смотрим налево и направо. Мы едем к дому по хорошо освещенной желтоватыми огнями улице. Никого нет – редкость в Лос-Анджелесе. Наверное, из-за дождя. Да и уже поздно, почти половина второго ночи.

Но все не так радужно.

– На светофорах установлены камеры, а в банкоматах…

– Думаешь, я не знаю? – огрызается он. Забавно, как легко он начинает кричать на меня, когда захочется. За последнюю пару лет я стала для него предохранительным клапаном, грушей для словесного битья. В замкнутом пространстве его громкий, угрожающий голос пугает особенно сильно. Мне от него не скрыться. – Значит, в объезд, – добавляет он.

Он поворачивает налево, прождав под направленной прямо на нас камерой, по ощущению, целую вечность, пока загорится зеленый свет. Извилистыми путями и не просматриваемыми закоулками он доставляет нас к дому в Дирхилл-парке. Не то чтобы эти меры предосторожности имели большое значение – у каждого в этом городе есть какая-нибудь система безопасности с видеонаблюдением. Камера Ring уж точно найдется, если не больше. Я точно знаю, что у всех наших соседей такая есть.

Мы уже на полпути к дому, когда он внезапно меняет курс, разворачивается на сто восемьдесят градусов на Кэнан-роуд и выезжает обратно на автостраду.

– Лучшего времени все равно не будет, – бормочет он.

– Куда мы едем? – Сердце бешено колотится, и мне не хватает воздуха. Я надеюсь, что все скоро закончится.

– На мойку. Есть одна самообслуживания, работает круглосуточно, без выходных, и платить можно наличными. Я там бывал. – Он останавливается на светофоре. Звук поворотника кажется необычно громким на фоне приглушенного шума проливного дождя. – Я знаю, где у них установлены камеры, – добавляет он, но с сомнением.

Чертовски плохая идея.

Как раз в тот момент, когда я раздумываю, стоит ли мне высказывать свое беспокойство, на правой полосе рядом с нами останавливается патрульная машина полиции Лос-Анджелеса.

– Черт, – шепчу я, стараясь не поворачивать голову и не пялиться на полицейского. Может быть, он не заметит ничего необычного. Может быть, он вообще не посмотрит на нас. Потому что если посмотрит, то заметит, что Аманда держится на краю сиденья с вытянутой рукой – придерживает тряпку на лобовом стекле. А еще она не пристегнута.

– Что мне делать? – сдавленно спрашивает супруга. Она бледна и дрожит, но это неудивительно. Меня охватывает такой сильный страх, что тоже перехватывает дыхание.

Я протягиваю руку, чтобы прижать салфетку к стеклу вместо нее.

– Предоставь это мне и постарайся медленно откинуться на спинку сиденья. Никаких резких движений.

Взяв ткань, я замечаю на манжете пятно крови, поэтому меняю положение так, чтобы рукав пиджака его закрыл. Я пытаюсь казаться спокойным и собранным, но мысли мечутся. Что делать, когда загорится зеленый свет? С какой скоростью ехать? Смотрит ли на нас полицейский?

– Пол! – произносит Аманда сквозь стиснутые зубы. Я поворачиваюсь к ней, и вижу, что коп опустил стекло со своей стороны и собирается постучать по пассажирскому окну рукояткой длинного фонарика.

О, черт. Я опускаю стекло с ее стороны и жестом приветствую его.

– Здравствуйте, офицер.

Он кивает, изучая нас проницательными глазами-бусинками. Ему около пятидесяти, седеющие волосы коротко подстрижены, чтобы не так бросались в глаза глубокие залысины. У него мускулистая шея; вероятно, проводит много времени в спортзале и принимает стероиды. Не хотел бы я попасться ему под руку.

– Что у вас произошло? – спрашивает он, направляя мощный луч внутрь машины, на лобовое. Он смотрит на нас, а затем сосредотачивается на стекле и салфетке, которую я прижимаю к нему. – Авария?

Я почти задыхаюсь.

– Эм-м, нет, просто камень на шоссе. Отлетел от восемнадцатиколесного грузовика, и вот результат.

Он снова светит мне в лицо. Кровь застывает в жилах, но я стараюсь сохранять полное спокойствие.

– Вижу, – бурчит он, плотно сжав губы и продолжая буравить меня взглядом. – Вы случайно не тот парень из новостей, Пол как-вас-там?

Сказочно. Он узнал меня. Я в полной заднице.

– Пол Дэвис, да. – Произнося свое имя в его присутствии, я каким-то образом обретаю сценическую форму, свой публичный облик. На долю секунды все забывается, и я снова оказываюсь в центре внимания, хотя на этот раз свет исходит совсем не от софитов. – Это я. – Я улыбаюсь, представительный и вроде бы достаточно расслабленный. – Вы не возражаете, если я чуть-чуть приподниму стекло? У нас тут потоп.

– Пожалуйста, – говорит он, выключая этот ужасный «Маглайт». Нас снова окружает уютная темнота, желтые отблески уличных фонарей и зеленые светофора отражаются в каждой падающей на треснувшее стекло дождевой капле. – Езжайте. Только вот что. – Он на мгновение замолкает, и мое сердце замирает. – Мэм, пожалуйста, сядьте правильно и пристегните ремень безопасности.

Аманда кивает:

– Да, офицер. Я просто пыталась…

– Если при столкновении даже на низкой скорости сработают подушки безопасности, а пассажир не будет пристегнут, он может погибнуть. – Бледная, как полотно, Аманда кивает еще раз. – Что ж, – говорит он, прикладывая два пальца ко лбу в некоем подобии военного приветствия. – Аккуратнее на дороге. И спокойной ночи.

С этими словами он поднимает стекло и уезжает. Я выдыхаю.

Аманда начинает всхлипывать, выполняя его распоряжение. Она разбита. Влажные от дождя волосы падают ей на лицо, промокшее платье прилипло к коже, и видно, как она дрожит всем телом от холода, который просачивается через открытое окно.

Я поднимаю стекло до упора, но меня все равно знобит.

К тому времени, когда я уже готов тронуться с места, светофор снова загорается красным.

– Все в порядке, – тихо шепчу я, оглядываясь по сторонам в поисках машин. Страстно желая исчезнуть, я не верю ни единому произносимому слову и все же повторяю их снова, для нас обоих: – Все будет хорошо.

– Нет, не будет, – отвечает она. Ее голос прерывается всхлипами. – Ты только что солгал полицейскому, и он знает, кто ты такой. Он узнал тебя.

– Но он не останавливал нас официально. Значит, не станет упоминать в отчете. – Она смотрит на меня как на идиота. Ненавижу, когда она так делает. – Зато будет что рассказать у кулера в участке. Всем растреплет, что встретил звезду.

– И что у звезды треснуло лобовое стекло, – добавляет она, раздражая меня, как всегда, когда перечисляет очевидные факты. Я пару раз просил ее прекратить это делать. Похоже, это привычка с работы, где нужно четко перечислять симптомы, чтобы бригада врачей могла быстро определиться с дальнейшими действиями. Ну и к черту. Мне этого не надо. И никогда не понадобится.

– Когда мы приедем на мойку…

– Думаешь, стекло выдержит напор воды? – Аманда говорит сдержанно, даже вкрадчиво, как будто она прекрасно осознает, что выводит меня из себя. И тем не менее продолжает отстаивать свою точку зрения. – Я думала, мы поедем домой, понимаешь? Ну, после встречи с копом. Мне нужно, чтобы мы поехали домой, Пол. Пожалуйста.

Ее комментарии разжигают во мне разочарование.

– Не думаю, что у нас есть выбор. Дождь смыл часть крови с лобового стекла и капота, но с решетки радиатора и переднего бампера накапает по всему гаражу. А если ее кто-нибудь увидит… Что нам делать? Я же не могу взять садовый шланг и мыть разбитую машину на подъездной дорожке!

Я пытаюсь сохранять спокойствие, но скоро оно закончится. Я не понимаю, как такое могло случиться со мной. Особенно сегодня.

Дерьмовая, хреновая удача… вот что это было.

Не надо об этом думать. Не сейчас.

Как я и ожидал, автомойка была открыта и пуста. Владелец был, вероятно, слишком скуп, чтобы платить за дополнительные лампы, потому что единственным источником света был уличный фонарь. Ну что ж – ура! Я останавливаюсь вне поля зрения камеры, беру перчатки из коробки на приборной панели и выхожу из машины под проливной дождь.

– Пол? – окликает Аманда, когда я уже собираюсь захлопнуть дверцу. – Куда ты идешь?

У меня вырывается стон разочарования. Куда, по ее мнению, я направляюсь? Если бы она не оборвала меня, когда я пытался ей сказать, она бы знала.

– Просто подожди, ладно? – Я захлопываю дверь, вымещая на ней всю свою досаду.

Развернуть одну камеру к стене – дело несложное. Я быстро оглядываюсь по сторонам, чтобы посмотреть, есть ли другие, но не замечаю ни одной. Я все равно мало что вижу из-за дождя, но это справедливо и для камер. Даже если есть еще и она засечет нас, запись вполне может оказаться совершенно непригодной для использования.

Я спешу обратно к машине, наступая по пути в несколько луж подряд, но мне уже все равно. Я промок, устал и напуган, и меня просто тошнит от всего этого. Я подъезжаю к кассе и выбираю опции «Обильная пена» и «Без высушивания», затем вставляю двадцатку рукой в перчатке, и автомат выдает мне десятку на сдачу.

Аманда снова берет махровое полотенце и прижимает его к трещине на стекле, словно готовясь к тому, что на машину вместо воды начнут падать камни. Въехав на мойку, я останавливаюсь на площадке и позволяю автомату выполнять свою работу.

Пена цвета жевательной резинки покрывает корпус «кадиллака». Нажатием кнопки я сворачиваю боковые зеркала и откидываюсь на спинку. Ненавижу, как липнет мокрая одежда к коже, как она портит кожаные сиденья новенькой машины. Хотя я предпочел бы думать об этом, чем о мучительном страхе, который скручивает внутренности в невыносимый узел.

Включается режим смыва, и вода начинает быстрее просачиваться сквозь щели в ветровом стекле. Мой смокинг все равно промок, я вполне могу им воспользоваться. Я снимаю склеившийся с рубашкой пиджак и кладу его на приборную панель, закрывая вентиляционные отверстия. Это немного задержит воду.

– Не понимаю, как ты можешь даже вообразить, что тебе все это сойдет с рук, Пол. – Аманда бросает на меня быстрый разочарованный взгляд. – Я знаю дорожных полицейских. Я видела, как жестко они обходятся с водителями, которые скрываются с места происшествия. Знаешь, некоторые из них попадают в отделение неотложной помощи. И офицеры не проявляют к ним милосердия.

– Ну, вряд ли они будут добрее к пьяным водителям, которые убивают пешеходов. – Я крепко сжимаю руки на руле и перевариваю произнесенную фразу. Жена, вероятно, не ожидала от меня подобного, и ахает, услышав их. Я и сам не ожидал, от себя такой острой реакции на собственные обличительные слова. Кажется, что отчаяние и страх внутри меня достигли точки кипения.

На автомойке загорается зеленый свет, и я объезжаю здание для очередного захода.

– Опять? – Она качает головой, затем трясущимися пальцами массирует лоб. – Сколько раз ты хочешь это повторить?

– Двух-трех раз, думаю, будет достаточно. Мы не можем допустить, чтобы на машине осталась хоть капля крови. Ты же знаешь, они и ее найдут.

– Ты ведешь себя неразумно, Пол. Загоняешь себя в угол. Неужели ты не понимаешь, что они все равно докажут…

– У меня не было выбора! – Голос эхом разносится по машине, заставляя ее вздрогнуть. Аманда отстраняется, точно я собираюсь ее ударить. Это нелепо. Я никогда не поднимал на нее руку. – Я много лет выступал против нетрезвого вождения, и теперь это? Они сдерут с меня шкуру живьем! – Я горько качаю опущенной головой. – Устроят мне публичную порку.

– А это чем лучше? Ты подумал о Тристане? Что с ним будет, когда ты отправишься в тюрьму?

– Это удар ниже пояса, и ты это знаешь. – Я быстро выдыхаю, чтобы подавить, закипающий во мне гнев. – Не смей втягивать в это моего сына!

– Нашего сына, Пол! И не смей об этом забывать, черт возьми. – Ее глаза сверкают яростью. Внутри покрытой пеной машины растеклась плотная тьма. – Тебе следовало подумать о нем раньше, когда уехал с места преступления. Когда столкнул тело той бедной женщины в овраг. Как ты это будешь объяснять?

Я ненавижу то, что она делает со мной: лишает последней оставшейся крупицы уверенности. Разрушает меня изнутри. Мы сидим в напряженном молчании, пока мойка не заканчивается, а затем я завожу двигатель и снова заезжаю на мойку.

Впервые с тех пор, как произошел несчастный случай, я начинаю сомневаться в правильности своего поступка.

– Может, мне и не придется этого делать, – бормочу я. – Кто найдет ее в этом овраге, а? Они не поймают меня, если ты не донесешь. Клянусь Богом…

– Никогда, – спокойно говорит она. Холодно. Но я верю ей. – Трус ты или нет, но ты все равно отец Тристана. В отличие от тебя, я думаю о нем, прежде чем принимать решения.

Новый слой трехцветной пены ложится на машину. Ее слова на мгновение лишают меня дара речи. Кажется, Аманда твердо решила презирать меня. Она так резко осуждает меня, словно только ее вердикт имеет значение и обжалованию не подлежит.

– Неужели ты не понимаешь? Даже если меня завтра поймают, никто не сможет доказать, что я превысил скорость. Получится, что я никого не убивал, а просто попал в случайную аварию. А потом запаниковал, поддался слабости и сбежал. С этим я бы справился. Но не с… – я затихаю, придавленный грузом стыда. Я бы не пережил публичного унижения, которое последовало бы за поимкой.

Она смотрит на меня, не говоря ни слова, но я вижу, как крутятся у нее в голове шестеренки. Мне нужно, чтобы она была на моей стороне – работала со мной, а не против меня. Мне нужно, чтобы она верила в меня, как раньше, любила меня так же сильно, как тогда.

– Значит, ты уже все просчитал? – В ее тоне сквозит отвращение. – Что мы будем жить как беглые преступники, скрывать правду, пугаться звуков полицейской сирены. Что последствия могут в любой момент настичь и разрушить наши жизни? – Она убирает с лица выбившуюся прядь волос и трясущимися пальцами заправляет ее за ухо. – Так, получается?

– Аманда, я…

– Я не буду никому звонить, но за тобой приедут. Ты ждешь, что я приму твою сторону и буду напропалую лгать полиции? А ради чего?

На долгое мгновение между нами повисает тяжелое молчание. В конце мойки загорается зеленый свет, но я не завожу двигатель, а смотрю на свои бледные, застывшие на руле руки.

Чтобы вернуть Аманду, потребуются работа и время, которого у меня нет.

– Ради Тристана, – в конце концов говорю я еле слышно.

– Будь ты проклят, Пол. Будь ты проклят.

Каков наглец!

Не могу поверить, что он так использует нашего сына. Но почему я удивлена? Некоторое время назад он понял, что я готова на все ради своего маленького мальчика. Должно быть, он действительно в отчаянии, раз приплетает Тристана. Точно как я, когда попросила о разводе.

Дрожь сотрясает мое тело, и я потираю замерзшие руки. Платье без рукавов промокло и неприятно липнет к ногам. Меня тошнит, в животе болезненная резь. С тех пор как все случилось, мой желудок скручивает. Нервы. Но это и понятно – после всего случившегося-то. Однако внутренности скручиваются в узел от гнева и страха при воспоминании о совсем другом дне. Сердце начинает ныть.

Пол медленно выезжает с автомойки и направляется домой окружными дорогами, а я вспоминаю худший день нашего брака.

Это случилось почти год назад.

Когда я выходила замуж за Пола, прекрасно понимала, во что ввязываюсь. Я была отчаянно влюблена в красивого, невероятно харизматичного мужчину, в человека, который любому мог вскружить голову. В торговом центре или продуктовом магазине, да и вообще везде, куда бы ни пошел. Женщины, от официанток до соседок, даже мои так называемые «подруги», бесстыдно заигрывали с ним. Казалось, его это не волновало, а я не чувствовала особой угрозы от того внимания, которое он получал. Я знала, что отчасти это связано с тем, что он «лицо из телевизора». Я предпочла не обращать на это внимания и убеждала себя, что он останется верен мне.

В течение многих лет я не хотела представлять, как проходят его дни на работе, есть ли у него какие-то коллеги, друзья или знакомые, которым он оказывает особое внимание. Нет… Мне было достаточно того, что моя жизнь приносит мне удовлетворение. Я растила Тристана и работала в Сансет-Вэлли в отделении неотложной помощи. Я была уверена, что Пол ощущает то же от стремительно развивающейся карьеры телеведущего, нашей семейной жизни и воспитания сына.

Тот день доказал, насколько я была неправа. Во всем.

Все началось с того, что к нам в центр привезли пациента с передозировкой наркотиков, примерно в середине вечерней смены. Мужчине, довольно крупному водителю грузовика, врачи скорой помощи уже дали дозу наркана. Однако, проверив жизненно важные показатели, доктор Грант, врач моего отделения, решил ввести еще одну дозу. Когда я пыталась проколоть пациенту вену, чтобы ввести препарат, он очнулся, причем сильно возбужденный. Его неожиданное движение застало меня врасплох, я не успела вовремя отпрянуть, и его кулак заехал мне в глаз. Я потеряла равновесие и упала, ударившись о тележку для аппарата ультразвукового исследования.

Ничего страшного не случилось, но в Сансет-Вэлли главенствует бюрократия. Доктор Грант быстро осмотрел меня, а затем отправил домой, хотя на рану на голове даже не потребовалось накладывать швы. В тот вечер я добиралась сама, чувствуя себя прекрасно, не обращая внимания на небольшой отек под глазом. Ничего такого, что не смог бы облегчить пакет со льдом.

Я вернулась домой около одиннадцати, вместо часа или половины второго ночи, как это обычно бывало, когда я работала в вечернюю смену. Заезжая в гараж, я улыбалась, думая, что, возможно, Тристан еще не спит, и я смогу уложить его спать. Он отказывался ложиться, пока не вернется отец, а машина Пола как раз уже стояла в гараже.

Первое, на что я обратила внимание, войдя в дом, – запах. Не слишком сильный или характерный, но какой-то чужой, незнакомый. Он ощущался даже в прачечной, куда я ненадолго зашла, чтобы повесить ключи в настенную ключницу.

Затем послышались звуки. Приглушенный шепот, активная возня, шуршание одежды. Открыв дверь в гостиную, я замерла, кровь отхлынула от мгновенно погибшего сердца.

Пара туфель на высоких каблуках и с красной подошвой валялись на коврике, одна – рядом с дверью в прачечную, другая – у дивана. Создавая видимость непринужденной беседы, Пол сидел на одном конце белого кожаного трехместного дивана, а незнакомая мне женщина – на другом. Ее дорогая помада размазалась по полным губам, а безупречная кожа вокруг рта покраснела. Такой уж эффект у щетины мужа – я-то знаю.

– Привет, ты рано, – выпалил Пол. Он выглядел взволнованным, щеки горели, как у подростка, которого застали целующимся за школой. Все еще не в состоянии сдвинуться с места, я усмехнулась его заявлению. Он нервно откашлялся. – Это Эмили Паркер, моя ассистентка. Мы тут обсуждали…

– Брось, – холодно ответила я, глядя на женщину, на то, как она пыталась прикрыть босые ноги, пряча одну идеально ухоженную ступню за другой и поджимая пальцы. Она тоже чувствовала себя неуютно. Ее взгляд метался по комнате, словно в поисках способа исчезнуть. Через какое-то время она смирилась. Я видела, как вздымалась ее грудь, когда она глубоко вдыхала. Она оставила попытки вырваться из сложившейся ситуации; просто собиралась с духом.

Ошеломляюще привлекательная, Эмили обладала «классической» красотой: идеально уложенные светлые волосы, карие глаза и тело, за которое не жалко и умереть. Она выглядела свежо, была готова к романтике и приключениям. Не в пример мне, вернувшейся домой после смены в приемном покое и получившей тычок от наркомана. Разумеется, она была моложе. Муж никогда ни в чем не шел на компромисс. С чего бы?

Пол вскочил с дивана и направился ко мне. Я подняла руку, и он остановился.

– Мы работаем, – произнес он жалким голосом. Меня затошнило; я впервые видела эту его трусливую сторону. В тот день он упал с пьедестала, на который я же его и возвела, причем во многих отношениях. – Мы должны закончить список гостей шоу…

Я прервала его оправдательную тираду пренебрежительным жестом. Мощная волна усталости захлестнула меня, наполняя ужасом. Моя жизнь, какой я ее знала до этого момента, закончилась, и вот-вот должна была начаться новая. Эпоха разбитых сердец и обид. Это было неизбежно.

Но времени думать об этом не было. Следовало оставаться сильной.

– Эмили Паркер, верно? – Она кивнула, побледнев. – Будьте добры, соберите свое барахло и убирайтесь к черту из моего дома.

Она сделала в точности, как ей было велено: быстро, на цыпочках подобрала сначала одну туфлю, затем другую и на мгновение заколебалась, прежде чем найти главный вход и направиться прямиком к нему. Должно быть, она приехала на машине Пола и вошла через гараж. Это объясняло витавший в прачечной запах.

Меньше чем через минуту она исчезла, нарушив воцарившуюся тишину хлопком двери.

Я не знаю, что произошло за этот долгий момент напряженного молчания. Некоторые люди годами борются, не желают отказываться от распадающегося брака. Возможно, сказался мой опыт общения с пациентами: на работе нас учат быстро и точно оценивать ситуации, определяя наиболее эффективный курс лечения, который принесет наилучший результат. За считанные секунды мы должны понять, что сработает, а что нет.

– Я хочу развестись, – голос был спокойным и бесстрастным, я просто констатировала факт. Не осталось никаких эмоций, боль не просачивалась наружу из моего израненного сердца. Еще придет время оплакать потерю. Я знала, на что иду.

Пол стоял в паре футов от меня, бледный, как полотно. Он казался больным, словно вот-вот развалится на части, – но это длилось всего мгновение. Затем его лицо и шея покрылись красными пятнами, в нем закипела ярость. Я никогда не видела его в такой ярости.

– Из-за этого? – Он указал на пустой диван. – Мы работали, черт возьми! Ты ведешь себя нелепо.

– Где Тристан? – спросила я почти шепотом.

– Наверху, спит. – Пол быстро отвернулся.

Он всегда так делал, когда врал. Когда я заставала его врасплох вопросом, а у него не имелось времени приготовить ложь, тщательно ее обдумать.

– Сукин ты сын, – прошептала я. Я все еще надеялась, что Тристан остался с ночевкой у лучшего друга или что мой папа пораньше вернулся из рейса и забрал его к себе. – А если бы он увидел вас?

Пол повернул голову и посмотрел через плечо, но Тристан, к счастью, не сидел на ступеньках, просунув голову между перилами.

– Он спит, Аманда. И смотреть было не на что. Мы работали.

Я скрестила руки на груди. Мужчина, которого я считала своей второй половинкой, показал свое истинное лицо. Лжец, изменник и трус.

– Да, конечно. Помада всегда размазывается, когда женщины работают. Они всегда снимают обувь и вытаскивают из брюк свои мятые шелковые блузки. Пуговицы тоже расстегиваются. Такое случается.

Пол инстинктивно опустил взгляд на пуговицы на своей рубашке. Я рассмеялась – сарказм был единственной защитой от пронзающей сердце боли.

– Детка, позволь объяснить. – Он сделал шаг вперед и поднял руки, как будто собирался положить их мне на плечи. Ненавижу! Лучшее проявления доминантности, замаскированное под сострадание и теплоту.

– Не смей ко мне прикасаться! – крикнула я. Его руки безвольно повисли. – Ты сейчас же соберешь свои вещи и уберешься прочь из моего дома. Завтра я найму адвоката и свяжусь с тобой.

Он снова побледнел, но я услышала, как хрустнули его суставы, когда он сжал кулаки. Инстинктивно я отступила на шаг и встретилась с ним взглядом. Ярость, сверкнувшая в его голубых глазах, заставила кровь застыть в жилах. Я больше не узнавала мужа.

– Тогда я позабочусь о том, чтобы ты не получила опеку над Тристаном. Будешь видеться с ним каждый второй выходной месяца. Как тебе? – Его шепот сопровождался вызывающей ухмылкой.

Чудовищность угрозы сломила меня. В одно мгновение, вот так просто.

Смог бы он это сделать? Безусловно, даже если бы у меня был лучший адвокат в городе. Потому что каждый, кто хоть что-то собой представляет в Лос-Анджелесе, втайне мечтает попасть в его шоу. И в этот список входят судьи, адвокаты и даже полицейские.

Я почувствовала, как под ногами разверзается пропасть, угрожая поглотить меня.

– Кстати, помнишь рождественскую вечеринку два года назад? – все так же угрожающе спросил он, придвигаясь ближе. – Когда ты немного перебрала с выпивкой? У меня есть видеозапись. Она придаст пикантности судебному разбирательству, не находишь?

Я задыхалась и хватала ртом воздух, вспоминая, как той ночью меня вырвало на парковке. Как я держалась за переднее колесо машины Пола и сгорала от стыда. Слезы обожгли уголки глаз. У меня не было выбора, не было выхода. Я ясно это понимала и поэтому сделала единственное, что могла.

Отступила.

Я должна была притвориться, что готова простить, даже если это убивало меня изнутри. Все ради того, чтобы иметь возможность быть со своим мальчиком. Для этой роли потребовалось собрать все силы, потому что на самом деле мне хотелось закричать и выцарапать ему глаза.

– Ты разбиваешь мне сердце, Пол. Я ведь люблю тебя. А прихожу домой и вижу, как ты целуешься с этой…

Он бросил на меня пытливый взгляд, а затем вздохнул с явным облегчением. Его лицо расслабилось. Он положил руки мне на плечи, и я заставила себя стерпеть, хотя у меня мурашки побежали по коже.

– Детка, в последний раз повторяю, мы работали. Клянусь, это все. – Он приподнял мне пальцами подбородок и поцеловал.

На его губах я почувствовала вкус ее клубничной помады. Меня затошнило.

Позже, когда он нашел меня под одеялом, я впилась в себя ногтями, заставила тело откликнуться на его прикосновения, зная, что так он быстрее со мной закончит.

Сделав свое дело, самый желанный мужчина телевидения Лос-Анджелеса обнял меня и прошептал:

– Никто не заберет у меня сына, дорогая. Вбей это себе в голову.

Всю дорогу домой Аманда хранит молчание. Она продолжает смотреть в окно, отвернувшись от меня, сжав губы в жесткую, неумолимую линию. Меня тошнит от страха, и я хочу, чтобы она поговорила со мной – поддержала, проявила немного сочувствия. Я заслуживаю этого, черт возьми, после стольких лет. Этот глупый несчастный случай мог произойти с кем угодно, в том числе и с ней.

Ее слова не выходят у меня из головы.

Чем больше я думаю, тем яснее осознаю, что с той женщиной должен был быть кто-то еще. Человек, который видел все, что я натворил, и, вероятно, зафиксировал на телефон. Она не могла бродить там одна. Я отчетливо помню, как схватил ее за лодыжки, чтобы оттащить к обочине: они были невероятно тонкими и казались такими хрупкими, что я боялся, что они не выдержат и сломаются у меня в руках.

Эта мысль заставляет меня содрогнуться. Измученное сознание подбрасывает картину того, как я сталкиваю тело с края оврага, кряхтя от усилий, затем отряхиваю руки и глубоко вздыхаю с облегчением. Страх накатывает волнами, стоит вспомнить подробности.

Что я наделал?!

Видел ли меня кто-нибудь? И если видел, то сообщил ли уже в полицию?

Мне важно, чтобы Аманда была на моей стороне. Я стону, когда в голове рождается новая мысль. Я уверен, что ради сына она сделает что угодно, но пойдет ли она на это? Солжет ли ради меня копам? Рискнет ли свободой, защищая меня? Наши отношения давно изменились; она уже не та, что была раньше.

Она, видите ли, думает о людях… Ну не сука ли?

Я сворачиваю на нашу улицу и замечаю, что красный «сивик» няни все еще припаркован у обочины. Черт. Совсем забыл. Она увидит в каком мы состоянии, и начнет задавать вопросы. И все запомнит. Будет сплетничать об этом с подружками в торговом центре.

Я смотрю на время: чуть больше половины четвертого утра.

Надеюсь, она уже спит перед телевизором, на коленях у нее недоеденная миска с попкорном, зерна которого рассыпаны по персидскому ковру. Если бы Аманда заставила ее пропылесосить разок, она бы поняла, что нужно делать с этой миской, когда ей захочется вздремнуть. Но, думаю, сейчас это лучше, чем если бы она смотрела в окно гостиной и увидела, как мы возвращаемся домой на поврежденной машине.

Въехав на подъездную дорожку, я направляю «кадиллак» вправо. У нас гараж на три места, одно из которых с отдельным въездом, а у двух других – общие ворота большего размера. Аманда ставит свой «субару» посередине, а я обычно – справа. Третье место пустует с тех пор, как я продал БМВ.

Рука тянется к пульту управления, когда Аманда меня останавливает.

– Налево, – говорит она. – Маленькие ворота тише.

Конечно, так оно и есть. Я сдаю назад, затем снова подруливаю к гаражу. Ворота открываются со звуком, способным перебудить всю округу, – на самом деле нет, это преувеличивают мои расшатанные нервы. На нашей улице спокойно, не лают собаки, ни в одной спальне не зажигают свет, чтобы проверить, откуда шум. К счастью, дворы у соседских домов приличных размеров.

Мы с женой остаемся в машине, ждем, пока за нами опустятся ворота.

Аманда вылезает, пробирается между «кадиллаком» и «субару» и нащупывает выключатель на стене.

Мощный, ослепительный свет заливает помещение, я щурюсь прикрываю глаза рукой и принимаюсь осматривать повреждения.

Черт возьми, все плохо.

Решетка из ячеистой сетки сломана в нескольких местах, и некоторые ее части отсутствуют. Они, вероятно, разбросаны по Малибу-Каньон-роуд, где произошла авария. Если копы когда-нибудь отправятся на место происшествия в поисках улик, они их найдут. Эмблема болтается, вот-вот отвалится. Рамка левой фары сломана. Бампер треснул и криво свисает набок, отделившись от левого крыла. На капоте большая вмятина неправильной формы.

Но нигде не видно ни капли крови. Дождевая вода все еще стекает с машины на пол, но она выглядит чистой.

Подняв глаза, я вижу замершую, будто статуя, Аманду. Всем своим видом она выражает неодобрение.

– Что будешь делать? – устало спрашивает она. В ярком свете становится заметно, что она осунулась и побледнела, тушь у нее немного размазалась. – Нам нужно как-то ее починить.

Приподняв бровь, я смотрю на нее с подозрением. Она правда пытается мне помочь? Или осторожно выжидает подходящего момента, возможности прикончить меня? Она замечает мой пристальный взгляд, и у нее на губах появляется кривая улыбка. Точно она читает мои мысли.

– Что сделано, то сделано, Пол. Мы не можем этого изменить, вместе вляпались – вместе и разгребать. Ради сына. Так что предлагаю тебе начать думать, как с этим разобраться.

Эти слова тушат во мне все желание бороться. Я опускаю глаза, прислоняюсь к машине. Мне невыносимо страшно… за свою жизнь, за свое будущее, за каждое мгновение этого нового дня.

– Спасибо, – с трудом выдавливаю я, ненавидя ее за то, что она заставляет меня чувствовать себя таким ничтожным, слабым и беспомощным. Но я цепляюсь за надежду, что часть ее прежней любви еще жива. – Рад, что ты так смотришь на ситуацию. Это для нас лучше всего.

Она не отвечает. Просто смотрит на меня так, словно никогда раньше не видела, со смесью любопытства и чего-то еще, и это что-то, я инстинктивно чувствую, не к добру. Но я слишком устал, чтобы вникать в это сейчас; возможно, мне никогда и не придется. Может быть, мне просто чудится, паранойя поражает мой разум, как вирус. Она по-прежнему моя жена и мать моего сына, и я по-прежнему люблю ее. А еще она свидетельница того, что произошло сегодня ночью. Свидетельница, которая может однажды решить выступить против меня, и не стоит об этом забывать.

– Нам нужно поспать, – говорю я, не совсем понимая, почему она все еще стоит на месте. – Я приму душ внизу, а ты воспользуйся общей ванной. Я сразу лягу. Оставлю голосовое сообщение для Рэя, скажу ему, что буду сегодня позже. Он не удивится.

Она закатывает глаза, даже не пытаясь этого скрыть.

– Нельзя, Пол. Ты не можешь позволить себе менять привычный распорядок. На следующий день после благотворительного вечера ты всегда приходишь пораньше, чтобы позвонить с благодарностями и подготовиться к эфиру. В утренних новостях ты объявляешь общую сумму сбора и показываешь всех присутствовавших на нем важных персон, забыл?

Это описание кажется мне знакомым, но лишь смутно – будто я занимался этим в другой жизни. Может быть, так оно и есть. В той жизни я не боялся, что меня арестуют и бросят в тюрьму.

– Да, ты права. – Я едва держусь на ослабевших ногах и прислоняюсь к крылу «кадиллака». Повезет, если удастся поспать несколько часов. Обычно мои рабочие будни начинаются не раньше трех часов дня, но на этот раз придется быть на месте задолго до обеда.

– Я тоже пойду, – говорит Аманда с горьким вздохом. – Возьму смену. – Я знаю, что она этого не планировала; она сказала мне об этом, когда мы договаривались о мероприятии. Она быстро прикладывает ладонь к груди, словно пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. – Приду на работу вовремя, с улыбкой на лице. И ты тоже.

Я киваю, не в силах найти в себе силы что-то ответить. Я разбит. «Вдребезги» – вот слово, которое приходит на ум. Жизнь разваливается на части, превращаясь в нечто мне неизвестное. Нечто сюрреалистичное.

Требуется усилие, чтобы оторваться от крыла машины и выпрямиться, но мне не терпится избавиться от мокрой и ужасно дискомфортной одежды. Когда я направляюсь к двери, Аманда поворачивается ко мне спиной и говорит:

– Расстегни молнию, – она перекидывает свои длинные волосы вперед и ждет.

Я расстегиваю замок на платье, слегка хмуря брови. Быстрым движением она стряхивает его с плеч, и оно падает к ногам грудой мерцающего серебра. Теперь она почти обнажена, на ней только черные стринги, и она на мгновение обхватывает себя руками, дрожа. Ее вид возбуждает меня – довольно неожиданно после такого тяжелого испытания. Должно быть, это из-за алкоголя.

Странно, но я не представлял, что сегодня вечером она в стрингах и без лифчика. Я даже не смотрел в ее сторону. Просто знал, что она рядом, как и должно быть. Несмотря на нынешнее мрачное положение вещей, ее красота вызывает во мне гордость. Аманда великолепна, сексуальна и умна – и вся моя. Я сделал правильный выбор.

Она переступает через упавшее платье и подходит к корзинам для белья. Слегка морща нос, роется в них и достает большое банное полотенце, которое быстро оборачивает вокруг тела. Затем находит еще одно и, наклонив голову вперед, наматывает на волосы, затем закручивает концы, создавая плотный тюрбан.

– Что ты делаешь? – наконец спрашиваю я.

Она прикладывает палец к губам.

– Жди меня здесь.

ХОТЬ БЫ ОНА СПАЛА.

Вернувшись в гараж, я вижу у двери угрюмого Пола. Он стоит, скрестив руки на груди, и хмурится.

– Долго ты, – бормочет он, проходя мимо. Он бросает промокшую обувь на пол в прачечной и хочет пройти на кухню, но я поднимаю руку, останавливая его.

– Складывай всю одежду в машинку, но пока не запускай. Я добавлю свои вещи и немного перекиси, чтобы выжечь оставшиеся пятна крови.

Он не спорит. Просто смотрит на меня какое-то мгновение, словно удивляется, почему я ему помогаю.

Честно говоря, я и сама не знаю.

После аварии я постоянно задаю себе этот вопрос. Да, я делаю это ради Тристана, но… правда ли я думаю только о сыне? Или дело еще в том, что я не могу представить себя спокойно живущей дальше, в то время как Пол гниет в тюрьме?

Одна за другой промокшие вещи летят в стиральную машину. Муж остается в нижнем белье, но я требую и его тоже:

– Все.

Его взгляд тяжелеет, но при этом я замечаю в нем намек на прежнюю чувственную игривость, так хорошо мне знакомую. Или, возможно, это упрямство, и я все не так поняла. Что бы это ни было, я ему не рада.

– На случай, если где-то еще остались пятна крови, – добавляю я.

Это его отрезвляет. Он сердито бросает боксеры в стиральную машину, глядя на меня, а потом упирает руки в бока, демонстрируя свою наготу.

– Вот. Довольна?

Наши взгляды скрещиваются в тусклом свете прачечной, словно мечи.

– Чертовски счастлива, Пол. Жены только об этом и мечтают. – Я прикусываю губу и заставляю себя остановиться, не позволяя этому разговору перерасти в ни к чему не ведущую перебранку. Я первая отвожу взгляд и усмиряю свой гнев. – Иди в душ. Можешь не торопиться. Я закончу здесь, а потом поднимусь к себе.

– Хорошо, – говорит он страдальческим голосом. Муж прерывисто дышит, и, кажется, из него разом вышли все силы. События прошедшего дня настигают его, и наверху, куда он сейчас направится, они наверняка сметут его, будто грузовой поезд. Душ оказывает на людей такое воздействие: он очищает разум в той же степени, что и тело. Помогает стать мудрее и посмотреть на ситуацию под другим углом, раскрывает глаза – что-то сродни ясновиденью.

Хорошо. Ему это нужно, даже если он об этом не подозревает.

– Пока ты там, попытайся придумать, как тебе сегодня поехать на работу на «кадиллаке». Целом «кадиллаке». – Я гляжу в его расширенные зрачки и безжалостно проворачиваю лезвие. – Примерно через пять часов или около того.

Ошеломленный, он мгновение стоит, уставившись вперед, поднимает руки, а затем в отчаянии опускает. Не припомню, чтобы когда-либо видела его таким уязвимым, таким потерянным. Это действует на меня, и я ловлю себя на том, что испытываю к нему жалость. Я поджимаю губы, снова сомневаясь в своем здравомыслии… и во всех решениях, которые принимаю. Мне ведь прекрасно ясно, что они неправильные.

– Я позабочусь об этом, – в конце концов произношу я на выдохе.

– Ты отвезешь меня?

Он стоит голый и беспомощный посреди прачечной, съежившись под моим холодным взглядом. Я не размышляю о том, как использовать ситуацию в своих интересах, чтобы освободиться от него. Хотя именно этого я ждала – возможности развестись, сохранив опеку над Тристаном. Я могла бы выкрутить ему руки и заставить его подписать все прямо сегодня.

И все же я переживаю за мужа, думая, в какой ад, должно быть, поместил его страх. При этом я сознаю, что у него есть темные, опасные стороны, которых я никогда раньше не замечала, и это меня пугает. Я потрясенно вспоминаю, как он перетаскивал труп через дорогу и без колебаний сбросил в овраг. Как его рука оттолкнула меня в сторону, словно я никто. Как застыла в тот момент, когда он принялся угрожать, стоило мне попробовать его остановить. Полагаю, он мог бы столкнуть меня вниз с той же легкостью, с какой избавился от безжизненного тела сбитой женщины.

Хоть убейте не могу понять, почему я прямо сейчас не бегу куда глаза глядят. Лишь говорю, как сказала бы Тристану:

– Прими душ. Поговорим потом.

Я сижу за обеденным столом и смотрю в пустоту, обдумывая свои дальнейшие действия. Несмотря на то что я привыкла к долгим ночным дежурствам, на меня наваливается усталость. Да и сейчас совершенно другая ситуация.

После аварии я все время начеку. Не желая упускать Пола из виду, я мысленно слежу за каждым его шагом, прислушиваясь к доносящимся сверху звукам. Вот закрывается дверь ванной. Вот спускается вода в унитазе. Вот льется вода в душе. Я могу представить, как он стоит там неподвижно, не шевеля ни единым мускулом, прижимает руки к плитке, подставив голову под горячие струи в надежде, что они смоют воспоминания об этой ужасной ночи.

Мне приходится приложить немало усилий, чтобы отвлечься от этой картины и сосредоточиться на текущей задаче. Я достаю из сумочки телефон и начинаю искать ближайшие компании по прокату автомобилей. Их несколько, и все в основном сосредоточены вокруг аэропорта Голливуд-Бербанк. Выбрав «люкс» в качестве типа автомобиля, я просматриваю предлагаемый ассортимент. Похоже, нам повезло: рядом с аэропортом есть место, где доступны «кадиллаки». Черные.

Я потираю лоб и решаю пока что проигнорировать крутящиеся в голове вопросы. Например, почему я это делаю? Я чертовски хорошо знаю почему: это мое решение. Надеюсь, оно будет правильным.

Бросив быстрый взгляд на настенные часы, я набираю указанный на сайте номер. Сейчас чуть больше шести утра; они должны быть открыты.

– Прокат автомобилей в аэропорту, – приветствует меня бодрый женский голос. – Чем могу вам помочь?

У меня пересыхает в горле.

– Эм-м, здрасьте, у меня проблема. Серьезная проблема, – повторяю я, смягчая свой обычно напористый тон, чтобы соответствовать характеру, который пытаюсь отыграть. – Мне нужен черный «кадиллак», марка XT6. У вас есть такой? Я ошиблась с бронью, и теперь босс убьет меня, если…

– Хм… да, такой у нас есть. Могу придержать его для вас, если заберете его сегодня.

– Вы спасли мне жизнь! – бодро восклицаю я. – Приеду через час.

Когда Пол выходит из душа, я все еще сжимаю в руке телефон, хотя разговор закончился несколько минут назад. Мои мысли уже далеко. Я бы хотела позвонить отцу. Я скучаю по его силе, его бескомпромиссной логике. Он в море, работает, и я не могу свалить на него свои проблемы просто ради того, чтобы хоть немного поднять себе настроение. И к тому же я знаю, что бы он посоветовал: позвонить в полицию. «Прямо сейчас, – сказал бы он. – Не теряй больше времени, Мэнди. Покончи с этим».

Но я не могу.

– Кому ты звонила? – хмуро спрашивает муж. Его волосы еще мокрые, с взъерошенных прядей на лоб стекает вода. Он обернул полотенце вокруг бедер, не стал тратить время на то, чтобы вытереться, и не обращает внимания, что оставляет на деревянном полу следы.

– Я нашла прокат автомобилей и забронировала точно такую же модель, как у тебя. Такого же цвета.

Он раздраженно поднимает руки вверх.

– На хрена ты это сделала?

Почему я ожидала хоть какой-то благодарности?

Я в себе разочарована. Надоело жить фантазиями.

Я медленно выдыхаю, не показывая досады.

– Потому что сегодня тебе нужно появиться на работе на своем черном XT6, как будто ничего не случилось. – Он смотрит на меня, слегка приоткрыв рот и нахмурившись еще сильнее, словно до него не доходит. Мне это странно, но я объясняю: – Рано или поздно копы начнут расследование, Пол. Нам нужно вести себя так, словно все в порядке.

– И как поездка на работу в арендованной машине соотносится с этим планом?

Я на мгновение прикрываю веки. Вероятно, он слишком устал, чтобы мыслить здраво. Обычно он умнее.

– Кто об этом узнает? Ты поменяешь номера.

– А, – отвечает он едва слышным шепотом. – Понимаю, – он медленно расхаживает по комнате, его взгляд режет хуже ножа. – Я был бы признателен, если бы ты предупредила меня, прежде чем обзванивать всякие места. Прежде чем оставлять бумажный след. Потому что, знаешь ли, рано или поздно копы начнут расследование и все такое.

Я прикусываю губу, решив, что больше хочу в душ, чем разорвать его в клочья.

– Не за что, – холодно отвечаю я. – Возьми себя в руки и оденься. Помни, что прошлой ночью ты сиял и был звездой вечеринки. Будь готов вести себя так весь этот чертов день.

– Ты невыносима, – бормочет он, но я делаю вид, что ничего не замечаю, иду в ванную на первом этаже и закрываю за собой дверь. Затем, впервые с тех пор, как мы поженились, я поворачиваю замок.

Я выдыхаю, и вместе с легкими сдувается маска уверенности, которую я сохраняла ради Пола. Я не узнаю свое бледное, осунувшееся лицо в зеркале. В широко раскрытых глазах по-прежнему отражается испытанный ночью шок. Губы слегка дрожат, будто я не уверена – говорить мне, плакать или молчать, ведь внутри меня навсегда похоронены секреты. На лбу блестят капельки пота, хотя я вся покрылась гусиной кожей, меня знобит. На лице страх и непонимание, каким образом мрачная бездна произошедшего не поглотила меня окончательно.

Я механически включаю воду в душе, наслаждаясь окутывающим меня паром. Позволяю обернутому вокруг тела полотенцу упасть на пол и снимаю белье. Встав под горячие струи, я прикусываю дрожащую губу, чтобы сдержать рвущиеся из груди рыдания.

Теперь моя очередь постоять неподвижно, позволить воде стекать вниз, в то время как болезненные воспоминания переполняют разум и заставляют тихо, едва слышно всхлипывать. Однако я думаю не о случившейся катастрофе. Нет, я вспоминаю свою деловую поездку в Пальма-де-Майорку для участия в двухнедельной конференции и обучающих семинарах по оказанию неотложной помощи.

Я помню, что доктор Грант был рад включить меня в список, когда я попросила его об этом. Он мой неофициальный начальник, один из лечащих врачей отделения и красивый мужчина, которого, подозреваю, я немного привлекала – и до сих пор привлекаю.

Я не сказала ему об истинной причине, по которой хотела поехать.

Возможность присутствовать на конференции появилась через несколько недель после того, как я попросила Пола о разводе, когда его угрозы еще были живы в памяти. «Каждые вторые выходные тебя устроят?» – спросил тогда он, имея в виду встречи с сыном. Вот почему я хотела поехать в Пальму: чтобы проверить способна ли я выдержать две недели без Тристана. Посмотреть, смогу ли я такое пережить.

И это было ужасно.

Поначалу я думала, что Пол сломал меня в тот день, когда я упомянула развод, но, по правде говоря, это произошло именно в Пальме. Я не находила себе места, огрызалась на людей, запиралась в комнате и каждую ночь плакала, пока не засыпала, пока четко не поняла: я не могу жить без Тристана. Теперь я это знаю. Но и жизнь с Полом – тоже не вариант.

Медленно намыливая длинные волосы и не желая покидать пределы ванной для очередного раунда битвы с жизнью, я понимаю – лучшего момента, чтобы заставить мужа подписать бумаги, не будет. Сейчас он уязвим и нуждается во мне.

Смывая пену с головы, закрываю глаза и мысленно представляю выражение его лица, когда я пыталась остановить его на обочине. В моем воображении угрожающий блеск в его глазах обретает словесную форму. Пол говорит напряженным, но тихим, чуть громче шепота, голосом: «Сегодня я убил женщину. И легко смогу убить еще одну. Мне больше нечего терять».

Я распахиваю глаза и вздрагиваю от ужаса. Смог бы он убить меня? До вчерашнего дня я бы поклялась, что нет; Пол никогда бы не сделал ничего подобного. Он не склонен к насилию.

Он не убийца.

Дверь ванной открывается, и я дергаюсь от этого звука. Как будто это не мой дом, черт подери. Я наблюдаю, как Аманда в белом банном полотенце проходит по персидскому ковру. На голове у нее сооружен идеальный тюрбан. Все в ней настолько идеально, что мне хочется что-нибудь разбить.

Она проходит мимо, даже не взглянув в мою сторону. Как будто меня вообще нет. Останавливается у кофеварки и наливает себе напиток, затем берет чашку обеими руками, вдыхая аромат с закрытыми глазами.

Ведет себя как обычно.

Будто сегодня самый обычный день. Это сводит меня с ума.

Мне следовало врезаться на машине в фонарный столб или еще что, после того как я сбил ту глупую женщину. Тогда я бы сейчас не оказался в такой ситуации. Нуждающийся. Испуганный. Как же меня это бесит. Я не могу вспомнить, когда в последний раз чего-то боялся. Как правило, все идет по-моему, потому что я заставляю все идти по-моему.

Аманда отхлебывает немного горячего кофе и удовлетворенно вздыхает.

Вчера вечером я должен был позволить ей сесть за руль. Какое клише… жена оказалась права. Черт. Сейчас это была бы ее проблема, а не моя. Пять минут поддержки, и вот она уже звонит в полицию и признается. Такая вот она. Праведная до крайности. Строгая. Безумно строгая. Бьюсь об заклад, толпа копов бросилась бы ей на помощь, они и так уже были бы на взводе от одной мысли о ее улыбке. И к шести или семи утра все было бы забыто.

И я мог бы потратить утро на то, чтобы хоть немного поспать.

Я делаю последний глоток кофе и бросаю пустую кружку в раковину. Она громко звенит, но не разбивается. Аманда на меня даже не смотрит. Я подхожу и останавливаюсь рядом со столом. Она сидит, скрестив ноги, а полотенце дюйм за дюймом сползает с ее бедер. Интересно, она делает это нарочно, дразнит меня, зная, что я подавлен и вот-вот развалюсь на части?

– Мне не очень нравится идея с арендой, – говорю я как можно спокойнее. – Должен признать, в этом есть свои плюсы, но…

Она смотрит на меня холодным, бесстрастным взглядом.

– Но что?

– Если кто спросит, я мог бы сказать, что машина в ремонте.

– Сегодня никто не спросит, – отвечает она, делая еще один невыносимо медленный глоток кофе. Смакует его, будто испытывая мое терпение. – Когда они наконец этим заинтересуются, им покажется очень подозрительным, что автомобиль отдали в ремонт – что, кстати, ты не сможешь подтвердить квитанциями – сразу после ДТП.

– Откуда ты так много знаешь о копах и их работе? Трахаешься с одним из них? – не могу не спросить просто потому, что заметил, как мужчины смотрят на нее. Раньше, когда я был уверен в ее любви, меня это не слишком беспокоило. Забавно, как слово «развод» перевернуло всю эту романтическую историю с ног на голову. Должно быть, она черпает ее в другом месте, потому что я ей точно больше не нужен.

Аманда поджимает губы в молчаливом неодобрении, которое я наблюдал довольно часто.

– Они весь день опрашивают у нас жертв, персонал, берут показания и разговаривают с другими пострадавшими полицейскими. Я слушаю.

– А аренда? Это ты как объяснишь? – спрашиваю я, уперев руки в бока.

– Им и в голову не придет об этом спросить, – категорично отвечает жена, критически разглядывая свои ногти. Затем на долю секунды переводит взгляд на меня. – Среднестатистический пьяный водитель не слишком умен. Он намеренно врезается в дерево, чтобы скрыть повреждения, а затем приезжает на работу на «субару» жены и не может объяснить, как так вышло.

Я задыхаюсь от ее пренебрежительного тона. Она или ничего не замечает, или ей все равно, что я чувствую. А мне казалось, она эмпатична… даже чересчур, даже в ущерб себе. Я видел, как она приходила домой совершенно разбитая после тяжелого случая на работе. Но для меня в ее сердце места нет. Сейчас она утверждает, что хочет помочь, но что будет, когда она пойдет на работу и столкнется со своим любимым полицейским? Расскажет ли она ему? Попросит ли его о помощи? Я так сильно стискиваю зубы, что они начинают болеть.

Гадина.

– Предоставь аренду мне, – добавляет она, допив кофе и вставая. – Я возьму ее на свое имя. – Она останавливается прямо передо мной и тычет указательным пальцем в грудь, не прикасаясь. – Сам решай, как починить «кадиллак». Или что с ним вообще делать.

Затем она медленно поднимается по лестнице, покачивая бедрами. Мой взгляд прикован к ее едва прикрытым полотенцем ягодицам. На какой-то тревожный миг после того, как она уходит в нашу спальню, я представляю, как взбираюсь по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз, и овладеваю ею прямо там, на лестничной площадке. Она бы отбивалась от меня, царапалась и впивалась когтями, проклинала меня, но я бы…

– Доброе утро, папочка! – кричит Тристан, скатываясь по лестнице.

Я захожу за островок, давая время улечься эмоциям, и проглатываю ругательство.

– Доброе утро, чемпион, – говорю я, ласково ероша его волосы и надеясь, что он не обратит внимания, насколько сегодня все иначе. Моя одежда. Слегка дрожащая рука. Скрипучий голос.

Он ничего не замечает, трет глаза и забирается на стул, а потом кладет локти на стол и дрыгает ногами.

На этот раз я не собираюсь спрашивать, почистил ли он зубы. Можно оставить все как есть.

Как обычно по утрам, Тристан наблюдает, как я хожу по кухне. Рутина берет свое, и я, кажется, знаю, что мне нужно делать.

– Хлопья или яйца? Выбирай.

По дороге в аэропорт пробки. Я прибавляю громкость радио, заставляя музыку пролить немного света на мою омраченную душу. Рассеять угнездившиеся там тени. На время избавить меня от угрызений совести. Это не работает.

О боже… Что я наделала? Что я делаю?

Я заезжаю на одно из парковочных мест перед офисом проката, затем быстро захожу в здание через боковой вход. Уже поздно – почти девять. Чем больше становится народу, тем больше я рискую, что меня увидят забирающей машину, которая мне не нужна.

Долго ждать не приходится: мужчина передо мной как раз забирает ключи. Он направляется к фасаду здания, где к обочине подъезжает «форд-эскейп».

– Здравствуйте, я звонила по поводу «кадиллака» XT6, – говорю я, когда сотрудница поворачивается ко мне. На лице у нее дежурная улыбка. Девушка молодая и высокая, длинные, заплетенные в косу волосы окрашены в розовый цвет.

– Ах, да, я помню, – отвечает она. – Все готово. Мне понадобятся водительские права, кредитная карта – и машина ваша.

Я протягиваю ей все необходимое, глядя на оставшиеся автомобили, припаркованные у обочины. Ни один из них не черный, но зато я вижу «кадиллак».

Белый. Весь в блестящих капельках воды.

У меня сердце уходит в пятки.

– Хм-м, он должен быть черным и марки XT6, – говорю я, с болью осознавая, какое внимание привлекаю к себе необычной просьбой.

– А? – она удивленно смотрит на меня, как будто я не говорила этого по телефону. – Он новый, буквально с завода, вам понравится.

Я на мгновение прикусываю губу, не зная, какая ложь сработает лучше всего.

– Он не для меня, простите. Не хочу показаться вам привередливой, но он для французской актрисы, которая очень своеобразна и требовательна, и… – я понижаю голос, – невероятно своенравная сука. Босс убьет меня, если она еще раз наорет на него.

Она поднимает взгляд от монитора с искоркой интереса в глазах.

– Вы из кинокомпании?

Я энергично киваю.

– Да, MGM. Пожалуйста, можно это как-то устроить?

Она смотрит на экран, медленно постукивая по клавишам длинными наманикюренными ногтями.

– Хм, давайте посмотрим. Есть черный, но он пока не готов. Это займет пару часов…

– О, нет, пожалуйста, – быстро говорю я, складывая руки в умоляющем жесте. – Я возьму как есть. Попрошу кого-нибудь помыть его и все такое, только бы не опоздать.

– На какой срок он вам нужен?

Так и знала, что что-то забуду. Следовало об этом подумать.

– Эм-м, по крайней мере, на неделю? Может, на две.

– Хорошо, – девушка долго смотрит на меня, словно пытаясь сообразить, что делать. В конце концов, соглашается и звонит механику, чтобы тот подогнал черный «кадиллак».

Я испускаю долгий вздох облегчения.

– Вы лучшая! Спасибо. О, и если вы не против, я оставлю свою машину здесь? Заберу потом.

Через несколько мгновений я уезжаю на черном «кадиллаке» – точь-в-точь как у Пола. Только пахнет по-другому. Странно быть за рулем: муж никогда не разрешал мне водить его драгоценную машину.

Дома я застаю Пола завтракающим вместе с Тристаном. Он приоделся, побрился, улыбается, как обычно, бодрый и обаятельный. Я на мгновение останавливаюсь, глядя на то, как они непринужденно общаются, на глубокие голубые глаза сына, улыбающегося при виде меня, и на лицо мужа, идеально скрывающего пережитое ночью. Без усилий.

Как будто ничего не было. Он убил ту женщину, сбросил ее тело в овраг, а теперь с ним, кажется, все в порядке.

Кто этот человек?

Я думала, что знаю.

– Мамочка, ты вернулась, – говорит Тристан. – Ты сегодня не работаешь?

Я выхожу из оцепенения и быстро направляюсь к нему, чтобы поцеловать моего маленького мальчика в лоб.

– Работаю, и ты тоже, – не могу удержаться от еще одного поцелуя. – Твой автобус отправляется через десять минут.

Когда я поднимаю глаза, то вижу, что Пол пристально смотрит на нас, будто чего-то боится.

Меня.

От этой мысли я замираю. Он, наверное, гадает, где я была и вызвала ли полицию. Не предала ли я его. Я бросаю брелок от «кадиллака» на стол.

– Готово.

Он внимательно смотрит на него.

– Какие-то проблемы были?

Я торопливо собираю обед для сына.

– Нет. – Больше не нужно ничего объяснять. Он должен быть счастлив и поблагодарить меня за помощь. Я все жду, что это произойдет, но, похоже, напрасно.

Несколько минут спустя Тристан заканчивает завязывать шнурки на ботинках. Он уже опаздывает, поэтому спешит к выходу со школьным рюкзаком в руке. С подъездной дорожки я наблюдаю, как он садится в автобус, дверь с шипением закрывается, и машина уезжает.

В отсутствие Тристана в доме воцаряется зловещая тишина. Я запираю входную дверь. Пол стоит у стола, одетый в накрахмаленную голубую рубашку, подчеркивающую цвет его глаз. На нем темно-синий галстук в серебристую полоску.

Он хватает ключи и смотрит на меня, напряженно нахмурившись.

– Ну идем.

Я веду его в гараж, открываю дверь и включаю свет. Я припарковала «кадиллак» справа, оставив для «субару» свободное место посередине. Полу придется отвезти меня в Бербанк, чтобы я могла забрать ее.

– Черт побери, – бормочет муж, сердито потирая подбородок. – Ничего не выйдет.

– Почему?

– Это другая комплектация. Другой XT6. Дешевле.

Кажется, что от сердца отхлынула кровь. Я чувствую себя слабой и опустошенной.

– В каком плане?

– Посмотри на колеса. Диски другие. Шины тоже.

Мой разум отчаянно мечется в поисках решения.

– Что еще?

Пол внимательно осматривает арендованный автомобиль, иногда поглядывая на собственную машину.

– Трансмиссия, функции, мультимедиа, много чего еще. – Он пробирается между задней частью «кадиллака» и закрытой дверью гаража. – Ага, это хорошо. Значок тот же самый.

– Какой значок?

Он касается чего-то пальцем.

– Да тут, хромированный 400-й, на задней двери.

– Ладно. Снаружи видны какие-нибудь отличия?

– Только колеса.

Я невольно пожимаю плечами. Это ерунда.

– Тогда просто поменяй их.

Он пристально смотрит на меня, но я твердо выдерживаю его взгляд. Вероятно, он никогда в жизни не менял колеса, но пришло время научиться. Я больше не предлагаю никакой помощи.

Около часа он работает, время от времени кряхтя, ругаясь и обливаясь потом, поскольку температура повышается по мере того, как поднимается солнце. Я хлопочу на кухне. Закончив с колесами, он перекладывает свои личные вещи из одного транспортного средства в другое. Затем местами меняются номера. На очереди – транспондер[7].

Потом он идет на кухню вымыть руки. Я отхожу от раковины, освобождая ему место. Его близость невыносима.

Челюсть мужа сжата, руки немного дрожат. Я смотрю на него, удивляясь, почему не могу заставить себя спросить, не хочет ли он кофе. Просто не могу.

– Все готово, – говорит он, бросая на меня быстрый взгляд. – Но наклейка с местом парковки не снимается. Ее нельзя переносить с одной машины на другую. Придется получить еще одну.

Маленькая квадратная наклейка в правом нижнем углу лобового стекла была бы хорошо видна на видео с камеры видеонаблюдения. Если копы начнут просматривать видео с парковки, то заметят, что она исчезла. Я роюсь в одном из ящиков и нахожу рулон зубной нити.

– Попробуй этим.

Стоя в дверях прачечной, я наблюдаю, как он отделяет стикер от стекла своей машины, но он все равно плохо ложится на новый автомобиль.

В конце концов он приклеивает ее к ветровому стеклу прозрачным упаковочным скотчем. Немного кривовато, потому что упрямый дурак не стал просить моей помощи, чтобы приклеить ее ровно.

Ну и ладно.

Я поеду в Бербанк на такси: не хочу ехать в одной машине с Полом, если этого можно избежать.

Потом пойду на работу и постараюсь перестать думать о том, что с нами будет, когда полиция найдет тело той бедной женщины.

Мы называем его звуком «амбо»[8]: громкий сигнал сирены возвещает о прибытии машины скорой помощи, возвращая меня к реальности. Спасибо ему. Я на мгновение отключилась, зациклившись на событиях прошлой ночи. На том ужасном моменте, когда полицейский направил луч фонарика на мое лицо, а затем на лицо Пола. Я думала, что умру на месте.

Схватив пару новых нитриловых перчаток, я бросаюсь к прибывшей скорой и обнаруживаю, что бегу нога в ногу с доктором Грантом. Главные двери отделения неотложной помощи открываются, и бригада вталкивает носилки внутрь.

– Кристина Фаррен, двадцать семь лет. Ни на что не реагирует, ШКГ шесть[9], обильное кровотечение, – объявляет одна из медиков немного неуверенным голосом. – Давление девяносто на пятьдесят, пульс сто двадцать, сатурация девяносто. Ввели раствор лактата Рингера[10].

Толкая каталку изо всех сил, я жду продолжения, но она ничего не говорит об источнике кровотечения.

– Третье отделение! – перекрывает шум голос старшей медсестры, распределяющей пациентов. Я хватаюсь за край каталки и направляю ее вправо, в ближайшую дверь.

– Источник кровотечения? – нетерпеливо спрашивает доктор Грант.

– Не знаю, – отвечает врач скорой, отпуская каталку, когда мы подъезжаем к свободному травматологическому боксу. – Мы нашли ее без сознания на пляже, она лежала на спине на полотенце, пропитанном кровью.

– Черт возьми, – бормочет мужчина.

Мы становимся вокруг каталки и больничной кровати, хватаемся за края выдвижной доски и ждем доктора Гранта.

– На счет три, – говорит он, берясь за выдвижную доску сбоку. – Раз, два, три.

Грузное тело пациентки падает на кровать, и каталку убирают. Одежда женщины в крови, на нее налип песок.

Я вешаю пакет с раствором лактата Рингера и разрезаю ножницами край одной из штанин.

– Мне нужен общий анализ крови, анализ газов артериальной, группа, резус-фактор, – раздает указания доктор. – И давайте уже найдем источник.

Он хватает другие ножницы и начинает разрезать блузку пациентки, пока я вожусь с джинсами. Они так плотно сидят, что их невозможно снять, даже если расстегнуть молнию до упора. На ткани запеклась кровь, песок прилип к ней, как корка. Лезвия с трудом справляются.

Санни, молодая миниатюрная медсестра реанимационного отделения, недавно переведенная из Сан-Франциско, быстро набирает в пробирки необходимый минимум крови.

Доктор Грант оставляет попытки разрезать одежду женщины и просто разрывает ее рубашку. На груди нет видимой раны.

– Помогите перевернуть ее, – говорит он. Мы с Санни делаем, что просят. Нигде нет видимых рваных ран, которые могли бы объяснить наличие такого количества крови. Судя по тому, как запачкана ее рубашка, я бы сказала, что ее набралась целая лужа, но должен же быть источник.

– Давление падает! – кричит девушка в тот самый момент, когда монитор начинает яростно пищать.

– Снимите с нее чертову одежду! – резко требует врач.

Бросив ножницы, я берусь за низ брючины и пытаюсь разорвать ее, но ткань не дается, я никак не могу ухватить ее руками в перчатках. И тут я кое-что замечаю. Одна штанина – та, которую я пыталась разрезать, – кажется более скользкой, словно сильнее пропитана кровью. Я провожу ладонью вверх по ноге, осторожно веду под бедром, затем сбоку, пока кое-что не нахожу: крошечную дырочку на внутренней стороне штанины. Просовывая руку под промокшую ткань, я ощупываю рану кончиками пальцев.

– Огнестрельное ранение. Вероятно, задета бедренная кость, – спокойно сообщаю я. – Должно быть, она лежала, когда в нее стреляли.

На докторе Гранте маска, но он все равно улыбается глазами.

– Отличная работа. Наложите жгут на ногу и срочно вызовите хирурга-травматолога.

Пока я затягиваю жгут, Санни снимает трубку настенного телефона и набирает внутренний номер. Она что-то быстро говорит, затем поворачивается к нам.

– Вторая операционная свободна. Они готовы.

Дотуда недалеко, но, пока мы идем, у меня перехватывает дыхание и начинает кружиться голова. Мы передаем пациентку коллегам, и я немного сгибаюсь и заставляю себя глубоко дышать. Пот выступает у корней волос, на шее и спине.

– Ты в порядке? – спрашивает мужчина. – Выглядишь немного бледной.

Мне удается улыбнуться.

– Вчера был тяжелый день. Не выспалась.

– У тебя разве сегодня не выходной?

– Теоретически. – Я пожимаю плечами и направляюсь обратно в наш отделение. Мне нужно, чтобы люди видели, что я здесь, работаю, веду себя как обычно, что ничего не случилось. – Либо прийти на работу, либо убираться дома.

– Отличный выбор, – смеется он, придерживая для меня дверь комнаты отдыха. – Кофе?

Я киваю, хотя, наверное, стоит остановиться: я принимаю кофеин с четырех утра и по легкой лихорадочной дрожи в пальцах понимаю, что он работает. Я наполняю кружку и сжимаю ее так крепко, будто от этого зависит моя жизнь.

– Я видела тебя по телевизору, – говорит Санни, догоняя нас.

Брошенные мимоходом слова пугают меня. Я замираю, рука с кружкой застывает в воздухе. Что это значит?

– Когда? – спрашиваю я, с болью осознавая, как сдавленно и неуверенно звучит мой голос. Делаю глоток.

– Вчера вечером в новостях. – Она достает из шкафчика стаканчик и наполняет его до краев.

Я облегченно выдыхаю. Конечно, на мероприятии! Идиотка. Нервы на пределе.

– Этот ваш благотворительный вечер… Как туда попасть? Я хочу пойти в следующий раз! – продолжает она. – Ты выглядела великолепно! А этот шикарный красавчик рядом с тобой! За него и умереть можно! – говорит она, слегка краснея. – Каково это – быть замужем за таким человеком?

Взгляд доктора Гранта встречается с моим. У меня такое чувство, что он видит меня насквозь, замечает и мандраж, и заминку в разговоре. Я отвожу глаза и улыбаюсь Санни. Она такая простодушная. Молодая (ей двадцать четыре), подающая надежды медсестра, которая по-прежнему верит всему, что видит по телевизору. Хотела бы я дать ей совет – например, не выходить замуж. Никогда.

– Они довольно скучные, эти мероприятия, – говорю я, но она на это не купится. Ее переполняет непонятное возбуждение. Я точно знаю, что она будет задавать мне вопросы о вчерашнем вечере еще несколько недель.

Когда я снова смотрю на Гранта, на его губах мелькает тень улыбки. Он понимает. Больше, чем мне хотелось бы.

– Слушай, а почему бы…

Амбо заставляет меня замолчать, и я благодарна за это. Мы оставляем напитки и выбегаем за дверь, по пути хватая свежие перчатки.

У нас новая чрезвычайная ситуация.

Я, как всегда, останавливаюсь у шлагбаума на парковке телестудии и жду, пока отсканируют и распознают штрихкод на моей смятой наклейке. Это занимает немного больше времени, чем обычно, или, может быть, мне кажется. К тому времени, как шлагбаум поднимается, я уже скрежещу зубами.

Мне нужно получить новую наклейку. Эта едва держится на месте при помощи скотча. Отдел кадров с радостью выполнит просьбу, но сначала, держу пари, спросят, что случилось со старой. Я сменил машину? Или купил новую и планирую ездить на работу на обеих?

– Пошло оно, – бормочу я, паркуясь на зарезервированном за мной месте. Черт. Нельзя нарываться на вопросы. Не сейчас.

Может, у меня паранойя? Может. Всем насрать на мою парковочную наклейку.

Несколько минут спустя я сканирую ключ-карту и вхожу в здание студии. Кивок и фальшивая улыбка – все, что нужно секретарше, которая улыбается в ответ, кокетливо склонив голову. Она бесстыдно хлопает ресницами и напрочь игнорирует ожидающую перед стойкой женщину. Девушка симпатичная, едва ли старше двадцати, и, возможно, я когда-нибудь воспользуюсь ее компанией, но на мой вкус она слишком худая. Пару месяцев на шоколадной диете, и, глядишь, на костях появилось бы немного мяса. И в груди тоже – сейчас она абсолютно плоская.

Быстрый подъем на лифте, еще одно сканирование карточки, и я на производственном этаже, уверенно направляюсь в диспетчерскую.

Дверь в зеленую комнату отдыха, предназначенную для гостей шоу, а во время перерывов – для ассистентов режиссера, широко открыта.

Проходя мимо, я слышу шепот, сопровождаемый вздохами и хихиканьем. Два женских голоса звучат молодо, но незнакомо.

– Боже мой, это был Пол Дэвис! Собственной персоной! Как же он все-таки красив, – выдыхает одна из женщин. Я прохожу мимо и замедляю шаг. – Будет здорово здесь постажироваться, – понижает она голос. – Я бы оседлала этого скакуна.

Не в силах удержаться, я останавливаюсь и небрежно прислоняюсь к стене, слушая и делая вид, что проверяю сообщения. Кривая улыбка появляется на моих губах. Жаль, что я прошел мимо слишком быстро и не заметил, привлекательна ли она. На мгновение я забываю обо всем, что было прошлой ночью, о жене, парковочной наклейке и прочем дерьме. Я снова чувствую себя живым.

– Не делай глупостей, – говорит другая. – Три года я была помощницей продюсера в его шоу, а он даже не знает о моем существовании.

– Что? Нет, – отвечает стажерка, – я-то позабочусь о том, чтобы он узнал о моем существовании. А потом представлю тебя.

– Нет, нельзя, понимаешь? – Девушка больше не смеется. – Это моя работа, и так получилось, что она мне нравится, ясно? Не суйся. – Минута тишины. – В любом случае люди говорят, что Пол всегда был «идеальным мужем», хотя время от времени и он срывается. Флиртует как сумасшедший, спит со всеми подряд, но «официально» остается верен жене. Честно говоря, я думаю, что это довольно сексуально.

Насмешливое фырканье.

– Вот это верность!

– Но представь себе… прошлая рождественская вечеринка обернулась полной катастрофой для идеальной женушки. Вроде как напилась до беспамятства, спотыкалась, чуть не сносила других гостей с ног. А он был рядом как ни в чем не бывало.

– Это он меня еще не знает! – хихикает стажерка. – Один раз попробовав, забудет, что вообще с ней встречался.

На моих губах расцветает улыбка, и я закатываю глаза, но мне любопытно. В понедельник, когда у меня будет настроение получше, нужно будет изучить стажеров.

– Пошлячка, – отвечает собеседница, и они смеются.

– Но это правда, – добавляет первая. – Давай, расскажи мне больше о моем будущем возлюбленном.

– Забудь про жену. Ты бы видела их ребенка! Эти голубые глаза… За такие можно и умереть.

Многозначительный комментарий стирает улыбку с моего лица. Я напрягаюсь, но продолжаю слушать.

– Маленький ангелочек мог бы заработать миллионы! Ребенок-звезда… Но нет, дорогой папочка не подпускает его к камерам. Знаешь, сколько режиссеров пошли бы на все, лишь бы заполучить этого ребенка? Щелкни Пол пальцами, и они бы по битому стеклу поползли ради того, чтобы попасть на его шоу в прайм-тайм. Но нет, никакой династии Дэвисов в шоу-бизе. – Речь девушки завершает разочарованный стон. – Чего бы я только не отдала, чтобы иметь такого ребенка.

– Боже, если бы у меня была такая власть, как у него… – смеется стажерка. – Хотя я бы, наверное, использовала ее, чтобы заполучить мужчин. Много-много мужчин. Сначала он, а потом…

Мне резко становится неинтересно.

Быстрым шагом я вхожу в диспетчерскую и останавливаюсь в дверях. Десяток человек прекращают разговаривать и поворачиваются ко мне. Здесь только стоячие места, и большинству из присутствующих здесь не место.

Что они здесь делают?

Около дюжины человек набились в диспетчерскую, что-то громко обсуждая. Среди них Латеша Джонс – моя вероломная соведущая, амбициозная маленькая сучка, – и Карли Краун, мой продюсер. Обе выглядят свежими и идеально отдохнувшими, как будто прошлой ночью не напились больше меня. Здесь и сам Рэймонд Кук – редкая птица среди плебейского персонала съемочной группы. С моим появлением болтовня смолкает. Мой ассистент, молодой человек по имени Эйдан Уильямс, начинает медленно хлопать в ладоши, а потом разражается громким криком.

– Да! – восклицает он, аплодируя все сильнее, и остальные присоединяются к нему. – Давайте поприветствуем нашего героя! – Он широко улыбается, демонстрируя идеально белые зубы, но мой взгляд прикован к его торчащим во все стороны волосам. Спутанные локоны разметались по разным сторонам, как несогласные друг с другом политики. – Гип-гип-ура! – кричит он, пока я на мгновение не встречаюсь с ним взглядом. Тогда он замолкает, но продолжает хлопать.

Рэй подходит ко мне и пожимает руку, затем поворачивается к команде, твердо кладя ладонь мне на плечо.

– Пять миллионов долларов, ребята! Мало того, что он даже не вспотел, так еще и нашел время, чтобы вальсировать с красавицей-женой.

– Спасибо, – говорю я, энергично пожимая ему руку.

– Думаю, мы готовы идти дальше. Десять миллионов в следующем году? Увидимся позже и поговорим, – шепчет Рэй. Последние слова явно предназначены только для моих ушей.

Я киваю, вместо того чтобы поблагодарить его, и оцениваю реакцию всех присутствующих на мое появление, включая его самого. Рэй явно счастлив, как моллюск во время прилива, а прилив-то высокий. Мне любопытно посмотреть, как долго продлится его благодарность. Позже я прощупаю почву и посмотрю, к чему мы придем. Нужно воспользоваться ситуацией немедленно, пока он все еще купается в лучах славы ценой в пять миллионов долларов.

Улыбка Латеши такая же фальшивая, как и ее грудь. Хотя, подозреваю, что она поскупилась и просто сунула в лифчик силиконовые подкладки. Ядом в ее взгляде можно убить, но она пресмыкается перед Рэем, пытаясь завоевать его внимание. Она напоминает мне чихуахуа, которая кусает немецкую овчарку за пятки. Хотел бы я, чтобы у меня была возможность отправить ее пинком в небытие. Надоедливая до черта.

Сияющая Карли склоняет голову и благодарит людей, словно эти пять миллионов были заработаны нами обоими, а не исключительно мной. Она подходит ко мне и целует в щеку, а затем обвивает рукой мою талию и отказывается отходить. Встряхивает волосами и улыбается всем, нарочито громко рассказывает Рэю, какие щедрые люди сидели за нашим столом и как она рада быть частью этого потрясающего успеха.

Меня тошнит от этого. От всего. Чушь собачья, фальшь, проведенное впустую время, которое я должен тратить на притворство, скрывать свои истинные мысли и чувства.

– Спасибо всем, – говорю я, повышая голос, чтобы перекрыть шум, – но нам нужно готовиться к шоу.

Как на пожарную кнопку нажал: волнение и болтовня мигом утихают, будто залитое водой пламя.

– Тогда я тебя оставлю, – говорит Рэй, направляясь к двери с чашкой кофе в руке. Латеша бежит за ним, изо всех сил стараясь не отставать. Обтягивающая юбка и высокие каблуки тормозят ее, но она решительна настолько же, насколько и нелепа – по крайней мере, в моих глазах.

Вскоре в диспетчерской остаются только те, кому положено, и все возвращаются к своим обычным занятиям.

Я смотрю на время и разочарованно вздыхаю. Уже почти четыре. День выходит из-под контроля.

– Давайте, народ, у нас ничего не готово. Эйдан, кто у нас сегодня на «Последнем вопросе»?

Кудри падают ему на глаза, когда он сверяется со своими заметками, но юноша упрямо не обращает на это внимания.

– Полицейский из полиции Лос-Анджелеса, детектив Эл Джазински.

Полицейский. Вот дерьмо.

– И что же такого особенного в этом детективе? – нетерпеливо и раздраженно спрашиваю я, уперев руки в бока. Почему я должен выпытывать у него информацию? Не первый же раз, должен знать, что от него требуется.

Парень снова заглядывает в свои записи.

– Его уже в третий раз обвиняют в применении чрезмерной силы во время ареста, что привело к тяжелым травмам. Одна из его предыдущих жертв скончалась во время задержания, но его так и не наказали. Думаю, в этом что-то есть.

Я чувствую, как меня захлестывает ярость, горячая и обжигающая. Провожу рукой по волосам, пытаясь совладать с собой.

– Ты «думаешь»? Почему жителей Лос-Анджелеса должно волновать, что ты думаешь, Эйдан?

В диспетчерской стоит мертвая тишина. Звукорежиссер надевает наушники и делает вид, что работает. Эйдан смотрит на меня широко распахнутыми глазами, приоткрыв рот. Не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь кричал на него. Мне нравится этот парень, он примерно на десять лет моложе меня, талантливый выпускник факультета журналистики. Смотрит на меня так, словно я центр его вселенной. Но сегодня я абсолютно нетерпим к непрофессионализму и небрежности. Я пристально смотрю на него, пока он не опускает глаза, совершенно расстроенный.

– Извините, – мямлит он, переминаясь с ноги на ногу и явно чувствуя себя неловко. – Я думал…

– Мне нужен серьезный компромат на этого копа, понимаешь? – Я подхожу чуть ближе, а он делает маленький, неуверенный шаг назад. – Я хочу разорвать его на съемочной площадке, оборвать его карьеру, растоптать так же, как он растоптал жизни тех людей. И знаешь почему?

Он не решается ответить. Просто качает головой, уставившись на свои ботинки.

Я разочарованно вздыхаю. Истинную причину я, разумеется, озвучить не могу. Со вчерашнего вечера я стал бояться полицейских. До ужаса. Не хочу иметь с ними ничего общего, но этот человек уже включен в расписание, его лицо красуется на еженедельном рекламном баннере шоу. Теперь от этого никуда не деться. Но страх для меня в новинку, и я с трудом с ним справляюсь. Представляю себя в роли одного из арестованных Джазински, жертвой жестокого обращения, получившей травмы без всякой на то причины. Моя жизнь в его руках становится бессмысленной, скомканной, как вчерашняя газета. Я даю себе безмолвную нерушимую клятву уничтожить этого ублюдка.

– Потому что этим мы здесь и занимаемся, Эйдан, – вершим правосудие, – говорю я вместо этого. – Это не просто истории, не просто заголовки – это правосудие. Наши зрители включают нас после выпуска новостей каждую чертову пятницу, хотя могли бы пойти выпить, приготовить что-нибудь на гриле, порыбачить или заняться тем, чем, черт возьми, занимаются обычные люди. Но они предпочитают посидеть с нами. Почему? Потому что именно мы кричим о том дерьме, которое отравляет их жизнь. Мы не просто шоу – мы последний оплот справедливости. Мы гребаные Робин Гуды, и мы держим на прицеле тех, кто считает себя неприкасаемым.

Снова на какое-то мгновение повисает тяжелая тишина. Я замечаю, что Латеша вернулась и смотрит на меня с нескрываемым любопытством.

– Точно, точно, – говорит видеоинженер, не поднимая глаз от своих экранов.

– Понял, – говорит юноша, нерешительно делая несколько шагов к двери, как будто боится пройти к выходу мимо меня.

– А теперь, Эйдан, накопай на него какую-нибудь грязь. Что-нибудь, что положит конец этому насилию.

Он останавливается в нескольких шагах от меня и листает блокнот.

– У него жена алкоголичка. Посещала анонимный клуб, но все равно пару раз срывалась.

Я пожимаю плечами, все еще кипя от злости.

– Ну и что? У многих в Америке с этим проблемы.

Он постукивает ногтями по блокноту.

– Да, но не всем в Америке сходит с рук вождение в нетрезвом виде.

– Продолжай, – на моих губах появляется улыбка.

– Ее остановили за превышение скорости, но, вместо того чтобы задержать, инспектор дорожного движения вызвал старого доброго детектива Джазински. И ее просто отпустили.

Улыбка превращается в настоящую ухмылку, и я похлопываю Эйдана по костлявому плечу.

– Ну вот, другое дело. Перепроверь данные и попроси нашего уважаемого гостя подписать отказ от претензии перед эфиром. Шоу будет сногсшибательным.

Я закопаю этого ублюдка.

Пациентка плачет от боли, свернувшись калачиком на боку и тяжело дыша в перерывах между криками. Трубка капельницы зафиксирована на предплечье, но, похоже, ей это не помогает. Она держится за низ живота. Пустые, широко раскрытые глаза смотрят в никуда. Врачи скорой должны были позаботиться о снятии болевого синдрома; похоже, не справились.

– Женщина, тридцать два года, жалуется на сильную боль в животе, возможно разрыв кисты яичника, – говорит один из них. – Давление сто на шестьдесят, пульс сто двадцать, сатурация девяносто семь. Внутривенно вводится физиологический раствор, пятьсот миллилитров.

Доктор Грант натягивает перчатки.

– Интенсивность боли?

– Десять из десяти, – отвечает врач. – Началось около двух часов назад. Она то приходила в сознание, то теряла его. По дороге мы вкололи ей восемь миллиграммов морфия.

Глаза мужчина расширяются, но он ничего не говорит. Он удивлен не меньше моего.

– Хорошо, давайте, поехали. Первая травма! – приказывает он и направляет каталку по коридору. Медсестры следуют за ним, толкая ее в ближайшее отделение травматологии. Я иду последней, хотя очень стараюсь не отставать.

Я наблюдаю, как Санни быстро устанавливает капельницу, подвешивает еще один пакет с физраствором, а доктор Грант склоняется над пациенткой, прижимая стетоскоп к ее груди.

Я завороженно смотрю на лицо пациентки. Застывшее. Она выглядит совсем как… совсем как Марисоль. То же покрытое потом и искаженное мучительной болью лицо, те же глаза, которые я до сих пор вижу в кошмарах.

– Мэм, вы меня слышите? Я доктор Грант. Мы позаботимся о вас.

Женщина на секунду приоткрывает глаза, ее губы дрожат, когда она пытается ответить, но вместо этого она лишь морщится, все тело скручивается от новой волны боли.

– Нужен общий анализ крови, группа и резус, коагулограмма, метаболическая панель для большей уверенности. Сделайте УЗИ, чтобы подтвердить разрыв кисты, – просит коллега и, не дожидаясь ответа, осторожно надавливает на живот женщины. – Скажите, где болит.

Пациентка пронзительно вскрикивает, когда он касается правой нижней стороны.

– Ай… – стонет она и отталкивает его руку. – Больно!

– Так, – бормочет он, глядя на меня. – Морфий – пять миллиграммов внутривенно. Снизим болевые ощущения.

Я роюсь в ящике тележки и достаю предварительно наполненный шприц. Ввожу иглу и нажимаю на поршень. Дыхание пациентки замедляется, мышцы расслабляются по мере того, как лекарство начинает проникать в организм.

– Нам нужен аппарат УЗИ, – снова требует доктор Грант, на этот раз резче. Я не двигаюсь и не уступаю ему дорогу. Словно в кошмарном сне, понимаю, что должна была привезти его, еще когда он сказал об этом в первый раз.

Техник врывается внутрь и, видя мое бездействие, обводит вокруг меня аппарат, затем подключает его. Мы с Санни с трудом снимаем одежду с пациентки, в то время как она упорно пытается принять позу эмбриона.

– Эй, эй, я знаю, вам больно, – тихо говорю я, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Глаза женщины полны слез. – Мы пытаемся вам помочь, но нам нужно посмотреть, что там происходит. Ультразвук – это быстро, я обещаю. Вам не нужно много двигаться – просто покажите нам свой живот, хорошо?

Она кивает, в ее взгляде читается недоверие и отчаяние, но она изо всех сил старается бороться с удушающей болью.

Техник наносит гель на живот пациентки и передает зонд доктору Гранту.

– Давайте посмотрим, что там происходит. – Мужчина бросает на меня любопытный, обеспокоенный взгляд.

Когда зонд прижимается к коже женщины, на экране появляется серое изображение. Врач внимательно изучает дисплей, его глаза сужаются.

– Вот оно. Правый яичник. Разрыв кисты, возможно внутреннее кровотечение. Вызовите гинеколога. Срочно нужна операционная.

Санни подбегает к настенному телефону и быстро набирает номер.

– Гинеколог нужен в третьей операционной. Готовимся.

Я неотрывно слежу за тем, как женщину увозят прочь. Морфий притупил боль, и теперь ее лицо почти расслаблено, веки полуопущены.

И она совсем не похожа на Марисоль. Я, наверное, схожу с ума.

Руки в перчатках безвольно падают вдоль тела. Я встряхиваю головой, словно прогоняя остатки дурного сна. Прошлой ночью со мной произошло нечто… с чем я не готова смириться или даже признать это.

Нежное прикосновение к плечу заставляет вздрогнуть.

– Может, пойдешь домой? – спрашивает доктор Грант. – Тебе нужно немного отдохнуть.

Я грустно улыбаюсь, вспоминая, когда в последний раз он предлагал то же самое. В тот вечер я попросила развода и поняла, что мой брак превратился в ловушку, из которой нет выхода.

– Простите, доктор Грант, – говорю я вместо этого. – Этого больше не повторится. На секунду мне показалось, что она…

Звенит телефон, не давая мне продолжить. Я снимаю перчатки, бросаю их в мусорную корзину и достаю его из кармана. Это сообщение от Пола.

«Вчера собрали пять миллионов. Жаль, что эта сука испортила мне вечер».

Точно удар в грудь. Буквы пляшут перед глазами, расплываясь от слез. Ни единого слова раскаяния или сожаления, никакого чувства вины, ничего, лишь в каждом слове болезненно просвечивает бессердечность и эгоцентризм. Вот он, мужчина, за которого я вышла замуж, показывает свое истинное лицо.

– Пойдем, налью тебе еще чашечку кофе, – говорит доктор Грант, бросая на меня изучающий взгляд. Я избегаю смотреть ему в глаза.

– Ты придешь сегодня вечером? – спрашивает Санни, догоняя меня. Мы вместе идем в комнату отдыха. Ее походка бодра и пружиниста – такие бывают только у молодых девушек.

– А что сегодня вечером? – Я морщу лоб, глядя на нее, пытаясь вспомнить. Грант взволнованно смотрит на меня.

– Мы собирались выпить пива в ирландском пабе. Сегодня же пятница, ну? – Она смотрит на меня с явным разочарованием. – Алло?

О, сегодня пятница.

Я не могу. Я просто хочу помчаться домой, держать Тристана в своих объятиях столько, сколько он позволит, а потом запереться в ванной и плакать.

– Я слишком устала, – говорю я. – Мне нужно немного поспать.

Доктор Грант незаметно кивает, по-прежнему изучая выражение моего лица. Есть в его взгляде что-то, но я не могу понять, что именно.

– Ты, должно быть, шутишь! – возмущается Санни, ее руки подняты вверх, как будто она оскорблена, но в ее глазах светится смех. – Неужели наше общество недостаточно хорошо для знаменитой Аманды Дэвис?

Я немного расстроенно вздыхаю, но вместе с тем это ситуация меня забавляет. В моей жизни нужна такая юная девушка – ее смех, ее наивность, ее оптимизм.

– Нет, просто это… Я не могу, Санни. Не в этот раз. – В моем голосе печаль, которую, надеюсь, никто не заметит.

Она облокачивается на стойку и смотрит на меня, затем грозит пальцем, словно непослушному ребенку.

– А теперь, Аманда, послушай маму. Я знаю, твоя жизнь похожа на кадры из фильма. Модные вечеринки, дорогие платья, общение с людьми, которые летают на частных самолетах, чтобы вместе пообедать… Я такое даже представить себе не могу! Ну то есть, пока я здесь размышляю, стоит ли тратиться на большой латте, вы там живете по-королевски. А ведь немного пива с нами пойдет на пользу твоей душе. – Она делает вид, будто стряхивает ворсинки со своей синей рабочей формы. – Что скажешь?

Я закатываю глаза, пока она говорит, но в итоге улыбаюсь. Ее позитив заразителен.

– Если ты думаешь, что после смены я только и мечтаю, что о высоких каблуках, то ты сильно ошибаешься. Эти мероприятия серьезно переоценивают. – Я протягиваю руку и сжимаю ее ладонь. – В следующий раз, ладно?

Звуки сирены скорой помощи обрывает ее протесты.

Через несколько секунд к нам поступают два пациента в сопровождении полиции. Должно быть, что-то серьезное.

С первой каталкой быстро бегут врачи скорой помощи.

– Мужчина, сорок два года, водитель, столкновение грузовика с седаном. Подушка безопасности свободно сработала. ШКГ двенадцать, в сознании, но оно спутано, жалуется на боль в груди и затрудненное дыхание. Подозрение на перелом ребер, возможен пневмоторакс. Давление сто на шестьдесят, пульс сто десять. Мы даем ему кислород, уровень в крови девяносто два. Капельница введена, физиологический раствор поступает.

– Травма номер два! – кричит медсестра.

Доктор Грант пристально смотрит на меня.

– Возьми второго.

Пока я жду еще одну каталку, ко мне присоединяется доктор София Мартинес. Она на ходу доедает ланч, у нее к губам прилипли хлебные крошки. Носилки вкатывают быстро, на них лежит ребенок ростом примерно с моего сына. У меня замирает сердце.

– Семилетняя девочка, была на заднем сиденье в детском кресле, подушки безопасности нет. Она в нормальном состоянии, жалуется на боли в животе, вероятно травма от ремня. Давление сто десять на семьдесят, пульс сто тридцать, сатурация девяносто восемь. Очевидных внешних повреждений нет.

– Везите ее в пятую! – кричит кто-то. Услышав распоряжение, я толкаю каталку в нужную сторону. Затем выполняю все необходимые действия, следуя указаниям врача, двигаясь быстро, не думая о том, что передо мной лежит такая малышка. Не вспоминая о Марисоль.

– Где другой водитель? – спрашиваю я. Я жду еще одну скорую, но дежурная медсестра качает головой.

– Скрылся с места происшествия, – слышится знакомый голос. У меня стынет кровь: как будто одно только упоминание ДТП откроет мою тайну миру.

Стоящий рядом со мной полицейский одет в поношенную форму. Он выглядит мрачно. Я его уже немного знаю: он занимается расследованием дорожных происшествий по эту сторону шоссе.

– Привет, Дэнни, – тихо говорю я, задыхаясь.

Он смотрит на меня и какое-то время молчит. Его напряженный рот слегка искривлен, уголки губ опущены вниз, как будто что-то постоянно его разочаровывает. Его глаза налиты кровью и сверкают гневом из-под нахмуренных бровей.

После того как мы заканчиваем с отцом, его выкатывают из травматологического отделения в операционную. Напуганная девочка плачет, зовя своего папу.

– Тот шишка с телевидения – твой муж, да? Пол Дэвис? – наконец спрашивает мужчина, уже зная ответ.

Страх скручивает мои внутренности. Я киваю и скрещиваю руки на груди, готовясь к тому, что он скажет. Что, если он каким-то образом узнал о вчерашнем? Одни копы беседуют с другими за чашкой кофе и пончиками.

– Он делает важное дело, освещая случаи пьяных наездов, – продолжает Дэнни. – Пожалуйста, поблагодари его за все, что он делает.

Я на мгновение опускаю глаза, затем смотрю на него и шепчу:

– Конечно, Дэнни, обязательно.

Не могу перестать думать о том, что произойдет, когда за Полом придут с ордером на арест. Как я снова буду смотреть в глаза этим людям? Как мне теперь общаться с Дэнни после того, что произошло прошлой ночью?

Я поворачиваюсь, чтобы выйти из приемной, и замечаю пристальный взгляд доктора Гранта, стоящего в другом конце. Его взгляд темный и слишком любопытный. Я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, что ему известно.

И мне страшно.

Детектив Эл Джазински обливается потом в свете студийных софитов, а я ведь еще даже не начал.

Мы сидим в кремовых плюшевых креслах в центре съемочной площадки, вполоборота друг к другу. Мой гример наносит последние штрихи, борясь с выступившей на лбу Джазински испариной. Она смотрит на меня с извиняющейся улыбкой, и я пожимаю плечами в ответ. Есть вещи, которые мы не в силах исправить. Что ж, возможно, мы могли бы помочь ему меньше потеть – я знаю маленький секрет, который он мог бы использовать прямо сейчас, но будь я проклят, если поделюсь им с полицейским.

– Двадцать секунд! – объявляет режиссер. Гример убегает с площадки.

Я на секунду поднимаю большой палец, затем смотрю на исписанный блокнот Эйдана у себя на коленях. Вверху первой страницы он заглавными печатными буквами написал «ЖЕНА, АНОНИМНЫЕ АЛКОГОЛИКИ, ВОЖДЕНИЕ В НЕТРЕЗВОМ ВИДЕ» и несколько раз подчеркнул каждое слово жирной чертой. Я смотрю на заметки, нацарапанные под этим, – даты, события, все детали, которые помогут мне срежиссировать интервью. Я устраиваюсь поудобнее в кресле и поправляю пиджак, затем ободряюще улыбаюсь детективу Джазински.

Я готов.

Позади нас, на большом цифровом экране, начинают мелькать фоновые изображения. Освещение в студии становится еще ярче, а мой гость продолжает потеть и ерзать. Он, должно быть, знает, что я прошерстил его послужной список. Единственное, чего я не могу объяснить, так это почему он здесь. Что он выиграет, позволив разорвать себя на куски в моем шоу? Я знаю, почему политики, любители привлечь к себе внимание и знаменитости хотят этого; они готовы рискнуть всем ради того, чтобы оказаться в центре внимания всей страны. Но он? В голове не укладывается.

Режиссер поднимает руку.

– Четыре, три… – Она заканчивает счет, молча показывая сначала два пальца, затем один и указывая на меня.

– Добрый вечер, дамы и господа, и добро пожаловать на «Последний вопрос». Я Пол Дэвис. Сегодня со мной в студии один из старших детективов полиции Лос-Анджелеса, Эл Джазински. Добро пожаловать и спасибо, что присоединились к нам.

Он с трудом сглатывает и прочищает горло.

– Спасибо, что пригласили.

Я слегка подаюсь вперед и складываю руки вместе.

– Как долго вы работаете детективом в полиции Лос-Анджелеса?

– Чуть больше девятнадцати лет, – говорит он. Его голос звучит сдавленно, как будто он стиснул зубы. – Вообще, в апреле будет двадцать.

– О, поздравляю, – говорю я, но натянутая улыбка не смягчает напряжения в голосе.

– Спасибо, – холодно произносит мужчина и сжимает губы в тонкую линию. Его руки стиснуты на коленях, костяшки пальцев побелели. На лбу бисеринки пота. Меня так и подмывает поиздеваться над ним еще немного, но я здесь не для этого. Мои зрители ожидают от пятничного эфира в прайм-тайм большего, чем дешевое, банальное представление.

Я позволяю улыбке угаснуть и решаю добавить драматизма ситуации: сверяюсь с заметками, прежде чем продолжить.

– Детектив Джазински, вы принимали участие в расследовании трех дел. В отношении задержанных, предположительно, было совершенно неправомерное применение физической силы. Это не просто мелкие жалобы, это обвинение, бросающее тень на ваш отдел и вашу работу. Что вы скажете тем, кто утверждает, будто вы перешли черту?

Он сверлит меня взглядом.

– Пол, вы знаете, с какими людьми я имею дело. Это преступники, представляющие серьезную опасность. Убийцы. Насильники. Они опасны для общества. Мы говорим о парнях, которые не сдаются без боя. Когда что-то идет не так, я должен реагировать, и быстро. – Он слегка ерзает на стуле, затем выпрямляется, напряженный и немного бледный. Его определенно подготовили: ни один обычный полицейский так не разговаривает.

– Вы, без сомнения, говорите о напряженных ситуациях. – Я стараюсь говорить спокойно, но подчеркиваю каждое слово. – Однако один из задержанных в прошлом месяце, Брэндон Хилл, не был вооружен. Он погиб в отделении вследствие, как я уже сказал, «неправомерного применения физической силы». Не могли бы вы рассказать нам, почему все закончилось именно так?

Джазински прищуривается.

– Хилл не бедная овечка. Мы вошли в то здание, зная, что там находится отсидевший за убийство мужчина. За ним числилось множество преступлений, зверства одно хуже другого. В день освобождения кто-то застрелил его бывшую жену. Кто-то, по описанию очень похожий на него. – Офицер на мгновение замолкает и пожимает плечами. – Он оказал сопротивление, причем серьезное. В репортажах или заголовках вы такое вряд ли прочитаете. В ту ночь были ранены еще двое полицейских; у одного из них черепно-мозговая травма. Лечению не подлежит. У меня был выбор – позволить убийце скрыться или остановить его. Вот я и остановил.

Как удобно. Ответы хорошо отрепетированы, но меня не убедили.

– Но Хилл был уже пойман, когда ситуация обострилась. Он погиб не в перестрелке или опасной для жизни ситуации, а в камере предварительного заключения. Как вы это объясните?

В глазах полицейского вспыхивает недовольство.

– Вас там не было, Пол. А я был. Хилл и раньше вел себя агрессивно, непредсказуемо. Даже когда на парня надевают наручники, он все равно может быть опасен, а этот был довольно крупным, ростом шесть футов четыре дюйма[11] и весом около трехсот фунтов. Вы должны помнить, что человеку в его положении больше нечего терять; он знает, что сядет навсегда. Когда он бросился на меня, я сделал, что должен был, чтобы защитить себя и другого детектива в комнате.

– Он был в наручниках, а вы свернули ему шею.

Его челюсть напрягается, а ноздри раздуваются.

– Я всего лишь пытался удержать его.

Я на мгновение замолкаю, собираясь с мыслями.

– Никто не сомневается, что ваша работа опасна, детектив, и что вы сталкиваетесь с тяжелейшими случаями. Но когда прослеживается закономерность – три инцидента с одними и теми же обвинениями, – возникает вопрос: не прибегают ли к силе в первую, а не последнюю очередь?

Джазински застывает.

– Вы называете это закономерностью, я – выживанием. Выполнением своей работы. Взять хотя бы последний подобный арест, якобы с применением насилия – наркобарон, вооруженный, пытается скрыться во время рейда. Вы думаете, у меня было время вежливо попросить его пройти со мной? Это не просто арест, когда вы стучите в дверь и предъявляете ордер. Это реальный мир. В подобных ситуациях я не могу позволить себе сидеть сложа руки и размышлять.

– А ответственность? – спокойно интересуюсь я. – Нет сомнений, что ваша работа ставит вас в безвыходные ситуации. Однако спустя три расследования и одну смерть задумывались ли вы, где грань между тем, чтобы «просто выполнять свою работу» и переступать черту?

Тут он пускается в пространные объяснения, делясь мельчайшими подробностями полицейской работы. И ведь прекрасно знает, что утомляет этим всех до смерти. Я задаю еще несколько вопросов, а он все не успокаивается, пока я не поднимаю руку, останавливая его.

– Детектив, думаю, все понимают суть вашей работы. Лучше скажите, где именно проходит та грань, которую вы, скорее всего, пересекли? Мне почему-то кажется, что вы уклоняетесь от ответа.

Взгляд мужчины из недовольного становится решительным.

– Мы в полиции выполняем свою работу очень просто: входим, разбираемся и выходим живыми. Такая у нас задача. Да, есть правила, и мы делаем все возможное, чтобы следовать им, но наш долг – обеспечить общественную безопасность. И иногда что-то может пойти не по плану.

Его слова искренни, он отошел от сценария. Немного удивленный, я скрещиваю ноги и наклоняюсь к нему. Блокнот соскальзывает с колен и падает лицевой стороной вверх под кофейный столик, поближе к мужчине.

Черт.

Со своего места Джазински может легко прочитать записи.

– Но вы ведь и раньше нарушали правила, не так ли? – поспешно спрашиваю я, надеясь отвлечь его от подчеркнутых каракулей Эйдана.

Не удается. Взгляд детектива падает на блокнот. Он бледнеет и угрожающе наклоняется вперед, затем хмуро смотрит на меня. Я быстро кошусь на мониторы, выжидая подходящего момента, чтобы забрать чертову штуку.

В тот момент, когда камера переключается, я тянусь под стол и хватаю блокнот, захлопывая обложку.

Затем откидываюсь на спинку стула и улыбаюсь, не давая ему времени ответить.

– Да мы все такие. У нас в ДНК заложено нарушать правила, – спокойно говорю я. – Защищать то, что мы любим, то, что для нас важнее всего. Безопасность наших семей. – Я постукиваю указательным пальцем по обложке. Взгляд мужчины прикован к блокноту.

– Верно, – холодно отвечает он.

– Тогда последний вопрос, – объявляю я, делая паузу для пущего эффекта. – Детектив Джазински, учитывая ваши недавние действия на службе и вне ее, как вы думаете: насколько сильно вы готовы отодвинуть границы, прежде чем они сотрутся окончательно?

Я вижу на контрольных мониторах, как камера крупным планом снимает ошеломленного Джазински. В его глазах плещется напряжение. Он не успевает открыть рот, чтобы ответить, – камера переключается на меня. Я выпрямляюсь в кресле и улыбаюсь, готовясь произнести финальную реплику сегодняшнего шоу.

– Мы оставим детектива Эла Джазински размышлять над этим. Спасибо, что присоединились к нам в «Последнем вопросе».

Как обычно, я прерываю гостя, предоставив удовольствие размышлять исключительно моим зрителям.

Начинаются титры, и режиссер-постановщик объявляет:

– Снято.

Яркий свет гаснет, и я вскакиваю на ноги. Пожимаю влажную руку детектива, делая вид, что не замечаю тлеющей ярости в его глазах. После этого я покидаю съемочную площадку и спешу в гримерную.

Эйдан догоняет меня в коридоре, за диспетчерской.

– Почему вы не воспользовались информацией? Ее проверили дважды. Нет. – Он хватает меня за рукав, когда я собираюсь закрыть дверь у него перед носом. – Трижды.

Мне нравится его амбициозность, но я собираюсь преподнести ему суровый урок о субординации и хороших манерах в рабочих отношениях. Не могу позволить, чтобы ассистенты оспаривали мои решения в эфире. И тут появляется Латеша. Увидев ее, я стискиваю зубы. Когда уже закончится этот день…

– Рэймонд хочет тебя видеть, – лукаво улыбается она. – Сейчас же.

– Бурбона? – спрашивает Рэй, держа в руке уже наполненный бокал со льдом. Он стоит у большого окна кабинета, откуда открывается вид на потрясающий ночной пейзаж Западного Голливуда. На оживленных улицах внизу движение практически остановилось, и отдаленный концерт гудков, едва доносящийся до нас, с моего наблюдательного пункта на верхнем этаже кажется каким-то ненастоящим.

Я подхожу ближе и с благодарностью принимаю напиток. У меня во рту пересохло, ужасно хочется выпить. Мне приходится собрать все свои силы, чтобы не осушить весь бокал одним жадным глотком. И все же Weller двенадцатилетней выдержки застревает в горле – его вкус пробуждает воспоминания о прошлой ночи.

– Латеша была здесь? – небрежно спрашиваю я, ставя стакан на стол. – В твоем кабинете?

Рэй ухмыляется.

– Ну конечно была. Она здесь каждый божий день, – он отпивает немного бурбона.

Я замечаю, что он одет более элегантно, чем обычно, – в сшитый на заказ темно-серый костюм и белоснежную шелковую рубашку, воротник которой скреплен золотой булавкой. Он указывает на окно, гортанно смеется и продолжает:

– Привилегии сильных мира сего, полагаю. Каждый день приходят страждущие. Она хочет стать главной ведущей и забрать «Последний вопрос». Настроена серьезно.

Гнев поднимается во мне, разжигая огонь в крови. Вот же наглая сучка!

Рэй похлопывает меня по спине и возвращается к отставленному стакану, чтобы сделать еще глоток. Он пьет осторожно, но постоянно, и весь день находится в легком подпитии. Я не возражаю – это облегчает мою работу.

– Я посмотрел сегодняшнее шоу. – Все еще держа бокал в руке, он опускается в кресло и жестом приглашает меня присесть. Я устраиваюсь на стуле напротив, готовясь к критике. Полагаю, он собирается говорить об «упущенной возможности пролить немного крови» или о «посредственной работе».

Я даю ему на это время, но он ничего не добавляет. Лишь смотрит на меня.

– Что думаешь? – в конце концов спрашиваю я, откидываясь на спинку сиденья и кладя лодыжку на колено.

– Латеша не преминула сообщить, что его жена водит в нетрезвом виде. Можно было прижать его еще и за это. Все здание гудело. – Еще немного бурбона, и Рэй тихо откашливается, наклоняясь ко мне, будто собирается поделиться секретом. – Конечно, она бы разорвала его на части в прямом эфире и повысила бы наш рейтинг. Но ты пощадил парня.

И держу пари, эта мелкая вероломная сука сразу побежала наверх, чтобы настучать на меня.

– Да, пощадил.

– И зачем, приятель? – Глаза Рэя больше не улыбаются. Сейчас он выглядит совершенно трезвым. – Двадцать седьмого числа я выступаю перед советом директоров, чтобы получить одобрение на слияние с новостным каналом KCLA Channel 8. Ты ведь знаешь, как это для меня важно, верно? – Я киваю. – И ты, мой верный друг и соратник, позволил соскользнуть рыбе с крючка. Просто не понимаю.

– Спонтанное решение, – говорю я, делая быстрый, неохотный глоток бурбона, прежде чем поставить стакан на подставку с логотипом. – Подумал, будет лучше, если мы не наживем врага в лице этого конкретного полицейского. Что-то с ним не так.

Рэй слегка хмурится, но кивает. Он опирается на локти, будто я говорю недостаточно громко, и ему приходится придвинуться ближе, чтобы расслышать. Может быть, он стареет и у него ухудшается слух.

– Во-первых, я не мог придумать причину, по которой он согласился участвовать в шоу. Ему от этого никакой выгоды, только риск: через несколько месяцев исполняется двадцать лет, как он на службе. Зачем ему ставить под угрозу свою пенсию?

– Ага, – говорит Рэй. – Интересно. Так вот почему…

Я быстро, как бы невзначай поднимаю руку.

– Кое-что еще. Его повысили в должности, несмотря на три этих инцидента. Как будто жалоб никогда и не было. В первом случае подозреваемый погиб, во втором – на несколько недель впал в кому. А копу все нипочем, как тефлоновой сковородке. Значит, у него есть поддержка, и мы до сих пор не знаем, в чьем лице. И пока не узнаем… – Я пожимаю плечами.

Рэй поднимается и сокращает расстояние между нами одним большим шагом. Я тоже встаю, не зная, чего ожидать. Он с энтузиазмом пожимает мою ладонь, другой рукой похлопывая меня по плечу.

– И именно поэтому твоя соведущая останется твоей соведущей! – Он смеется. – В пылу охоты нужно уметь сохранять голову холодной. Латеша Джонс на это неспособна. Как только она чувствует запах крови, ее не остановить. – Мы поднимаем бокалы, чтобы весело чокнуться, и я вздыхаю с облегчением. – А теперь иди домой и отпразднуй со своей прекрасной женой. Передавай Аманде мои наилучшие пожелания.

– Спасибо, Рэй, так и сделаю, – произнося эти слова, я чувствую, как усталость давит на меня, лишая остатков сил.

– Вчерашний вечер прошел блестяще благодаря тебе, – добавляет мужчина, заканчивая напиток. Кубики льда звякают, когда он ставит стакан. – Там присутствовали трое членов правления, и все написали о тебе.

Я не могу сдержать улыбку. Хоть что-то.

– Спасибо, – повторяю я, замечая, как он осторожно направляет меня к двери. – Пожалуйста, поблагодари их от моего имени.

Улыбка Рэя становится шире.

– Еще кое-что, прежде чем ты уйдешь.

– Слушаю.

– Сделай так, чтобы это слияние состоялось, и станешь моим заместителем. В дополнение к твоей новой должности ведущего государственного канала.

Он подмигивает и кивает, вероятно точно зная, насколько выгодно для меня его предложение. Это будет не просто слава… это будет власть. Возможность принимать решения. И я, наконец, избавлюсь от Латеши.

– В Golden State Broadcasting? – спрашиваю я, чувствуя, как приятно щемит сердце.

– Во всей сети. Мы выходим в прайм-тайм. Новости по национальному телевидению, приятель. Ты и я.

«У него, наверное, стопка неоплаченных штрафов за парковку высотой в милю», – размышляю я, направляясь к парковке для посетителей.

– Высокомерный, наглый урод, – бормочу я, садясь за руль своего внедорожника без опознавательных знаков.

Все еще раздраженный, вливаюсь в поток вяло движущихся машин. Несколько мгновений спустя моя сирена ревет, а фары заливают улицы оттенками красного и синего. Автомобили разъезжаются, но недостаточно быстро. Некоторые даже заскакивают на бордюр, пытаясь освободить дорогу, но я все равно жму на клаксон, нетерпеливый, кипящий от злости.

Мне не следовало участвовать в этом чертовом шоу.

Из-за этого любопытные придурки навели обо мне справки, выяснили, что Мария села за руль в нетрезвом состоянии, и теперь нацелились на меня. Я до сих пор не понимаю, почему они не пристукнули меня в прямом эфире, как обычно поступают с каждым бедолагой, который попадется в их ловушку. Очевидно, Габриэле придется сделать несколько звонков. И ей лучше поторопиться.

Весь этот бардак – ее вина.

Она бросила меня этим стервятниками. Заставила кого-то подергать за ниточки. Выставила меня дураком, как всегда. И кто, черт возьми, знает почему? Может, причина в этом ее политическом дерьме. «Расскажи свою версию, очисти перед пенсией свое имя, – заявила она. – Сделай это для меня, и я позабочусь о тебе. Обещаю».

И так долгие годы. Габриэла, тетя моей жены, а ныне мэр Лос-Анджелеса, вечно плела интриги. Даже в те времена, когда она была деятельным политическим аналитиком, мечтавшим о губернаторском особняке, а я был зеленым юнцом, детективом-новичком – худее, без пивного живота, без седины в волосах, но таким же самоуверенным, если не хуже. А Мария? Она была не в себе, сидела на таблетках. Сейчас переключилась на вино и бог знает на что еще. Я подумывал о том, чтобы заставить ее сдать анализы, но времена, когда можно было уничтожить результаты, давно прошли. Теперь все есть в системе.

Компьютеры. Их не разорвешь, как бумагу.

Возможно, в один прекрасный день я позаимствую пса из К9[12] и дам ему хорошенько обнюхать дом – просто чтобы знать, чего ожидать.

Тетя Марии открыла мне нужные двери. Она стала членом городского совета, я – офицером связи в полиции Лос-Анджелеса. Затем она дослужилась до мэра, а я поднялся по лестнице мэрии столько раз, что и не сосчитать. И всегда улыбался в объективы. Это привлекло ко мне внимание. Я продвигался по карьерной лестнице быстрее, чем кто-либо другой.

Я все ждал, что кто-нибудь свяжет все воедино. Какой-нибудь чересчур рьяный новичок разнюхает что-то. Но Габриэла давным-давно сменила фамилию с Алькарас на Агуа[13] – эта звучала привлекательно для избирателей пострадавшего от засухи штата и не напоминала о страшной тюрьме. Связи между нами никто так и не обнаружил. Она сделала умный ход уже тогда.

Но сейчас! Все вот-вот пойдет прахом из-за этого самодовольного ублюдка Пола Дэвиса. Если дело станет резонансным, я потеряю не только пенсию. Я могу оказаться за решеткой.

– Черт возьми, – рычу я, хлопая ладонью по рулю. Машина передо мной съезжает на тротуар. Еще несколько гудков, пусть и не слишком перекрывающих сирену, и я выезжаю на шоссе. Через сорок минут я буду дома в Таузенд-Оукс.

Когда я подъезжаю, в окнах темно. Хотя еще не настолько поздно, чтобы Мария легла спать. Что-то не так. Я открываю дверь, и у меня внутри скручивается тот старый знакомый узел. Я люблю свою жену, но в последнее время каждый раз, входя в дверь, словно жду взрыва бомбы.

Телевизор выключен, и в доме царит зловещая тишина. Мария никогда не сидит в тишине. Она терпеть этого не может. Ей становится одиноко, тянет выпить. Я зову жену по имени, голос у меня хриплый и низкий. Ответа нет. Я бросаюсь наверх, но и там никого. Ни в ванной, ни в спальне. Комната для гостей тоже пуста.

Я сбегаю вниз.

– Мария! – Я проверяю ванную на первом этаже, кабинет и даже заглядываю за диван в гостиной на случай, если она поскользнулась и упала. – Мария! – Я открываю дверь в гараж. Там стоят обе машины: моя всегда дома, когда я езжу на патрульной.

Я нахожу ее сумочку с кошельком и ключами на маленьком столике у двери. Приглаживая волосы, направляюсь на кухню. Ее телефон лежит на столе рядом с фильтром для кофе, а этого никогда не случается. Эта штука практически приросла к ней, как часть тела.

Она приготовила ужин и поела в одиночестве; в раковине только одна тарелка и одна вилка. В духовке горит индикатор «Держать в тепле»; вероятно, меня ждет лазанья.

Я обожаю ее лазанью, но я не голоден и у меня сводит живот. Где она, черт возьми?!

Слабый свистящий звук привлекает мое внимание. Дверь на задний двор приоткрыта. Я включаю свет на крыльце и замираю.

Жена лежит на земле лицом вверх, ее белая ночная рубашка трепещет на ветру. Мария не шевелится. По бледному лицу из ушибленного виска стекает тонкая струйка крови. Должно быть, падая, она ударилась головой.

– О боже, нет, – шепчу я, выбегая на улицу с телефоном в руке, намереваясь вызвать скорую.

Касаясь ее шеи двумя пальцами, я нащупываю пульс. Он сильный и ровный, только немного учащенный. От жены пахнет алкоголем.

– Мария, – шепчу я, нежно касаясь ее лица. – Очнись. – Я легонько трясу ее за плечо. – Давай, детка, пойдем. – Ее веки трепещут, но остаются закрытыми, словно приклеенные.

– Митци сбежала, – бормочет она, сильно запинаясь.

Чертова кошка.

– Ладно, давай отнесу тебя обратно в дом, – отвечаю я, просовывая одну руку ей под плечи, а другую – под колени.

Кряхтя, поднимаю ее худенькое тельце, тяжело дыша от усилий. Я совершенно не в форме.

– Нет, я должна найти кошку, – бормочет она, но глаза остаются закрытыми, а голова покоится у меня на груди.

– Не волнуйся, я ее найду. – Осторожно вхожу в дом и укладываю жену на диван, обложив несколькими подушками, а затем включаю телевизор и завариваю чай.

После первой чашки она может держать глаза открытыми и говорить чуть более связно. Я боялся, что придется звонить в 911, но нет. Не сегодня.

Примерно через час, когда она уже спит в постели, я направляюсь на маленький задний двор, предварительно убедившись, что ее не стошнит и она не захлебнется собственной рвотой. Дальние углы участка огорожены большими кедрами; глупая кошка, вероятно, забралась на одно из этих деревьев.

– Иди сюда, киса! – тихо зову я, понимая, что уже поздно и соседи, наверное, спят. Эти старые придурки ложатся спать на закате. – Давай, Митци, не будь такой сукой. Иди сюда, киса-киса!

Я не сдаюсь так просто, зная, как сильно Мария любит эту маленькую хитрую серебристую кошку. Но в конце концов все же опускаю руки. Возвращаюсь в дом, запираю дверь во двор и достаю из духовки лазанью. Слишком уставший, чтобы нести ее к столу, я съедаю немного прямо у плиты. Сердито накалываю еду на вилку, точно она меня обидела.

Позже, когда я уже почти засыпаю перед телевизором, положив ноги на кофейный столик, Митци запрыгивает ко мне на колени, напугав до полусмерти.

– Мать твою, – ворчу я и устраиваюсь поудобнее, кошка мурлычет. – Где ты была, маленькая засранка?

Она мяукает, но мои мысли возвращаются к Полу Дэвису. Какое-то время я не могу понять, за что я его так ненавижу. За власть? За самодовольную физиономию? За то, что он мог разнести мою жизнь в пух и прах ради рейтингов?

И тут приходит озарение.

Я понял, что впервые в жизни ни черта не могу сделать, чтобы остановить копающего под меня человека. Вот откуда эта неприязнь. Я не могу применить силу, запугать, застрелить или просто выпутаться. И понимание, что я нахожусь в чьей-то власти, гораздо хуже, чем просто страх.

– Мама! – раздраженно говорит Тристан, извиваясь в моих объятиях. Он стремится вырваться, и я неохотно отпускаю его. Он устраивается на пассажирском сиденье, красный как свекла. Сзади его лучший друг Дилан уставился в телефон, делая вид или действительно ничего не замечая. Его веснушчатое лицо сосредоточенно нахмурено, пальцы танцуют по экрану, а из устройства доносятся приглушенные звуки – он набирает очки в какой-то игре. Тем временем мой сын смотрит прямо перед собой через ветровое стекло, вероятно, все еще смущенный тем, что мать обнимает его на глазах у всей школы.

Я улыбаюсь и включаю передачу, смаргивая подступающие слезы. Я взяла отгул на полдня, просто чтобы побыть рядом с ним. Сегодня я скучала по Тристану больше, чем когда-либо, но я не могу ему этого сказать. Он бы бросил на меня один из тех взглядов, как бы говорящих: «Ты что, с ума сошла?»

Мы попали в дневную пробку, обычное дело. Мне требуется около десяти минут, чтобы добраться до светофора и влиться в поток.

– Ты зайдешь, Дилан?

– Нет, мам, – отвечает Тристан, и в голосе у него слышится нотка прежнего раздражения. – Я же говорил тебе: мы едем к Дилану. Сегодня пятница.

– Ах, да.

– Ты всегда так делаешь, – обвиняет он резким тоном.

– Как, милый?

– Забываешь, когда пятница. Ты как Дэдпул.

Его слова затихают, теряясь в лабиринте моих мыслей.

Пятница. Звучит нереально, точно со вчерашнего вечера будни потеряли всякий смысл. Для меня время одновременно и остановилось, и продолжало двигаться с головокружительной скоростью.

Какая-то часть меня начинает паниковать при мысли о том, что придется провести два дня взаперти с Полом, наедине с нашими мыслями и общим проклятым секретом. Возможно, к лучшему, что Тристан останется на ночь у друга. Когда муж вернется, надо будет поговорить.

Мы подъезжаем к дому Дилана, и сын открывает дверь еще до того, как машина полностью остановится. Я ничего не говорю, просто улыбаюсь и быстро ерошу его волосы, пока он не успел отстраниться.

– Желаю хорошо провести время! – кричу я, но сомневаюсь, что кто-то из них меня слышит.

Я остаюсь одна и еду домой в тяжелой тишине. Ни музыки, ни радио… только мое поверхностное, прерывистое дыхание и всплывающие в памяти жуткие картины. Худое, хрупкое тело у моих ног, лежащее в луже крови на Малибу-Каньон-роуд, освещенное далекими молниями и красными огнями задних фар нашей машины. И сегодняшняя пациентка с разорвавшейся кистой яичника, которая показалась мне очень похожей на Марисоль.

Возвращение домой – это последовательность знакомых действий, которые я выполняю на автопилоте, но по-другому, как диктует новая реальность. Открываю дверь гаража. Быстро заезжаю внутрь, предварительно убедившись, что вокруг никого, кто мог бы случайно увидеть припаркованный внутри поврежденный «кадиллак». Спешно закрываю дверь. Вздыхаю с облегчением, когда она с лязгом опускается и с потолка на меня падает желтоватый свет.

Оказавшись в гостиной, я сбрасываю обувь и падаю на диван, слишком измученная, чтобы снять больничную униформу. Меня накрывает долгожданное одиночество, и вместе с этим спадает маска притворства. Грудь вздымается, и я издаю сдавленный стон. Закрываю лицо руками, отдаваясь всепоглощающим горю, страху и боли. На какое-то время я теряю счет минутам и часам.

За окном уже совсем стемнело, когда я внезапно просыпаюсь. Слезы на лице высохли, и в слабом свете настольной лампы на диванной подушке едва заметно влажное пятно. Я сажусь, страстно желая поскорее все забыть. Уже почти полночь: я отключилась на несколько часов.

– Соберись! – говорю я себе мгновение спустя, протирая глаза и вставая. Мне нужно принять душ, чтобы очистить разум от ужасов прошедшего дня и предыдущей ночи. Хотя бы попытаться.

Отдаленный шум заставляет меня замереть на месте. Я закрываю глаза и плотно сжимаю губы, сдерживая эмоции. С душем придется подождать.

Пол дома.

Слышно скрип колес его машины, а затем лязг опустившейся гаражной двери. Вздохнув, придвигаю стул и сажусь за обеденный стол, повернувшись немного боком, чтобы видеть, как он войдет.

И все же, когда дверь открывается, я вздрагиваю, будто за те несколько секунд, что прошли после того, как он подъехал, успела забыть о его возвращении.

– Привет, детка, – здоровается он. Лицо спокойное, расслабленное, взгляд мягкий. Он выглядит пугающе прежним, точно ничего не случилось. Будто сегодня просто очередная пятница.

Я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Где Тристан? – спрашивает муж, ослабляя галстук и оглядываясь в поисках сына.

– У Дилана. Он там переночует.

Улыбка на его губах увядает. Его самообладание быстро сменяется страдальческим выражением. Он медленно подходит к дивану и опускается на подушки как раз там, где я сидела несколько мгновений назад. Его ладони беспокойно сжимаются и разжимаются. Голова опущена, плечи ссутулились, словно под тяжкой ношей.

Я никогда не видела его таким подавленным и испуганным.

Между тем я не чувствую ничего, кроме ярости. Она поднимается, словно огонь, – горячая и острая, царапает мне горло и жжет глаза. Я стискиваю кулаки так сильно, что чувствую, как ногти впиваются в ладони, но боль – ничто по сравнению с тем, что бушует внутри меня. Хочется кричать. Разбить что-нибудь. Разорвать вселенную на части голыми руками за то, что она позволила такому случиться.

Когда он поднимает голову, в его глазах пустота и мука.

– Послушай, мне жаль…

– Даже не смей! – огрызаюсь я, вскакивая на ноги и сердито направляясь к нему. – Я спросила, достаточно ли ты трезв, чтобы сесть за руль! Я дала тебе шанс… – я осекаюсь, потому что собираюсь сказать нечто непоправимое. Вещи, которые никогда не следует говорить. – Я предоставила тебе возможность сделать все правильно, – выпаливаю я наконец. В его глазах блестят слезы, и это только распаляет мой гнев. – Ты сказал, что с тобой все в порядке. Ты заставил меня замолчать, хотя пил всю ночь, а я не брала ничего, кроме газировки. – Тяжело дыша, я останавливаюсь прямо перед ним, уперев руки в бока. Не в силах вдохнуть, чувствуя, что захлебываюсь собственными словами, слезами. – Твое упрямство уничтожит нашу семью!

Я отворачиваюсь и ухожу. Просто не могу смотреть на него прямо сейчас.

– Не мое упрямство, – слышу я его спокойный голос. От его низкого тона у меня по спине пробегает холодок. Я разворачиваюсь на каблуках, чтобы посмотреть ему в лицо.

Его прежняя слабость прошла. Взгляд теперь вызывающий, пронзительный и беспощадный.

– В каком смысле? – шепотом уточняю я.

– Все знают, как сильно я люблю тебя, моя милая Аманда, – говорит он, откидываясь на спинку и скрещивая ноги. Мгновение его руки расслабленно лежат на коленях, затем он медленно поднимает их, сцепляя за головой. – Ты совершила ошибку… немного перебрала и сбила кого-то. Я умолял тебя вызвать полицию, но…

Вырывающийся из моей груди крик звучит непривычно, первобытно, словно предсмертный вопль раненого животного.

– Ты, лживый сукин сын! – ору я, когда ко мне возвращается дар речи. – Ты не посмеешь!

Он встает и подходит ближе, его холодные как лед голубые глаза устремлены на меня.

– Проверь и узнаешь, – говорит он, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке.

Я недоверчиво качаю головой.

– Нет, нет, есть видео, как ты садился за руль.

– Уверена? Раньше было, но… – без колебаний отвечает он, а потом замолкает, пожимая плечами. – Иногда что-то теряется. Навсегда.

Я не могу дышать. У меня кружится голова, и я чувствую слабость. Я подхожу к обеденному столу и прислоняюсь к нему. Пытаюсь думать, но не могу, мысли путаются из-за паники, страха и гнева.

– Все поймут, что я не мог от тебя отвернуться: любовь всей моей жизни, моя прекрасная жена. У которой, как все помнят по прошлогодней рождественской вечеринке, были небольшие проблемы с алкоголем.

– Будь ты проклят, Пол!

Он тихо смеется.

– Просто уточняю, что с тобой могло случиться то же самое, малыш, и ничего больше. Я бы не стал вешать это на тебя, даже если бы смог.

Я смотрю на него, понимая, что не могу доверять ни единому его слову.

– Чего ты хочешь?

Его настроение снова меняется. Он засовывает руки в карманы, слегка сутулясь.

– Помоги мне выпутаться из этой передряги.

Я вздыхаю, испытывая облегчение вопреки здравому смыслу. Я идиотка. Я арендовала другой «кадиллак» на свое имя. Оплатила собственной кредитной картой. Я прикрыла его, хотя должна была вызвать полицию. Я солгала тому копу, отстирала пропитанную кровью одежду и уничтожила улики. Так ведут себя виновные.

Боже мой!

Мне требуется все имеющееся мужество, чтобы взять себя в руки.

– По работе мне приходится сталкиваться с переживающими кризис семьями, – начинаю я и тут же останавливаюсь, сама не слишком понимая, к чему клоню.

– Как они справляются?

– Пытаются день за днем, – шепчу я, умирая от желания побыть наедине со своими мыслями, чтобы выиграть немного времени. – Итак… давай проживем этот день. Отдохни немного и прими решение с ясной головой.

Он наваливается на стену, чтобы снять обувь. Ботинок с громким стуком падает на пол, и я вздрагиваю. Затем другой. После этого Пол направляется ко мне, и я борюсь с желанием отстраниться, убежать.

– Завтра мы подумаем, как «выпутаться из этой передряги». – Я провожу рукой по волосам, замечая, как сильно дрожат пальцы, и добавляю с горечью: – Вообще-то, ты подумаешь. Это твоя проблема.

В глазах мужа вспыхивает ярость. Он подходит, на ходу снимая пиджак и кидая его на край дивана.

– Опять начинаешь? – сердито спрашивает он.

– Ты же знаешь, что нужно нанять адвоката и явиться с повинной, – говорю я, упрямо отказываясь признавать, с кем имею дело.

На его губах мелькает кривая улыбка.

– Ты была бы только рада, да? – Он подходит еще ближе и опускает руки мне на плечи, смотрит сверху вниз. Я чувствую, как его вес пригвождает меня к месту, хватка мужа все усиливается. – Мы либо вместе, либо я доношу на тебя в полицию, моя дорогая. Я думал, ты это уже поняла. Похоже, нет. Придется объяснить по слогам.

Слезы наворачиваются на глаза, душат меня.

– Подумай о Тристане, Пол! Ты не можешь так с ним поступить!

– Я-то думаю. А ты? Хочешь, чтобы он рос, пока оба его родителя сидят за решеткой? Чтобы он стал изгоем? Только потому, что ты хочешь поступать правильно, руководствуясь каким-то извращенным, сумасшедшим и непоследовательным моральным кодексом, который тебе дороже нашей совместной жизни?

Я смотрю на него, потеряв дар речи, в горле у меня пересохло, а желудок сводит от отвращения. У меня нет выхода. Я запуталась в паутине его лжи, я единственная свидетельница его преступления. Удобный козел отпущения. Решив помочь ему, я определила свою судьбу.

Ничто не ускользает от его холодного пристального взгляда. Он как будто читает мои мысли.

– Вот именно, – произносит он. – Я рад, что мы поняли друг друга.

Он отпускает меня и направляется к лестнице.

– Давай больше не будем об этом говорить. Никогда. – Пол поднимается на несколько ступенек, затем оглядывается через плечо. – Конечно, если ты хочешь видеть, как растет сын.

– Дерьмо, – бормочу я, быстро вставая и протягивая руку за салфеткой. В районе паха на брюках расползается теплое и липкое кофейное пятно. Я промокаю его, но оно все равно чертовски заметно. Отличное начало понедельника.

Глубоко вздыхая и шепча ругательства, я возвращаюсь на свое место за столиком Рэя, а он все смеется и смеется.

– Серьезно? – спрашиваю я, расстроенный тем, как сильно его забавляет моя минутная неуклюжесть.

– Да ладно. Как будто не у тебя в гримерке по крайней мере десять оплаченных студией костюмов, а в распоряжении – весь спектр услуг химчистки. Мне смешно: ты так хлопаешь себя по члену, будто он тебя чем-то обидел.

Его веселье заразительно, но все, что я могу выдавить, – это неловкую, вымученную улыбку и тяжелый вздох. Он отмахивается и перестает смеяться над случившимся конфузом.

– Так на чем мы остановились?

– Ты говорил, что нам с Амандой…

– Ах, да. Мне нужно, чтобы вы оба были на связи, пока не завершится сделка по слиянию. Ты – один из крупнейших игроков Golden State, и эта чудесная женщина теперь является частью твоего бренда. Если сотрудники восьмого канала захотят встретиться с вами или попросят поговорить с их руководством, мне нужно быть уверенным, что вы сможете сделать это в кратчайшие сроки.

Я подаюсь вперед, в основном для того, чтобы не было видно пятна на моих брюках, и смотрю Рэю прямо в глаза.

– Мы будем готовы в любой момент. Я знаю, как важна эта сделка, и ты знаешь, как сильно я хочу ее закрыть. Для меня игра стоит свеч.

И лучше бы расписание Аманды нам не мешало.

Он протягивает ладонь, и мы обмениваемся рукопожатием над столом, оба улыбаемся, будто только что подписали крупный контракт. Когда я выхожу из его кабинета, он говорит вслед:

– Передай Аманде мои наилучшие пожелания. – Я киваю и улыбаюсь, но стоит двери за мной надежно закрыться, перестаю сверкать зубами и шумно выдыхаю.

– Ублюдок, – бурчу я, направляясь к лифтам. Как, черт возьми, я должен заставить жену быть со мной в одной команде? Я даже не уверен, не собирается ли она упечь меня в тюрьму.

Я плохо сплю с тех пор, как произошел несчастный случай, и почти ничего не ем – люди начинают замечать. Любопытная стерва Латеша сегодня сказала, что я похож на бездомную, немного облезлую кошку. Я не могу позволить этому напряжению испортить мне жизнь, особенно рабочую.

Думаю, я начинаю понимать, что такое тревога… парализующее состояние постоянного страха, настолько сильного, что внутренности скручиваются и хочется кричать. После ссоры с женой в пятницу вечером я только и думал про ее старых добрых друзей-полицейских из больницы. Кому они поверят? Мне? Или ей? После стольких лет совместной работы она стала почти одной из них. Она латала их огнестрельные раны, утешала их семьи и заботилась об их пострадавших партнерах. Аманда – их семья, и за это время она расхотела быть моей.

Кто поручится, что прямо сейчас она не разговаривает по телефону с одним из них, рассказывая о вчерашней ночи?

Не уверен, что вчера она поверила, будто записи с места происшествия исчезли. Это не так. Я не собираюсь привлекать к себе внимание без причины, возвращаясь туда и вынюхивая что-то. Но она, похоже, достаточно напугана моей угрозой, чтобы дважды подумать, прежде чем совершить какую-нибудь глупость. Она знает, что я бы сделал в точности так, как сказал… Если придется выбирать, я или она, оставаться джентльменом не выйдет.

Но я пошлю ей цветы в тюрьму штата.

И если наша история найдет положительный отклик в социальных сетях, даже не разведусь с ней. На такое я готов пойти ради дорогой жены.

Как ни странно, мысль о том, чтобы обвинить во всем Аманду, не рассеивает мои страхи. Напротив, они усиливаются. Глупо ожидать, что мне сойдет с рук то, что я свалю вину за аварию на нее. Люди видели, как я пил на благотворительном вечере. Как именно я садился за руль своей машины. Убедить их в обратном вряд ли получится. Но, возможно, это заставит Аманду держать язык за зубами какое-то время.

Пока я не выпутаюсь из этой гребаной передряги.

К тому времени, как я захожу в редакцию новостей, я уже забываю о пятне от кофе. Но, когда сажусь в свое кресло, холодная влажная ткань неприятно напоминает. К счастью, у меня достаточно времени, чтобы переодеться в новый костюм перед сегодняшним эфиром.

Широко улыбающийся Эйдан подбегает ко мне с планшетом в руке.

– Где вы были? Нам нужно поговорить.

Я пристально смотрю на него, чтобы напомнить о его положении в здешней пищевой цепочке. Не ему задавать подобные вопросы.

– Принеси мне кофе с двойными сливками.

Ему требуется меньше минуты, чтобы исполнить мое требование, но и этого достаточно, чтобы я собрался с мыслями и составил план действий. Я не могу сидеть и ждать, пока что-нибудь случится. Не мой стиль. Никогда таким не был и не буду.

Беру у Эйдана из рук горячий бумажный стаканчик и делаю глоток. То что надо. Я слегка киваю, и он сияет. Затем указываю на стул напротив меня. Юноша садится, аккуратно положив блокнот на колени и держа наготове ручку.

– Кто у нас в следующем месяце? Что-то ты теряешь хватку – я пока не видел ни одного имени. Подготовь список кандидатов. Надо успеть увеличить рейтинги, прежде чем совет директоров проголосует за слияние.

– Будет сделано. – Немного взволнованный Эйдан просматривает стопку бумаг, прикрепленных к планшету. – У нас есть дантист, он…

– Нет. – Я машу рукой, призывая его двигаться дальше. Что, черт возьми, я должен делать с этим гребаным дантистом?

– Собачий грумер. Она пошла к…

– Нет.

Улыбка сползает с его лица, и в брошенном на меня взгляде появляется беспокойство.

– Горничная примеряла белье хозяйки и позировала в нем для OnlyFans. Звучит хорошо…

Я притворно зеваю, и он продолжает, переворачивая страницу:

– Юрист, который…

– Уголовный? – заинтригованно спрашиваю я.

– Да, Ларри Шапель – адвокат. Но он мошенник. – Парень колеблется долю секунды, ерзая на месте. – Я так думаю. – Затем смотрит в потолок, а я – на него. – Нет, я уверен. Сто процентов.

Я нетерпеливо протягиваю руку.

– Дай-ка взглянуть.

Он достает листок, исписанный его обычными каракулями. Я нетерпеливо выхватываю бумагу у него из рук. Он ведет заметки бессистемно: мне понадобится навигатор, чтобы проследить за ходом его мыслей во всей этой неразберихе. Но у меня получается, потому что единственные лакомые кусочки, которые мне обычно нужны, всегда выделены жирным шрифтом и сердито подчеркнуты или обведены кружком.

Возможно, на этот раз мне придется прочитать все его записи.

– Ты его уже проверил? – Я складываю листок и засовываю в карман. С этим можно поработать. Как раз то, что мне нужно.

– Почти. – Эйдан ерзает на стуле и отводит от меня взгляд. – Мне нужно подтверждение. Я пока не смог никого разговорить.

Я закатываю глаза. Почему людям так чертовски трудно выполнять свою работу должным образом?

– Хорошо, мы займемся этим адвокатом. Начинай работать. Но дай мне посмотреть его полное досье, прежде чем приглашать его. – Я встаю и выбрасываю стаканчик в мусорное ведро. – Откопай все грязные мыслишки, которые приходили в голову этому человеку с момента рождения. Хочу, чтобы он рыдал в прямом эфире, ясно? Хочу его раздавить.

Карли Краун, мой продюсер и бывшая соведущая, поднимает глаза от экрана и бросает на меня любопытный взгляд, который я предпочитаю проигнорировать.

Эйдан вскакивает.

– Куда вы идете?

Я кошусь на него, заставляя замолчать. Затем передумываю.

– На поздний ланч. Звони, если понадоблюсь.

Карли все еще заинтригованно смотрит на меня с другого конца комнаты. На ее губах появляется лукавая улыбка. Она слишком хорошо меня знает.

Покидаю отдел новостей под ошеломленным взглядом ассистента. Он, вероятно, не ожидал, что я сообщу ему, куда направляюсь. Обо мне вряд ли скажут: «Он хороший парень». Быть успешным и быть добрым – значит идти двумя разными путями, а я сделал свой выбор давным-давно.

Но сейчас все иначе. Мне нужны друзья. Люди, которые могли бы поручиться за меня, которые считали бы меня членом семьи, как друзья-полицейские для Аманды.

Будь проклята эта женщина и тот день, когда я на ней женился.

Я уже почти дохожу до своей гримерки, как вдруг смех Латеши отвлекает меня от размышлений.

– Что случилось? Произошел небольшой казус? – спрашивает она, хихикая достаточно громко, чтобы привлечь внимание еще нескольких человек в коридоре. – Не смог дотерпеть до мужской комнаты?

Я хмурюсь и свирепо смотрю на нее.

– Хм? – Не пойму, о чем речь. Пока не замечаю, что она указывает выкрашенным в фиолетовый ногтем на мой пах.

О, черт!

Я придвигаюсь ближе, сверля ее взглядом. Она не отшатывается, и тогда я спокойно улыбаюсь, в глазах – невысказанная угроза. Ее зрачки слегка расширяются.

– Не делай из меня врага, Латеша, – мягко говорю я. – Как друг я гораздо полезнее.

Сегодня адский понедельник.

Прошлой ночью у Марии случился приступ, и мне пришлось вызывать скорую. МРТ мозга выявило микрокровоизлияние – так мне сказали. Врачи спросили, случались ли раньше падения или обмороки. Я врал профессионально, так, будто знаю, как это делается. По крайней мере, вчера я весь день был дома и уверен, что она не выпила ни капли.

Но приступ! Дела у жены гораздо хуже, чем я думал.

И Габриэла не отвечает на мои звонки. Ее честь мэр Лос-Анджелеса слишком занята, чтобы поговорить о родной племяннице или о произошедшем в пятницу в телешоу. Но мы должны держаться. Марии нужно лечиться от алкоголизма – это просто и ясно. Врачи не дураки, они скоро обнаружат ее проблемы со спиртным. Тогда это навсегда впишут в ее личное дело. Достаточно того, что телевизионщики знают о ее пьянстве и собираются использовать это, чтобы закопать меня. Ублюдки.

Сейчас я смотрю на папки с делами, которые босс бросил мне на стол, словно накопившийся за последнюю неделю мусор. Убийства в этом городе происходят быстрее, чем мы успеваем разложить их по файлам. Но нет, после интервью босс решил не рисковать и перестраховаться, пока не поймет, в какую сторону дует ветер.

Я открываю верхнюю папку и принимаюсь изучать отчет. Бегство с места ДТП.

Перри Экхарт неторопливо подходит ко мне. У него на лице улыбка – в понедельник утром такая бывает только у тридцатилетних. Он вгрызается в маффин так, словно это его последняя трапеза, при этом рассыпая крошки по моему столу.

– Что там? – спрашивает он с набитым ртом.

– Бегство с места ДТП, – резко бросаю я.

– Серьезно? – Он откусывает еще кусочек, пытаясь скрыть разочарование. – Сколько погибших?

– Ноль. Грузовик протаранил седан, двое доставлены в больницу, один из них ребенок. У всех незначительные травмы.

Мой напарник подается вперед, продолжая медленно жевать, словно у него в запасе все время мира.

– В чем дело? Мы разозлили начальство? Что происходит?

– Понятия не имею, – вру я, отмахиваясь от него. – Дорожная полиция, должно быть, перегружена, – добавляю я, не собираясь обсуждать с ним истинные причины. Он слишком неопытен, язык опережает мысли. Парень строит из себя Лиама Нисона[14] при каждом удобном случае. Наверное, «дорожная» работа его убивает. Хотя… он даже немного похож на этого актера.

К моему удивлению, он хватает папку, глаза его сияют, как на Рождество.

– Давай выясним, почему водитель грузовика так спешил! Держу пари, за этим стоит какая-то история.

– Объяви его в розыск, – говорю я, указывая на отчет. – У нас есть данные с камеры, зафиксировавшей, как он проехал на красный. За ним уже выслали наряд. На работе он не появился, а дома никто не отвечает.

Лицо Перри слегка вытягивается. Он расстегивает пиджак, сдуваясь, точно воздушный шарик. Лиам Нисон испарился.

– Так над чем же мы на самом деле работаем?

Я указываю на стопку нераскрытых дел – по меньшей мере, десять штук.

– Вот над этим. Нераскрытые прошлогодние убийства. Можешь выбирать.

Он роется в куче, время от времени что-то бормоча. Могу предположить, что он знает о некоторых преступлениях из новостей. Вероятно, присматривается к тем, которые получили больше всего эфирного времени. Выберет одно из них и будет мечтать о том моменте, когда окажется в центре внимания.

Между тем я бы все отдал, чтобы забыть собственное появление на телевидении в пятницу вечером. И то, как этот сукин сын Пол Дэвис смотрел на меня.

Уверен, ублюдок достанет меня. Просто не знаю когда. Или как.

Мне требуется пара часов, чтобы понять, почему на работе я чувствую себя такой энергичной. По сравнению с выходными, мне гораздо лучше – я больше не хожу вокруг Пола на цыпочках, страшась долгого напряженного молчания между нами. Боясь его слов.

Это потому, что его здесь нет.

Я могу дышать свободно, не ощущая, что тону под давлением его угроз. Я могу думать на ходу и действовать быстро, без страха, уверенная, что поступаю правильно и приношу этим пользу. Без Пола я снова могу быть собой, пусть даже всего на несколько часов. Это освежает.

Как обычно по понедельникам, я заканчиваю укладывать медикаменты в тележки, радуясь, что день выдался тихий и я быстро управилась. По пути в комнату отдыха сталкиваюсь с Санни. Она берет меня под руку и улыбается.

– Давай-ка заправимся кофеином, подруга, – хихикает она. – Поставишь мне «особую» капельницу? Мне это очень нужно. Мы с друзьями протусили всю ночь, сил вообще нет.

Ох, быть молодой!

И свободной – приходит следом мысль. Я чуть было не срываюсь и не призываю ее никогда не выходить замуж.

– Конечно, – отвечаю я вместо этого. – Литровая капельница с кофеином! Убойная доза, прямо сейчас!

Доктор Грант сидит в одном из кресел в комнате отдыха и читает журнал. На столе перед ним стоит высокий кофейный стаканчик. Он улыбается, когда мы входим.

– Не выпьете ли со мной чашечку? – Вопрос, кажется, адресован нам обеим, но его глаза прикованы ко мне.

Санни осторожно сжимает мою руку и улыбается.

– Конечно, – отвечает она, пока я вожусь с аппаратом, пытаясь скрыть румянец. Мгновение спустя Санни забирает у меня наполненный до краев стаканчик и бросает на меня долгий многозначительный взгляд.

– Спасибо… Ой, кажется, я забыла позвонить маме. – Она исчезает. Дверь за ней закрывается, и я остаюсь наедине с коллегой. Меня так и подмывает уйти, но в то же время – с чего бы мне так поступать? Мы работаем вместе, и не надо тут ничего усложнять. Он просто сидит и читает…

Нет, больше нет. Он смотрит на меня тем пристальным взглядом, которым врачи иногда оценивают своих пациентов. Я замираю и медленно отвожу глаза, надеясь, что это мне только кажется. Надеясь, что он не может проникнуть в мои мысли.

– Я знаю, что ты замужем за любимчиком прессы, – в конце концов говорит он, вставая и бросая на стол последнее издание Harvard Health. – Но, похоже, он придурок.

Его комментарий удивляет меня.

– Почему вдруг?

– Ты редко улыбаешься. У тебя красивая улыбка, но я ее почти никогда не вижу.

Я кошусь в сторону двери, в то время как он подходит ближе, небрежно облокачиваясь на стойку в нескольких дюймах от меня.

– Здесь? – Я слабо отстраняюсь, не в первый раз удивленная его проницательностью. – Чему улыбаться, когда вокруг одни страдания?

Он коротко кивает, и некоторое время мы молчим. Я смотрю на свой стаканчик, сбитая с толку противоречивыми мыслями, которые крутятся в голове. В коридоре за дверью люди снуют взад-вперед, не зная, что происходит между нами.

– Давай сегодня пообедаем вместе, – предлагает он.

Я улыбаюсь и бросаю на него беглый взгляд, прежде чем опустить глаза.

– Это плохая идея… Еще одно клише, которое может обернуться катастрофой. – И все же искушение слишком велико.

Он улыбается, и на щеках появляются ямочки.

– Что за клише? Доктор встречается с медсестрой?

Наши глаза встречаются на короткое, напряженное мгновение.

– Нет… Жена изменяет мужу с боссом.

– А, это, – отвечает он, притворно хмурясь. – Тогда поужинаем?

Сирена скорой помощи прерывает мои попытки подобрать подходящие слова для отказа. Стаканчики летят в мусорное ведре, а мы выбегаем из комнаты отдыха и направляемся ко входу. Двойные двери открываются, и врываются парамедики, толкая перед собой каталку. Колеса громко скрипят под весом крупного мужчины, который размахивает руками и хватает ртом воздух, несмотря на кислородную маску, придерживаемую врачом скорой.

– Мужчина, лет сорока пяти, упал в обморок на улице! – кричит один из парамедиков. – Пневмоторакс; подозрение на перелом ребер. Дыхание одностороннее.

– Вторая травма! – громко сообщает дежурная медсестра.

– Давление? – спрашивает доктор Грант. Я чувствую его разочарование. Врач скорой должна была сразу это озвучить. Она молода, я ее раньше не видела. Наверное, новенькая.

– Восемьдесят на пятьдесят, пульс сто сорок, – выпаливает она. От спешки на лбу у нее выступили капельки пота, голос прерывается. – Уровень кислорода в крови низкий.

– Ясно. Насколько низкий? – спрашивает мужчина, а затем начинает отсчет для того, чтобы мы переложили мужчину на травматологическую каталку.

– Восемьдесят два процента, – отвечаю я, считывая данные с монитора, к которому уже подключила пациента. Его лицо мертвенно-бледное, дыхание поверхностное и затрудненное, а на губах появляется синюшный оттенок.

Я замечаю, как Грант сжимает челюсти.

– Дренажную трубку, – приказывает он, крепко прижимая стетоскоп к груди мужчины. – Одностороннее дыхание слева, – подтверждает он ровным, хотя и напряженным голосом. – Смещение трахеи вправо.

Я достаю из ящика стола стерильный набор, пока Санни быстро обрабатывает кожу пациента, смазывая ее хлоргексидином.

– Напряженный пневмоторакс, – бормочет доктор Грант, встречаясь со мной взглядом. – Декомпрессионную иглу, немедленно.

Мои руки двигаются с отработанной точностью. Я беру иглу большого диаметра и помещаю ее над третьим ребром. Мужчина на мгновение открывает глаза – взгляд затуманен непониманием, – а потом снова их закрывает.

– Начинаем, – шепчу я, вводя иглу и чувствуя резкий выброс воздуха. Раздается шипение, давление ослабевает, и грудь мужчины слегка опускается.

– Кровяное давление повышается, – объявляет Санни с ноткой облегчения в голосе, когда писк монитора стабилизируется.

Я смотрю на лицо пациента. Оно все еще мертвенно-бледное, губы лишь незначительно порозовели. Декомпрессия подарила нам драгоценные минуты, но нужно быстро ввести трубку в грудную клетку. Доктор Грант уже двигается, его взгляд сосредоточен.

– Дренаж, Аманда, поехали.

– Приступаю, – отвечаю я, и нетерпение пульсирует в венах, когда я тянусь за инструментом. Врач делает надрез скальпелем, пока я разрываю стерильную упаковку и протягиваю ему трубку.

– Мы на месте, – объявляет он через мгновение, бросая быстрый напряженный взгляд на монитор. Показатели состояния пациента улучшаются. – Хорошо, принесите сюда портативный рентген. Выясним, в чем причина.

К сожалению, я думаю, что уже знаю ответ. Как только увидела перелом грудины и сломанные ребра, поняла, что права, – слишком часто сталкивалась с подобным. Вот что происходит, когда водитель не пристегивается ремнем безопасности и попадает в аварию. Такие травмы появляются от удара грудью о руль.

– Вызываем полицию? – спрашивает Санни.

– С чего бы? – интересуюсь я, хотя по спине пробегают мурашки.

– Пациент соответствует только что поступившей ориентировке.

Я замираю. Мои руки застывают в воздухе над голой грудью мужчины.

– Какой ориентировке?

МЕНЯ СЕЙЧАС СТОШНИТ.

Не ожидал, что контора Ларри Шапеля будет находиться в высотке на бульваре Уилшир. Предполагал, что он, вероятнее всего, спрятался в одноэтажном, несколько обветшалом особняке на Мейн-стрит или в торговом центре класса «В», где вонь от жареных во фритюре продуктов смешивается с более тонкими ароматами, исходящими из парикмахерской по соседству. Еще большее удивление вызвали его кабинеты – почти что роскошные – и чертовски привлекательная секретарша в красном костюме с мини-юбкой.

Я ожидал, что его фирма – театр одного актера, и оказался прав. Несколько стеклянных офисов в его апартаментах меблированы лишь частично и пустуют. Сам Шапель занимает угловой кабинет. Секретарша стучит и просовывает голову внутрь. Похоже, он занят.

– К вам Пол Дэвис, – говорит она, незаметно жестикулируя. В ее голосе слышится волнение.

– Кто?

– Эм-м, ну, Пол Дэвис, – говорит она, понижая голос до возбужденного шепота. – Парень из новостей.

Я не могу сдержать улыбку. Я нечасто появляюсь на публике. Оказывается, от этого есть польза.

– Что?! Пусть заходит! – спешно произносит Шапель. Затем говорит кому-то, что перезвонит позже, и с грохотом кладет трубку.

Сияя ослепительной улыбкой, секретарша приглашает меня в кабинет. Адвокат встает и обходит массивный стол, чтобы пожать мне руку.

– Мистер Дэвис, – говорит он, – какая честь! Я большой поклонник вашего шоу.

У него крепкое и энергичное рукопожатие, именно такое, как мне нравится. Однако на этом его привлекательность заканчивается. Для своих сорока он выглядит довольно ухоженно, но белоснежный костюм и светло-розовая рубашка – это уже перебор. Редеющие на висках волосы подкрашены – пытается скрыть седину, но корни все равно уже отросли. Пора в салон. Густые, идеально подстриженные усы выглядят фальшиво, словно часть тщательно выстроенного фасада. Глаза-бусинки проницательны, в них – расчетливый блеск. Мужчина оценивает меня с едва заметным хищным интересом, свидетельствующим о том, что он всегда ищет способ повернуть ситуацию в свою пользу.

Именно такого субъекта я и ожидал увидеть.

Мы усаживаемся за столом для совещаний, и я, не теряя времени, перехожу к делу.

– Мистер Шапель, я много слышал о вашей работе.

Он широко улыбается, демонстрируя два ряда белых, слегка кривоватых зубов.

– Спасибо. Могу я вам что-нибудь предложить…

– Я впечатлен вашими усилиями по защите прав людей с ограниченными возможностями. Вы не позволяете алчным компаниям безнаказанно унижать тех, кому повезло меньше. Это под силу лишь определенному типу людей – лидерам и защитникам. Героям, если можно так выразиться. Ваш недавний коллективный иск против стейк-хауса Embers стал для общества откровением. Теперь они дважды подумают, прежде чем ограничивать доступ людям в инвалидных колясках.

– О, спасибо, – отвечает он, слегка заикаясь. – Я стараюсь делать свою работу как можно лучше.

Он краснеет, у корней его редеющих волос выступил пот.

– Я хотел бы пригласить вас на мое шоу «Последний вопрос». Возможно, вы слышали о нем?

Он едва сдерживает волнение. Хлопает в ладоши и широко улыбается.

– Конечно, слышал! А кто нет? – Он нервно заламывает руки, говорит взволнованно, запыхавшись: – Я смотрю его каждую пятницу. – Затем тихо откашливается, и ему удается замедлить свою речь до более профессионального уровня. – Я бы с удовольствием поучаствовал в вашем шоу, мистер Дэвис. Это приглашение ценно для меня. Просто скажите, где и когда, – добавляет он, ерзая на стуле.

Мы снова пожимаем друг другу руки.

– Хорошо, – медленно произношу я, откидываясь на спинку удобного кожаного сиденья и глядя прямо на него. – Вот что будет происходить на шоу.

Он кивает, и я начинаю рассказывать:

– Мы представим вас, вы немного расскажете о последних делах, которые выиграли, защищая права людей с ограниченными возможностями Лос-Анджелеса. – Я делаю эффектную паузу и вижу, что он затаил дыхание. – А после этого я во всеуслышание объявлю вас последним мошенником, которым вы и являетесь. Я мог бы даже пригласить на шоу некоторых из ваших жертв – людей, которых вы якобы представляете, людей, которые понятия не имеют о вашем существовании. Людей, чьи личности вы использовали в своих интересах.

Он ахает, бледнеет и напрягается. Его челюсть отвисает, а руки тянутся к горлу, словно он задыхается. Мгновение мне кажется, что, возможно, я перестарался, но у него все-таки не сердечный приступ. Дрожащими пальцами он развязывает галстук, потрясенно глядя на меня.

– К тому времени, как пойдут титры, копы наденут на вас наручники.

– О чем, э-э-э, вы говорите? – Он пытается изобразить удивление, но это абсолютно бесполезно.

Я скрещиваю ноги и складываю руки на коленях, а затем некоторое время молча смотрю на него, оценивая воздействие своих слов. Он в отчаянии. Взгляд мечется по комнате, будто он едва сдерживается, чтобы не выскочить за дверь. Он, вероятно, не остановился бы, пока не пересек границу с Мексикой.

– Поначалу мне было интересно, чем вы занимаетесь на самом деле. Думал, вы регулируете споры. Оказывается, все сплошная бутафория – даже врачебные заключения, которые вы представляли в качестве доказательства. Я мог бы положить конец вашим махинациям прямо сейчас, а вместе с ними и вашей свободе. Одним телефонным звонком.

Шапель смотрит на меня округлившимися глазами, его зрачки расширены.

– Чего вы хотите, мистер Дэвис? Я могу взять вас в долю.

Его предложение смешит меня. Я лезу в карман, достаю пятидолларовую купюру и бросаю ее на стол.

– Или вы могли бы представлять меня.

Он с трудом сглатывает. Его пальцы заметно дрожат, когда он протягивает руку и хватает пятерку. В глазах безошибочно читается страх.

– Д-да, конечно. Все, что пожелаете.

– Значит, адвокатская тайна вступила в силу? – спрашиваю я, наблюдая, как он кладет купюру в карман.

– Да, сэр.

Это нелепый вопрос, я понимаю. Что может удержать его от нарушения закона в дополнение ко всем уже и так попранным правилам? Тем не менее для него это что-то значит. Такие люди, как он – и я, если уж на то пошло, – понимают ценность контракта.

– В таком случае пришлите мне кого-нибудь, кому я смогу доверить решение определенной проблемы с машиной. – У меня пересыхает в горле, когда я произношу эти слова, мой секрет перестает быть секретом. Мое будущее теперь в руках таких подонков, как Ларри Шапель и его сообщники.

– Вам нужен механик? – нерешительно спрашивает он, озадаченно хмурясь.

– О, я думал, вы умнее! – огрызаюсь я. – Думал, для того, чтобы проворачивать ваши аферы, нужен кто-то мозговитый. Или, может, я ошибаюсь? Сгодится любой идиот?

Он пристально смотрит на меня, кажется, боясь даже дышать.

Я понимаю, что зря трачу время, пиная эту дохлую лошадь по яйцам, поэтому сразу перехожу к делу.

– Мне нужен человек, который сможет по-тихому достать запчасти для машины, неофициально. Кто-то благоразумный, умеющий держать язык за зубами, кому я смогу доверять и кому я честно компенсирую его труды. Заплачу ему в два раза больше, если он поможет мне установить эти детали. – Я останавливаюсь и смотрю на ошеломленное, мертвенно-бледное лицо своего собеседника. – Есть кто-нибудь на примете?

Шапель быстро и с энтузиазмом кивает. Наверное, сгорает от желания выпроводить меня из этого шикарного офиса.

– Д-да, я знаю кое-кого. Он разумный человек. Я помог ему…

Я поднимаю руку.

– Лишняя информация. – Я кладу на стол листок бумаги с новым номером. – Пусть позвонит мне.

– Понял.

Я встаю, а ошарашенный адвокат остается сидеть, тяжело дыша. Направляюсь к выходу из кабинета и даже машу ему рукой, прежде чем закрыть за собой дверь.

Однако, улыбаясь жгучей брюнетке, сидящей за стойкой администратора, я думаю лишь о том, что, возможно, совершил самую большую ошибку в своей жизни.

– Я ищу Аманду Дэвис, – говорит мужчина, показывая значок.

Он вошел минуту назад, немного растерялся и умудрился встать на пути прибывшей бригады скорой. Сумел вовремя отскочить в сторону, а затем некоторое время смотрел вслед каталке, словно пациент был его знакомым.

Медсестра за стойкой регистрации бросает на меня быстрый взгляд, и я подхожу, чувствуя легкую слабость в коленях.

Он полицейский, но я никогда раньше его не встречала.

– Это я, – мой голос спокоен. – Чем могу помочь?

– Детектив Экхарт, – представляется он, снова демонстрируя значок. Думаю, этот офицер еще молод. – Вы звонили по поводу ориентировки.

– А-а, да, но я разговаривала с другим детективом… Джазински, кажется?

Полицейский улыбается.

– Это мой напарник. У него срочные дела, и он отправил меня. – Мужчина пожимает плечами и улыбается.

– Хорошо, тогда, пожалуйста, следуйте за мной.

Я провожу его во вторую травму, где пациенту дают успокоительное и интубируют.

– Боюсь, вы не сможете допросить его прямо сейчас или в ближайшее время, детектив.

– Пожалуйста, зовите меня Перри. – У него приятная улыбка, но я все еще не могу смотреть ему в глаза.

– Перри, – тихо отвечаю я. Нет ничего необычного в том, что полицейские и медсестры обращаются друг к другу по имени. Так сложилось.

– Обычно подобными делами занимается Дэнни.

– Кто?

– Дэнни Билджер. Он расследует дорожно-транспортные происшествия к югу от автомагистрали между штатами.

Он неловко переминается с ноги на ногу.

– Ну, я не работаю на дорогах. Я из отдела по расследованию убийств.

Меня прошибает озноб.

– Правда? Не знала, что кто-то погиб…

– Просто помогаю разгрузить дорожный отдел, вот и все, – спешит объяснить он, словно ситуация его смущает. – Кто-нибудь навещал его? – детектив все еще стоит в дверях, не решаясь подойти к пациенту.

– Н-нет, насколько я знаю, нет, – отвечаю я, задыхаясь от собственных слов. – Ни бумажника, ни сотового я не видела. Мы не могли никого оповестить. Это тот человек, которого вы ищете?

Он проверяет что-то на своем телефоне, затем смотрит на лицо пациента.

– Да, это он.

Я засовываю руки в карманы.

– Что ж, тогда сообщим вам, когда он придет в сознание. Должна предупредить, что ему потребуется операция.

– Что с ним?

Я сомневаюсь, стоит ли говорить: у него нет ни ордера, ни судебной повестки. Лучшее, что я могу сделать, – это выдать минимум информации.

– Перелом грудины, переломы ребер и небольшое кровотечение в легком. Какое-то время он будет недееспособен.

Детектив молча смотрит на мужчину, затем принимается разглядывать фотографии в своем телефоне.

– Возможно, к нему придет женщина. Блондинка, лет тридцати пяти, белая. Жена, партнерша или коллега – мы пока не знаем. Буду признателен, если вы позвоните, как только это произойдет. – Он протягивает мне визитку.

Любопытство берет верх, и я интересуюсь:

– Откуда вы знаете, что она придет?

– Она была с ним в грузовике во время аварии. – Он показывает мне снимок с дорожной камеры на экране телефона. – Видите? Конечно, кадр немного размытый, но она была там. Нам нужно с ней поговорить.

– Об аварии?

– О побеге с места преступления. Аманда, не так ли?

Я слабо улыбаюсь и киваю.

– Да.

– Эта женщина виновна так же, как и он.

– Но за рулем была не она, – отвечаю я, и мой голос немного срывается, выдавая страх. – В чем ее вина?

– Она не несет ответственности за саму аварию, только за то, что не сообщила в полицию. За это можно получить серьезный срок. Решать окружному прокурору и судье. – Он снова пожимает плечами. – Моя работа закончится, как только я защелкну на них наручники.

Я едва различаю его слова. Сердце тяжело стучит в груди, заглушая звук его голоса. Напоминание о том, что я могу попасть в тюрьму за то, что не сообщила об аварии, застревает в сознании, холодно и отрезвляюще. Господи! И за все остальное, что сделала с тех пор.

Это кажется несправедливым. Пол – мой муж, в радости и печали.

– Даже если она его жена? Я думала, жены…

– Вы о супружеских привилегиях? – перебивает он. – У нее есть право не свидетельствовать против мужа, но оно не распространяется на сокрытие преступлений. Это пособничество и соучастие, а еще – уголовное преступление категории С[16] и то лишь потому, что никто не погиб.

У меня скручивает желудок.

– О, понятно. А если бы кто-то погиб, у нее были бы более серьезные неприятности?

– Лет двадцать неприятностей, – невозмутимо произносит детектив, в то время как я хватаюсь за ручку раздвижной двери, чтобы не упасть. – Зависит от степени ее участия, от того, что она делала после аварии, была ли у нее возможность сообщить о преступлении и все такое. Вот почему нам нужно с ней поговорить.

Писк монитора, подключенного к пациенту, – это все, что пробивается сквозь вихрь панических мыслей в моей голове. Именно сюда на прошлой неделе привезли Марисоль. Сюда, во второе травматологическое. Эта прекрасная девушка умерла здесь, в то время как ее мать сидела рядом, зажимая рукой рот, чтобы не закричать.

– Позвоните мне? – с улыбкой спрашивает детектив. – Если увидите эту женщину или, ну, если у вас возникнут какие-нибудь вопросы? Или если вдруг захотите выпить чашечку кофе?

Я киваю, не в силах открыть рот и произнести хоть слово. Продолжаю смотреть на пациента, но не вижу его. Я вижу Марисоль. Жду, что пиканье аппарата начнет затихать – будто он по-прежнему подключен к ней, – а затем раздастся другой звук: сердце остановилось. И я знаю, что не стала бы торопиться ее реанимировать… отпустила бы.

– Вы в порядке? – спрашивает он. – Выглядите бледной.

– Эм-м, да, все в порядке, – отвечаю я, выдавив слабую извиняющуюся улыбку. – Просто думаю, на что способны люди. – Не желая продолжать общение, я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– И не говорите, – соглашается юноша, шагая рядом к выходу. – Рад был познакомиться, Аманда. – Он пожимает мне руку и пристально вглядывается. – Такое ощущение, что я вас раньше где-то видел.

Я дергаю плечом и прячу руки в карманы, чтобы он не заметил, как они дрожат.

– Очень вряд ли.

На миг на его губах появляется неуверенная улыбка, но затем он просто кивает и уходит. Я возвращаюсь в приемную. Санни отпускает одну из своих шуток насчет моих «ведьмовских чар», однако я предпочитаю ее проигнорировать. Я измучена, у меня кружится голова и болит сердце. Я прислоняюсь к стене, в ушах еще стоят слова офицера.

Двадцать лет.

От такого напряжения кто угодно сломается. Или что угодно. Например, чья-то шея.

Вчера от Ларри Шапеля так никто и не объявился. Я проверил телефон – даже набрал сам, чтобы убедиться, что он работает. Но от адвоката так никто и не позвонил. Меня просто подмывает поехать на бульвар Уилшир и как следует врезать этому скользкому ублюдку. Или обнаружить, что он сбежал, его телефон отключен, а секретарша рыдает на линии по безработице.

В любом случае я сказал Эйдану, что Шапель не подходит и надо найти кого-нибудь другого.

К тому же моя дорогая жена решила весь вечер хранить молчание. Сначала я не возражал, но потом понял, насколько это необычно, и мне стало не по себе. Она заботилась о Тристане, улыбалась и болтала, помогала ему с домашним заданием… а вот со мной почти не говорила. Косые, хмурые взгляды и гнетущая тишина – вот что я сейчас получаю. Когда, уложив сына, она сразу заперлась в гостевой спальне, я даже подумал, а не разговаривает ли она с кем-то из своих дорогих друзей-полицейских. Затем обнаружил, что она оставила телефон на обеденном столе.

Мне потребовалось несколько попыток, но в итоге я взломал ее пароль и просмотрел недавнюю активность. Ничего. Она никому не звонила и не писала – только в пятницу утром, в компанию по прокату автомобилей. Странно. Возможно, у нее тоже где-то припрятан одноразовый телефон. Который она не забывает на обеденном столе, где я могу его найти.

Одно я знаю точно. Я больше не могу ей доверять. Она хочет, чтобы я исчез из ее жизни, и хочет получить полную опеку над моим сыном. Этому не бывать.

Когда я приезжаю на работу в среду днем, у меня на уме только копы, места преступлений и жена-предательница, продающая меня по дешевке, будто я вчерашняя новость. Я, как обычно, паркуюсь на своем месте, но внезапно замираю. Что, если приедут копы и проверят VIN автомобиля? Он не соответствует номеру в документах. Тихо ругаясь, я трогаюсь с места, меняю положение и становлюсь лицом к стене.

Похоже, я теряю рассудок. Зачем копам рыскать по парковке телестудии, проверяя VIN?

Я выхожу из машины и сердито захлопываю дверцу. Направляясь к лифтам, натыкаюсь на Латешу, которая запирает свой автомобиль с ключа. С ней вместе помощник продюсера, молодой человек, чье имя я не могу вспомнить. Эта сука повсюду, словно преследует меня.

Кровь стынет в жилах при этой мысли.

– Добрый день, – небрежно приветствую их, изображая беззаботность.

Латеша улыбается и кивает, затем долго смотрит на мою машину.

– К чему такие перемены, Пол? – спрашивает она. – Не хочешь ничего рассказать?

– Например?

Она хихикает, ее спутник тоже.

– Ну, не знаю. Ты мне скажи.

Мы подходим к лифтам. Двери открываются, и мы заходим внутрь. Я смотрю на свое отражение в зеркале, затем выпрямляюсь и провожу пальцами по волосам, зачесывая их назад.

– Боюсь, мне нечего сказать. Но я бы посоветовал тебе найти более значимое хобби, чем зацикливаться на делах других людей.

Лифт звенит, и двери разъезжаются.

– Не «людей», Пол. Только твоих. – Она мимоходом улыбается и покидает лифт вместе с помощником.

Я отстаю, изо всех сил стараясь подавить гнев, пока Латеша бесстыдно обсуждает меня со своим спутником.

– Он что-то с чем-то, – говорит она, едва понизив голос. – Они тогда хотели разнообразить белый состав ведущих. Так представляешь, он раскопал и девичью фамилию матери и добавил к своей. Какое-то время выступал как «Пол Дэвис Гонсалес».

– Что? – удивляется мужчина. – Прикидывался латиноамериканцем? По его голубым глазам не скажешь.

– Ага. Полукровка, наверное. Если это вообще правда. Но это не помешало ему переспать с Карли Краун, своей соведущей. Все об этом говорили. Похоже, Карли любит покричать.

– Гонишь! – восклицает мужчина, слегка касаясь ее предплечья, прежде чем разразиться смехом. Затем они оба исчезают в отделе новостей, направляясь на редакционное совещание. Мне туда же.

Пару мгновений спустя я сижу за столом со всей командой, и Карли раздает сводку событий за день.

Некоторое время слышен только шелест бумаг. Никто не произносит ни слова, все ждут меня.

Я быстро просматриваю сводку, но мысли витают где-то далеко. Я выбираю что-то наугад.

– Этот новостной блок должен быть первым, – говорю я. – Состав участников нужно переработать. Судебное дело о лесных пожарах – главная тема.

– Не согласна, – возражает Латеша. – Мы должны начать с изменений в федеральной политике. Это касается всей страны.

Я ухмыляюсь и пристально смотрю на нее, но она не тушуется.

– Первый курс журналистики, Тиш. Блок «А» – главные сюжеты и последние новости. Национальные новости – блок «Б». Возможно, тебе стоит ознакомиться с правилами. Может, ты дипломированный маркетолог и все такое, но ни черта не знаешь о журналистике.

Как раз в тот момент, когда она собирается, по обыкновению, нахамить мне, звонит одноразовый телефон. Я спешно покидаю комнату и направляюсь в свою гримерную.

– Слушаю, – говорю я, слегка запыхавшись.

– Че нужно, братан?

– Прошу прощения?

– Мой адвокат сказал, что тебе нужны какие-то детали. Он меня разыгрывал или как?

– Нет, все верно, мне нужны кое-какие детали. Вы можете их достать? – Он усмехается и не отвечает. Я расцениваю это как согласие. – Мне нужна решетка радиатора и передняя часть…

– Марка и модель?

Я закрываю дверь гримерки и опускаюсь в кресло.

– «Кадиллак» XT6, прошлогодняя модель.

– Отделка?

– Хм, премиум-люкс. Черный. – Голос немного дрожит и звучит сдавленно. Что, если этот парень коп? Что, если этот подонок Шапель продал меня? Заключил сделку.

– Заметано. Че сломал?

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Передняя решетка. Ветровое стекло. Бампер. Левая фара. И вмятина на капоте.

– Подушки безопасности?

– Нет.

– Внутри? Радиатор? Что-то еще?

Черт. Я не смотрел.

– Ничего заметного. Сможете достать?

– Ну так я ж Фостер-экспресс, – его хриплый смех раздражает меня, как скрежет ногтей по классной доске. – Учти, это выйдет в кругленькую сумму. Только доставка? Или с установкой? Тогда вдвое дороже.

Что-то подсказывает мне, что торг или просьба о скидке точно не сработают.

– Отлично. Главное, чтобы детали были оригинальными и машина выглядела как новая.

– Хорошо, но не говори потом, что я не предупреждал.

– Что по времени?

– Завтра. – Я называю адрес, и звонок со щелчком обрывается. Он, вероятно, позвонит снова, когда достанет запчасти.

Тихий стук заставляет меня поднять взгляд и вздрогнуть. Карли стоит, прислонившись к двери, и улыбается, ее веки опущены, ноги скрещены. Она быстро закрывает дверь на замок.

Как долго она там стояла? Сколько подслушала? Сука.

Она смотрит на меня с искоркой в глазах. Я знаю этот взгляд. Черт возьми, я видел его сотни раз на сотнях лиц. Но у нее… В нем есть нечто особенное. То, от чего я так долго уклонялся. И все-таки воспоминание о прошлой неделе, о ее прижатом ко мне теле, будоражит.

– Какие-то личные проблемы? – тихо спрашивает она, подходя ближе, покачивая бедрами ровно настолько, чтобы напомнить, чего мне не хватало. Теперь она близко… достаточно близко, чтобы я уловил тонкий аромат ее духов.

– Не то чтобы, – говорю я непринужденным тоном, наблюдая, как она присаживается на край гримерного столика. Ее пальцы неторопливо играют с моим галстуком, словно времени у нее вагон.

– Мы ведь… давненько не разговаривали, да, Пол?

На самом деле, с четверга. Не так уж и «давненько», но она имеет в виду не разговоры. Я мог бы прикинуться дурачком, вот только она не этого ждет. И я, черт возьми, тоже. Если она что и подслушала, воспоминание об этом в скором времени сотрет то, что сейчас произойдет.

Я ухмыляюсь, слегка отклоняясь назад, предоставив ей возможность продолжать. Она тянет меня за галстук, ее губы в нескольких дюймах от моих, и да – это определенно плохая идея. Но раньше меня это никогда не останавливало. И она это знает.

– Осторожнее, Карли, – шепчу я, опускаясь так близко, что чувствую ее дыхание. – Ты ведь знаешь, что бывает, когда начинаешь то, что не можешь закончить.

Она с вызовом приподнимает бровь.

– Кто сказал, что я не смогу закончить?

Большего мне и не нужно. Я сокращаю дистанцию, крепко целую ее и прижимаю к себе. Ее спина выгибается, ее руки в моих волосах, а мои – на ее талии, и нет смысла притворяться, что мы оба этого не хотим.

И я знаю, что пожалею об этом, когда она попросит у меня что-то в обмен на свое внимание. Но прямо сейчас мне все равно.

Забавно, как звонок от «ее чести» восстанавливает мое положение в глазах лейтенанта. Вот так, по щелчку пальцев, мы прекращаем заниматься этим дурацким дорожным происшествием и переходим к расследованию убийств. Так было всегда. Я исполняю то, что она хочет, как послушная маленькая кукла. А потом дела у меня идут в гору.

Интересно, как она планирует разобраться с этим засранцем Полом Дэвисом. Она попросила дать ей время.

Я беру материалы дела и направляюсь к выходу, когда появляется Экхарт с глупой улыбкой на лице. Я размахиваю перед ним папкой:

– У нас труп, напарник. По коням.

Его реакция вызывает недоумение. Я ожидал, что он будет в восторге и сразу же изобразит очередную пародию на своего любимого актера: голос становится тише, а фразы короче. Так-то это забавно. Но сейчас, как ни странно, он явно разочарован.

– А что насчет моего расследования? Я нашел парня. Он…

– Дорожная полиция разберется с этим. Лейтенант передал дело их сержанту.

Глубокий вздох и пожатие плач – напускное безразличие. Однако меня ему не одурачить.

– Ладно, что у нас?

Я открываю папку, там лишь одна страница – отчет о происшествии.

– Это все, что у меня есть.

Пока я веду машину, он читает написанные от руки заметки:

– Тело обнаружил выгульщик собак… На Малибу-Каньон-роуд, в овраге.

Это я уже знаю. Лавируя в плотном потоке машин, бросаю на Экхарта быстрый взгляд. Он неплохо выглядит, на лице ни морщинки. У него подтянутый пресс, прямая спина, а трехдневная щетина ему очень идет. На мне она обычно выглядит неопрятно. Жизнь несправедлива, но, бьюсь об заклад, я знаю, почему он совсем не рад, что его перевели с того дела.

– Встретил кого-нибудь интересного в больнице? – спрашиваю я, выезжая на Малибу-Каньон-роуд и включая мигалки и сирену. Правая полоса полностью заблокирована, но с горы никто не спускается. Дорога, вероятно, уже закрыта.

– Черт бы тебя побрал, напарник! – смеется он. – Откуда ты знаешь?

– Сам-то как думаешь? – спрашиваю я, ухмыляясь, и останавливаюсь у места происшествия.

Все уже ограждено полицейской лентой. Большая часть дороги оцеплена. Криминалисты заняты своим делом, а фургон коронера припаркован задом к оврагу.

Пара экспертов, присев на корточки у ограждения, собирают вещдоки в маленькие полиэтиленовые пакетики, ловко запечатывают их, подписывают, а затем складывают в пластиковый контейнер – один за другим, как на конвейере. Еще один делает снимки, расставляя маркеры с желтыми номерами в тех местах, где находят новые улики.

Мы с Экхартом выходим из машины и направляемся к ним. Воздух насыщен соленым туманом океана и сухим, пыльным запахом каньона.

– Детективы, – кивает криминалист, когда мы подходим, и указывает на желтые таблички. – Похоже, водитель пытался замести следы, а потом скрылся с места происшествия. Очень неприглядное дело. – Он указывает на что-то рядом с ограждением. – На дороге чисто, но здесь в грязи застряли обломки, оставшиеся после аварии.

Я со вздохом опускаюсь на колени возле ограждения, где в свете фонарика поблескивают осколки пластика и хрома. Это кусок решетки радиатора размером с ладонь, весь в трещинах и царапинах. Экхарт присаживается на корточки рядом и, прищурившись, изучает обломки.

– Похоже на новую модель, – бормочет криминалист, проводя пальцами в перчатках по зазубренному краю. – Возможно, седан. Элитный автомобиль. Пластик новый и хорошего качества.

– Похоже на то, – говорю я, фиксируя эту мысль. – Назовете марку и модель?

– Возможно, – отвечает он, прикладывая два пальца ко лбу в шутливом военном приветствии. Может, ему всего двадцать пять, но я его знаю. Он по-настоящему хорош в современной криминалистики. Сейчас это все одна большая база данных.

Мы останавливаемся на краю оврага. Он не слишком глубок, дно покрыто кустарником. Часть зелени убрали, чтобы обнажить место, где нашли труп.

В нескольких ярдах[17] дальше рядом с телом стоит патологоанатом, доктор Эванс. Она уперла руки в перчатках в бока, на ней белый полиэтиленовый комбинезон; она, должно быть, плавится в нем. К спасательным носилками, с помощью которых доставали тело, все еще прикреплены веревки. Я немного удивлен, что Эванс не дождалась меня, прежде чем вытащить тело, но, зная ее, могу предположить, что на то были веские причины.

Патологоанатом с бесстрастным лицом осматривает окрестности. При нашем приближении она поднимает взгляд и кивает.

– Здравствуйте, детективы. Жертва – женщина, около пятидесяти. Получила серьезные травмы. Судя по всему, скончалась от удара. – Она переводит взгляд на лежащее на каталке тело. – Множественные переломы с левой стороны: шея, грудная клетка, руки, ноги. И… – Она указывает на голову, но я не настолько близко, чтобы разглядеть, что там такое. – Этот маленький сувенир. Подтвержу при вскрытии, но готова поспорить, что это автомобильное стекло.

Экхарт переминается с ноги на ногу, не отрывая взгляда от трупа.

– А кровь?

Доктор Эванс кивает:

– От таких ран ее обычно много, но криминалисты обнаружили лишь небольшую засохшую лужицу под камнем. Мне нужно удостовериться, так что пока не утверждаю точно, но это доказывает, что она погибла незадолго до ливня на прошлой неделе. Итак, я могу назвать предварительное время смерти: прошлый четверг вечером, где-то между полуночью и половиной второго. Буду знать с большей точностью, как только свяжусь с метеорологической службой.

Экхарт присвистывает.

– Поразительно, док. Но как… – пытается уточнить он, но она перебивает его:

– Кровь обнаружили под ограждением и под камнем. Не слишком много, но достаточно, чтобы попытаться сопоставить с ДНК нашей жертвы.

Юноша присаживается на корточки, чтобы изучить указанное место: валун, помеченный желтой табличкой.

– Может быть такое, что ее отбросило ударом? – спрашиваю я, осматривая местность. – Или все-таки ее оттащили?

Вмешивается эксперт, стоящий у нас за спиной:

– Мы обнаружили следы крови под этим камнем и в нескольких других местах, как будто ее пару раз подбросило, прежде чем она оказалась на дне оврага. Однако выше по дороге ничего нет, так что, похоже, столкновение произошло где-то здесь.

Экхарт встает и поправляет куртку.

– Итак, похоже, мы имеем дело с наездом. Следов торможения нет, водитель даже не пытался вывернуть руль – сбил ее, запаниковал и сбежал.

Патологоанатом хмурится.

– Послушайте, не может быть, чтобы сбитый человек приземлился так аккуратно, практически параллельно дороге. Тело сбросили. Водитель сбил женщину, она рухнула на проезжую часть. Он попытался спрятать тело, а затем уехал.

– Понял, – отвечаю я. – Сможете это подтвердить?

Доктор Эванс усмехается:

– А когда было иначе?

Я виновато улыбаюсь и поднимаю руки в примирительном жесте.

– Вы лучшая, док.

Экхарт все еще смотрит на ограждение, чешет в затылке, затем снова приседает.

– Стало быть, дождь размыл все на главной дороге, а жертву оттащили и перебросили через ограждение.

– Под, – поправляет доктор Эванс. – Видите здесь? – Она указывает пальцем в перчатке на край дороги, где асфальт встречается с утрамбованной землей. – Рыхлый гравий разбросан. Видите этот участок? Его длина соответствует росту нашей жертвы, плюс его как будто сгладили. Тело подсунули под ограждение и столкнули, вон туда.

Я прослеживаю за направлением ее взгляда.

– Мне стоит спуститься?

– Как вам будет угодно, но, если не возражаете, я бы хотела закончить с этим до наступления темноты.

– Согласен, – признаю я, бросив быстрый взгляд на напарника. Он сидит на корточках, изучая найденную на обочине дороги кровь. – Есть какие-нибудь данные для опознания?

Патологоанатом качает головой.

– Ни бумажника, ни телефона, ни отпечатков пальцев в нашей системе нет.

– Черт, – отвечаю я. – Может, хотя бы что-то?

– Узнаю больше после вскрытия. Время смерти, точный перечень травм, личность… надеюсь. Но могу сказать, что водитель ехал на высокой скорости.

Подходит эксперт-криминалист, держа в руках небольшой пакет для улик, в котором лежит еще один осколок стекла и что-то черное. В другом пакете – небольшой, красный и блестящий предмет.

– Нашли в грязи под ограждением. Похоже, у нас есть цвет машины.

Экхарт многозначительно смотрит на меня.

– Итак, у нас черный автомобиль высокого класса и фрагменты решетки радиатора. Это сузит круг поисков.

– А это что красное? Была еще одна машина?

– Надо будет разобраться. Скорее всего, это не автомобильная краска. Похоже на защитную эмаль, – я смотрю на него, не понимая, что это значит. – Такую используют на эмблемах, – добавляет юноша. – Пока не уверен, что это тот же автомобиль, но если это так, то мы очень быстро отсечем все лишнее. Так понятнее?

Именно это я и хотел услышать. Я киваю, чувствуя, как кусочки мозаики начинают складываться в единое целое.

– Да, похоже. Фрагмент осколка подходит к разбитой решетке радиатора. Надо попробовать выяснить, видел ли кто-нибудь что-нибудь. Ну или хотя бы слышал. Свет фар, звук, что угодно.

Пока Экхарт беседует с другим экспертом, я смотрю на дорогу, вечерний воздух становится тяжелым. Движение замерло, двигатели большинства машин заглушены. Я прислушиваюсь, однако почти ничего не улавливаю, кроме редких птичьих криков. Что до аварии… Я бы сказал, что это идеальное место, чтобы сбить кого-то и остаться безнаказанным. Вероятно, никто ничего не видел и не слышал.

Я озираюсь по сторонам. Слева от дороги отвесная скала. Справа – овраг глубиной в двадцать футов, где и была найдена жертва. До ближайших домов не меньше мили. Что здесь делала эта пятидесятилетняя женщина? Она была одна?

Это дело только что стало намного интереснее.

– Пока, пап, – говорит Тристан от двери, волоча рюкзак по полу с ленивой небрежностью, которая сводит меня с ума. Кажется, он собирался в спешке, потому что школьная форма сидит на нем неряшливо.

Я машу ему, не сводя глаз с жены. Она нетерпеливо дергает сына за руку, но он оглядывается, словно что-то забыл. Это может быть только одно.

– Ты взял обед?

– Не-а, – он смотрит в пол и теребит лямку рюкзака.

Аманда издает стон и устремляется обратно на кухню. Открывает холодильник, достает термосумку для ланча и захлопывает дверцу.

– Ты вернешься перед сменой? – небрежно спрашиваю я, делая еще один глоток кофе. Затем ставлю чашку и продолжаю застегивать рубашку. Даже если сегодня пятница, у меня еще есть около пяти часов до начала рабочего дня, и я бы с удовольствием провел несколько минут наедине со своей женой. Мы почти не разговаривали на этой неделе, и я уверен, что у нее на уме много такого, о чем мне лучше бы знать.

– Нет, – холодно отвечает она. – Завезу Тристана и сразу поеду на работу. И еще нам нужно Дилана захватить.

Звук закрывающейся двери гаража эхом разносится в тишине. Она что, изливает душу кому-то еще? Это все, о чем я могу думать. Я представляю, как она предает меня, продает, потому что ей это было бы чертовски выгодно. Если меня осудят, она получит развод, полную опеку, дом и все остальное. Как раз то, чего бы ей хотелось. Так почему же меня до сих пор не арестовали? Что мешает ей позвонить в полицию? Что, черт возьми, происходит?

Я заканчиваю одеваться и принимаюсь расхаживать по комнате, уставившись на одноразовый телефон. Продавец запчастей так и не объявился, а прошло уже двое суток. Сколько времени в наши дни требуется, чтобы купить пару автомобильных деталей? Я пытался дозвониться до него вчера вечером, но безуспешно. Что-то подсказывает мне, что цена растет с каждым не отвеченным звонком.

Злой как черт, я засовываю телефон в карман и допиваю оставшийся кофе, решив отправиться на работу пораньше. Может быть, Карли захочет перепихнуться по-быстрому перед совещанием. Мне нужно выпустить пар. Я знаю, чего она добивается: хочет вернуть себе должность соведущей, но я не собираюсь признаваться ей, что это зависит не от меня. А старина Рэймонд не нуждается в такого рода внимании. Пусть Карли надеется. Говорят, это полезно для души. По крайней мере, моей.

Сев в арендованный «кадиллак», я включаю зажигание, дверь гаража с жужжанием открывается. Едва я трогаюсь, как старый, потрепанный грузовик «шевроле» с грохотом въезжает на подъездную дорожку, загораживая мне выезд. Я давлю на педаль тормоза, вцепившись в руль, и останавливаюсь в нескольких дюймах от неожиданного гостя.

Выхожу и вскидываю руки.

– Эй! – Мой жест говорит сам за себя: «какого черта тебе нужно?»

Водитель медленно выходит из машины, он ростом шесть футов пять дюймов. Накачанные руки покрыты тюремными татуировками, на шее бугрятся мускулы, а потная кожа блестит под лучами полуденного солнца. Его бритая голова свидетельствует о том, что он недавно отсидел срок. Одетый в выцветшие джинсы и поношенную сетчатую майку, он улыбается, демонстрируя золотые коронки на передних зубах, и идет так неспешно, будто обдумывает каждый шаг, будто моя подъездная дорожка принадлежит ему.

Он изучает «кадиллак», медленно обходит его, уперев руки в бока. Его предплечья кажутся толстыми, как стволы деревьев, и достаточно мускулистыми, чтобы сломать меня, как карандаш.

Затем он смотрит на меня, явно сбитый с толку.

– Зачем тебе эти детали?

Я выдыхаю с облегчением, но напряжение не проходит.

– Вы… мистер Фостер?

– Можно и так сказать. – Он улыбается еще шире, его глаза блестят. – Только не надо так официально. Фостера достаточно. Все равно липовое.

– Ах, ну да. Само собой. – Я оглядываю его, отмечая шрамы и татуировки. – Приятно познакомиться… Фостер.

Он упирает кулак в бедро, прищурив глаза.

– Мы так и будем торчать на солнце или покажешь, что нужно починить, пока мы оба не поседели от старости?

Я сглатываю, у меня внезапно пересыхает в горле.

– Да. Сюда.

Я веду его в гараж и демонстрирую разбитый «кадиллак». Он медленно и тщательно осматривает его, проводя пальцами по бамперу, изучая каждую царапину и вмятину. Заметив треснувший возле крыла пластик, он тихо присвистывает.

– Нехило влетел, да? – Он смотрит на меня с ухмылкой, в его глазах мелькает что-то такое, с чем я бы предпочел не сталкиваться. – У тебя что, два одинаковых автомобиля?

– Хотел продать этот, – говорю я, пожимая плечами и избегая его взгляда. – Но… кое-что случилось.

Он целую секунду смотрит на меня, затем издает короткий смешок.

– Как скажешь, братан.

– Справишься?

– Ну так я ж Фостер-экспресс. – Он снова улыбается, хотя на сей раз это больше похоже на оскал. В глазах у него по-прежнему ледяной холод.

Я смотрю в сторону улицы, замечая нескольких прохожих, выгуливающих собак и просто идущих мимо.

– Ну что… думаешь, мы могли бы, э-э, не распространяться об этом?

Он усмехается, качая головой.

– Убери с дороги машину, чтобы я мог подогнать грузовик. Будет лучше, если соседи не увидят, как я разгружаю всю эту байду. Врубаешься?

У меня скручивает живот, мысли путаются. Этот парень, наверное, мог бы прибить меня одной рукой. И вот теперь я выполняю его приказы, как идиот. Мои ботинки стоят больше, чем его грузовик, а я собираюсь запереться с ним в гараже.

– Хорошо, – киваю я и спешу убрать с дороги арендованный автомобиль.

Как только Фостер оказывается внутри, я торопливо закрываю дверь гаража, чтобы не впустить посторонние взгляды.

А он уже разгружает машину, расставляя запчасти вдоль стены. Ни одна деталь не упакована в коробки. Могу представить, как какой-нибудь парень оплакивает свой угнанный XT6, возможно, разобранный до основания где-то в гараже в Бойл-Хайтс.

– Ты не говорил, что эти накладки треснули, – говорит он, постукивая по пластику над бампером. – Я достану их, но больше без утаек.

– Ладно, ладно, – я прочищаю горло. – Начнешь завтра? Я буду здесь, чтобы… ну, знаешь, помочь.

– Попробую, но не уверен. – Он чешет в затылке, окидывая меня оценивающим взглядом. – Это обойдется тебе в двадцать пять штук. Наличными. Мелкими купюрами.

Я тихо присвистываю, не сумев сдержаться. Он замечает это, и его лицо суровеет.

– Проблемы?

– Никаких. – Я заставляю себя растянуть губы, стараясь, чтобы ответ прозвучал непринужденно. – Подготовлю все завтра.

Не знаю как, но я это сделаю. Выбора нет.

Его улыбка возвращается, все такая же ледяная. Он хлопает меня по плечу тяжелой рукой, и мне требуется вся сила воли, чтобы не вздрогнуть.

– Наш человек! Я в деле.

Я наблюдаю, как он поворачивается к машине, внимательно осматривая решетку радиатора. Затем замолкает, приподнимая бровь.

– Ты кое-что пропустил, – говорит он, указывая на поврежденную решетку. – Вот здесь немного крови. Держу пари, что под капотом найдется еще.

Желудок скручивает, накатывает волна тошноты, и сердце начинает колотиться. Я подхожу ближе, чтобы посмотреть.

– Где?

– Попался, – он издает тихий смешок и хлопает в ладоши, как будто только что сорвал джекпот. – И теперь с тебя пятьдесят штук, мистер Дэвис. Теперь-то я знаю, в чем дело.

Я смотрю на него, и, несмотря на страх, во мне разгорается ярость.

– Отлично. Но это все. Ни пенни больше, или ты увидишь, что я тоже не пальцем деланый.

Он просто хохочет, гортанно, издевательски.

– Как скажешь, братан.

Смотрю, как он отъезжает, а мысли мечутся. Ничто не помешает Фостер-экспрессу до конца моих дней высасывать деньги.

Я в полной заднице.

Не знаю, почему я согласилась.

Как будто жизнь была недостаточно сложна и без обеда с боссом. Я согласилась, а он предложил отвезти меня в приятное место в Западном Голливуде, и было уже слишком стыдно отказываться. Хотя я бы с большим удовольствием перекусила бы в закусочной через дорогу, куда обычно ходит персонал больницы.

Все еще в униформе мы выделяемся среди послеполуденной толпы. Обед поздний, но при нашем графике это нормально. Еда вкусная, а его присутствие действует успокаивающе, с ним просто приятно. Это не то волнующее, страстное, отчаянное чувство влюбленности, которое мы с Полом испытывали на заре наших отношений, ну и слава богу. И почему я вообще об этом подумала? Впрочем, ничто сейчас не напоминает и ту напряженность, которая появилась между мной и мужем в последние годы. Это просто замечательно… именно таким и должен быть обед с другом.

Вот кто для меня доктор Грант. Друг с работы.

Поначалу беседа проходит оживленно, поскольку мы в основном обсуждаем события дня и любопытные моменты человеческого поведения, которые, похоже, нам обоим нравится анализировать. Что сделал мужчина, когда узнал, что его жена беременна в сорок шесть. Как отреагировали взрослые дети семидесятидевятилетнего мужчины на новость о том, что у него только что случился инсульт.

Но затем мы переходим к личным вопросам, которых я боюсь, и появляются долгие паузы. Тем не менее один из способов держать мужчин на расстоянии – задавать им вопросы, а не отвечать самой.

– Что тебе сейчас сложней всего? – спрашиваю я, изо всех сил цепляясь за тему работы. Уставившись на салат, точно в нем есть все ответы, я накалываю на вилку сухарик с приправой и медленно, небрежно жую хрустящее лакомство.

– В личной жизни? – спрашивает он, проглатывая последний кусочек стейка из салата. – Я бы сказал, свидания вслепую. Это ужасно и совсем не по мне. Знакомиться с людьми онлайн – безумие. Обезличенный способ, опустошающей. Как будто какая-то транзакция.

– А… я думала, ты женат, – бросаю я, припоминая, что несколько месяцев назад он носил обручальное кольцо.

– Вдовец. У нее была аневризма головного мозга.

– Мне очень жаль, – шепчу я. Я готова дать себе пинка. – Сколько ей было лет?

– Двадцать семь. Врожденный порок. Во время беременности у нее подскочило кровяное давление. – Он возится с оставшимися в тарелке кусочками салата-латука, разминая их вилкой. – В тот день я потерял обоих.

– Мне невероятно жаль. – Инстинкты берут верх, и я тянусь через стол и нежно сжимаю его ладонь – так обычно поступаю с пациентами. Затем, осознав, что делаю, быстро отдергиваю руку. – Прости, – шепчу я, ощущая, как горит мое лицо.

Он грустно улыбается.

– А у тебя? Почему меня не покидает чувство, что у самой красивой пары Лос-Анджелеса все не так уж гладко?

Я ненавижу, когда люди так нас называют. После того сбора средств я слышу это повсюду, потому что, конечно, все видели нас по телевизору и считают себя обязанными это прокомментировать. Но мне неудобно отвечать. Ничего, кроме продуманной лжи, я сказать не смогу.

– В самом деле? Почему ты так решил?

– Ты выглядишь… мрачной. Как будто грустишь или пытаешься справиться с чем-то.

– А, понятно, – вздыхаю я с некоторым облегчением. – Это очень утомительно – все это внимание прессы к моему мужу и моя роль в его инициативах. Но это ради благого дела, и я продолжаю этим заниматься, даже если иногда… – Я замолкаю, слегка задохнувшись.

Он перегибается через стол и сжимает мою руку.

– Но это не все, не так ли?

От нежности в его голосе у меня на глаза наворачиваются слезы.

– Нам пора идти. Уже поздно.

– Аманда…

– Пожалуйста, доктор Грант, давай просто…

– Майкл, – отвечает он доброжелательно.

Я выдергиваю свою руку, сожалея о происходящем.

– Что ж, Майкл… Мой босс, доктор Грант, устроит мне взбучку, если я опоздаю на работу, – говорю я, прикрываясь юмором, как плащом. – Спасибо за чудесный обед.

Я встаю, а он направляется к столу администратора, чтобы оплатить счет. Я наблюдаю за ним, подмечая то, на что раньше не обращала внимания. Как несколько прядей его взъерошенных волос падают ему на лоб. Как почтительно обращается к нему администратор: вероятно, это реакция на темно-синюю форму. Я привыкла к тому, что женщины пускают слюни при виде моего мужа, как будто он лакомый кусочек; охотятся за ним, как безмозглые секс-зомби. Приятно наблюдать за нормальным общением.

– Аманда! Какая приятная встреча. – Голос заставляет меня вздрогнуть.

Я бы узнала его где угодно. Он плавный и идеально поставленный, с четким произношением. Я поворачиваюсь на каблуках, словно услышала шипение змеи в траве.

– О, Карли, рада тебя видеть!

Она целует меня в щеки, и я притворяюсь, что в восторге от нашей встречи. Запах ее духов мне смутно знаком, но она обнимает меня не в первый раз. Это стойкий цветочный аромат, высококлассный и запоминающийся.

– Извини, я в больничной одежде. – Оправдание позволяет мне отстраниться, но я с досадой понимаю, как неубедительно оно звучит.

Она отмахивается с великодушием человека, который всегда одет с иголочки и знает это. Я имела в виду микробы, а не стиль, но вряд ли она стала об этом задумываться.

– А это кто? – спрашивает она, бесстыдно разглядывая моего спутника.

– Мой босс, – отвечаю я довольно холодно, – доктор Грант.

– О, так ты, на работе! – смеется она, ее рука задерживается в ладони мужчины. – Очень приятно, – говорит она, и в ее словах сквозит двусмысленность. Затем она подмигивает мне и снова обнимает. – Ну, мне пора бежать. Я опаздываю на совещание к своему боссу.

Она о Поле, и она знает, что мне про них все известно.

Я молча наблюдаю, как она удаляется. Я не ревную, как, кажется, на мгновение подумал доктор Грант:

– Должно быть, это нелегко – знать, что твой муж окружен такими женщинами. Но если он даже думает посмотреть в их сторону, то он идиот.

О, полагаю, он не просто смотрит. Но это не его забота.

Всю обратную дорогу я сижу молча, пытаясь сохранить на лице хотя бы намек на приятную улыбку, но безуспешно. Беспокойство нарастает волнами. Что, если Карли распустит свой длинный язык и сообщит Полу, что я обедала с каким-то мужчиной и держала его руку? Что, если кто-то еще видел нас?

Это может вывести Пола из себя, и неизвестно, что он тогда способен натворить.

Когда я, немного опоздав, добираюсь до телестудии, редакторское совещание уже началось. Я прерываю обычный спор о программе. Не принося никаких извинений, занимаю свое место во главе стола, и оживленная болтовня стихает ровно настолько, чтобы другие могли поприветствовать меня, пока я знакомлюсь с подготовленными Карли материалами.

Ее нигде не видно, что необычно, но, вероятно, к лучшему, ведь я собираюсь кое-что сказать.

Положив распечатку на стол, я поднимаю руки вверх, призывая всех к молчанию. Споры утихают.

– Ребят, это скучно! Я не собираюсь выступать в эфире с бессмысленной болтовней. Вы хотите сказать, что со вчерашнего дня в Лос-Анджелесе не произошло ничего, заслуживающего внимания прессы? Никто не погиб? Ни одна кинозвезда не попала в ДТП? Никто не врезался на своем «ламбо» в столб?

– Если кое-кто пришел бы вовремя, – с улыбкой говорит Латеша, – он бы знал, что на самом деле мы спорим из-за третьей позиции и дальше. Пока мы тут, Карли печатает главную новость.

– Какую именно? – спрашиваю я, заинтересовавшись. Должно быть, что-то важное, если она ушла с собрания, чтобы сделать это самостоятельно.

Ухмылка Латеши раздражает еще больше ее свирепого взгляда. Идеально белые зубы, сочный цвет губ, искорки самовлюбленного высокомерия в глазах.

– Тебе понравится, – загадочно отвечает она.

Я пожимаю плечами, отказываясь доставлять ей удовольствие и настаивать.

– Какая вторая история?

– Перевернувшаяся в миле от пирса Санта-Моники яхта.

Я снова пожимаю плечами и возвращаюсь к просмотру распечатки.

– Подождите, пока не узнаете, чья она, – шепчет Эйдан, наклоняясь ко мне.

Я смотрю на помощника, но не собираюсь задавать вопрос. Он знает, что лучше не дожидаться, пока я спрошу.

– На ней был начальник полиции, – взволнованно добавляет он. – И не со своей женой. И в рабочее время.

Это привлекает мое внимание. Чертовы копы.

– С кем же?

– С двумя девушками, одной едва исполнилось восемнадцать. Яхту ему одолжили без документов, со штрафстоянки. Когда береговая охрана выловила его из воды, он был совершенно голый.

На моем лице появляется улыбка.

– О, – говорю я, потирая руки, – мне нравится. И это второе место? Что же у нас за главная новость, черт возьми? Кто умер?

Карли приближается к столу для совещаний, каблучки стучат в такт нарастающему возбуждению.

– Плохие новости – хорошие новости! – она раздает всем сидящим страницу с заглавной новостью. – Я все еще жду второго подтверждения истории с яхтой, и на сегодня все готово.

– Чего ждать? Береговая охрана уже должна была подтвердить инцидент.

– Проблема не в инциденте, – отвечает она, наклоняясь к столу достаточно низко, чтобы продемонстрировать первоклассный вид на свое декольте. – Похоже, день рождения у «девушки, которой едва исполнилось восемнадцать», только в следующем месяце, что переводит ее из «едва» в «почти», а забавы начальника полиции в уголовное преступление. Именно это нам нужно еще раз перепроверить.

– Вау, – реагирую я, хотя мое возбуждение от такой пикантной новости несколько ослабевает: я переживаю по поводу планов Рэймонда на слияние. Последнее, что нам нужно, – это внезапно нажить врага в лице шефа полиции. – И это все еще не первый номер? Почему?

Улыбка Карли становится шире, когда она указывает на лист у меня в руках.

– Прочти сам.

Я смотрю на заголовок, и кровь стынет у меня в жилах. Дыхание перехватывает, я не в состоянии ни дышать, ни думать, ни даже видеть прямо перед собой. Слова на странице расплываются, но я не могу отвести взгляд. Каждое предложение – словно удар под дых.

– Будоражащая тайна… женское тело… Малибу-Каньон-роуд… – Пульс отдается в ушах, заглушая голоса окружающих. Я даже не слышу смеха над какой-нибудь глупой шуткой о том, что Малибу неиссякаемый источник драматизма. До меня ничего не доходит.

Листок дрожит у меня в руке, слегка сминаясь. Я заставляю себя дышать ровно, сохранять спокойствие, но мое тело словно взбесилось. Ладони стали липкими, и я чувствую, как пот стекает по шее. Принуждаю себя вчитываться в каждое слово, в то время как все мое существо безмолвно кричит.

– Ты в порядке? – Карли касается моей ладони, возвращая в реальность. Я киваю и ошеломленно смотрю на нее, пытаясь прийти в себя, словно после ночного кошмара. Она кажется искренне обеспокоенной, и это именно то, чего нельзя допускать. – Ты побледнел, – добавляет она, дотрагиваясь до лба тыльной стороной ладони, будто я ребенок.

Я отстраняюсь.

– Все нормально, просто немного устал. И голоден, – добавляю я, бросив быстрый взгляд на Эйдана.

Ассистенту не нужны дополнительные указания. Он поспешно выходит из комнаты. Через минуту-другую он вернется с набором моих любимых пончиков и чашкой крепкого кофе, которые помогут мне пережить этот день.

Я смотрю на распечатку. Она слишком конкретна – каждая деталь подводит меня все ближе к краю пропасти. В голове вертятся оправдания, правдоподобная ложь, какое-нибудь объяснение, которое я мог бы придумать, если бы коллеги смотрели на меня слишком пристально. Успокаиваю себя, что они ничего не знают, просто не могут знать. Но я балансирую на краю обрыва, и одно неверное движение, один неверный вдох могут свалить меня.

– Съемочная группа на месте? – уточняю я.

Карли кивает.

– Да, уехали тридцать минут назад. Я отправила им копию по электронной почте. Не волнуйся, все будет готово вовремя.

Я смотрю на Латешу и раздумываю, не предоставить ли ей возможность выйти в эфир. Боюсь, что у меня в горле пересохнет, как в пустыне, и я начну задыхаться. Сегодняшние варианты – сущее дерьмо: история о моем собственном преступлении и эпизод, который настроит против нас начальника полиции и значительную часть его армии в синих мундирах.

Но я не могу вносить никаких изменений в наш обычный распорядок; это бы вызвало подозрения, как внезапный гипс. Хуже того, ударило бы Латеше в голову и сделало ее еще более невыносимой, чем она есть на самом деле. Я ведущий и поэтому читаю главную новость. Всегда. И это всего лишь история… все образуется само собой.

Правда ведь?

После обеда с доктором Грантом я несколько часов не могу перевести дух. Пациенты следуют один за другим, не оставляя времени на размышления и не давая возможности остаться с коллегой наедине в комнате отдыха. У нас нет и минуты для передышки, и на этот раз я благодарна судьбе. Поход в ресторан был плохой идеей, и не только из-за встречи с Карли. А потому, что мне понравилось. Общение с доктором Грантом кажется таким настоящим… Я давно не испытывала ничего подобного.

И теперь сожалею об этом. Боюсь, что это скажется на наших рабочих отношениях.

Последнего пациента заштопали и отправили наверх, в операционную, и настала очередь Санни сопроводить его. Я задерживаюсь у стойки регистрации, где по висящему на стене телевизору показывают заставку к вечерним новостям. Как всегда, канал транслирует новости GSB – все присутствующие считают, что должны поддержать канал Пола.

– Пол – часть нашей семьи, – как-то сказала доктор Мартинес.

Но сейчас, услышав приглушенный звук знакомой мелодии, я незаметно закатываю глаза. Потом, когда Санни выбегает из лифта и прибавляет громкость, я закатываю их снова. Мне кажется, она немного влюблена в моего мужа. Если бы она только знала…

Заставка сменяется изображением студии. Я делаю несколько шагов, приближаясь к экрану, а затем замираю. Что-то не так. Губы Пола плотно сжаты. Он стискивает челюсти, даже когда заставляет себя улыбнуться и произносит свое вступительное приветствие. Его глаза, обычно спокойные и уверенные, кажутся немного темнее, когда он переводит взгляд на телесуфлер.

Затем он начинает говорить. Его лежащие на столе ладони слегка дрожат.

Взволнованная, я выхватываю пульт из рук Санни и увеличиваю громкость.

– …на холмах Малибу, – ровный голос Пола наполняет пространство. – На Малибу-Каньон-роуд обнаружили тело женщины. Ведется расследование. Предположительно женщина стала жертвой наезда, вероятно произошедшего на прошлой неделе, незадолго до обрушившегося на город ливня.

Я застываю, несмотря на жару, по коже холодок пробегает. Это все нереально… То, как он ровным, спокойным тоном рассказывает подробности нашего ужасного секрета. Каждая фраза ножом вонзается мне в живот. Чувствуя слабость и тошноту, я пячусь назад, пока не прислоняюсь к стойке администратора.

На экране появляется репортер, работающий на месте происшествия, которое я сразу узнаю. Я никогда не забуду это место. Мужчина стоит прямо там, где ночью у моих ног растеклась лужа крови.

– Здесь, на Малибу-Каньон-роуд, известной своими крутыми поворотами и обрывами, следователи собирают все воедино, пытаясь восстановить картину происшествия. Улики на месте, в том числе осколки разбитой решетки радиатора, кусочки стекла и следы крови, указывают на то, что столкновение произошло до того, как в четверг вечером начался сильный дождь.

Его слова расплываются, мой пульс учащается, и волна тошноты накатывает на меня снова, резкая и неумолимая. Мне трудно дышать. Мое лицо вспыхивает, затем становится холодным, руки дрожат, когда я хватаюсь за край стойки, отчаянно пытаясь нащупать что-нибудь твердое.

Возвращается голос Пола, а вместе с ним и несколько снимков Каньон-роуд, сделанных с того самого места. Сейчас мой муж выглядит обычно: уравновешенный и харизматичный, с нужной долей сочувствия и мрачности. Грудь сжимает чувство вины и страха, когда человек, которому я раньше доверяла, спокойно рассказывает о нашем преступлении, как о любой другой истории.

Я едва успеваю наклониться и нащупать под столом корзину для мусора, когда мой желудок вдруг переворачивается. Тело предает меня, восставая против реальности, с которой я не готова столкнуться, я чувствую себя слабой и беззащитной, меня рвет в корзину. Пытаюсь отдышаться, но едкий привкус желчи подкатывает к горлу.

Санни бросается ко мне.

– Аманда, что с тобой?!

Я не в состоянии смотреть на нее. И пока не могу говорить. Продолжаю держаться за край стойки, уставившись на мусорное ведро. Она протягивает мне салфетку, затем бумажный стаканчик, наполненный водой из кулера – его поспешно принес доктор Грант.

Униженная и дрожащая, я выпрямляюсь, опустив глаза.

– Должно быть, чем-то отравилась, – шепчу я. – Извините, ребята… Так неловко.

– Ты ведь знаешь, что незачем извиняться за работу тела, верно? – говорит Санни, успокаивающе проводя рукой по моей спине. Доктор Грант пристально смотрит на меня, но молчит.

Даже после того, как тошнота проходит, паника и стыд не покидают меня, сдавливая горло. Я вытираю рот, мои мысли путаются. Интересно, как долго я смогу держать себя в руках в мире, где голос Пола, спокойный и отточенный, вещает всей стране о скрываемом нами кошмаре. В глубине души я знаю, что это только начало, и это пугает меня больше всего на свете.

Как только доктор Грант начинает говорить мне, что я должна уйти домой, в голове, точно желающий вырваться на свободу зверь, начинает крутиться мысль.

Я должна найти выход из этого положения.

Войдя в дверь, я вижу Аманду. Она стоит в коридоре, крепко стиснув руки на груди, лицо бледное, взгляд жесткий. Я чувствую прилив гнева и страха одновременно, они закипают еще до того, как я успеваю перевести дыхание. Как она смеет осуждать меня? Она не имеет права.

Мы смотрим друг другу в глаза и через секунду придвигаемся вплотную, шепча что-то настойчивыми, яростными голосами, едва скрывая повисшее между нами напряжение.

– Мы не можем говорить здесь, – шипит она. – Тристан…

Я бросаю взгляд в сторону гостиной, где мой сын задремал перед телевизором на полу. Оттуда слабо доносятся звуки мультфильма. Мы в безвыходной ситуации. Нам некуда его отправить – ни на несколько дней, ни даже на ночь. Отец Аманды, этот упрямый морской волк, на корабле, бог знает где, а мои родители круглосуточно работают в Нью-Йорке.

– Хорошо, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Просто говори потише.

Она прикладывает тонну усилий, чтобы не возразить, и я вижу, как она сжимает челюсти, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Ее лицо такое бледное, будто из нее выкачали всю жизнь. Добро пожаловать в клуб.

– Ты вообще в своем уме? – яростно шепчет она. – Говорить об этом в прямом эфире? – Ее вопросы неразумны, и она знает это.

– Думаешь, у меня был выбор? – парирую я. – Я не могу отказаться от сюжета, который дают продюсеры. Они бы заметили! Уверен, на других каналах тоже об этом говорили. – Я провожу пальцами по волосам. – Теперь все знают. А завтра найдут еще одно тело, и все это дерьмо забудется. Это Лос-Анджелес, если ты не помнишь.

Жена сверлит меня взглядом, губы сжаты в тонкую линию.

– Продолжай убеждать себя в этом, – в конце концов говорит она. – Помнишь того полицейского, который остановил нас по дороге домой? Увидит новости, все сопоставит и сообразит, что к чему. Об этом ты не подумал?

Эта мысль пронзает меня, словно нож.

– Да… Или они найдут что-нибудь, – говорю я, тону в захлестнувшей меня волне тревоги. – Они прочешут эту дорогу, каждый чертов дюйм. Что, если мы что-то забыли? Мы не проверили…

– Дождь, – перебивает она дрожащим, но твердым голосом. – Он все смыл. Помнишь? Дождь лил несколько часов. Все, что мы могли упустить… исчезло.

Ее слова должны были меня успокоить, но этого не происходит. Они только усиливают страх, который все труднее сдерживать.

– Не исчезло. Они нашли куски решетки и кровь. А в доме? – спрашиваю я, понизив голос. – Что, если здесь тоже что-то есть? В любой момент они могут постучать в дверь с ордером на обыск.

Стоит ей это осознать, как ее глаза расширяются. Не говоря ни слова, она проносится мимо меня в прачечную. Я следую за ней, чувствуя, как пульс стучит в висках. Она трясущимися руками достает из шкафчика бутылку с перекисью, отвинчивает крышку, вставляет распылитель, вынутый из флакона «Виндекс», и идет в гараж.

– Аманда, прекрати! – говорю я, стараясь звучать спокойно. – В ту ночь мы трижды заезжали в мойку. Внутри почти не было крови.

– Немного было! – огрызается она, брызгая перекисью на тряпку. – Всего несколько капель. Мы не все заметили, были не в том состоянии, ни тогда, ни потом. – Она забирается в «кадиллак», обрызгивает сиденья и приборную панель, а затем протирает треснувшее лобовое стекло, наблюдая, как перекись шипит и пенится, оседая в трещинах.

– Аманда, хватит, – шепчу я, и мой голос срывается. – Мы все проверили. Лобовое стекло заменят. Тут ничего не осталось.

– Они все еще могут что-то найти. – Она отстраняется, ее руки дрожат, когда она смотрит на места, где все еще пузырится перекись. – Этого не должно быть, только если не осталось органики: крови или слюны. Значит, что-то все-таки есть. – Молчание между нами становится тяжелым, давящим, пока, наконец, она не спрашивает: – А как же одежда?

Одежда. Обувь. Вещи, которые были на нас в ту ночь, в панике были отправлены в стирку. Эта мысль даже не приходила мне в голову. По спине пробегает холодная дрожь.

– Постираны, – говорю я, и мой голос становится едва слышен. – В ту ночь. Ты все постирала, помнишь? Даже мое нижнее белье.

Жена смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и в каждой черточке ее лица читается страх.

– Одного раза недостаточно, – произносит она дрожащим голосом. – Никогда не бывает достаточно. – Она выскакивает из гаража. Застыв на месте, я слышу, как открывается дверь прачечной, как с лязгом закрывается крышка стиральной машины. Несколько мгновений спустя она возвращается сверху с охапкой одежды и парой туфель, которые были на мне в ту ночь. Она ставит все это на пол и начинает сбрызгивать перекисью водорода, ее движения неистовы. Отчаянны.

– Аманда, прекрати! – шепчу я, хватая ее за руку. – Ты испортишь мои туфли. Черт возьми, это же «Гермес»! Это уже слишком!

– Мне все равно! – возражает она хриплым голосом, ее глаза остекленели от паники. – Мне все равно, даже если я их испорчу! Они ничего не должны найти, Пол. Ни капли, ни пятнышка. А кровь прячется: в швах, в кружевах… может быть где угодно, и они ее найдут.

Она ведет себя иррационально. По ее логике, нам следует выбросить все в мусорное ведро и покончить с этим. Когда она так бесится – я тоже схожу с ума.

Она снова поливает обувь перекисью до тех пор, пока та не пропитывает кожу, пока с подошв не начинает капать. Ее руки дрожат, пока она ищет хоть какой-нибудь признак, хоть какой-нибудь след, который мы пропустили. Я просто наблюдаю за женой, чувствуя, как меня охватывает страх, точно каждый лопающийся пузырек, каждая капелька перекиси несет в себе тяжесть того, что может со мной случиться.

Она, наконец, заканчивает и поднимает на меня призрачно-бледное лицо. Она держит в мокрых руках туфли, которые теперь едва узнаваемы – кожа вся во влажных пятнах. Она ставит их на резиновый коврик с долгим, измученным вздохом.

– Хорошо, – едва слышно произносит она. – Все. Этого должно быть достаточно.

Дверь прачечной распахивается, и я чуть не подпрыгиваю. Аманда вздрагивает и едва не роняет пузырек с перекисью.

– Мам? – Это Тристан; его босые ноги наступают на пижамные штаны, волочащиеся по полу, и он постоянно подтягивает их. – Что ты делаешь?

Она улыбается ему, бледная, как полотно.

– У нас стирка, малыш. Мы закончим через минуту. Хочешь перекусить?

– Угу, – говорит он, переминаясь с ноги на ногу в нерешительности. Он смотрит на нас, на лбу озабоченная морщинка. – Я голодный.

– Иди, досмотри свои мультики. Я приготовлю тебе что-нибудь через минуту, – отвечает Аманда. Ее голос звучит так нормально, словно ничего не случилось.

Моя жена – идеальная лгунья.

Дверь со скрипом закрывается. Затем звуки мультфильма возобновляются, на этот раз немного громче, чем раньше.

– Думаю, достаточно, – говорит она, обильно обрызгав перекисью одежду, которую бросила в стиральную машину. Закрывает крышку, затем настраивает самый длительный цикл, добавляя дополнительное полоскание. Она, вероятно, будет запускать ее снова и снова точно так же, как я делал это с «кадиллаком» на автомойке.

Мне ничего не кажется достаточным. Ни дождь, ни перекись водорода, ни стиралка, ни молчание. Все бесполезно, потому что страх въелся в нас, словно пятно, которое мы не можем оттереть, как бы сильно ни старались. Возможно, именно его Аманда так отчаянно пытается смыть с моего испорченного смокинга от Ральфа Лорена, только у нее ничего не получается. Ни у кого не получится. Просто смешно, что она не сознает этого.

И больше всего меня убивает то, что в произошедшем нет моей вины. Той женщине не следовало выходить на дорогу ночью, да еще одетой в черное. Черт возьми, она буквально напрашивалась, чтобы ее размазали!

Мы стоим в прачечной, в воздухе витает едкий запах перекиси водорода. Мы смотрим друг на друга, дышим неглубоко и часто. Откуда-то из глубины коридора доносится мультяшный смех, напоминающий о жизни, за которую я цепляюсь, обо всем, что я могу потерять.

Я в состоянии думать лишь о том, что это еще не конец. Скорее всего, нет.

Я уже заканчиваю набрасывать заметки, когда Бен Фланнаган замолкает, устремив взгляд на каньон – вид на него открывается с крыльца. Почти стемнело, и ветер усиливается, поднимая небольшие пылевые вихри. Его дом находится ближе всего к дороге, к северу от места, где была убита женщина, однако на расстоянии доброй мили. Никто из тех, кто жил к югу от места преступления, ничего не видел, не слышал и не запомнил. Свидетели, как известно, ненадежны по одной простой причине: люди чаще всего крайне невнимательны.

Фланнаган – типичный житель Малибу: в пятьдесят лет вышел на пенсию, загорел от праздной жизни, на запястье поблескивают часы Apple последней модели. Он из тех парней, которые многое повидали, но все еще приходят в восторг от чего-то необычного.

– Да, – наконец говорит он, постукивая указательным пальцем по подбородку. – В ночь шторма я видел несколько машин, направлявшихся на север. Крутых машин. Было, должно быть, около полуночи или около того. Помню, потому что сразу после этого поднялся ветер, а потом пошел дождь, и я ждал на улице сына. – Он пожимает плечами и улыбается. – Родители…

Мы с Экхартом обмениваемся быстрыми взглядами. Я поднимаю бровь и записываю, что в ту ночь на север ехали крутые машины.

– Поздно, говорите? Во сколько именно?

Фланнаган поворачивается ко мне, слегка пожимая плечами.

– Возможно, между одиннадцатью и часом ночи или позже, точно не помню. Обычно после десяти здесь тихо, как в могиле. Но их было несколько, все машины высокого класса, и все мчались с огромной скоростью. И куча людей в смокингах. Судя по тому, что рассказал мне мой мальчик, – сплошь знаменитости.

– Ваш сын их видел? – уточняет Экхарт.

Он кивает.

– Да, мой сын Кайл. В тот вечер он подрабатывал на каком-то сборе средств, связанном с вождением в нетрезвом состоянии. Большое мероприятие, на котором собрались люди со всего Голливуда. Он парковал машины, так что видел всех, кто приезжает и уезжает.

Я делаю пометку на краю блокнота: «Сбор средств».

– Во сколько он закончил?

Мужчина задумчиво чешет в затылке.

– Сын сказал, что мероприятие началось около шести, так что, полагаю, закончил он далеко за полночь. Возможно, он видел несколько известных лиц – телевизионщиков, актеров, ну, вы понимаете. Не умолкал пару дней, но я не обращал на это особого внимания.

– Не возражаете, если я поговорю с ним?

Фланнаган кивает в сторону дома, затем зовет сына, который появляется минуту спустя. Одетый в спортивные штаны и футболку, высокий и долговязый парень с растрепанными волосами и застенчивой улыбкой. Он выглядит так, будто предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Его взгляд перебегает с Экхарта на меня и обратно, словно мы собираемся арестовать его.

– Здравствуй, Кайл, – начинаю я, стараясь говорить беззаботно. – Ты работал на сборе средств на прошлой неделе?

– Да, в ночь на четверг, – отвечает он, засовывая руки в карманы. – Парковал машины в университетском городке. Там было не протолкнуться.

– В ту ночь происходило что-нибудь необычное? Может, заметил что-то по пути?

Он пожимает плечами.

– Нет, вроде. Я проехал по каньону Малибу около пяти, как раз перед началом мероприятия. Все выглядело как обычно. Не заметил никаких следов аварии – ни разбитого стекла, ничего подобного. Возвращался домой где-то после часа ночи. Шел проливной дождь. Я ничего не заметил.

– Помнишь какие-нибудь имена? – спрашиваю я, держа ручку наготове. – Кто-нибудь знаменитый?

– О да, полно. Половина из них вам точно знакома. – Он улыбается, и его лицо немного светлеет. – Там была актриса, которая играет в новом юридическом сериале, Келси Крайтон. Вы ведь ее знаете, верно? – Я качаю головой, но продолжаю записывать. – О, и там был ведущий новостей Пол Дэвис и вся его команда. Даже бывшая соведущая Карли… Краун, насколько помню, и новенькая, которая теперь ведет с ним выпуск новостей, симпатичная такая, – Латеша Джонс. И еще несколько актеров, один-два режиссера. Дэвис даже произнес речь, так что все только ее и обсуждали.

– И почему ее обсуждали? Лично на меня подобные выступления нагоняют сон.

Он коротко фыркает.

– Говорят, он много всего наобещал. Жаль, что нам не разрешили послушать.

– Нам? – переспрашивает Экхарт.

Он пожимает плечами и на мгновение опускает взгляд на свои ноги.

– Парковщикам. – Когда парень снова смотрит на нас, на его щеках появляется легкий румянец. – Но чаевые были хорошие.

Я не позволяю выражению лица измениться, хотя упоминание Дэвиса – словно камень на шею.

– Итак, Дэвис произнес речь, верно?

Он кивает, его улыбка становится шире.

– Да, он вообще-то довольно крутой. Сильно отличается от того, каким он кажется по телевизору. Он дал мне двадцатку на чай.

– Он был пьян? – уточняю я. – От других водителей пахло алкоголем?

Он усмехается.

– Почти от всех, но никто не полз к своей машине на четвереньках, если вы понимаете, о чем я. У нас были особые предписания на случай, если кто-то будет сильно нетрезв.

Я киваю, стараясь не выдать всплеск адреналина. Мне не терпится убраться отсюда.

– Спасибо, Кайл. Мы ценим твою помощь.

Юноша кивает и отступает на шаг, затем торопливо пожимает мне руку, его пальцы липкие и холодные.

Фланнаган одаривает меня полуулыбкой и машет рукой, но я уже поворачиваюсь к машине, в голове бешено крутятся шестеренки.

В автомобиле Экхарт смотрит на меня, приподняв брови.

– Ну? – Я закрываю дверь, смотрю прямо перед собой и делаю глубокий вдох. – Как думаешь, с кого нам следует начать? – спрашивает он.

– С Пола, мать его, Дэвиса, – бормочу я, заглядывая в свои записи. Мгновение колеблюсь, понимая, что у меня нет особых причин начинать с Дэвиса, но это мне кажется правильным шагом. Я хочу, чтобы он оказался правильным, хотя, возможно, следовало бы держаться подальше от этого парня, зная, какой вред он может мне причинить.

Но к черту все! Мысль о том, что за всем стоит этот журналюга, захватывает меня сильнее, чем способен вынести мой рассудок. Я мог бы освободиться от него и стереть самодовольную ухмылку с его лица одним щелчком наручников.

Провожу быстрый поиск в базе данных дорожной полиции на телефоне.

– Дэвис живет к северу отсюда, в Оук-парк. И я готов поспорить на свой значок, что после мероприятия он поехал домой именно этой дорогой. Парень сказал, что никто не был пьян, но… Дэвис ни за что не смог бы выдержать сбор средств, не пропустив несколько стаканчиков. Никто не может.

Экхарт откидывается на спинку сиденья, скрестив руки на груди.

– Итак, каков план? Идем за твоим любимым телеведущим?

Сарказм не настолько ему удается, как он воображает, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать об этом. Вместо этого качаю головой, ощущая нарастающее разочарование. Хоть я и чувствую себя собакой, в лапы которой попала большая сочная кость, ни за что не позволю предвзятости навредить расследованию. Но, если вдруг за этим стоит Дэвис, я уж позабочусь, чтобы он не ускользнул.

– Пока нет. Нельзя спешить, не имея веских причин. Ты же знаешь, как все работает с такими людьми, как он. Нам нужно действовать осторожно, очень осторожно. Насколько это возможно. Он опасен, и за ним стоят влиятельные люди.

Экхарт фыркает, его голос сочится иронией:

– Опасен, да? Я и не знал, что ведущие новостей такие страшные.

– Конкретно этот – да! – огрызаюсь я в ответ, немного резче, чем хотел бы. Я до сих пор вспоминаю его записи, которые увидел во время интервью. Он не пустил в ход имеющееся, когда у него был шанс, и я до сих пор не знаю почему. Но я уверен, что он без колебаний использовал бы историю моей жены, если бы его приперли к стенке. Однако я не могу поделиться этим со своим партнером. – Он знает, как все раскрутить, как воздействовать на общественность. Если вмешаемся слишком быстро, он выставит нас жаждущими крови пираньями. Нам нужно покопаться, раздобыть список всех, кто был на том мероприятии, и, возможно, какие-нибудь видеозаписи. Я хочу точно знать, когда каждый из гостей уехал, где они живут и поехали ли они в ту ночь домой по Малибу-Каньон-роуд. Кто-нибудь точно что-то да видел.

Экхарт смотрит в окно, его челюсть напряжена, он обдумывает ситуацию.

– Итак, будем действовать медленно. Очень медленно. Понял.

– Всяко лучше, чем подставлять свои задницы из-за поспешного ареста, – бормочу я, барабаня пальцами по рулю и размышляя, что могу сказать Экхарту. – У этого парня есть связи. Я встречался с ним лицом к лицу, поэтому знаю. Не хочу, чтобы из-за одного неверного шага он нас похоронил. Он из тех, кто ради забавы подаст на нас в суд. Но я хочу прощупать почву… задать ему пару предварительных вопросов. Он организовал это мероприятие, верно? Используй эти сведения, если тебе нужен предлог, чтобы начать с него.

Экхарт приподнимает бровь:

– Похоже, он тот еще сукин сын?

Я издаю горький смешок:

– Ты даже не представляешь.

Экхарт делает несколько пометок в своем планшете, поглядывая на меня с ухмылкой.

– Займешься им завтра? – спрашиваю я. – У меня дантист. – Ложь выходит гладкой и непринужденной.

Он хмыкает, закатывая глаза.

– Ага, как будто я на это куплюсь. Но, конечно, Эл, если у тебя проблемы с этим парнем, я буду мягок и обходителен. Он даже не поймет, что у нас на прицеле.

Я выдавливаю из себя мрачную улыбку. Когда мы отъезжаем от тротуара, огни дома Фланнаганов исчезают в зеркале заднего вида. Я уже перебираю в уме все факты, которые нам нужно проработать. Сбор средств, список гостей, дорогие автомобили, проезжавшие мимо места происшествия как раз перед тем, как разразился шторм. Патологоанатом, который должен сообщить нам точное время смерти.

И личность жертвы. Кто эта женщина? Почему ее никто не ищет?

Выходные пролетели незаметно, наполненные тревогами и бесчисленными спорами вполголоса с Амандой. Эта женщина – воплощение душевной несгибаемости. Ее фотография должна быть в гребаном словаре под определением «непримиримости».

Фостер-экспресс появился в понедельник утром, после того как игнорировал меня всю субботу и воскресенье. Он даже не позвонил. Припарковал свой дрянной «шевроле» на подъездной дорожке и попросил меня вывести арендованный «кадиллак» из гаража, чтобы освободить место для ремонта. Сейчас он раскладывает свои ящики с инструментами, выстраивая их в ряд у стены.

– У меня есть почти все, – медленно произносит он.

– Почти?

Я готов придушить его на месте.

У него хватает наглости усмехнуться:

– Ты не потрудился упомянуть о треснувшей обшивке вон там, над бампером, – и он с невозмутимым видом продолжает разгружаться.

Его присутствие провоцирует очередную ссору с женой.

– …ни в коем случае! – шипит она, бросая косые взгляды по сторонам. – Нельзя позволять этому человеку целый день стучать по твоей машине. Что скажут соседи? Что, если они спросят, над чем ты работаешь? Отвези его в то место в Вествуде поздно вечером, когда тебя никто не увидит.

Мы стоим прямо перед гаражом, двустворчатая дверь наполовину опущена, чтобы не привлекать любопытных взглядов. Я вскидываю руки, затем опускаю их, когда отчаяние берет надо мной верх.

– Я не могу вести поврежденную машину под таким количеством дорожных камер и надеяться, что мне это сойдет с рук! – Жаль, я не могу накричать на нее так громко, чтобы задребезжали стекла. – Ты ведь хочешь, чтобы меня арестовали? – яростно шепчу ей прямо в лицо. Она даже не вздрагивает. – Таков твой план?

– Нет, я просто…

– Эй, я сваливаю, – говорит Фостер, выходя из гаража. – Даю вам, ребята, немного времени, чтобы все уладить.

Черт. Мне надо, чтобы он работал над этой машиной так, словно завтрашний день не настанет. Моя дорогая Аманда никогда не перестанет портить мне жизнь. Фостер прислоняется к стене дома, его выпуклый бицепс в нескольких дюймах от моего лица.

– Но я хочу свои деньги сейчас.

Спорить бессмысленно. Я иду в гараж и возвращаюсь с толстым коричневым конвертом. Он берет его и заглядывает внутрь, затем приподнимает бровь и наклоняет голову, как бы спрашивая: «Серьезно?»

– Двадцать пять, – спокойно объясняю я. – Остальное получишь, когда машина будет как новенькая. Такой был уговор.

Мне не нравится, как ходят его желваки, когда он стискивает челюсти. Он засовывает конверт в задний карман поношенных, грязных джинсов и бормочет ругательства.

– Приеду в среду с утра пораньше. И разберитесь со своим дерьмом, окей? Последнее предупреждение.

Аманда смотрит на него, приоткрыв рот. Я изо всех сил стараюсь сохранять хладнокровие, но это требует определенных усилий. Фостер забирается в «шевроле» и заводит двигатель. Из машины доносится громкий рэп.

Жена сжимает мою руку, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Тем временем к тротуару перед домом подъезжает черный «форд эксплорер». Радиаторная решетка автомобиля украшена красными и синими фонарями. У меня перехватывает дыхание.

Черт возьми!

Из машины выходит мужчина лет тридцати, одетый в дешевый серый костюм, и направляется к нам. Он оценивающе, с нескрываемым презрением смотрит на Фостера. Тот смотрит в ответ, но затем поспешно разворачивается и уезжает.

Я оборачиваюсь. Дверь гаража наполовину опущена, достаточно, чтобы скрыть из виду второй «кадиллак», но если этот парень присмотрится внимательнее, то под правильным углом… Мой пульс учащается.

Проводив отъезжающий «шевроле» долгим взглядом, мужчина подходит к нам и достает из кармана значок.

– Пол Дэвис? – Я с трудом сглатываю и киваю. – Детектив Перри Экхарт, полиция Лос-Анджелеса. У вас найдется несколько минут? – Его голос звучит непринужденно, но взгляд сосредоточен. Он переносит внимание на Аманду, которую, похоже, узнает. Мои нервы – оголенный провод.

Откуда он знает мою жену?

Затем его взгляд перемещается на грузовичок Фостера, который уже проехал половину улицы и приближается к повороту. Я ловлю себя на нелепой надежде, что «механик» не выберет именно это время, чтобы проигнорировать знак «стоп».

– Детектив, – говорю я, нацепив свою лучшую профессиональную улыбку. – Чем могу вам помочь?

– Мне нужно задать несколько вопросов о вашем возвращении домой после благотворительного вечера, – говорит он, кивая на «кадиллак» у гаража. Его тон достаточно дружелюбен, но в глазах мелькает огонек, говорящий о том, что он более наблюдателен, чем показывает.

– Конечно, – отвечаю я, бросая взгляд на Аманду. Она бледна, на ее губах застыла вежливая улыбка. Я делаю шаг вперед и как бы невзначай встаю так, чтобы Экхарту не было видно, что происходит в гараже. – Полагаю, это из-за женщины, которую нашли вчера?

– Верно. – Он ведет себя расслабленно и непринужденно, но взгляд остается цепким.

– Вообще, все прошло спокойно. Мы выехали достаточно поздно и отправились домой по дороге через каньон.

Он кивает и подходит на несколько шагов ближе. Я слегка отодвигаюсь, пытаясь преградить ему путь к гаражу. Но он не смотрит в ту сторону, его внимание приковано к арендованному «кадиллаку» на подъездной дорожке.

– Долгий путь домой… – протягивает он, слегка наклоняя голову. – Какие-нибудь неприятности на дороге? Не заметили что-нибудь необычное? Не помешал ли вам дождь?

Мы с Амандой обмениваемся взглядами.

– Нет, ничего необычного, – отвечаю я ровным тоном. – Мы вернулись домой около часа, как раз перед тем, как начался ливень.

– Значит, когда вы уходили с мероприятия, дождя не было? – выражение лица Экхарта непроницаемо. Он изучает меня, и я чувствую, как по спине стекает струйка пота.

– Нет, не было, – вмешивается Аманда. – Я хорошо помню, потому что мы долго ждали, пока нам подгонят нашу машину. Мы бы промокли насквозь.

Полицейский делает еще один шаг к арендованному автомобилю и пристально смотрит на него, медленно обходя вокруг.

– Итак, на этом «кадиллаке», – говорит он, указывая на капот, – вы ехали той ночью?

– И следующим утром на работу тоже на нем, – отвечаю я, немного поспешно. Как будто мой мозг отказывается лгать и предлагает это утверждение взамен, потому что это правда. Желудок сжимается, но я держу себя в руках. – Если не верите, можете проверить систему видеонаблюдения на парковке Golden State. У них есть видеозапись, на которой следующим утром я подъезжаю на машине. И я уверен, что на мероприятии тоже были камеры.

Он медленно кивает, его глаза сужаются, когда он обдумывает это.

– Приятно слышать. Возможно, стоит обратить на это внимание. В ту ночь там было много людей.

– Да, мероприятие оказалось успешным, – притворно взволнованно говорю я, сверкая ослепительной улыбкой. – Мы собрали более пяти миллионов долларов – рекорд для нашей организации.

– Кто-нибудь уезжал в нетрезвом состоянии?

– Нет, – отвечаю я слишком поспешно. Мне хочется пнуть себя.

Взгляд Экхарта скользит по машине, затем возвращается ко мне.

– Что ж, спасибо, что ответили на мои вопросы. Если что-нибудь вспомните, пожалуйста, позвоните.

Он протягивает визитку, я беру ее и кладу в карман. Затем мы пожимаем друг другу руки.

– Разумеется, – говорю я, слегка расслабляя плечи. – Что-нибудь еще?

– Нет, – отвечает он неуверенно, как будто его что-то сдерживает. – Просто в таких делах всегда есть какие-то мелочи, о которых никто не подумал, понимаете?

Я улыбаюсь, чувствуя, как по спине стекает пот.

– Могу только догадываться.

Детектив не улыбается в ответ – только кивает один раз, слишком медленно, как будто ждет, не расколюсь ли я в наступившей тишине. Но я стою на своем, сердце все еще колотится, хотя я сохраняю невозмутимость. Наконец он отступает, в последний раз бросает взгляд на дверь гаража, прежде чем повернуться к своему автомобилю. Оттуда ему видна только задняя часть «субару» Аманды, а дверь третьего гаражного отсека закрыта.

Он делает несколько шагов по подъездной дорожке, затем останавливается и слегка оборачивается.

– И еще кое-что, – говорит он, поймав мой взгляд. – Вон тот ваш друг – парень на грузовике. Интересная персона. Вы с ним работаете?

Мой пульс учащается, но я небрежно пожимаю плечами.

– А, этот? Он наш мастер на все руки, – говорю я, отмахиваясь. – Время от времени помогает мне во дворе.

Экхарт приподнимает бровь и медленно кивает.

– Понял. Я свяжусь с вами, если что-нибудь еще всплывет.

Я, поджав губы, улыбаюсь и киваю в ответ.

– Конечно, детектив. Вы знаете, где меня найти.

Бросив на меня последний долгий взгляд, он подходит к своей машине. Я заставляю себя оставаться расслабленным, руки опущены по швам, хотя мои мысли мечутся. Как только он отъезжает, я кошусь на Аманду: она стоит рядом, вся напряжена.

– По тонкому льду, – шепчет она сдавленным голосом, не отрывая взгляда от подъездной дорожки, словно ожидая, что детектив вернется.

Я киваю, с трудом сглатывая.

– Да. Слишком тонкому.

И как назло, он умудрился столкнуться с Фостером. В последнее время удача отвернулась от меня. Он разыщет его, выяснит, чем тот занимается… и этого ему будет достаточно для получения ордера на мой арест. Он, вероятно, может уличить Фостера в чем-то другом, а затем давить на него до тех пор, пока тот не выложит все о нашей маленькой сделке.

При этой мысли страх парализует меня.

Мы наблюдаем за машиной Экхарта, пока она не исчезает за поворотом. Но даже после этого я не могу избавиться от ощущения, что он еще следит за нами, ожидая, что мы сделаем неверный шаг.

Он вернется. Я знаю, что вернется.

Дело раскручивается слишком быстро. Мне нужно подумать…

Мне нужен адвокат.

После того как машина Экхарта заворачивает за угол, мы с Амандой направляемся в гараж. Между нами повисла напряженная тишина. У меня внутри все сжимается от страха. Я не могу вспомнить, когда в жизни так сильно боялся. Мне нельзя в тюрьму. Я даже подумать не могу о том, что буду делать, если меня начнут подозревать. Я потеряю все, ради чего работал.

А этого, черт возьми, не должно произойти. Любой ценой.

Мы оба заходим в гараж, и я быстро закрываю ворота. Когда они опускаются, дневной свет меркнет, и мы погружаемся в желтоватый свет, исходящий от потолочных ламп. Я собираюсь открыть дверь в прачечную и пройти внутрь, где в гостиной Тристан обычно слишком громко смотрит мультики, но Аманда преграждает мне путь. Она бледна, ее губы сжаты в тонкую линию, а глаза широко раскрыты.

– О чем ты, черт возьми, думал? – она почти кричит, уперев руки в бока. – Тебе не следовало этого говорить!

Я хмурюсь. Меня бесит, что эта женщина заставляет меня чувствовать себя каким-то тупым ублюдком.

– Ты про что вообще?

– Видео с парковки! – она замолкает на мгновение, тяжело дыша. – Рано было об этом думать.

Я усмехаюсь, чертовски расстроенный.

– Но все знают, что копы просматривают записи с камер наблюдения. Да это показывают в каждом криминальном сериале!

– Да, но ты предложил это слишком быстро. Очевидно, думал об этом. Так сделал бы виновный.

Я чувствую, как от лица отхлынула кровь. Меня охватывает слабость, поднимая за собой волну страха, и мне приходится прислониться к капоту «субару», чтобы сохранить равновесие.

Взгляд падает на поврежденный «кадиллак», припаркованный в третьем гараже. Я заставляю себя дышать и мыслить здраво. Мне не о чем беспокоиться: взятая напрокат машина идентична моей, вплоть до мельчайших деталей. Стекла, конечно, немного темнее, но кто может сказать наверняка, правда? Вот почему я поменял шины и все остальное. Когда этот персонаж, Экхарт, посмотрит видео (пусть даже ему покажется, что я слишком поспешно предложил это сделать), он увидит, что это та же самая чертова машина, и вычеркнет мое имя из списка. Конец истории.

Со мной все будет в порядке.

– И что? – отвечаю я, стараясь говорить как можно небрежнее. – Что в этом такого? Они увидят…

Аманда страдальчески вздыхает, как делает всегда, когда Тристан косячит или разочаровывает ее.

– Парковочную наклейку – вот что такого, Пол.

Я примерзаю к месту.

– Черт… Я и забыл об этом.

Жена качает головой и направляется внутрь. Когда она открывает дверь, из телевизора доносится мультяшное хихиканье – издевательское, если учесть, что происходит у меня в жизни.

– Думаешь, они заметят? – тихо спрашиваю я, хотя Тристан уже ушел в школу.

Она пожимает плечами и бросает на меня жалостливый взгляд.

– Не знаю, Пол. Но я думаю, ты все еще можешь поступить правильно и спасти себя – спасти нас – от этого кошмара. Когда они заметят, будет слишком поздно.

Ярость переполняет мою грудь, душит меня. Я бью кулаком по дверному косяку. Я в ловушке, загнан в угол, и у меня нет выхода.

– Хорошо, – в конце концов говорю я. – Я найму нам адвоката.

Она смотрит на меня с обжигающим презрением.

– Сегодня, Пол. Сегодня же найми адвоката.

Экхарт откидывается на спинку стула с планшетом в руке, просматривая видеозапись с мероприятия по сбору средств. Его губы плотно сжаты, глаза прищурены, он изучает каждый кадр. Я стою у белой доски с маркером в руке и по старинке делаю отметки на карте, которую стащил со стены кафетерия. Напарник неодобрительно следит за мной. Отмечаю место сбора гостей звездочкой. Малибу-Каньон-роуд вьется на север к шоссе сто один. Россыпь пронумерованных и отмеченных красными точками адресов по всему городу – сеть потенциальных подозреваемых становится все более запутанной с каждой минутой.

И это только те люди, о которых мы знаем. Мы не можем учесть случайных водителей, которые, возможно, ехали в ту ночь по дороге и не присутствовали на благотворительном вечере.

– У нас есть точные данные о времени, когда большинство крупных шишек покидали мероприятие, – тихо говорит Экхарт. Он сконцентрирован донельзя. – Твой приятель Дэвис уехал пятнадцать минут первого на черном «кадиллаке» XT6. Его босс – десятью минутами раньше, повернул в ту же сторону. Актриса – сразу после Дэвиса. Карли Краун, его бывшая соведущая, – без двух минут двенадцать на красном БМВ. За ними последовали два голливудских продюсера и два члена правления, один из которых направился на юг, так что он не в счет. Но это только те, кто уехал поздно. Еще около сотни между десятью и половиной двенадцатого.

Он поворачивает планшет так, чтобы я мог видеть зернистые кадры. С парковки выезжает череда фар, одна за другой, и невозможно не представить, как они вьются по Малибу-Каньон-роуд под черным небом, озаряемым вспышками молний.

Я записываю имена на доске.

– Семь человек, – бормочу я. – Семь человек ехали по этой дороге на север в промежутке с половины двенадцатого до половины первого, как показала камера наблюдения на светофоре. И дождь хлынул в…

– Примерно без трех минут час, – перебивает Экхарт. – Так сказали в метеорологической службе. Сначала легкий, затем ливень.

– Итак, круг сужается, – говорю я, проводя линию на временной шкале. – Авария должна была произойти до этого. Коронер сказал, что земля под телом жертвы была сухой. Ее сбросили в овраг перед самым дождем. – Экхарт приподнимает бровь. – Что-то связанное с активностью насекомых.

– Хорошо, но откуда нам знать, что ее не убили раньше? В семь, или девять, или сколько-то там еще?

Я сжимаю кулак так, что хрустят костяшки.

– Ниоткуда. Просто делаем предположение. У более ранней аварии были бы свидетели. Кто-нибудь что-нибудь увидел бы. По крайней мере, пятно крови на дороге.

Юноша кивает, откладывая планшет в сторону.

– Допустим, это был несчастный случай, – начинает он, наклоняясь вперед. – Она шла по неосвещенной дороге, в кромешной тьме. Водитель не заметил ее, пока не стало слишком поздно.

– Ее сбили, – подхватываю я мысль ровным голосом. – Она погибла от столкновения. Помочь было невозможно. Но они остановились – она не сама упала в овраг.

– Верно, – говорит Экхарт. – Но затем вместо того, чтобы сообщить об аварии, они запаниковали, оттащили тело с дороги и сбросили в овраг. Возможно, пытались инсценировать падение или просто надеялись, что ее никто не найдет. Они, конечно, были в жутком шоке – потребовалось бы несколько минут, чтобы хотя бы начать трезво мыслить.

– Десять минут? Пятнадцать? – Я прохаживаюсь перед доской, постукивая маркером по ладони. – Достаточно долго, чтобы дорога оставалась свободной, но не настолько, чтобы их кто-то застукал. Примерно в десять минут второго, когда Кайл Фланнаган ехал домой под проливным дождем, все было кончено.

– О-о-о… Мне это нравится. Мы можем посмотреть на временные интервалы между отправлениями на север. Посмотрим, у кого было время сделать все это незаметно для следующей машины. – Он задумчиво чешет подбородок. – Или, может быть, они действовали быстрее, – мрачно добавляет Экхарт. – Некоторые люди не теряют самообладания. Они действуют. Доводят дело до конца. Две минуты?

Я останавливаюсь и смотрю на доску.

– И что потом? Они поехали домой как ни в чем не бывало?

– Точно, – кивает Экхарт, указывая на имя Дэвиса. – Он покинул мероприятие пятнадцать минут первого. Значит, до места добрался в промежуток между двадцатью шестью минутами и половиной. Как раз незадолго до того, как пошел ливень. Все сходится. Вроде того.

– Почему «вроде того»?

– Потому что его машина в полном порядке. Он сказал, что на следующее утро поехал на ней на работу. И был чертовски уверен в себе.

– И ты ему поверил? – Мой напарник еще молод. В моем возрасте он бы уже знал, что люди лгут. Много. Обо всем.

– Я видел машину. Она в идеальном состоянии. Без повреждений. Могу сказать, что в ремонте она давно не была: чуть ли не пылью покрыта.

– Черт. – Я делаю глубокий вдох, и узел в моем животе сжимается все сильнее. – Дэвис живет к северу от каньона, как и еще шесть человек из этой компании, и мы не видели их машин. И не факт, что все шестеро отправились прямиком домой. Или кто-то из более чем сотни участников, наоборот, задержался в Малибу, зашел заправиться или что-то в этом роде, а затем поехал по Каньон-роуд вслед за Дэвисом, – произнося эти слова, я испытываю легкое сожаление, что не могу свалить вину на этого высокомерного сукина сына. – Мы не можем предпринять никаких шагов в любом направлении без доказательств.

– Тогда мы их получим. – Экхарт выпрямляется. – У нас есть временные метки. Маршруты. Давай нанесем на карту каждого участника мероприятия, который в тот вечер ехал через каньон, и посмотрим на эти метки с другой стороны. На севере, у дороги, есть отель. Готов поспорить на что угодно дороже дырки от бублика, что там есть камеры. Давай посмотрим, кому потребовалось слишком много времени, чтобы проехать по каньону.

Я киваю и возвращаюсь к доске, добавляя новые линии и связи. Имен становится все больше: Дэвис, его босс, Краун и другие продюсеры, актриса, член правления. Паутина слишком запутанная и растянутая, но это лишь начало.

Экхарт наклоняет голову, наблюдая за моей работой.

– Ты считаешь, что это был Дэвис, да?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к юноше лицом. Я могу быть с ним честным, но только до некоторой степени.

– В глубине души мне хотелось бы, чтобы это был он, но доказательств нет. Он подходит под наш образ – парень, который запаникует, но заметет следы; человек, лишенный эмпатии и чувства раскаяния, который зарабатывает на жизнь тем, что втаптывает людей в грязь в своем шоу и наслаждается этим. Как и всем остальным, ему есть что терять, если это всплывет. Тем не менее у нас на него ничего нет.

Экхарт тихо присвистывает.

– Раньше это нас не останавливало.

Я медленно киваю, закрывая маркер.

– Нам нужен полный отчет патологоанатома, прежде чем мы начнем основательно действовать. Никаких предположений, пока точно не узнаем, что произошло. Но, по крайней мере, уже есть точное время смерти.

Экхарт снова откидывается на спинку стула и проводит рукой по волосам.

– Думаешь, это просто невезение? Не то место, не то время?

Я колеблюсь, глядя на доску и на линии, пересекающие каньон и город.

– Возможно. Но невезение не сбрасывает тело в овраг.

В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь слабым жужжанием кондиционера и компьютера Экхарта. Я смотрю на календарь на стене. Прошло уже две недели с тех пор, как эта атмосферная река пронеслась по городу. Чем дольше тянется это дело, тем больше я боюсь, что оно может застопориться. Нельзя этого допустить. Так или иначе, мы выясним детали, и, когда мы это сделаем, я позабочусь, чтобы виновный не ушел от ответственности.

И если на моей стороне есть хоть капля удачи, им окажется Пол Дэвис.

Никакое тональное средство не скроет черные круги у меня под глазами. Или припухлости от того, что я целый час плакала, одновременно занимаясь домашними делами и стараясь не шуметь, чтобы Тристан не услышал. Я не могу скрыть все это с помощью косметики, особенно от родного отца.

Я отвлекаюсь от уборки и выглядываю на улицу. Его еще нет, но он никогда не опаздывает.

Моя грудь вздымается, когда я сдерживаю рыдание. Я не видела его два месяца, с тех пор как он вышел в море на своем коммерческом грузовом судне «Морской Титан». Эти месяцы оказались мучительными. С той ночи, когда произошла авария, мы пару раз общались, но я не смогла бы рассказать ему о происшествии, даже если бы захотела. Нет ни подходящих слов, ни подходящего времени.

Когда раздается звонок в дверь, я вздрагиваю и роняю помаду в раковину, оставляя красное пятно на белом фарфоре. Я не достаю ее и бросаюсь открывать.

Сквозь торцевые окна я вижу папино лицо и чувствую, что на глаза наворачиваются слезы. На этот раз он немного похудел и загорел, скулы стали более рельефными. Брови у него густые и кустистые, а седые волосы длиннее, чем я помню. Ему давно пора к парикмахеру.

Я распахиваю дверь и бросаюсь в его объятия. Они ощущаются крепкими и незыблемыми, и на мгновение я снова под защитой. Запах его лосьона после бритья – резкий и успокаивающий одновременно – наполняет мой нос. Затем я неохотно отстраняюсь. Момент абсолютного комфорта и безопасности рассеивается, и страх возвращается с новой силой.

– Заходи, – говорю я, отступая в сторону. – Я скучала, – голос звучит немного странно.

Его пронзительный взгляд скользит по мне, а на лбу появляются морщинки беспокойства.

– Правда? Ни за что бы не поверил.

Его попытка пошутить не удалась. Он волнуется и так и сыплет вопросами. Я хлопочу на кухне, наливаю ему большую чашку кофе, сваренного так, как он любит, – крепкий и без сливок.

– Надолго ты?

Он делает глоток, причмокивает, затем ставит чашку на стол.

– Еще пара недель, и вернусь в Шанхай.

– Такой теперь план? – спрашиваю я, готовя себе эспрессо. Я стою к нему спиной, что дает мне время прийти в себя.

– Да, уже давно. – Он делает еще один глоток. – Но я здесь не для этого, правда?

Я выключаю кофемашину, перестаю взбивать молоко – просто наливаю его в кофе – и сажусь рядом с отцом за стойку.

– Нет, – тихо отвечаю я, непроизвольно сжимая руки в кулаки. – Я хотела спросить, не мог бы ты забрать Тристана на неделю или около того?

Его пальцы нежно приподнимают мой подбородок, глаза встречаются с моими.

– Что происходит, Мэнди? – Его голос спокоен, но в нем сквозит тревога. Мои глаза щиплет, и я отвожу взгляд. Только он называет меня так. – Эй, эй, – мягко говорит отец, вытирая скатившуюся по щеке слезу. – Посмотри на меня. Что происходит?

Я набираю полные легкие воздуха и пытаюсь успокоиться.

– Я… Мне… просто нужно немного времени, вот и все.

Он скрещивает руки на груди, откидывается назад и резко выдыхает.

– Ладно. Я буду сидеть и притворяться, что верю. Когда будешь готова вспомнить, кто я такой, можешь сказать правду. – Он заправляет прядь моих волос за ухо, а я тупо смотрю на кофейную чашку в руках. – Ты можешь рассказать мне все, что угодно, малышка. Ты же моя маленькая девочка. Он снова изменяет?

Я качаю головой, не могу произнести ложь вслух. После долгой паузы поднимаю глаза и смотрю на него, зная, что он никогда не осудит. Никогда не обвинит. И все же единственное, что я могу сделать, – это прикрыть тонким слоем правды секрет, которым я не могу поделиться.

– У нас возникли некоторые… проблемы.

– Вы поссорились?

Я киваю.

– Окончательно?

– Да… я не знаю.

– Дедушка! – кричит с верхней площадки лестницы Тристан, затем бросается вниз, перепрыгивая через последнюю ступеньку и приземляясь с глухим стуком. Я вижу, как лицо папы смягчается, и он раскрывает объятия как раз вовремя, чтобы поймать налетевшего на него внука.

– Привет, приятель! – Папа смеется, поднимая его. – Скучал по мне?

Мальчик улыбается во весь рот.

– Что ты мне привез? – спрашивает он, извиваясь в его руках. Я наблюдаю за ними, и у меня сжимается сердце. Я не могу позволить себе потерять сына. Чего бы это ни стоило.

Папа опускает Тристана на пол и достает из кармана маленький предмет. Ребенок нетерпеливо хватает его, вертит в руках.

– Что это? – с любопытством спрашивает он.

– Это компас, – объясняет мужчина. – Он показывает, где север. Как только ты это узнаешь, что еще сможешь понять?

Глаза Тристана загораются.

– Как добраться домой?

Папа улыбается и заключает его в медвежьи объятия, крепко целуя в щеку. Мальчик хихикает, высвобождаясь, но не слишком быстро, словно внимание нравится ему больше, чем он готов признать.

– Хочешь посмотреть, что я нашел? – спрашивает Тристан, роясь в кармане.

Я вижу предмет, его форму и цвет, и у меня замирает сердце. Я неосознанно начинаю двигаться, но недостаточно быстро. Папа уже держит в руках ценную находку Тристана, которую тот подобрал на полу гаража.

– Что это? – спрашивает он, рассматривая сломанный значок «кадиллака», у которого не хватает уголка и одна из красных полос оторвана. Глаза отца слегка прищуриваются, когда он переворачивает его.

– Нашел на полу, – гордо говорит Тристан. – Круто, да?

Тот смотрит на меня проницательным взглядом.

– Что здесь происходит? – тихо спрашивает он.

Я заставляю себя улыбнуться и протягиваю руку.

– Тристан, верни, пожалуйста. Это не игрушка.

Сын колеблется, его лицо вытягивается, но он отдает значок. Я сжимаю пальцами зазубренные края, острые углы впиваются в ладонь.

– Иди, собирай сумку, малыш, – говорю я и смотрю, как он удрученно поднимается по лестнице.

Папа выпрямляет спину, выражение его лица непроницаемо.

– Конечно, я заберу Тристана к себе, – тихо произносит он. – Мы отлично повеселимся, пока ты будешь думать, что тебе нужно делать со… всем этим. – Он неопределенно жестикулирует, но смысл его слов предельно ясен.

Когда через несколько минут они уходят, мне приходится собрать все силы, чтобы не повиснуть на них. Но как только за ними закрывается дверь и папина машина выруливает с подъездной дорожки, я прерывисто выдыхаю.

Самое трудное только начинается. Сегодня Пол встречается с адвокатом. И я уже догадываюсь, что там происходит. Он наверняка ищет способ сдать меня. Мне нужен план спасения.

Что не так с этими женщинами?

Эта мысль проносится у меня в голове, пока я сижу и вежливо слушаю, как адвокат за тысячу баксов в час разъясняет мне, что правильно, а что нет, посыпая свою речь юридическим жаргоном. Я не раз слышал то же самое от собственной жены. Какая пустая трата времени и денег!

Наоми Хедман стоит, прислонившись к письменному столу в своем шикарном офисе на бульваре Санта-Моника. Сшитый на заказ темно-синий костюм подчеркивает ее фигуру «песочные часы». У нее, должно быть, очень тонкие руки, потому что пиджак напоминает джинсы-скинни. Белая блузка придает внешности элегантный вид. Ниспадающие каскадом каштановые волосы могли бы смягчить ее безжалостное поведение, если бы не жесткое выражение лица. В ее глазах я вижу, что она осуждает меня, и это не очень приятно.

Не то, ради чего я пришел сюда в это яркое и раннее утро среды – слишком раннее, на мой вкус. Я взял выходной, чтобы закончить все необходимые дела.

Ее проницательные глаза вспыхивают, когда я хмурюсь. Она быстро прекращает свою бессмысленную нравоучительную тираду.

– Мистер Дэвис, позвольте мне внести ясность. Пока нет ордера на ваш арест, пока полиция не постучится в вашу дверь, вы еще можете заключить сделку. Как только эта возможность исчезнет… – Хедман пренебрежительно взмахивает рукой с ухоженным маникюром.

– Вы уже говорили это, – нетерпеливо отвечаю я. – Независимо от того, насколько удачно мы сможем договориться, меня уничтожат.

Она медленно кивает, не впечатленная.

– Возможно, ваша репутация пострадает, но вы избежите тюремной камеры.

Я холодно смотрю на нее.

– А сами-то вы на моем месте поступили бы именно так?

Она тихо усмехается.

– Я бы не скрылась с места преступления, поскольку хорошо знаю законы, но дело не во мне. Это касается вас и вашего будущего, мистер Дэвис. Будущего вашей семьи.

Конечно, она хочет, чтобы я сдался и признал вину. Как еще она может выставить мне счет за дополнительные часы работы? Я не верю ни единому ее слову.

– Возможно, я недостаточно ясно выразился, мисс Хедман. Мне нужна альтернатива капитуляции. Реальный вариант, который не сломает мне жизнь.

Некоторое время она молча смотрит на меня.

– Что вы имеете в виду?

– В Калифорнии раскрывается менее десяти процентов случаев наезда и бегства с места происшествия. Я не собираюсь терять преимущество в девяносто процентов просто так. Но на случай, если мне выпадет короткая соломинка, мне нужно, чтобы вы разработали стратегию, позволяющую максимально ограничить ущерб.

Она смотрит на меня, не веря своим глазам.

– Ну да, сдаться можно будет и тогда. Я буду рядом с вами все это время…

– Я не это имел в виду! – сердито огрызаюсь я, встаю и начинаю расхаживать по кабинету. Нет смысла пытаться заставить ее найти правильный ответ. – Могу ли я обвинить кого-то другого?

Ее глаза расширяются.

– Кого?

– Мою жену, например. Она была там со мной и помогла мне, эм-м… сделать все, что было необходимо. – Я останавливаюсь у окна и смотрю на окрашенный сумерками городской пейзаж.

Она подходит и прислоняется к окну.

– Мистер Дэвис, вы знаете значение слова Schadenfreude?

– Нет.

– Этому немецкому слову нет английского эквивалента. Когда о таком знаменитом человеке, как вы, узнают нечто неприглядное или обвиняют его в том, что он делает что-то не так, те же самые массы, которые привели его к славе и богатству, ополчаются против него. С удвоенной злобой. Получая удовольствие от того, что низводят его, видя, как он терпит неудачу и его втаптывают в грязь.

– Что-то вроде культуры отмены?

– Это нечто большее, чем культура отмены, мистер Дэвис. Это более агрессивная форма социальной борьбы. Это будоражит людей. Чем выше ваше положение, тем хуже становится. – Она скрещивает руки на плоской груди. – Не дайте этому закончиться в суде, мистер Дэвис.

Я смотрю на нее с недоверием. Она не хочет мне помогать. Коротко и ясно.

– Не думаю, что у них будет достаточно оснований для вынесения обвинительного приговора, – заявляю я, чувствуя себя вполне уверенно.

– Если я правильно понимаю, авария произошла после мероприятия, во время которого вас видели и зафиксировали, как вы выпили несколько стаканов. Ваша узнаваемость сделает показания бармена весьма интересными. Вы сами, если я правильно помню, читали новость об этом инциденте в выпуске в прошлую пятницу, что изрядно добавит остроты Schadenfreude. Не думайте, что это не всплывет и не станет поводом представить вас безжалостным, холодным человеком – возможно, социопатом.

Я больше не могу вынести ни минуты ее болтовни.

– Хорошо, я подумаю об этом. А пока могу я рассчитывать на ваше благоразумие?

– Формально вы продолжаете пользоваться моими услугами. У вас есть право на соблюдение адвокатской тайны.

Мы пожимаем друг другу руки, скорее по привычке. Ее пальцы вялые и холодные.

– Буду на связи, – говорю я уже от порога, не уверенный, что обращусь именно к ней, если мне и впрямь понадобится адвокат.

Все говорили, что эта женщина была лучшей в защите звезд, ступивших на кривую дорожку. Я уже воображал, что она настоящая акула права, плавающая в кровавых водах калифорнийской индустрии развлечений. Что ж, я не впечатлен. Следовало выбрать какого-нибудь парня из Лиги плюща. Того, кому я действительно могу доверять. Того, кто отнесется ко мне серьезно.

По дороге домой, однако, у меня в голове продолжают звучать ее слова. Я начинаю понимать, как может произойти то, о чем она упомянула. Такое случалось и раньше с людьми более известными и влиятельными, чем я, и по гораздо менее значительным поводам. Например, кто-то накачался кокаином и врезался в столб; или был обвинен – но не осужден – за неподобающее поведение, что бы это, черт возьми, ни значило.

Когда я возвращаюсь домой, то вижу Фостера на подъездной дорожке. Он сидит на одном из валунов, составляющих ландшафтный дизайн. Он почему-то без грузовика. Я останавливаюсь перед закрытым гаражом и выхожу из машины.

– Чего он хотел? – спрашивает меня «механик», уперев мясистые руки в бока. Вид у него угрожающий, лицо перекошено. Татуированная кожа покрыта потом, что неудивительно под жарким полуденным солнцем.

– Кто?

– Тот коп, – фыркает он. – Что, думал, я не пойму, что он легавый?

Неприятный поворот.

– Он просто задал несколько вопросов о мероприятии, на котором я присутствовал, вот и все.

Кривая усмешка растягивает его губы.

– Ты имеешь в виду крутой сбор средств, на котором ты присутствовал в ночь, когда кто-то сбил женщину и сбежал с места ДТП? Какое совпадение, правда?

Я чувствую, как от лица отхлынула кровь. Как он все это собрал воедино? У меня нет слов. Я не могу придумать, что бы такое сказать, чтобы не стало еще хуже.

– Когда ты уже починишь мою машину? – спрашиваю я ровным, несмотря на бешеный стук сердца, голосом.

– Получил последнюю деталь. Могу приступить к работе сегодня, чуть позже. – Он подходит на пару шагов ближе и сжимает мою руку железной хваткой. – Что ты ему сказал обо мне?

Я не вздрагиваю и не колеблюсь:

– Что ты мастер на все руки и помогаешь нам на заднем дворе.

– Видишь ли, Пол, у нас возникла проблема. – Его рука все еще сжимает мое плечо. – Он видел мое лицо. А я не хочу, чтобы в моей жизни были копы. Ты меня понимаешь?

Я киваю:

– Определенно.

– Мне нужно исчезнуть до того, как они начнут задавать вопросы о тебе. Чтобы у меня не возникло соблазна заключить с ними сделку.

Пот стекает у меня по шее. Я дергаю узел галстука, немного ослабляя его. Я не могу дышать. Это никогда не закончится.

– Почини машину, – произношу я тихим шепотом, – и ты получишь свои деньги.

– Сто штук, – скалится он. – Думаю, таких денег было бы достаточно, чтобы заставить меня пошевелиться. Пока что.

– Может, мне позвонить Ларри Шапелю и попросить его объяснить тебе, как все работает? – Мой вопрос – это отчаянный пас «Аве Мария»[18], но я держу пари, что у скользкого адвоката могут быть какие-то рычаги давления на этого грубияна.

– Конечно, давай, – говорит Фостер, шутливо хлопая меня по руке. – А пока ты будешь это делать, я позвоню в местную полицию и расскажу им об одном моем клиенте – довольно странном парне, очень подозрительном. Типа я беспокоюсь, что он пытается что-то скрыть.

Мгновение мы смотрим друг на друга, не мигая. По его налитым кровью глазам я вижу, что у меня нет выхода.

– Хорошо, – сдаюсь я в конце концов. – Почини эту чертову машину, как договаривались, и получишь семьдесят пять тысяч.

Он все еще смотрит на меня, словно пытаясь понять, сдержу ли я слово. Затем улыбается и снова хлопает меня по руке, и я вздрагиваю под его тяжелой ладонью. Уходя, он оглядывается по сторонам, будто ожидает увидеть толпу полицейских.

Возможно, он прав. Что, если они следят за мной? От этой мысли меня пробирает до костей.

И когда он уходит развязной походкой, я задаю себе жуткий вопрос.

Как, черт возьми, мне избавиться от Фостер-экспресса?

Спрятавшись в темноте за шторами в гостиной, я наблюдаю, как Пол беседует с этим головорезом, Фостером. Затаив дыхание, я слушаю их тихий торопливый разговор. И я в ужасе. Что помешает этому человеку шантажировать нас всю оставшуюся жизнь? Я смотрю, как он хлопает мужа по спине, и у меня перехватывает дыхание, но все ограничивается демонстрацией силы альфа-самца.

Хотя у Пола не было бы и шанса. Мужчина переломил бы его, как веточку.

Когда головорез удаляется, муж, не ставя взятую напрокат машину в гараж, заходит в дом через парадную дверь. Я жду его, кипя от злости.

– Семьдесят пять штук? – спрашиваю я, прежде чем он успевает что-либо произнести. – И сколько еще после этого? Как можно так опрометчиво поступать?

Мгновение он смотрит на меня с отвисшей челюстью. Затем в нем поднимается гнев, он сверкает глазами и сжимает зубы.

– А какой, черт возьми, у меня выбор, а? Что бы ты сделала на моем месте? Эту машину нужно починить. Прости, что не отвез ее в сервисный центр.

Я прикусываю губу. И почему я не могу заткнуться, прежде чем сказать что-нибудь, о чем потом пожалею?

– Ты мог бы выехать за пределы штата и купить запчасти там. Расплатился бы наличными. Ты мог бы заказать их на eBay или еще где-нибудь, отправить по адресу родителей в Нью-Йорке, а потом привезти все домой. Что угодно, только не это. – Я скрещиваю руки на груди, тяжело дыша. – Теперь мы во власти этого человека, Пол, – говорю я, и мой голос срывается. – И он это знает.

– Это не навсегда, – мягко отвечает муж, подходя на пару шагов ближе. – Адвокат сказал, что срок исковой давности истекает через шесть лет.

– Шесть лет! – Это звучит как вечность. Шесть лет жить вот так, в ловушке этого кошмара. Я просто не могу… Из груди вырывается рыдание. – Как же мы продержимся шесть лет, Пол? Когда мое сердце замирает каждый раз, когда на нашу улицу въезжает незнакомая машина?

Он подходит ближе и раскрывает объятия, но я не хочу, чтобы он меня обнимал. Только не он! Я вырываюсь, но ему все равно. Он стискивает меня и шепчет на ухо:

– Все будет хорошо, детка. Вот увидишь.

Мои ноздри наполняются знакомым ароматом. Это элитные цветочные и неприятно сладкие духи, которые прилипли ко мне, как деготь к ботинку, после встречи с Карли в прошлую пятницу. Я сердито отстраняюсь.

– Отвали от меня, лживый мешок с дерьмом. – Его глаза широко распахиваются. – Я чувствую на тебе ее запах.

– Аманда, не надо, – говорит он, пытаясь схватить меня за руку, но я проскальзываю мимо и бегу к выходу, крепко сжимая в руке телефон. Я не знаю, куда иду, просто хочу уйти отсюда, из этого дома. От него.

Дверь за мной захлопывается, но я не останавливаюсь, пока не сворачиваю за угол на Таузенд-Оукс. Я задыхаюсь, вся в поту и по-прежнему в больничной униформе. У меня нет ключей от машины, но это не имеет значения. Моя «субару» дома, а я не собираюсь туда возвращаться. Только не сегодня.

Я достаю телефон из кармана и просматриваю звонки. Папин номер – один из последних. Мой палец зависает над его именем, но не касается экрана. Он бы примчался через минуту, но у него возникли бы вопросы, на которые я не могу ответить, и тогда он бы принял решение вместо меня. К тому же Тристан у него. Если он увидит меня в таком состоянии, то испугается.

Имя Майкла Гранта прямо под именем папы, и я нажимаю на него. Прислоняюсь к фонарному столбу, все еще тяжело дыша. Что я ему скажу? Спрошу, что мне делать? Попрошу его подобрать меня на углу улицы, как будто я какой-то потерявшийся щенок?

А может, и нет… Конечно, было бы неплохо просто увидеть дружелюбное лицо и выпить чашечку кофе. Он мог бы составить мне компанию, пока я не соберусь с мыслями и не решу, куда идти. Но доктор не отвечает. Звонок сразу же переадресовывается на голосовую почту.

Я засовываю телефон обратно в карман и продолжаю бесцельно бродить, понимая, что не могу вернуться. Преодолев еще милю или около того, я подхожу к спортивному бару, мимо которого проходила тысячу раз. В горле пересохло от жажды. Недолго думая, я захожу внутрь и усаживаюсь на табурет у стойки. Заведение гудит, пьяные вопли и взрывы смеха смешиваются с голосами спортивных комментаторов, доносящимися из большого телевизора на стене. Здесь пахнет едким потом и пролитым пивом.

– Что вам предложить? – спрашивает бармен.

Готова поспорить на свой последний доллар: он точно знает, что я испытываю. Возможно, не все детали, но взгляд, которым он меня одаривает, говорит о многом.

– Пиво, – прошу я, удивляя саму себя. – Но только если можно расплатиться вот этим, – я показываю ему телефон. Он кивает и наполняет стакан, затем ставит его передо мной на маленькую подставку.

– Плохой день?

Я не отвечаю, просто смотрю на него какое-то мгновение, прежде чем залпом осушаю половину бокала.

– Даже не представляете, – бормочу я, отводя взгляд. Он понимает намек и оставляет меня в покое.

Наблюдая за медленно поднимающимися пузырьками пены, я погружаюсь в свои мысли. Что мне делать дальше? Что я могу? Как бы мне ни было больно это признавать, но, наверное, нужно поспешить домой и попросить у Пола прощения за мою вспышку. Иначе он взбесится и совершит какую-нибудь глупость. Что-нибудь, из-за чего мы оба можем оказаться в тюрьме на долгие годы.

Я делаю еще глоток пива, затем вытираю рот тыльной стороной ладони. Я с трудом сдерживаю слезы разочарования, думая, что он может свалить все на меня и это сойдет ему с рук. Все верят тому, что говорит Пол Дэвис. Все хотят попасть на его дурацкое шоу, и все готовы продать душу за то, чтобы хоть на мгновение оказаться в центре внимания. Как мне с ним бороться и при этом выжить?

– Он, должно быть, редкостный идиот.

Голос прерывает мою самобичевательную задумчивость. Он принадлежит хорошо сложенному мужчине лет тридцати пяти, высокому и широкоплечему. Он улыбается мне, в карих глазах – озорной блеск. Его черные волосы взъерошены, а на подбородке едва заметная щетина, придающая ему брутальный вид – такой можно увидеть у моделей в журналах, но он на них совершенно не похож.

– Кто? – спрашиваю я, понимая, что бесстыдно разглядываю его.

– Парень, который довел вас до слез. – Он кончиком пальца стирает слезинку с моей щеки. Я осторожно отстраняюсь, но на самом деле мне этого не хочется. Мне нужно сбежать от реальности, пусть даже на мгновение.

В нем есть что-то притягательное, нечто такое, чему я слишком охотно доверяюсь. И все же за этим обаянием скрывается нечто тревожное… огонек в глазах или усмешка, едва уловимый намек, который я не могу распознать, но решаю списать на необычность ситуации.

Выпив пива, я, вопреки здравому смыслу, выхожу из бара с мужчиной, имени которого не знаю. И я рада, что он не знает моего.

Я покидаю бар с красивым незнакомцем под руку и продолжаю убеждать себя, что в этом нет ничего особенного. Я не должна чувствовать себя виноватой за то, что хочу немного пожить в свое удовольствие. Пол изменяет мне каждый божий день. Разве наступит конец света, если я проведу ночь с кем-то симпатичным мне? С кем-то, кто готов оценить меня по достоинству?

Он живет неподалеку. Поездка занимает всего несколько минут, и мы оказываемся на узких улочках Таузенд-Оукс. Меня так и подмывает попросить его отвезти меня обратно в бар, но он, похоже, обладает сверхъестественной способностью читать мои мысли. Его рука тянется к моей, и я уже не горю желанием возвращаться домой.

Он заезжает в гараж на две машины небольшого, отдельно стоящего дома. На почтовом ящике значится: Грег Холлен. Я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, есть ли миссис Холлен, которая учует мой запах на своем муже – так же, как я чую его на своем. Но дом, похоже, принадлежит холостяку. На кухне нет лишнего декора, а в ванной комнате, которой я пользуюсь, чтобы быстро привести себя в порядок, нет женских туалетных принадлежностей.

Закончив, я обнаруживаю его на диване в гостиной. Он смотрит телевизор. Кожаная куртка брошена на стул, рубашка для гольфа туго обтягивает широкую грудь. Когда я подхожу, он встает и заключает меня в пылкие объятия, которые поначалу вызывают трепет, его губы прижимаются к моим, а руки скользят по моей спине с таким желанием, которого я не чувствовала уже много лет. У него теплые губы, дыхание на вкус как виски и что-то более темное, и я целую его в ответ крепче, чем следовало бы.

Жар между нами нарастает, когда он разворачивает меня и прижимает к стене, заламывая мои запястья над головой, продолжая целовать. На мгновение это опьяняет и возбуждает – почти чересчур. Затем его хватка усиливается. Слишком.

– Эй, – шепчу я, пытаясь высвободить руки. – Больно. Отпусти.

Его улыбка превращается в леденящий душу оскал. В глазах тлеет огонь.

– Да ладно, тебе же нравится пожестче, не так ли?

У меня скручивает желудок, прежнее возбуждение от алкоголя быстро проходит. Я мотаю головой и пытаюсь оттолкнуть его.

– Нет! Я сказала нет! Отпусти меня.

Он не слышит и вместо этого прижимается ко мне сильнее, его тело – оплот грубой силы. Сердце бешено колотится, меня охватывает паника. Я давлю на его грудь, но он едва двигается с места. Его улыбка исчезает, сменяясь мрачным взглядом.

– Ты пришла сюда за этим, разве нет? – говорит он низким, угрожающим голосом. – Держу пари, дома тебе этого недостаточно. – Его пальцы отпускают мои запястья и находят талию, безжалостно впиваясь в мою плоть.

– Я ухожу. – Мой голос дрожит, но я пытаюсь выскользнуть.

Он протягивает руку и с силой хватает меня за предплечье и загораживает дверной проем широкими плечами.

– Ты никуда не уйдешь, – рычит он. – Я с тобой еще не закончил.

Адреналин подскакивает. Я не могу проскочить в дверь, потому что он преграждает мне путь. Я вырываю руку и несусь по лестнице на второй этаж. Моя единственная мысль – убежать, увеличить расстояние между нами, насколько это возможно. Дыхание становится прерывистым, когда я, спотыкаясь, добираюсь до лестничной площадки и осматриваю темный коридор в поисках другого выхода. Дверь спальни приоткрыта, но я едва замечаю это, потому что слышу его шаги на лестнице.

– И куда это ты направилась? – кричит он, и его голос эхом отражается от стен. У него тяжелая, неумолимая поступь.

Я отхожу, моя грудь тяжело вздымается, когда он достигает верхней площадки. Его лицо искажено гневом, глаза дикие. Прежде чем я успеваю среагировать, он бросается на меня, хватает за плечо и прижимает к перилам. Боль пронзает мой бок, и я вскрикиваю, хватаясь за перила в поисках опоры.

– Нет! – кричу я, но он не останавливается. Его ладонь сжимается на моем горле, сдавливая его настолько, что я начинаю паниковать. Я задыхаюсь.

Инстинкт берет верх. Я извиваюсь, цепляясь за его руку и пытаясь вырваться. Изо всех сил бью коленом ему в пах. Он вскрикивает и ослабляет хватку всего на секунду, но этого достаточно.

Я толкаю его, используя перила как опору. Он отшатывается назад и размахивает руками, пытаясь восстановить равновесие.

Затем падает.

Звук, с которым его тело ударяется о ступеньки, вызывает тошноту – один глухой удар за другим и ужасающий треск ломающихся костей звучат, пока он не останавливается, распростершись у основания лестницы. Под его головой расползается лужа крови. Моя грудь вздымается, когда я хватаюсь за перила, глядя на него сверху вниз, слишком потрясенная, чтобы пошевелиться. За этим следует тишина, зловещая и леденящая кровь. Она нарушается только моим прерывистым дыханием.

Колени подгибаются, и я опускаюсь на пол, хватаясь за балясины, а слезы застилают мне глаза. Тяжесть произошедшего обрушивается на меня, но где-то в хаосе мыслей всплывает очевидная истина.

О боже… я убила человека!

Эти сюрреалистичные слова проникают в мое сознание, отзываясь дрожью во всем теле, высасывая из меня силы. Широко раскрытыми глазами я смотрю на тело, неподвижной грудой лежащее у подножия лестницы. Тревожно дыша, цепляюсь за разрозненные мысли о невозможности происходящего. Когда реальность начинает до меня начинает доходить, я тихо ахаю, прикрывая рот, чтобы подавить рыдание.

Что я наделала?!

Весь участок провонял из-за того, что кто-то разогрел в микроволновке нечто пахнущее потными ногами. Или испорченным сыром. Даже у моего кофе теперь этот вкус. Я выливаю его в мусорное ведро, отправляя туда же бумажный стаканчик, и борюсь с желанием купить еще один – запах будет таким же. Я встаю с обшарпанного, скрипучего кресла и подхожу к доске.

Экхарт откидывается на спинку стула, постукивая ручкой по поцарапанной поверхности моего стола. Экран его планшета включен, но он на него не смотрит. Вместо этого он самодовольно ухмыляется, как всегда, когда считает, что наткнулся на нечто важное.

– Должен признать, – начинает он, – мне нравится идея Дэвиса.

Как будто меня недостаточно сильно тошнило до этой минуты. Я останавливаюсь на полпути между доской и своим столом.

– Что за идея?

Экхарт разворачивает планшет ко мне. Снятые на парковке кадры застыли во времени во всей красе серых пикселей.

– Он предложил нам посмотреть камеры со следующего после сбора средств дня. Это парковка студии.

– И что?

– Он сказал, будто это докажет, что утром он поехал на работу на той же машине – на черном «кадиллаке». Ни вмятин, ни разбитого стекла. Он был прав, и это, безусловно, отличное алиби.

Сукин сын. Узел у меня в животе сжимается.

– Он что, сам это предложил? Просто так? Без контекста?

– Да, просто так. – Напарник пожимает плечами, наклоняясь вперед. – Неплохая идея. Экономит наше время и позволяет нам убедиться…

– Позволь мне тебя прервать, – встреваю я, поднимая руку. – Он не пытается помочь. Он просто прикрывает свою задницу. Он знает, как это будет выглядеть: «О, посмотри на меня, у меня безупречная машина, не нужно копать дальше». Удобно, не находишь?

Ухмылка Экхарта исчезает, и он хмурится.

– Хорошо, согласен. Но все равно стоило проверить. Мы пытаемся отсеять подозреваемых, а не отбирать любимчиков. А его машину я сам осмотрел. Он не сбивал ту женщину. Он не тот, кто нам нужен.

Я беру маркер с доски и постукиваю им по ладони, расхаживая взад-вперед.

– Дело не только в машине. Дело в выборе времени, в поведении. Дэвис не предлагает ничего, если сомневается, что это сработает в его пользу. Этот парень – профессионал в раскручивании историй. Что нам нужно, так это какие-нибудь доказательства, которые ему не по зубам подделать.

– Чем эта запись не доказательство? – вызывающе спрашивает Экхарт, выпрямляясь. – Мы посмотрим, кто на чем уезжал с мероприятия, а затем сравним с тем, на чем они приехали на работу на следующее утро, и, если что-то покажется странным… Думаю, легко будет узнать, где кто работает, верно?

Я вздыхаю, потирая переносицу.

– Отлично. Достань эти чертовы видеозаписи с места событий и с мест работы и трать время на просмотр. Но не думай, что это оправдает Дэвиса.

– Как это его не оправдает? – спрашивает Экхарт, раздраженно повышая голос. – Что ты имеешь в виду? Что он разбил машину в час ночи, но на следующий день смог приехать на работу, а на ней уже ни единой царапины?

– Я имею в виду, что он поторопился предложить нам это решение, – говорю я, изображая пальцами воздушные кавычки. – Ты сказал, что он выдал информацию сам. Будто он долго размышлял об этом. Будто он знал, что мы придем. И это меня беспокоит. Словно перед моим носом подняли большой красный флаг и машут им.

Экхарт хмурится и ослабляет пальцем узкий галстук.

– Значит, несмотря на все это, он по-прежнему подозреваемый? – спрашивает он, указывая на доску.

Я пожимаю плечами и делаю глубокий вдох.

– Вот именно. Пока мы не найдем преступника или пока я не услышу убедительную причину, по которой его алиби было завернуто в подарочную упаковку и аккуратно перевязано бантом, ожидая нас под гребаной рождественской елкой.

– Это не алиби в подарочной упаковке, Эл. Это он едет на свою работу, как обычно, за рулем той же машины, что и всегда. Ты ведешь себя странно.

– Неважно, – бормочу я, злясь на юношу, потому что он прав.

Экхарт пожимает плечами и берет планшет, но в его глазах читается сомнение.

– Это действительно экономит нам время, знаешь ли. Мы просмотрели видеозапись парковки и увидели всех из нашего списка – на чем они приехали, во сколько сели в автомобиль. Можно сделать то же и с остальными гостями, независимо от того, где они работают. И будем постепенно исключать их из списка подозреваемых.

– Да, – отвечаю я, упирая руку в бедро и не выпуская маркера. – Всех, кроме Дэвиса. – Я потираю виски, не в силах сдержать стон. Вся эта ситуация с Дэвисом вызывает у меня головную боль. Кто может сказать, что сделает этот ублюдок, если его загонят в угол? – Ты лишаешь работу полицейского всякого удовольствия, ты же понимаешь? Больше не нужно стучать в двери, не нужно видеть, как люди потеют и бледнеют. Только файлы и видеозапись. Какой кайф.

Экхарт ухмыляется.

– Это называется эффективностью, старина. Добро пожаловать в двадцать первый век.

В ответ я резко поднимаю средний палец.

Парень смеется, затем разглаживает рукой галстук. Планшет стоит перед ним.

– К слову, про Дэвиса…

Я прищуриваюсь.

– Что такое?

– У них дома был какой-то парень, – говорит он, и его тон становится более серьезным. – Как-то он не вписывается в круг его общения. Разве я тебе не говорил?

Я недоверчиво качаю головой, а мой пульс учащается.

– Нет. Ты, кажется, опускаешь важные детали. Что за парень?

– Он как раз уходил, когда я добрался до их дома. Готов поспорить на что угодно дороже дырки от бублика, что он отбыл серьезный срок. Весь в татуировках, мускулистый и все такое. Я его откуда-то знаю. Запомнил номера его грузовика на всякий случай.

– Пробил их? – спрашиваю я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя мне хотелось хорошенько встряхнуть напарника, чтобы он наконец проснулся. Однажды его убьют на работе, если он продолжит в том же духе.

Он начинает постукивать по экрану планшета.

– Запускаю, – бормочет он, а затем его взгляд словно лазером фокусируется на экране. – Малик Фостер, он же Фостер-экспресс. Ого…

Я поворачиваюсь обратно к доске и нацарапываю это имя большими буквами рядом с именем Дэвиса.

– В чем дело?

– Он игрок. Мой прежний напарник не так давно поймал его. – Лицо Экхарта озаряется. Он откидывается назад и переплетает пальцы на затылке и собирается еще что-то сказать, но ждет, чтобы я умолял. Мне хочется отвесить ему щелбан: я не опущусь до его уровня. – Хочешь услышать, за что его арестовали?

Мое чувство юмора мне изменяет.

– Если хочешь продолжать работать в полиции Лос-Анджелеса, я бы посоветовал тебе рассказать все как можно скорее, – цежу я сквозь зубы.

– Тебе понравится, – говорит он, а затем на мгновение замолкает, пока я пристально смотрю на него. – В основном это угон автомобилей, разборка и перепродажа. Также были обвинения в нападении. Сначала я не мог его вспомнить, но теперь понял. У тебя пугающее чутье, Эл, чертовски пугающее. Твой Пол Дэвис общался с подпольным механиком.

– Значит, Фостер не случайный посетитель, – хмыкаю я, прищуриваясь. – Он был там не просто так. Что он поставляет?

– Что угодно, – отвечает Экхарт. – Возможно, запчасти. Дэвис не стал бы держать поблизости такого парня, если бы ему не нужно было что-то необычное. Я спросил его, но он сказал, что Фостер – мастер на все руки, помогает им на заднем дворе. Но я на это не купился.

Я медленно киваю, и все детали встают на свои места.

– Нам нужно найти этого типа.

– Уже объявил его в розыск. – Экхарт заканчивает печатать на экране планшета. – Подумал, что ты захочешь поговорить с ним как можно скорее.

– Чертовски верно, – киваю я, закрываю маркер и бросаю его на стол. – Таких, как Дэвис, не так-то легко напугать. Если Фостер связан с ним, мы, возможно, наконец-то пробьем брешь в его броне. Получим рычаги воздействия. Будем давить на этого «помощничка», пока он не запоет как дива.

Экхарт снова откидывается на спинку стула, на его лице появляется ухмылка.

– Думаешь, Фостер настолько тупой, что останется в городе? Такие парни не болтаются без дела, когда идет бой. Уверен, он сообразил, что я полицейский.

– След за ним все равно останется, – возражаю я. – И нам просто нужно его найти. Кроме того, у него есть друзья, может быть, женщина, возможно, мать. Кто-то обязательно будет знать, где он.

Юноша кивает, но ухмылка не исчезает с его лица.

– А ты реально зол на Дэвиса, да?

– Еще как, черт возьми, – огрызаюсь я, поворачиваясь обратно к доске. – Рано или поздно кто угодно облажается. Наша работа – выяснить, когда именно. На данный момент все, что мне нужно, – это достаточное количество материалов для получения ордера.

– Конечно. – Экхарт встает и потягивается. – Но знаешь что? Я не думаю, что Дэвис настолько глуп, чтобы оставлять кровь в своем гараже или разбросанные повсюду запчасти. Если он в этом замешан, он уже все убрал. Возможно, подчистил все на следующий же день.

– Возможно, – негромко признаю я. – Но если задействован Фостер, значит, что-то происходит прямо сейчас. И я намерен выяснить, что именно.

Напарник кивает, и его улыбка сменяется знакомой мне сосредоточенностью.

– Итак, что дальше?

– Разделимся, – предлагаю я, затем снова беру маркер и обвожу имена на доске. – Ты займешься видео с парковки, а я Фостером. Давай посмотрим, куда ведет эта кроличья нора.

Экхарт снова улыбается.

– А если видеозапись ничего не даст?

Я бросаю на него быстрый взгляд.

– Тогда будем стучать в двери, заставим людей попотеть. Всегда есть те, кто что-то видел или что-то сделал. Правда, чаще всего они лгут и изворачиваются.

– Я так смотрю, тебе очень нравится эта старомодная тактика, – хмыкает юноша.

Я улыбаюсь в ответ.

– Ну что сказать? С ней ничто не сравнится.

Сначала Аманда выбегает из дома и исчезает, не сказав ни слова, оставляя меня ждать ее возвращения. В течение двух часов от нее ничего не слышно. Затем она звонит, и я понимаю, что она очень расстроена. Ее голос прерывается от частых, резких вдохов, но она умудряется выдать мне целый список того, что нужно взять с собой. Медицинский спирт – девяностовосьмипроцентный. Перекись водорода, очень концентрированная, которая хранится в шкафу для белья. Распылитель. Нитриловые перчатки. Напоследок сообщает адрес в Таузенд-Оукс и требует, чтобы я поставил машину в гараж, как только приеду туда. Утверждает, что он будет открыт.

Какого хрена? Кто там живет?

Что ж, сейчас выясним, говорю я себе, сворачивая на нужную улицу. Отдельно стоящий двухэтажный дом погружен в темноту, но дверь гаража действительно открывается, когда я приближаюсь к подъездной дорожке. Внутри стоит еще одна машина – «мазда», которую я никогда раньше не видел.

Я заезжаю внутрь с выключенными фарами и глушу двигатель. Дверь за моей спиной опускается, затем включается свет. Бледная и дрожащая Аманда стоит в дверном проеме, сцепив руки.

– Что, черт возьми, происходит? – интересуюсь я, вылезая из взятого напрокат «кадиллака». – Чей это дом?

– Пожалуйста, – говорит она, внезапно всхлипывая, – я… я не…

– Не что? – спрашиваю я и, оттолкнув ее в сторону, захожу в гостиную.

Внутри темно, если не считать слабого света от ночника, воткнутого в розетку у лестницы. Я нащупываю на стене выключатель и щелкаю им.

– О, черт! – У меня перехватывает дыхание, когда я вижу тело, лежащее у моих ног. – Что ты натворила? – спрашиваю я, поворачиваясь к Аманде.

Она качает головой и плачет.

– Мне так жаль, я не хотела… Оно просто случилось.

На ее левом запястье большой синяк, а шея приобрела почти фиолетовый оттенок. Этот ублюдок пытался ее задушить.

Но что, черт возьми, она делала в его доме? Лучше бы ей сказать, что это было похищение.

– Кто он, Аманда?

– Я думала вызвать полицию! – говорит она прерывающимся от рыданий голосом. – Но хотела, чтобы ты был здесь, потому что это не моя вина. Тристан не может потерять нас обоих! Я не знаю, что делать.

– Кто он? – снова спрашиваю я, не испытывая ни малейшего желания ее утешать. Чертова шлюха! Такого я от нее не ожидал.

– Просто какой-то парень, – шепчет она. – Я даже не знала его имени, пока не увидела почтовый ящик.

Сука.

– Так вот чем ты занимаешься?! Шляешься домой к незнакомцам, которых подцепила… где именно?

Ее слезы мгновенно высыхают, грудь надувается от ярости.

– Не смей, черт возьми! Не когда от тебя пахнет духами Карли! Не смей осуждать меня. Я никогда не делала подобного раньше и никогда не думала, что это возможно!

– Да неужели? А за ланчем держалась за ручки со своим боссом тоже в первый раз?

Она закрывает глаза и отворачивается. По ее щеке стекает слеза.

– Прекрати, – в конце концов говорит она. – Так ты собираешься мне помочь или нет?

– С чего бы мне это делать?

Ее глаза снова холодны как лед, и безжалостны. Эта женщина переменчива, как тихоокеанский шторм. В один момент она спокойна, а в следующий – срывается с цепи, потом снова успокаивается.

– Потому что, если тебя арестуют за наезд, а меня – за это, Тристан потеряет нас обоих.

Я равнодушно пожимаю плечами. После аварии мы бесчисленное количество раз обсуждали вопрос «что случится с Тристаном».

– И потому что ты у меня в долгу, – добавляет она. – Я помогла тебе замести следы, не так ли?

– Это, черт возьми, не несчастный случай!

– Согласна, – признается она. – Это самооборона. Вопрос в том, хотим ли мы, чтобы копы допрашивали нас прямо сейчас? Нас обоих? Или ты готов мне помочь?

Я на мгновение задумываюсь над сказанным. И внезапно осознаю, какие возможности открывает этот инцидент. Аманда фактически отдает себя в мои руки.

– Я помогу, – отвечаю я. Но не по доброте душевной. Ни в малейшей степени. А потому что теперь мне будет чем удерживать ее, чтобы она не отвернулась. Чтобы не развелась со мной и не забрала моего сына, если у меня будут неприятности из-за того дурацкого ДТП. Я едва сдерживаю улыбку. – Что от меня требуется?

– Вон там стоит морозильная камера, – говорит она, указывая на столовую. – Будем надеяться, что достаточно просторная. Но сначала дай мне завернуть его голову в пластиковый пакет. Ты принес все, что я просила?

Я достаю сумку из машины, и она профессиональными, отработанными движениями натягивает перчатки. Затем отрывает пару мусорных пакетов из рулона, который достает из ящика, и натягивает на голову парню. Она быстра и командует мной так же, как, вероятно, командует медсестрами на работе.

Чтобы запихнуть тело в морозильную камеру, требуется некоторое время, но мы справляемся, переставив несколько лотков с мясом в холодильник. Затем она протирает пол туалетной бумагой, на которой проступают красные пятна, и смывает все это в канализацию. Перекись растворяет остатки крови. Она позволяет ей впитаться в щели между деревянными досками, лихорадочно разбрызгивая ее повсюду. Затем тщательно протирает лестницу, перила и некоторые балясины, вплоть до следующего этажа. Внизу обрабатывает смесители в ванной, рычаг унитаза, выключатель и дверную ручку с обеих сторон.

– Ты трогала что-нибудь еще?

Она не отвечает. Мгновение она смотрит на окно, затем хватает спирт и протирает палочку для жалюзи и пару планок.

– Думаю, здесь мы закончили.

Она подходит к термостату и убавляет температуру, затем берет спирт и перекись и кладет их обратно в мою сумку.

– В доме есть сигнализация? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

– Я не заметила, вроде нет. Садись в машину и выезжай. Я закрою гараж и выйду через парадную дверь.

Я делаю, как она говорит, и жду ее на подъездной дорожке с выключенными фарами и работающим двигателем. Она осторожно закрывает за собой дверь, затем нажимает кнопку электронного замка.

Всю дорогу мы молчим. Она больше не плачет, но, кажется, ей холодно, временами ее бьет дрожь, несмотря на теплый вечер. Когда мы входим в дом, она, не проронив ни звука, сразу бежит в ванную на первом этаже и запирается там.

Наверное, плачет. Не могу сказать наверняка, так как включен душ, но кого это волнует? Если она думала, что я уже недостаточно хорош для нее, надеюсь, этот парень преподал ей незабываемый урок.

– Спасибо тебе, покойник в морозилке, кем бы ты, черт возьми, ни был, – произношу я, поднимая бокал бурбона в одиноком тосте. – Сегодня ты оказал мне большую услугу. Теперь она не сможет меня бросить. Никогда. Не расскажет копам о моей аварии. Ничего не сможет делать, только задабривать меня.

Я смеюсь и наливаю себе еще выпить. В конце концов, сегодня был хороший день.

Я выхожу из душа, кожа покраснела от обжигающей воды, а полотенце ходит ходуном в моих руках, когда я вытираюсь. Меня все еще морозит, будто по венам течет холод, а не кровь. Зеркало затуманивается паром, но мне не нужно видеть свое отражение, чтобы понять, насколько разбито я выгляжу. Я дрожу от усталости, от переполняющего меня адреналина и тяжести нашего поступка.

Моего поступка.

Это все моя вина. Все. И я абсолютно не была к этому готова.

Когда я открываю дверь ванной, Пол ждет меня в другой стороне коридора. Он прислонился к стене, в руке – стакан бурбона, его галстук ослаблен, а воротник рубашки расстегнут. Запах алкоголя доносится до меня раньше его слов.

– Это не ДТП, – произносит он, и его голос сочится ядом и чем-то, чего я не могу уловить. Чем-то темным и угрожающим.

Я плотнее закутываюсь в полотенце, свирепо глядя на него.

– Нет, не ДТП. Но и моей вины в этом тоже нет.

Пол издает горький смешок и подходит ближе.

– Нет твоей вины? Ты вызвала меня в какой-то дом, чтобы я прибрался за тобой, Аманда. Ты пошла к незнакомому парню.

Его правота прожигает меня насквозь каленым железом.

– Я же говорила, все было не так! – Голос срывается, и я ненавижу собственную неубедительность. – Я не…

– О, перестань! – перебивает он меня, взбалтывая напиток в своем бокале. – Хочешь притворяться святошей? Отлично. Но не будем притворяться, что ты не понимала, зачем идешь в тот бар.

Он точно знает, на какие кнопки жать, чтобы вывести меня из себя. Я сжимаю край полотенца, ткань становится влажной под моими пальцами.

– Ты думаешь, что знаешь все, не так ли? Думаешь, что можешь стоять здесь и осуждать меня, когда от тебя воняет духами Карли?

Его челюсть сжимается, и на мгновение я замечаю в его глазах чувство вины. Но оно исчезает так же быстро, как и появилось, сменяясь раздражающей ухмылкой.

– Дело не во мне, – говорит он низким, угрожающим тоном. – Дело в тебе. И в том, что ты сделала. И в теле, которое ты только что засунула в морозилку.

Мой желудок скручивает, желчь подкатывает к горлу. Я отступаю назад, пятками касаясь холодного кафельного пола.

– У меня не было выбора, Пол. Он пытался убить меня. Что я должна была сделать? Позволить ему?

– Прекрасная идея, – он резко смеется. Жестоко. – Нет, я понимаю. Ты просто хотела перепихнуться по-быстрому, а теперь мы оба вляпались в эту историю. Еще один гребаный секрет в придачу.

Воздух между нами потрескивает от напряжения, каждое слово проникает в самую душу, каждый вдох дается с трудом. Сердце бешено колотится в моей груди, страх смешивается с гневом, перекликающимся с яростью в его глазах.

– И что теперь? – муж приближается ко мне. – Каков план, Аманда? Кажется, у тебя есть ответы на все вопросы. Как, по-твоему, мы переживем это?

Я смотрю на него, горло сжимается, а перед глазами все плывет.

– Отпусти меня, – шепчу я.

Он замирает, не донеся стакан до губ.

– Что?

– Отпусти меня, – повторяю я, на этот раз громче. – Теперь ты точно знаешь, что я никогда никому не расскажу об аварии. Мы квиты, в каком-то извращенном, иронично-справедливом смысле. Так что просто… отпусти меня. Позволь мне забрать Тристана, и я исчезну из твоей жизни. У тебя будет карьера, репутация, свобода. Ты сможешь видеться с ним так часто, как захочешь. Мне не нужно от тебя ни цента. Просто позволь мне растить сына.

Он холодно смеется.

– Ты думаешь, я позволю тебе уйти? После того, что ты сейчас заставила меня сделать? Черт возьми, нет, милая. Включи мозги.

Я качаю головой, мои руки дрожат.

– Я серьезно, Пол. Это больше не брак. Это тюрьма. Ты не любишь меня, а я не люблю тебя – уже нет. Давай перестанем притворяться. Сейчас самое подходящее время.

Его глаза темнеют, и он подходит ближе, возвышаясь надо мной, прижимая меня к стене. Его кулак ударяет прямо рядом с моей головой, проделывая дыру в гипсокартоне. Я вздрагиваю, но не отрываю взгляда.

Он прижимается ко мне все сильнее, пока я не чувствую на своем лице его дыхание, обжигающее, омерзительное.

– О, ты никуда не уйдешь. Ты будешь самой верной, преданной и великодушной женой, которую только можно представить. Как только мне захочется потрахаться, ты с улыбкой раздвинешь ноги. А двадцать седьмого числа ты пойдешь со мной на заседание правления и будешь вести себя совершенно очаровательно.

Я моргаю, застигнутая врасплох.

– На какое заседание правления?

Он ухмыляется и делает еще один глоток бурбона.

– Я видел записку на столе Рэя. Что-то насчет моего повышения. Это еще не официально, но скоро будет. И когда это произойдет, ты будешь улыбаться и сиять, как подобает идеальным женам. Поняла?

Желудок сжимается, комната кружится.

– А если они не выберут тебя? Что тогда?

Его ухмылка исчезает, он крепче сжимает стакан.

– Выберут. У них нет других вариантов. Я об этом позаботился.

Я качаю головой, отступая на шаг.

– Ты сумасшедший.

– Может, и так, – говорит он низким и холодным голосом. – Но ты не уйдешь. Не сейчас. Никогда. А насчет Карли? Привыкай. Она трахается лучше, чем ты когда-либо.

Тяжесть его слов давит на меня, душит. Мысли отчаянно мечутся в поиске выхода, но каждый путь кажется тупиковым.

Пройдя на кухню, Пол допивает напиток и с громким стуком ставит стакан на стойку. Я слишком измучена, слишком устала, чтобы шевелиться.

– Поспи немного, – ровно бросает он. – Сон тебе не помешает.

Он медленно поднимается по лестнице, оставляя меня наедине с моими мыслями, моими страхами и реальностью, нанесшей мне сокрушительный удар.

Я никогда не освобожусь от него. Особенно если хочу сохранить своего сына.

Прошлой ночью я не могла уснуть. Свернувшись калачиком на диване в гостиной и укутавшись в одеяло, я время от времени задремывала, но тут же просыпалась, чувствуя, что из горла готов вырваться крик. Уже почти рассвело, когда я оставила попытки немного отдохнуть и просто сидела, тараща глаза в потолок и снова и снова прокручивая в голове недавние события.

Все началось на благотворительном вечере.

Конечно, я не была счастлива и до этого. Я оказалась в ловушке неудачного брака. Хотела развестись, однако никак не могла договориться с Полом и тем не менее не была загнана в угол, как сейчас. Не находилась под угрозой ареста и не боялась потерять сына.

Теперь я не могу избавиться от чувства вины, причем по разным причинам. Из-за того, что сделала в день аварии. Из-за того, что не вызвала полицию вместо того, чтобы помогать Полу. Но в основном из-за вчерашнего вечера. О чем, черт возьми, я думала, когда подцепила незнакомца в баре и поехала с ним домой? Чего я ожидала?

Только не того, что произошло, это уж точно.

Я прихожу в отделение неотложной помощи за добрых двадцать минут до начала смены. Слез больше нет, но глаза покраснели и немного опухли, несмотря на пакет замороженного горошка, который я использовала в качестве маски. На мне черная водолазка, которая хорошо скрывает синяки. Я изо всех сил стараюсь улыбаться и вести себя как обычно, но мысли мечутся.

Что я собираюсь делать? Или, точнее, что следует сделать? Как лучше всего поступить?

Порой, когда я затрудняюсь найти правильный ответ о том, как жить дальше, представляю, что смотрю сцену из фильма и спрашиваю себя: «Что бы я посоветовала сделать героине?» Отстраняющая, успокаивающая метафоричность помогает мне увидеть ускользающие в реальности ответы.

Только сейчас я бы, наверное, переключила канал.

Горький смешок срывается с моих губ, когда я захожу в комнату отдыха и направляюсь к кофеварке. Кто-то его уже сделал, и я быстро наполняю чашку. Мне нравится сладкий аромат французской ванили.

С теплой кружкой в замерзших ладонях я сажусь в потрепанное кресло. Делаю маленькие глотки, и горячая жидкость оказывает долгожданное действие: очищает разум и упорядочивает мысли.

Это была самооборона. У меня на теле подтверждающие это синяки.

И я запаниковала точно так же, как Пол запаниковал после аварии. У него не больше власти надо мной, чем у меня над ним. Но важнее то, что я все еще нужна ему. Для карьерного роста, для его ненасытного стремления к власти. Его потребности – мой рычаг давления, если я правильно разыграю свои карты.

И мне нужен адвокат… тот, кто поможет мне распутать эту неразбериху. Я не могу вспомнить никого, кому могла бы доверять. Хранимые мной секреты не из тех, которыми можно поделиться с кем-то из онлайн-каталога улыбающихся лиц в дорогих костюмах.

С долгим, болезненным вздохом я должна признать, что логичнее всего было бы нанять адвоката и вызвать полицию. Но эта мысль приводит меня в ужас. Пребывание взаперти, даже на один или сколько бы им не потребовалось дней, чтобы убедиться, что я действовала в пределах самообороны, парализует. Отдалиться от Тристана еще больше, чем сейчас, скучать по нему и не иметь возможности ничего с этим поделать – невообразимо.

А что, если они мне не поверят? Такое случалось и раньше. Невинных людей сажали за убийства, которых они не совершали. У копов есть ежемесячные планы, которые они должны выполнять, а начальники-идиоты часто их торопят. Да и юристы тоже могут все испортить.

И Пол… Я не могу позволить себе забыть, что он отличный лжец. Он способен уговорить кого угодно на что угодно и без колебаний сдаст меня, если ему это будет выгодно. Он сочинит чудесную историю… и дороги назад не останется.

Нет, нужно действовать умнее.

Допиваю кофе и ставлю чашку на стол, затем смотрю на часы. У меня еще есть пара минут. Ловлю себя на мысли, что надеюсь на напряженный день, а потом чувствую угрызения совести: как будто мое желание – единственная сила, ответственная за поток страданий, проходящий через двойные раздвижные двери нашего отделения.

Мгновение спустя, когда я ополаскиваю кружку, дверь распахивается.

– Доброе утро, – говорит доктор Грант.

Поворачиваюсь и улыбаюсь – коротко и смущенно.

– Привет.

Дверь за ним захлопывается, он подходит вплотную ко мне.

– Насчет вчерашнего, твой звонок застал меня в душе. Я не видел, что ты звонила, пока не пробило почти одиннадцать. – Его голос низкий, но теплый. – Прости, Аманда. Могу я загладить свою вину обедом?

Я качаю головой и вытираю руки бумажным полотенцем.

– Не за что извиняться, Майкл. Все хорошо.

На самом деле мне хочется сказать, что уже поздно. Слишком поздно.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за локоть.

– Пожалуйста…

Морщась, я отдергиваю руку, но не раньше, чем он замечает гематому на моем запястье. Я тяну рукав и стыдливо прикрываю синяк. Мои глаза прикованы к полу.

– Аманда, – едва слышно шепчет он. – Что случилось?

– Ничего, – отвечаю я, быстро отстраняясь.

– Позволь мне помочь тебе. Пожалуйста.

– Ты ничего не можешь сделать, Майкл. К тому же ничего не произошло. – Я бросаю на него быстрый взгляд, затем смотрю на часы. Я опаздываю на две минуты.

– Мы здесь часто такое видим. Каждый день сталкиваемся по крайней мере с одной жертвой домашнего насилия, – настаивает он. – Мы оба знаем, чем это заканчивается. Здесь нечего стыдиться. Пожалуйста, я могу…

– Все в порядке. – Я твердо выдерживаю его взгляд. – Просто поскользнулась и упала, вот и все.

По глазам мужчины видно: он в это не верит, но сознает, что ничего не может поделать. Он смотрит на меня с нескрываемым беспокойством и намеком на то, что я ненавижу больше всего на свете.

Жалость.

– Ты можешь чувствовать себя бессильной, – мягко настаивает он, – но твоя сила заключается в возможности выбора. И я всегда рядом.

Услышав эти слова, я понимаю, что точно знаю, что предпринять. У меня действительно есть власть над Полом, даже если он, похоже, так не считает.

Когда сирена скорой помощи нарушает напряженное молчание между мной и Майклом, я первой выбегаю из комнаты, по пути хватая пару перчаток. Он присоединяется ко мне у раздвижных дверей. Теперь он врач, полностью сосредоточенный на доставленном пациенте.

– Женщина, двадцать четыре года, сильная боль в животе, отдающая в спину, – объявляет врач скорой резким тоном. – Давление восемьдесят пять на шестьдесят, пульс сто тридцать, сатурация – девяносто два. Возможно внутреннее кровотечение. Физраствор внутривенно, один литр.

– Травма номер два! – кричит Санни из-за стойки.

Колеса каталки скрипят, когда врачи скорой везут ее в отделение, стоны пациента перекрывают контролируемый хаос.

– Боль внезапная, в эпигастральной области, не зависит от положения, – добавляет врач.

Мы закатываем каталку во вторую травматологию.

– Срочно нужен ультразвук! – кричит Грант. – Дайте мне общий анализ крови, базовую метаболическую панель, анализ газов крови, амилазу, группу, индивидуальную совместимость и тест на антигены.

Пока Санни спешно берет кровь, я устанавливаю ультразвуковую тележку и смазываю брюшную полость пациентки гелем. Коллега берет у меня из рук датчик и начинает сканирование. На экране появляется серое, нечеткое изображение, но я на него не смотрю. Завороженная, я таращусь на измученное лицо женщины. Ее волосы спутаны, пряди прилипли к потному лбу. Она разевает рот, жадно хватая воздух в перерывах между криками боли.

Тревожная мысль всплывает из глубин моей памяти: девушка как две капли воды похожа на Марисоль.

В участке пахнет плохим кофе и загубленными жизнями, но я проталкиваюсь вперед и оказываюсь перед белой доской. Беру маркер и постукиваю им по ладони, пока Экхарт листает что-то на планшете. На его лице блуждает самодовольная ухмылка – имитация улыбки Нисона, – которая появляется, когда он воображает, что опередил меня.

– Есть прогресс? – уточняю я, и мой голос звучит резче, чем хотелось бы.

Он откидывается назад и бросает планшет на мой стол, точно выигрышный сет карт в покере.

– Кое-что интересное. Келси Крайтон – знаешь, та красотка, которая играет в юридической драме по телевизору? Уехала с мероприятия по сбору средств на «мустанге». На следующий день приехала на съемочную площадку на синем БМВ.

Я замираю и прищуриваюсь.

– Тоже ее?

– Да. – Он лениво разворачивает кресло. – У таких, как она, больше одной машины. Может, это и ничего не значит. Нет сведений о том, что случилось с «мустангом», если вообще случилось. Все еще выясняю, – он улыбается и слегка краснеет. – Я не против заставить ее немного попотеть.

– Ну ты и кобель, – бормочу я, потирая висок, ощущая подступающую мигрень. – Конечно, не против. Что-нибудь еще?

– Рэймонд Кук – президент и исполнительный директор Golden State Broadcasting. На следующее утро приехал на такси, – небрежно произносит Экхарт, но я ощущаю всю весомость его слов.

– А на мероприятие?

Юноша листает блокнот. Я удивлен, что мой помешанный на технике напарник знает, что такое бумага.

– Пока неясно. Все, что я смог разглядеть, это черный седан, но он остановился у дальнего края тротуара, а вид с камеры загораживало дерево.

– Интересно, что у него за машина? – спрашиваю я, водя маркером по доске, прежде чем провести линию между именем Кука и местом сбора средств, а затем поставить над ним вопросительный знак. – На каком автомобиле он обычно ездит, и где он, черт возьми, сейчас?

Экхарт пожимает плечами, а потом раздраженно продолжает:

– На «ауди», и ее нет на стоянке. Я еще посмотрю. Никаких сообщений о том, что ее отбуксировали, никаких заявлений о ДТП. Просто… ее там нет. Может, дома.

– Да, и может, разбита. Спрятана в гараже, куда мы не можем попасть без гребаного ордера. – Я смотрю на доску, на линии, пересекающие имена и места, на красную временную шкалу, которую пересекают черные вертикальные стрелки.

– Поговорю с ним, – говорит напарник. – С той актрисой тоже.

Я не могу удержаться и закатываю глаза.

– Само собой. Держу пари, начнешь с нее.

– Вообще-то, нет, – говорит он, подмигивая мне и нарочито поправляя узел галстука. – Приберегу впечатления на вечер. Может, опрос продлится чуть дольше, если ты понимаешь, о чем я.

Мне хочется влепить ему подзатыльник от имени всей полиции Лос-Анджелеса. Вместо этого я от души смеюсь, но мои глаза прикованы к временной шкале.

– Есть какие-нибудь новости о жертве? – спрашивает он, выдергивая меня из клубка мыслей.

– Личность по-прежнему не установлена, – отвечаю я. – Патологоанатом говорит, что отправила стоматологические карты. Ждет ответа по совпадениям. Отпечатков также нет ни в одной базе данных.

Экхарт вздыхает, его разочарование сродни моему.

– Время смерти подтверждено? Между полуночью и половиной второго?

– Точно. Эванс упоминала что-то о скоплении дождевой воды только в определенных местах и о некоторых насекомых. Но мы все равно не знаем, кто эта женщина.

– Призрак?

– Не совсем, – отвечаю я, постукивая кончиком пальца по не дающей мне покоя шкале. – Все-таки кое-что нашлось: жертва умирала от рака. Последняя стадия. Ей оставались месяцы, может быть, недели. Патологоанатом утверждает, что ошиблась в предварительной оценке возраста жертвы из-за тяжести болезни. Погибшей было всего сорок, а не пятьдесят. – Я крепче сжимаю маркер, вглядываясь в график. – Что, черт возьми, она делала там, посреди леса, в такое время и в такую погоду? Она заблудилась? У нее Альцгеймер?

Экхарт качает головой.

– Так далеко в горах? Не складывается. Должна быть какая-то причина. Ее же не на парковке продуктового сбили.

– Может, кто-то привез ее туда, – негромко предполагаю я, чувствуя, как внутри все сжимается. Кто мог оставить хрупкую, умирающую от рака женщину на пустынной дороге посреди ночи? Кто-то ее подбросил? Uber? При жертве не нашли ни телефона, ни бумажника. Если они и были при ней, преступник, должно быть, забрал их или куда-то выбросил, чтобы мы остались без зацепок. – Давай отправим несколько запросов на получение информации через портал правоохранительных органов. В Uber, Lyft, таксомоторные компании… Вдруг повезет. И внимательно изучим отчет по осмотру места преступления. Надеюсь, в конце концов они нашли ее телефон и бумажник.

В комнате стоит тишина, нарушаемая лишь слабым жужжанием ламп над головой. Я снова бросаю взгляд на доску, шкала событий без всякой видимой причины не дает мне покоя. Такое ощущение, что я упускаю нечто важное. Возможно, еще одна порция кофе поможет вспомнить.

Прошлая ночь была тяжелой. Мария чувствовала себя плохо, плакала и пыталась отказаться от своего решения вернуться в реабилитационный центр. Это вывело меня из себя. Такое раздражение можно смыть лишь большим количеством виски. И теперь голова вообще не варит.

– А Фостер? – спрашивает парень, и его тон становится более мрачным. – Можно, конечно, предположить, что их встреча с Дэвисом никак не связана с автомобилем, но с натяжкой.

Мои плечи напрягаются, когда я смотрю на два имени, написанным жирным.

– Он – ключ к разгадке этого дела. Если мы выясним, что он делал в их доме, то узнаем и секрет Дэвиса. Но этот сукин сын залег на дно, и начальство не одобрит слежку за домом телеведущего.

– Думаешь, Фостер туда вернется?

Я пожимаю плечами.

– Если он еще не закончил свои дела, то да, конечно. Но лейтенант не согласится: нет денег и все такое. Бухгалтеришки держат нас на коротком поводке.

Экхарт встает и со стоном потягивается.

– Мне продолжить смотреть записи? Может, смогу составить более точную хронологию. Взять видео с камер на севере, на Агуре или сто первом канале?

– Да, – сдавленно отвечаю я. – Давай посмотрим на всех, кто той ночью ехал по Малибу-Каньон-роуд. Возможно, преступник был не гостем, а случайным водителем. – Я почесываю лоб кончиком указательного пальца. – И у нас всего сорок восемь часов. Если по-прежнему ничего не будет, начальство отстранит нас от расследования.

– Черт, – ругается Экхарт, хватая куртку. – Пошли. Я подгоню машину.

Прежде чем уйти, я бросаю еще один взгляд на временную шкалу. На доске не указана одна деталь: дата моего интервью.

Теперь я понимаю, почему Пол Дэвис не разорвал меня в тот вечер.

Наша встреча состоялось в пятницу вечером, на следующий день после аварии. Дэвис держал меня на прицеле, но, вероятно, решил, что сейчас не лучшее время, чтобы связываться с полицейским, учитывая, что он натворил.

Это единственное объяснение. И для меня это доказательство, что именно он нам и нужен.

Добавляю звездочку – отметку интервью, а затем смотрю на нацарапанное черным маркером имя Дэвиса.

Тебе следовало прикончить меня, когда был шанс, ублюдок.

Заезжая на свое парковочное место, лицом к стене, я стискиваю зубы до боли в челюсти. Костяшки сжимающих руль пальцев побелели, а страх скручивается у меня в животе, как гремучая змея.

Не могу поверить, что оставил Фостера одного в своем гараже.

Он появился сегодня утром, снова не утруждая себя предварительным телефонным звонком, полагая, что я просто оставлю его и позволю поработать с машиной в одиночку. Спорить было бессмысленно. Аргументы имеют значение для людей, которые хотят достичь компромисса, а чертов Фостер из тех, кто по любому случаю грозит: «А иначе…» От таких тяжело быстро избавиться. Может быть, поэтому его называют Фостер-экспресс. Хотя не очень-то он шевелится, когда нужно что-то предпринять или починить машину, например.

Выезжая из гаража, я с радостью отметил, что по крайней мере, нет его привлекающего внимания потрепанного грузовика. Не знаю, как он добрался до моего дома, и мне все равно. Однако теперь он там один, может рыться в моих ящиках и совать свой нос куда угодно. Не думаю, что двухразрядная сигнализация станет для него проблемой.

Кто знает, что у него на уме?

Затем мне приходится заехать в банк и получить семьдесят пять тысяч наличными. Я выгреб свой сберегательный счет и открыл кредитную линию. Мне совсем не понравился ни пристальный взгляд кассирши, ни ее вопросы. Потом, разумеется, пришел менеджер. Банки всегда быстро забирают у вас деньги, но не спешат вернуть их обратно. Как будто вам приходится зарабатывать их заново. И какое им дело до того, зачем они мне нужны? Это мои гребаные деньги!

Только когда в моей голове немного проясняется, я понимаю, что банк может сообщить о снятии средств в правоохранительные органы. Мы ведь живем в полицейском государстве. И я не смогу придумать разумного объяснения, если они придут и спросят, зачем я взял эти чертовы семьдесят пять тысяч. Может сказать, что хотел купить немного биткоинов. Пожертвовать их куда-нибудь анонимно. Сделать пластическую операцию. Или что-то в этом роде.

Дерьмо.

Тем временем Фостер, возможно, просматривает мои вещи и решает запросить еще больше денег, потому что а почему бы и нет?

В результате я прихожу на редакционное совещание с опозданием на десять минут. Мое появление прерывает беззаботную болтовню. Я критически оглядываю группу, словно спрашивая, осталось ли у них хоть немного ответственности. Тишина превращается в напряжение, которое скрежещет по моим нервам, как ногти по классной доске.

Я сижу во главе стола, барабаня пальцами по холодной стеклянной поверхности и крепко сжав челюсти. Просматриваю список участников вечернего выпуска и вижу, что это, мягко говоря, неаккуратная и поспешная работа. Эйдан сидит через два стула от меня, виновато склонившись над планшетом, как забывший домашнее задание школьник. Карли откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, всем видом крича о своем совершенстве. Когда наши взгляды встречаются, она хлопает ресницами и незаметно прикусывает нижнюю губу, и я понимаю, что она страстно желает меня.

Жаль, что я не в настроении.

Латеша пролистывает краткое изложение, даже не поднимая глаз, ее ручка ритмично постукивает по краю стола.

Два продюсера в дальнем конце избегают смотреть мне в глаза, как будто я бомба замедленного действия.

– Где главная новость, Эйдан? – взрываюсь я, и мой голос разносится по комнате, словно удар хлыста. Парень вздрагивает, его глаза расширяются, когда он роется в распечатках, а затем в планшете.

– Я… э-э… Карли отправила вам черновик по электронной почте вчера вечером, – заикаясь, бормочет он, перелистывая страницы, как будто это может его спасти. – Пожар на мосту I-15 все еще в топе. Я подумал…

– Ты ошибся, – перебиваю я, наклоняясь вперед. Для пущей убедительности хлопаю ладонью по столу. Звук эхом отражается от стеклянных стен, и все застывают. – Если бы материал уже был у меня, думаешь, я бы спрашивал? Или мне нужно водить тебя за ручку, чтобы ты хоть что-то делал?

– Пол! – вмешивается Карли. Ее голос ровный и сдержанный, словно она пытается успокоить бешеную собаку. Она слегка подается вперед, встречая мой пристальный взгляд своим хладнокровным. Это приводит меня в бешенство. – Я действительно отправила все вчера вечером. Давай сосредоточимся на сводке. Можем уточнить основные моменты после собрания.

Перевожу взгляд на нее, чувствуя, как жар разливается в груди. Она знает, что лучше не бросать мне вызов на людях.

– О, спасибо, Карли. Не знал, что теперь ты руководишь этим собранием.

– Не руковожу, – говорит она, ничуть не смутившись. – Но кто-то же должен поддерживать продуктивность.

– Продуктивность, – эхом отзываюсь я и резко смеюсь. – Здорово слышать это от тебя. Насколько я помню, именно ты тормозила это дерьмовое шоу. – Я не могу остановиться. Раздражение, стресс, тяжесть всего, что находится за пределами этой комнаты – все выплескивается наружу.

Карли не поддается на провокацию: просто наклоняет голову, сжимая губы в тонкую линию.

– Если ты закончил, – спокойно говорит она, – нам нужно запланировать состав группы.

Напряжение в комнате нарастает, тишина звенит у меня в ушах. Я смотрю через стол на продюсеров. Один из них что-то записывает в блокноте, другой делает вид, что поглощен чтением сводки, будто от этого зависит его жизнь. Латеша, наконец, поднимает взгляд от своих бумаг, выражение ее лица старательно нейтральное, но по глазам видно, что она наслаждается представлением.

Я играю ей на руку. Черт бы побрал их всех!

Когда я вижу, как она достает телефон и быстро набирает сообщение, я прихожу в еще большую ярость.

Делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

– Хорошо, – говорю я, откидываясь на спинку стула и потирая переносицу. – Эйдан, подготовь мне все копии к концу совещания. Карли, убедись, что оперативная группа готова к репортажу о пожаре на мосту. И кто-нибудь, принесите мне кофе, который не будет похож на вчерашние помои.

Секунду никто не двигается с места. Затем Эйдан вскакивает, бормоча что-то о комнате отдыха. Карли поднимает бровь, но не произносит ни слова. Латеша возвращается к переписке. Каждое сообщение сопровождается звуковым сигналом, подтверждающим отправку.

Я разочарованно качаю головой. Это мой цирк, мои обезьянки. И клянусь, иногда они пытаются свести меня с ума.

Подняв глаза, вижу Рэя – он стоит в дверях и смотрит на меня. Латеша, должно быть, доложила ему о напряженной обстановке на совещании. Конечно, это она! Сволочь.

Босс подзывает меня, и я присоединяюсь к нему в коридоре. Он обнимает меня за плечи как раз в тот момент, когда Эйдан проскальзывает мимо с высоким кофейным стаканчиком в руке. Я беру у него напиток и отмахиваюсь.

– Пол, я все хотел спросить, – начинает Рэй, наклоняясь ко мне, чтобы нас не подслушали. – Не хочешь взять пару выходных? На тебя многое свалилось в последнее время.

По спине пробегает холодок. Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза в поиске ответов. Однако его лицо непроницаемо.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, знаешь, организация благотворительного вечера, шоу, все, что ты делаешь. Ты постоянно работаешь на полную катушку, а это ведь непросто.

– А, ну, – улыбаюсь я. – Да ерунда, я в порядке.

Он слегка хмурится, внимательно изучая меня.

– Тогда какая муха тебя укусила? Сотрудники жалуются, и, полагаю, тебе не сложно угадать, кто именно.

Я ухмыляюсь, а затем без заминки выпаливаю:

– Копы были у меня дома. Можешь представить? Из-за того ДТП, о котором мы рассказывали на прошлой неделе. Кажется, это случилось, как раз когда мы все уезжали с мероприятия.

Рэй смеется и хлопает меня по спине.

– Они и со мной говорили. Этим утром.

– Правда? – Меня охватывает облегчение.

– Да. Потому что на следующее утро после мероприятия я приехал на такси. – Он пожимает плечами и снова смеется. – Очевидно, этого достаточно, чтобы стать подозреваемым. Якобы моя машина повредилась в этом ДТП.

Было бы замечательно, если бы они какое-то время подозревали Рэя. Или вообще остановились на нем.

– Серьезно? – спрашиваю я, поощряя его продолжать.

– Да. Я объяснил, что всегда пью на подобных мероприятиях, потому как все хотят чокнуться со мной. Обычно заказываю лимузин туда и обратно. На следующий день у меня слишком сильное похмелье, чтобы сесть за руль. Так и сказал. – Он снова смеется и толкает меня локтем в бок. – Они ушли, поджав хвосты.

– Их было двое?

– Да. Один Экхарт, он помоложе, а второй – тот полицейский, у которого ты брал интервью на «Последнем вопросе» пару недель назад. Какая-то польская фамилия… Джазински, кажется.

У меня кровь стынет в жилах. Не может быть. Когда он увидел записи о своей жене, я уже понял, что нажил в его лице врага. И теперь он работает над этим делом? Рука взлетает к воротнику, немного ослабляя узел галстука. Я не могу дышать.

– Ладно, к черту полицию Лос-Анджелеса, потому что они не знают, что делают, – говорит Рэй, улыбаясь. – Ты нужен мне в наилучшей форме в следующий четверг вечером, в семь тридцать. Расширенный совет директоров хочет официально встретиться с будущим ведущим национального телеканала. Это совместное заседание нашего правления и совета директоров KCLA. Пожалуйста, приведи с собой жену. Мы хотим создать образ надежного человека, семьянина, которого люди хотят видеть в новостях. Голосование по слиянию состоится в начале следующего месяца. Это последний этап, приятель.

– Безусловно, – с энтузиазмом отвечаю я. Первая хорошая новость за долгое время. – Можешь рассчитывать на меня, Рэй. Мы добьемся слияния.

Мы пожимаем руки и похлопываем друг друга по спине. Сквозь стеклянные стены Латеша смотрит на нас с нескрываемым презрением. Я мило улыбаюсь ей, не без удовольствия наблюдая, как она бесится.

Когда редакторское совещание наконец заканчивается, я выхожу на парковку. Хочу отпраздновать новость изысканным ужином, не отвлекаясь на посторонних. Идя к машине, я достаю телефон, чтобы позвонить Аманде и предупредить ее о предстоящей неделе. Если ей нужно сделать прическу или что-то еще, сейчас самое время записаться в салон. На этот раз нельзя опоздать ни на минуту.

Пропущенный звонок от нее, полученный примерно часом ранее, когда я еще был на совещании, сопровождается голосовым сообщением. Я нажимаю кнопку воспроизведения и прикладываю телефон к уху.

«Пол, слушай внимательно. – Ее голос на автоответчике холодный, отрывистый и угрожающий. – Ты знаешь, что я сохраню твои секреты, а я знаю, что ты сохранишь мои. У нас нет другого выбора. Но на этом все заканчивается. Я больше не буду ходить с тобой на деловые мероприятия, пока ты не подпишешь документы о разводе. Они на кухонном столе. Можем оставить развод в секрете, и я продолжу поддерживать твою карьеру еще девять лет, пока Тристан не станет совершеннолетним. Ты всегда можешь отказаться, но тогда ты сам по себе. Пока, дорогой. Полагаю, тебе стоит удалить это сообщение – на тот случай, если кто-нибудь захочет заглянуть в твой телефон».

Запись со щелчком обрывается. Смотрю на экран, не веря своим глазам. Ярость захлестывает меня, сжигая внутренности, я непроизвольно сжимаю кулаки.

– Че-е-ерт!

Мой вопль эхом разносится по парковке, и я со всей силы пинаю мусорный бак. Он громко дребезжит и катится по бетону под моим ошеломленным взглядом.

Но я этого не замечаю. Все, что я вижу, – грязно-серая поверхность пола. Он плывет у меня перед глазами, как будто вот-вот раскроется и поглотит меня целиком.

Гребаная сука!

Сидя на отцовском диване, я впервые за несколько недель чувствую себя в безопасности. Тристан лежит, положив голову мне на колени и дремлет, обхватив меня рукой за талию. Не осмеливаюсь даже шелохнуться, боюсь, что он убежит, а я еще не насытилась им. Слишком сильно по нему скучала.

Мои веки тяжелеют, и я испытываю искушение заснуть хотя бы на минутку, но не могу себе этого позволить. Глубоко вздохнув, заставляю себя взбодриться. Папа что-то готовит на кухне. Слышен знакомый стук посуды и дверцы шкафчика, затем звук открывающегося крана. Он все еще скрипит, когда его закрывают. Не могу вспомнить, когда было иначе.

Я оглядываю знакомую комнату. За эти годы почти ничего не изменилось, возможно, потому что папа частенько уезжал на несколько месяцев. Мамина фотография стоит на той же книжной полке, под таким углом, чтобы ее было видно с дивана, на котором я сижу. Другой снимок, на котором мы запечатлены втроем, висит в большой рамке над камином. Его сделали, когда мне было около двенадцати. Здесь все еще витает легкий запах сигарного дыма и сосновых шишек – папа собирает их на прогулках и оставляет в камине, чтобы они сохли и благоухали, наполняя комнату особым ароматом.

Тристан ерзает, зевает и потягивается. Затем поворачивается ко мне лицом, улыбается и трет глаза кулаками. Время объятий закончилось, понимаю я сожалением.

– Кто хочет горячего шоколада? – спрашивает папа, входя в гостиную с подносом. На нем стоят три больших кружки, украшенных шапками взбитых сливок с шоколадной крошкой.

Тристан вскакивает и бросается к нему с нетерпением человека, умирающего от жажды, а может, и от голода тоже.

– Я! – визжит он, подносит кружку ко рту и делает глоток. Взбитые сливки прилипают к его верхней губе.

– У вас растут молочные усы, молодой человек, – смеется папа.

Сын быстро вытирает рот рукой, затем облизывает пальцы. Я закатываю глаза.

– Отличные манеры, – говорю я с улыбкой и принимаю горячий шоколад. – Но уже поздно, пап. Он не будет спать всю ночь.

Я сегодня рано ушла с работы, но сейчас почти семь – не время для горячего шоколада.

Отец отмахивается от моего беспокойства и садится рядом на диван.

– В мире есть проблемы посерьезнее. Пусть это будет худшей из них.

Я делаю глоток. Напиток вкусный, с легкой ноткой корицы. Он напоминает мне, сладко и мучительно одновременно, о детстве, о рождественских каникулах, которые я проводила, скучая по отцу, об экзотических подарках, которые он привозил из разных мест.

– Восхитительно! Не могу поверить, как сильно мне этого не хватало.

Тристан подбегает к телевизору и включает его. Не раздумывая, пролистывает программу и останавливается на диснеевском мультфильме. Я подношу чашку ближе и вдыхаю аромат напитка, а потом подтягиваю колени и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на папу.

Замечаю, что он изучает меня с таким напряжением, какого я не видела уже очень давно – возможно, с тех пор, как сообщила ему, за кого выхожу замуж. Пол никогда ему особо не нравился. Теперь я жалею, что не послушала отца.

– Что происходит? – интересуется он тем низким, серьезным шепотом, от которого члены экипажа задерживают дыхание, чтобы расслышать его слова.

– Ничего, – отвечаю я слишком поспешно, тут же сожалея о своей лжи. Он этого не заслуживает, но правда причинила бы куда большую боль. – Нам просто нужно кое в чем разобраться.

Тристан поворачивает ко мне голову.

– Когда мне можно пойти домой?

Я думала, что он не слушает.

– Скоро, малыш, – вынужденно лгу, чтобы успокоить его. – Мы убираемся и красим кухню. Тебе бы это не понравилось. Там шумно и воняет.

– Замазываешь свежей краской трещины в фундаменте и мерзкую грязь? – спрашивает папа, его тон медленный, размеренный.

Я не могу сдержать улыбку. Он всегда умел подбирать слова.

– Ремонт дома, а не брака, папа, – тихо говорю я, указывая на Тристана.

Отец хмурится.

– Мне не нравится, как он с тобой обращается. Ты изможденная и бледная, наверное, плохо питаешься, – он на секунду замолкает, глядя на меня, пока я не опускаю глаза, признавая, что он прав. – Ты нервничаешь, а он общается со всякой швалью, нещадно используя тебя ради личной выгоды. Я таких зову паразитами.

И снова гнетущая тишина. Я борюсь со слезами, мне стыдно смотреть ему в глаза.

– Я не собираюсь спрашивать, счастлива ли ты, – продолжает он. – Я не слепой. Хочу только спросить, почему ты остаешься с ним?

Я дрожу несмотря на то, что горячий шоколад согревает руки. Я делаю еще один глоток, а затем смотрю на отца, замечая темные круги у него под глазами, его худобу, выделяющиеся скулы. За всем этим скрывается стальной стержень, сверхчеловеческая сила, которой я всегда восхищался. Он всегда был моим героем.

– Я хочу развестись, – в конце концов говорю я так тихо, что едва сама себя слышу. – Просила его об этом, но он уперся. – Я смотрю на сына, который сидит на полу, скрестив ноги, и не отрывает глаз от экрана. Мгновение наблюдаю, как он хихикает над красочным анимационным хаосом. – Я не могу потерять Тристана, папа. – Меня охватывает дрожь. – Просто не могу. А Пол пригрозил, что отнимет его.

Отец ставит чашку на стол и складывает руки на коленях.

– Сейчас не Средневековье, Мэнди. У женщин есть права. Права матерей защищены.

– Ты его не знаешь. Он могущественный человек. Он имеет влияние на людей, полицейских, судей… на всех, в общем-то. Он мог бы легко добиться опеки. Договорился бы об этом за моей спиной, а потом уехал неизвестно куда, просто чтобы разлучить меня с Тристаном. Он сам так сказал.

Папа сжимает челюсть. Теперь я сожалею, что разоткровенничалась. И не могу перестать беспокоиться, что сделала только хуже. Папа не знает всей ситуации: про аварию; про человека, которого я убила, защищаясь. Он не знает, какой я стала. Я и сама не знаю. Я внутренне содрогаюсь.

– Но со мной все будет в порядке, – глубоко вздыхаю я. – Я найду способ, не беспокойся.

Позже тем же вечером, покидая папин дом, я задерживаюсь, чтобы обнять их обоих, понимая, как сильно буду по ним скучать. Я вдыхаю аромат Тристана с закрытыми глазами, надеясь, что он останется со мной надолго, запечатлеется в моей памяти. Затем папа заключает меня в объятия и шепчет на ухо несколько слов.

– Ты достойна лучшего, Мэнди.

Он прав. На все сто процентов.

По дороге домой я все еще дрожу, потрясенный до глубины души и чертовски злой. Мой правый кулак пульсирует от удара, который я нанес по рулю. Я, наверное, что-то сломал.

Черт бы побрал эту женщину. Черт бы ее побрал!

Если Аманда думает, что я помчусь домой подписывать документы о разводе, она глубоко ошибается. Но она придет на заседание правления, иначе мне придется сбросить тело еще одной суки в какой-нибудь овраг. Я не раз предупреждал ее: никто не заберет у меня сына.

Какое-то время я веду машину в ошеломленном молчании, погруженный в свои мысли. Не могу поверить, что я действительно об этом думаю, но все было бы намного проще, если бы моя жена попала в какую-нибудь аварию. Возможно, Фостер-экспресс смог бы устроить нечто подобное. Я и так плачу ему достаточно и, вероятно, буду продолжать платить до своей смерти. Или его – пока он не сдохнет, как и положено таким придуркам.

Я проверяю время на приборной панели и стискиваю зубы. Уже почти восемь, и, держу пари, я застану его возящимся в гараже в ожидании оплаты. Аманда будет сидеть на диване, скрестив руки на груди, и злиться из-за того, что я оставил Фостера одного у нас дома. Как будто у меня был гребаный выбор.

Я достаю из кармана одноразовый мобильный и выбираю один из двух сохраненных в нем контактов. Набирая номер, я задаюсь вопросом, осмелится ли этот кусок дерьма ответить на мой звонок.

– Алло?

Я узнаю голос Ларри Шапеля, хотя он звучит сдавленно и прерывисто. Он, должно быть, уже наделал в штаны.

– Вы меня узнаете? – холодно спрашиваю я.

– Да, мистер Дэ…

– Пожалуйста, без имен.

– Да, конечно. – Он выдерживает короткую паузу. – Что я могу для вас сделать?

– Можете начать с разговора с этим куском дерьма, которого вы ко мне подослали. Скажете, что я не его гребаная дойная корова, ясно? – я тяжело дышу, пытаясь не вывалить на него накипевшее.

– Что случилось? – спрашивает он дрожащим голосом, понизившимся до напряженного шепота.

– Он шантажирует меня, вот что случилось. Хочет еще семьдесят пять тысяч, сверх тех двадцати пяти, которые я уже заплатил. Мы так не договаривались. Вы не предупреждали, что пришлете шантажиста.

– Д-да, вы правы. Я не хотел. Он не должен был с вас ничего брать. Я поговорю с ним и…

– Сегодняшняя плата последняя, вы меня слышите? Убедитесь, что он это понял. Сотни тысяч достаточно для деталей и навечно закрытого рта. Более чем!

На линии воцаряется недолгое молчание. Я даже не слышу дыхания Шапеля.

– Да, я понял, – отвечает он через некоторое время. Его прежняя неуверенность исчезла, будто его осенило, как усмирить Фостера. – Этого больше не повторится.

– Ваша личная гарантия?

– Да.

Ответ короткий, лаконичный и, как ни странно, обнадеживающий. Я не могу придумать ни одной причины, по которой должен ему верить, но я верю. Что-то есть в том, как он это сказал.

– Он завершил работу? – спрашивает адвокат, когда я собираюсь отключиться.

– Узнаю через несколько минут. Если нет, ничего не получит.

– Ясно. Не могли бы вы, пожалуйста, сообщить мне потом? По СМС, например.

– Это я могу. – Я глубоко вздыхаю. – И не заставляйте меня звонить вам снова.

Я отключаюсь и сворачиваю с автострады, направляясь домой. Лучше бы Фостеру знать, как разумно распорядиться этими деньгами, потому что больше он не получит от меня ни цента.

Пока я жду зеленого света, раздается звуковой сигнал – новое сообщение.

Я открываю мессенджер и громко ругаюсь. Написал мой тесть: «Пол, мы давно не разговаривали. Давай поужинаем на борту “Морского титана”, плотно, по-матросски. Ровно в полдень, в следующий вторник. Мы пришвартовались в порту Лос-Анджелеса, док четырнадцать. Назови мое имя, чтобы тебя пропустили. Не опаздывай».

Какого хрена?

Я смотрю на сообщение, пытаясь вспомнить, когда мы с отцом Аманды в последний раз ужинали вместе. Что, черт возьми, она ему наговорила обо мне? Всякую ложь… Я могу лишь догадываться. Но сейчас придется сдержаться.

Сердитый гудок возвращает меня в реальность, и я трогаюсь, визжа шинами. Отвечаю ему по мультимедиа автомобиля простым и бесцеремонным: «Я приеду».

Потому что будь я проклят, если стану уклоняться от разговора с этим старым хреном. Я его не боюсь.

Сворачивая на подъездную дорожку, я вижу сидящего на валуне Фостера. Он улыбается и встает мне навстречу.

– Все готово, приятель, – говорит он. – Мои деньги у тебя?

От кабинета патологоанатома у меня, как всегда, мурашки по коже. Здесь пахнет отбеливателем и чем-то еще, слабым, металлическим. Мне не хочется знать, что это такое. Мы с Экхартом находим доктора Эванс, которая с кем-то разговаривает, – похоже, ему сейчас предстоит опознавать любимого человека. Вот уж не позавидуешь! Я не могу сосчитать, сколько раз боялся, что подобное может случиться со мной, если Мария сделает неправильный выбор. Каждый раз, когда она не берет трубку или я прихожу домой, а она неизвестно где, разыгравшееся воображение рисует именно такую сцену.

Мы даем доктору минуту на то, чтобы утешить скорбящего. Закончив, она приветственно машет нам рукой, ее очки сдвинуты на кончик носа, а выражение лица, как обычно, деловитое. В свои сорок пять она повидала больше трупов, чем я за долгую карьеру, а энтузиазм и профессионализм – далеко не полный перечень ее качеств, которые меня восхищают.

– Джентльмены, – говорит она, приглашая нас внутрь. – У меня есть для вас ответы. По крайней мере, несколько.

Мы с напарником следуем за ней в кабинет по ярко освещенному коридору, минуя смотровую. Хорошо. У меня нет желания снова видеть жертву без крайней необходимости. Эванс открывает лежащую на столе папку и жестом предлагает нам сесть.

– Начну с того, что нам известно, – произносит она, заглядывая в свои записи. – Время смерти: могу определить его с точностью до двадцати минут. Моя предварительная оценка подтвердилась: она погибла почти мгновенно при столкновении, и, судя по уликам, это случилось между тридцатью и пятьюдесятью минутами первого в прошлый четверг.

Экхарт приподнимает бровь.

– Настолько точно?

Эванс кивает.

– Дождевая вода и кровь. В момент смерти одежда была сухой – значит, женщину сбили до того, как в тридцать семь минут начался дождь. Но когда ее сбросили в овраг, ливень только расходился, и верхний слой одежды промок. Как раз в это время метеорологические службы сообщили, что дождь переместился вглубь материка. Вокруг ее тела нанесло песок и грязь, но под ним – ничего. Кроме того, активность насекомых на теле – в частности, личинок – указывает на семидневный интервал между моментом смерти и обнаружением трупа.

Я тихо присвистываю.

– Вы не перестаете меня удивлять, док.

Она бросает на меня быстрый взгляд.

– Нам повезло. Если бы не дождь и сухая неделя следом, лучшее, что я могла бы сделать, – это дать вам двадцатичетырехчасовой интервал.

Я киваю. Удача еще никогда не вредила полицейскому.

– Что еще?

Эванс поправляет очки, перелистывая страницу.

– Причиной смерти стала тяжелая травма головы, вызванная столкновением с ехавшим на высокой скорости автомобилем. У нее перелом основания черепа – по сути, от удара он раздробился. Мгновенная смерть. Она ничего не почувствовала.

Экхарт наклоняется вперед, сложив руки домиком.

– О какой скорости идет речь?

– Судя по травмам, автомобиль двигался примерно семьдесят миль в час. Тип перелома, степень повреждения грудной клетки, позвоночника и левого бедра указывают на то, что это была легковая машина. – Эксперт делает паузу. – Все предельно ясно: водитель не пытался затормозить или свернуть, но криминалисты смогли установить, что он все же остановился. То есть перед погибшей не стал, а вот после удара – да.

Мы с напарником переглядываемся. Водитель не пытался объехать ее.

– Смогли точно определить место, где ее сбили?

– Скорее всего. Основываясь на фрагментах крови, найденных под ограждением, мы предположили, где она приземлилась после того, как ее сбили. Компьютерное моделирование сделало остальное.

– Что-нибудь еще? – спрашиваю я.

Эванс снова перелистывает страницу.

– У погибшей был рак молочной железы в терминальной стадии, она проходила химиотерапию. Под ключицей установлен венозный порт, и мы обнаружили следы веществ, применяемых при особых курсах химиотерапии. Основываясь на этих данных, я сделала запросы в местные онкологические клиники. – Она достает распечатку из папки и протягивает через стол. – В какой-то из них должны были не досчитаться пациентки.

– Не досчитаться? – хмуро спрашивает Экхарт. – Вы разослали ее фотографию?

Доктор Эванс качает головой.

– Не сильно помогло бы: после аварии ее невозможно узнать. Но есть и другие подробности, которыми я смогла поделиться. Рентген груди, национальность рост, вес, приблизительный возраст – этого должно быть достаточно для установления личности.

– Значит, они понятия не имеют, кто пропустил запланированные процедуры? Серьезно? – Я позволяю своему разочарованию просочиться в голос.

– Все гораздо сложнее, – несколько раздраженно возражает женщина. – Когда пациенты не приходят на лечение, онкологические центры могут предполагать многое, в том числе смерть. Некоторые просто сдаются и хотят, чтобы от них отстали, дали спокойно умереть. Другие просто слишком слабы, чтобы бороться. Этим центрам потребуется день или два для предоставления ответа.

Я киваю, делая мысленные пометки.

– Что насчет стоматологических карт?

– Результата до сих пор нет, – отвечает она. – В вопросе идентификации личности я все же больше рассчитываю на онкологический центр. У них это не займет много времени.

Юноша постукивает пальцами по краю стола.

– Что-нибудь еще бросается в глаза? Мы ничего не упускаем?

Эванс откидывается назад, скрестив руки на груди.

– Следы химических препаратов в венозном порте позволяют предположить, что она подвергалась агрессивному лечению. То есть это была не паллиативная помощь – она продолжала бороться. – Патологоанатом делает паузу, и ее голос смягчается. – Но прогноз был бы неблагоприятным. Подобный режим лечения используется только при терминальных стадиях. В лучшем случае ей оставался месяц или два.

Воцаряется тишина. Тяжесть только что произнесенных слов плотным туманом заполняет комнату, вытесняя воздух. Умирающую от рака женщину сбивает машина, и затем ее сбрасывают в овраг. Это настолько жестоко и больно, что я даже не могу выразить словами.

Эванс прочищает горло, нарушая тишину.

– От нее также пахло алкоголем, и в организме я обнаружила следы обезболивающих, которые выписываются по рецепту. Не то количество, чтобы существенно повлиять на состояние, но достаточно, чтобы предположить, что она чувствовала себя не лучшим образом. Почему она оказалась там, у черта на куличках, до сих пор остается загадкой.

– Можем ли мы предположить самоубийство? – спрашиваю я.

Патологоанатом пожимает плечами.

– Это ваша работа – предполагать. Я имею дело только с фактами. Но если бы меня попросили высказать предположение, я бы сказала, что да, это определенно возможно. Дорога в Малибу-Каньон в это время ночи крайне темная, на ней очень мало машин, и те, кто едет по ней, будут двигаться на большой скорости. Определенно, это отличный шанс для человека, ищущего способы покончить с жизнью.

Я встаю, разминая ноющую спину.

– Спасибо, док. Держите нас в курсе.

– Разумеется, – говорит она и тоже поднимается. – Я ожидаю скорого подтверждения. День, максимум два.

Мы с Экхартом выходим в ярко освещенный коридор, ее последние слова отдаются эхом в ушах. Когда мы оказываемся на улице, солнце кажется слишком теплым и ярким.

– Она уже умирала, – бормочет мой напарник, почти про себя. – Черт.

– Ага, – соглашаюсь я, вытаскивая блокнот и открывая чистую страницу. – Но кто-то решил сбросить ее в канаву. Этот кто-то заслуживает особого места в аду.

По утрам в понедельник в отделение неотложной помощи поступают люди с сердечными приступами, передозировкой и травмами, полученными в ДТП, – типичная реакция на новую рабочую неделю. В этот день количество инфарктов миокарда увеличивается на тринадцать процентов по сравнению со средним показателем за неделю. Вот как сильно люди ненавидят ходить на работу.

Только не я.

Больница стала моим убежищем, местом, где Пол не может до меня дозвониться и где мой разрушенный брак и исковерканная жизнь не могут поглотить меня целиком. Когда я спасаю очередного пациента от передозировки, как, например, вот этого, только что стабилизированного, на раздумья и воспоминания нет времени.

Пол не подписал документы о разводе. Даже не прочитал их. Он повел себя именно так, как я ожидала. Угрожал. Бил кулаками стены. Кричал, его лицо приобрело тревожный багровый оттенок, на висках вздулись вены, словно он был на грани инсульта. Я не знаю, что страшнее: его вспыльчивость или то, что он понимает, что теряет надо мной контроль.

Мне потребовались все силы, чтобы не выбежать прочь, но это и мой дом тоже.

Возвращаться, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, было глупо, говорю я себе. Он не тот человек, за которого ты его принимала. Безопасность превыше всего, помнишь?

Эта мысль проносится у меня в голове, вызывая холодок по спине. Он не причинил бы мне вреда… Да неужели?

– Доктор Грант! Аманда! Шеф хочет видеть вас обоих в своем кабинете, – объявляет Санни из-за двери третьей травмы.

Мне не нужно спрашивать, о ком она говорит. Только доктора Кенну, заведующую отделением, называют шефом.

– Мы еще не закончили! – бурчит Майкл, прикладывая стетоскоп к груди пациента. – Следи за ритмом – похоже, он вот-вот нормализуется.

– Да, доктор, – отвечаю я, не отрывая взгляда от монитора.

– Когда освободитесь, – уточняет Санни, виновато пожимая плечами. Мы встречаемся взглядами. Я задаю безмолвный вопрос, но она мотает головой. Она не знает, зачем нас вызвали.

Несколько минут спустя, когда пациента поднимают на второй этаж в отделение интенсивной терапии, мы с коллегой направляемся в кабинет доктора Кенны. Между нами повисает неловкость, я боюсь нарушить тяжелое молчание. Доктор Грант открывает мне дверь, и я захожу в кабинет.

– Вы хотели нас видеть?

Она поднимает глаза от стопки папок, лежащей перед ней.

– Да, проходите.

Я начинаю беспокоиться, пульс учащается, когда она перебирает стопку и достает одну из папок. Я сразу узнаю цветные вкладки: это история болезни.

– Вы оба лечили Марисоль Сосу, верно?

Это имя – словно удар под дых. Я обмениваюсь взглядом с доктором Грантом, напряженно застывшим рядом, руки в карманах. Я киваю, с трудом выдавливая слова:

– Да, я помню ее. Поступила около трех недель назад, может быть, с месяц.

– Полиция интересуется. Есть ли что-нибудь, на что мне следует обратить внимание? – спрашивает доктор Кенна. Ее голос спокоен, но взгляд остр, как бритва.

У меня перед глазами все плывет, мелькают черные точки, колени подкашиваются. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Я заставляю себя дышать, чтобы удержаться на ногах.

– Аманда? – обеспокоенно смотрит на меня Майкл.

Я моргаю, пытаясь подавить нарастающую панику.

– Нет, – с трудом выговариваю я дрожащим голосом. – Просто… просто очень грустная история. Такая красивая девушка… и такой бессмысленный несчастный случай. – Голос снова срывается, но я продолжаю: – Ничего нельзя было сделать.

Шеф смотрит на меня поверх очков.

– Я прочитала историю, но не могли бы вы объяснить? Что случилось с пациенткой?

Я поворачиваю голову к коллеге, надеясь, что он вмешается. Не доверяю себе говорить.

– Марисоль выходила из торгового центра, когда на нее обрушились строительные леса, – начинает он, тщательно подбирая слова. – Конструкция прогнулась, и часть упала прямо на нее. Травмы были тяжелыми: перелом шейного отдела позвоночника на уровне С5-С6 с сильной компрессией спинного мозга и, вероятно, частичным его повреждением. В результате ее парализовало, она едва могла самостоятельно дышать.

– Понятно, – говорит доктор Кенна, хмурясь и просматривая карту.

Доктор Грант делает паузу и бросает на меня взгляд, прежде чем продолжить:

– Ее перевели на искусственную вентиляцию легких, вот только травмы оказались летальны. Одно лишь повреждение позвоночника гарантировало, что она никогда не сможет самостоятельно дышать или передвигаться. Кроме того, она получила обширные ожоги второй и третьей степени более чем сорока процентов тела.

– Ожоги? – резко выделяет слово шеф. Она быстро листает историю болезни, вероятно, в поисках подробностей.

– От растворителя для краски, – поясняет мужчина. – Жидкость воспламенилась, когда попала на поврежденный упавшими строительными лесами электрический кабель. Так нам сообщила бригада скорой помощи. Марисоль, по сути, оказалась в огненной ловушке. Сами по себе ожоги уже были смертельны, но настоящей причиной смерти стала травма позвоночника.

У меня вспотели руки, и я вытираю их о халат, пытаясь успокоиться. Каждое слово – будто удар.

– Значит, мне не из-за чего беспокоиться? – уточняет доктор Кенна.

– Нет, абсолютно, – твердо заявляет коллега. – Мы предприняли все возможные меры, задокументировали каждый шаг. К сожалению, травмы были несовместимы с жизнью. Мать приняла трудное, но гуманное решение прекратить дальнейшее лечение, которое бы лишь продлило страдания дочери еще на несколько дней.

– Мать решила прекратить лечение? – переспрашивает шеф, и я вижу, как в ее глазах отражается моя собственная боль.

– Да.

– Она скончалась в течение часа, – тихо добавляю я. Мой голос дрожит, когда я вспоминаю искаженное болью лицо Марисоль.

Ее испуганные глаза, ее изломанное тело.

Доктор Кенна встречается со мной взглядом.

– Есть какие-нибудь идеи, почему полиция задает вопросы?

Все, что я могу сделать, это покачать головой.

– Нет, – твердо и непреклонно отвечает доктор Грант. – Не могу придумать никакой причины. Мы зафиксировали каждый шаг, и все протоколы были соблюдены.

Она закрывает папку и кладет ее обратно в стопку. На мгновение воцаряется тишина, прежде чем шеф снова заговаривает, на этот раз более спокойно:

– Что ж, хорошо. Спасибо за разъяснения. Если полиция свяжется с кем-либо из вас, немедленно дайте мне знать.

– Разумеется, – кивает мужчина и вслед за мной выходит из кабинета.

Некоторое время мы молча идем рядом, направляясь в приемный покой. Я смотрю прямо перед собой, длинный коридор кажется таким незнакомым, будто я никогда раньше в нем не была. Будто я застряла в лабиринте, из которого нет выхода.

– Поговори со мной, – мягко прерывает тишину Майкл, когда мы едем в лифте. Он полон сочувствия.

– Не могу. – На долю секунды наши глаза встречаются, но затем я отвожу взгляд. – Это никак не влияет на работу. Некоторые ситуации просто… задевают меня за живое. – Я задыхаюсь от собственных слов и на мгновение замолкаю. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Марисоль одна из них. Она не дает мне покоя.

Я бы хотела рассказать ему правду, но никто не должен знать, что я скрываю. Полиция спрашивает о Марисоль не из-за того, что случилось в больнице.

Есть и другая причина.

Быстро ухожу после смены, пока доктор Грант не загнал меня в угол и не продолжил разговор, который я не могу себе позволить. Поднимаюсь на лифте на последний этаж и прокрадываюсь в кладовку. В этот час там никого нет, и, вероятно, никто не придет до начала следующей смены.

В тускло освещенной комнате пахнет хлоркой и сосновой смолой, но меня это не напрягает. В двери, которую я осторожно закрываю за собой, есть узкое решетчатое окошко, к тому же приглушенный свет привлечет меньше внимания. На маленьком письменном столе стоит старый компьютер с выключенным монитором. Нажимаю кнопку, и через мгновение он загорается. Система инвентаризации медикаментов занимает весь экран. Я хватаю устаревшую мышь и пытаюсь найти браузер, которым могу пользоваться в режиме инкогнито.

Марисоль – не единственный преследующий призрак. С прошлой среды я собиралась при первой возможности узнать, кто такой Грег Холлен. Не хотела искать его на своем телефоне или домашнем компьютере. Приватности не существует… И однажды, когда полиция найдет его тело и начнет расследование, когда они отследят его последнее местонахождение – увидят меня на записи с камер наблюдения в баре. Лучше, чтобы это было единственным, что нас связывает.

Я ввожу его имя в браузер и жду, пока загрузится страница с результатами. Компьютер довольно старый и громко жужжит при работе. Я нетерпеливо просматриваю ссылки, пролистывая ненужные. Пара некрологов. Несколько профилей с этим именем в LinkedIn и еще несколько в социальных сетях. Студент университета Флориды. Ландшафтный дизайнер из Небраски. И наконец, тот, кого я ищу.

Я переключаюсь на поиск по изображению и ахаю. Человек, который до сих пор преследует меня в ночных кошмарах, позирует фоне шкалы роста и держит в руках табличку с данными и эмблемой полиции Лос-Анджелеса. Снимок сделан три года назад.

Внимательно всмотревшись в его лицо, я вдруг понимаю, что почти не узнаю его. Уголки губ опущены, нос сморщен в выражении отвращения. Больше всего меня поражают его глаза. Не могу поверить, что посчитала этого мужчину привлекательным, пусть даже в ту минуту, когда была пьяна и взбешена. Светящаяся в его глазах злоба пугает.

Я гляжу на пыльный экран, усомнившись в собственной адекватности, и пытаюсь собраться с мыслями. Мне нужно знать больше. Для начала – какое преступление он совершил (хотя у меня есть кое-какие предположения). Отсидел ли он свой срок? На какой-то безумный миг я задумываюсь, не позвонить ли мне Дэнни Билгеру или еще кому-нибудь из хорошо знакомых копов. Но это, наверное, самое худшее, что можно предпринять.

Поэтому я ищу данные о заключенных на веб-сайте окружного шерифа Лос-Анджелеса. Поиск нужной информации занимает некоторое время, но я все же нахожу, что искала. Список весьма длинный. Криминальное прошлое Грега Холлена рисует картину неисправимого, жестокого сексуального маньяка.

Он начал рано, в тринадцать лет, но эти записи засекречены. Затем все стало серьезнее. В двадцать лет он разбил бутылку о голову мужчины в ходе барной драки. В двадцать шесть его осудили за действия насильственного характера и изнасилование. С расширившимися от шока глазами я переключаюсь на поисковую строку судебной системы и читаю показания, в которых подробно описывается нападение. Жертве пришлось накладывать швы на лицо и грудь. У нее была раздроблена трахея. Она провела в больнице несколько недель.

На месте той женщины могла быть я.

За это Холлена приговорили к восьми годам заключения. Не так уж много. Он вышел через шесть лет за хорошее поведение, но в том же году его опять обвинили в нападении и попытке изнасилования.

Четыре месяца назад освободили снова, и он находился на испытательном сроке. Мои пальцы слегка дрожат над мышкой.

Теперь я знаю, как обнаружат тело. Не из-за задержки с оплатой аренды или ипотеки или сбоя в электроснабжении, из-за которого оно оттает, и вонь заставит соседей вызвать полицию. Нет… Это произойдет, когда его надзиратель по условно-досрочному освобождению ворвется в квартиру, потому что Холлен не явился в положенное время.

Я думала, у меня есть месяц или два, пока не найдут тело.

Повезет, если хотя бы неделя.

В последнее время я живу сегодняшним днем, и это меня убивает. Должно быть, в ночь той проклятой аварии произошло что-то еще. Такое ощущение, что мир перевернулся, и ничто больше не имеет смысла. Я требовал у Фостера, чтобы машина выглядела как новая, а он попытался надуть меня – заявил, что все готово, хотя осталась еще треснувшая накладка под фарой. За идиота меня держит?

Кроме того, жена с ее невероятной наглостью. Она думала, что ей всего-то и нужно распечатать какой-нибудь шаблон бракоразводного соглашения из интернета и заставить меня подписать его? В последнее время здравый смысл ей изменяет. У нее есть время до завтра, чтобы принять мои правила, иначе я заставлю ее это сделать, даже если придется тащить ее за волосы.

Завтра, в семь тридцать, два совета директоров соберутся на совместное заседание, чтобы пообщаться со мной и утвердить в качестве главного ведущего будущего канала. По словам Рэймонда, мы с Амандой теперь бренд – «прекрасная пара» Лос-Анджелеса, борющаяся с нарушениями ПДД и вносящая свой вклад в жизнь города. И все это под сверкающим позолоченным логотипом Golden State Broadcasting. При этом собирая миллионные пожертвования. Это единственное, что меня по-настоящему волнует. Аманда не знает, что я получаю долю, как и мой босс.

А теперь еще и это. Приглашение моего тестя на обед – неожиданный приступ безумия, с которым приходится считаться. В обычный день этот ублюдочный ракушечник и его плавучая куча хлама не попали бы в мой календарь. Обед на коммерческом грузовом судне? Фу. После этого мне, наверное, понадобится прививка от столбняка.

Тощий мужчина в форме портовой охраны странно улыбается, когда я упоминаю имя своего тестя.

– Вам туда. – Он указывает грязным пальцем на большой корабль, стоящий под разгрузкой. – «Морской титан».

Как будто я не знаю.

Шлагбаум поднимается, и я подъезжаю к пристани. Размеры корабля тестя кажутся нереальными. Над ним кружат в танце краны, переносящие контейнеры на берег и медленно опускающие их в грузовики. На борту все еще находятся сотни таких – длинная вереница машин ожидает своей очереди.

Это огромная, неповоротливая масса стали, тронутая ржавчиной и скрепленная заклепками размером с банку из-под содовой. Название судна выведено жирными черными буквами высотой с небольшой жилой дом.

Подъезжая к трапу, смотрю вверх и щурюсь от солнечного света, пытаясь разглядеть, не поджидает ли этот ублюдок снаружи. Однако ничего не вижу. Выйдя из машины, я начинаю дрожать от холодного ветра, проникающего под мой пиджак.

Трап крутой и скользкий от брызг. Запах моря пропитывает все вокруг. Я ступаю осторожно, держась за толстые веревочные ограждения с узлами так крепко, как будто от этого зависит моя жизнь. Вероятно, так оно и есть. Поднимаясь, смотрю вниз и вижу узкое пространство между причалом и корпусом корабля, по которому безжалостно бьют волны. Падение здесь равно смертному приговору.

Наверху, расставив ноги и твердо упершись ими в палубу, ждет сам морской волк. Руки скрещены на груди, сильный бриз треплет его белую бороду. Он кивает и крепко пожимает мне ладонь.

– Добро пожаловать на борт. – Ни в глазах, ни в голосе нет и намека на радушие.

– Рад вас видеть, капитан, – говорю я, выдавливая улыбку. – Спасибо за приглашение.

Он не отвечает. Просто на секунду задерживает на мне взгляд, прежде чем жестом предложить следовать за ним.

Мужчина ведет меня по узким проходам и вверх по крутым решетчатым ступеням, которые лязгают у меня под ногами. Члены команды кивают, когда мы проходим мимо, некоторые натянуто улыбаются, а другие вообще избегают моего взгляда. Интересно, как много они знают о личной жизни своего капитана – обо мне, знаменитом зяте, которого все видели по новостям?

Экскурсия короткая, но подробная, каждая деталь напоминает о том, что мы находимся на его территории. Похожий на пещеру грузовой отсек. Загроможденная приборами и мигающими лампочками рубка. Машинное отделение – какофония скрежета металла и работающих вхолостую турбин. Увиденное впечатляет. Даже ошеломляет. Однако все вокруг воняет соленой плесенью и грязью, и я с трудом выношу этот запах. Это совершенно не мое. К тому же не покидает ощущение, что встреча не для того, чтобы похвастаться своим кораблем и поужинать. Когда он проходит мимо офицерской столовой, не замедляя шага, я в этом убеждаюсь.

Наконец мы выходим на палубу с капитанским мостиком, и перед нами открываются бескрайние просторы Тихого океана. На нижней палубе по-прежнему слышны лязг, жужжание и глухие удары – подъемные краны продолжают работать. Солнечный свет отражается от волн, и мне приходится щуриться после долгого пребывания внутри. Надо было взять с собой очки.

Я не отрываю взгляда от горизонта. Когда смотрю вниз, у меня кружится голова. До уровня моря, должно быть, не меньше ста футов. Мой тесть облокачивается на перила.

– Красиво, не правда ли? – спрашивает он, глядя на меня.

– Да, – отвечаю я, хотя в данный момент не осознаю всей красоты пейзажа.

Он смотрит вперед.

– В открытом море у нас нет времени на щепетильность или обходительность в работе с мусором, – он говорит низко и угрожающе. Ненавижу. Не могу понять, как его голос может перекрывать фоновый шум, но он это делает, и от этого по спине пробегают мурашки. Мужчина на мгновение замолкает, затем продолжает: – Мы просто утяжеляем его, чтобы он никогда больше не всплыл и не отравлял нам воздух. И выбрасываем за борт. Вот как я справляюсь с самыми неприятными, вонючими проблемами в моей жизни. Ты понимаешь меня, дорогой Пол?

Я сжимаю челюсти.

– Думаю, что понимаю.

Он подходит ближе, от него исходит запах соли и машинного масла.

– Я самый подлый, свирепый сукин сын, и ты еще пожалеешь, что встретил меня. – От его шепота кровь стынет в жилах. – Не очень-то вкусная получилась трапеза, не так ли? Но я надеюсь, что наш разговор тебя вдохновил. И возможно, ты извлек из него урок.

Я не отвечаю. У меня пересохло во рту, пульс отдается в ушах. Слова тестя висят между нами, словно грозовая туча, наполняя воздух электричеством.

Он что, угрожает мне?

Да, угрожает. Затем этот наглец еще и улыбается – едва заметное движение губами, чтобы я уловил суть. Он хлопает меня по спине, пока я пытаюсь найти слова и выплюнуть их ему в лицо.

– Надеюсь, развод моей дочери пройдет гладко. Включая споры об опекунстве. – Его голос режет без ножа. – Мой внук должен расти, зная, что оба его родителя живы и здоровы, правда ведь? – Его улыбка становится шире, разжигая во мне жгучую ярость.

Кем, черт возьми, он себя возомнил?! Я его на хрен уничтожу!

Когда он жестом указывает мне в сторону трапа, я следую за ним, но, сделав пару шагов, хватаю его за руку и останавливаю. Мужчина разворачивается на каблуках. Я перехватываю его за лацканы униформы, затем придвигаюсь так близко, что чувствую запах кубинских сигар в его дыхании.

– Можешь представлять, что ты какой-то гребаный пират, и этот буксир – твое королевство, но на суше я могу размазать тебя пятьюдесятью разными способами, расставленными в алфавитном порядке. Понял? Будь осторожен, старик. Я все о тебе знаю.

Он не вздрагивает, лишь шепчет в ответ, не сводя с меня глаз:

– Посмотрим, рискнешь ли ты.

На мгновение мы застываем, ощущая обжигающее дыхание друг друга, я сжимаю его китель, он – сверлит меня взглядом.

Отпустив его, я сердито распахиваю дверь и направляюсь к мостику, чтобы поскорее убраться прочь. Я слышу, как он следует за мной в паре шагов. Он провожает меня до трапа, но останавливается у самого спуска. Я не оборачиваюсь. Знаю, какую картину увижу: тесть стоит, слегка расставив ноги, не обращая внимания на легкое покачивания корабля, от которого меня подташнивает. Смотрит на меня так, словно я собираюсь стать звездой завтрашнего заголовка: «Любимый всеми ведущий новостей найден мертвым при загадочных обстоятельствах».

Ну и черт с ним и с его корытом!

Я хватаюсь за веревочный поручень и, держась за него, иду вниз. Мои туфли от Феррагамо скользят по неровной металлической поверхности, что делает спуск еще опаснее.

Я почти ступаю на твердую почву, когда офицер, с которым я столкнулся ранее, начинает подниматься. Он кивает и дежурно улыбается, а затем произносит:

– Надеюсь скоро увидеть вас снова.

– Вряд ли. Если, конечно, это будет зависеть от меня, – бормочу я, проходя мимо и садясь за руль взятого напрокат «кадиллака». Колеса визжат, когда я трогаюсь с места в сторону ворот.

С нетерпением жду, когда вернусь домой после работы. Нам с Амандой пора серьезно поговорить. Нельзя дать ей все испортить.

Экхарт уже несколько часов как приклеился к чертовому экрану. Стул под ним скрипит каждый раз, когда он наклоняется вперед, планшет в его руке светится зернистыми черно-белыми кадрами. Он будто вцепившаяся в кость собака – отказывается сдаваться, даже несмотря на то, что мы уже дочиста обглодали это гребаное лакомство.

Впрочем, начальник полиции согласился с ним и дал нам еще несколько дней на поиски преступника. Экхарт может уговорить кого угодно на что угодно. Но этого будет недостаточно.

Периодически он что-то записывает в блокнот. Временные метки, имена подозреваемых, которых мы отрабатываем.

Я откидываюсь на спинку кресла, наблюдая за ним краем глаза. У него такой взгляд, когда он думает, что стоит на пороге чего-то грандиозного. Я бы хотел ему верить, но после нескольких дней изучения видео с машинами, времени и углов парковки моя надежда иссякла. Пока что у моего напарника нет ничего, кроме оправданий, что он не зря тратит время. Похоже, все, кто присутствовал на том мероприятии, каким-то образом умудрились на следующий день сесть за руль собственных машин.

Возможно, мы просто неправильно подходим к этому вопросу.

– Итак, – говорю я, наконец, нарушая молчание. – Есть что-нибудь новое, или мы все еще живем в стране «почти»?

Экхарт не поднимает глаз.

– Просто дай мне секунду. – Он ставит запись на паузу, затем перематывает ее, затем снова ставит на паузу. – Клянусь, здесь что-то есть.

– Что-то есть всегда, напарник. Проблема в том, что обычно этого недостаточно.

– Нет, я серьезно, – настаивает он, постукивая по экрану. – Посмотри на это. Видишь наклейку на лобовом стекле Дэвиса?

Услышав это имя, я навостряю уши. Подхожу к его столу, наклоняюсь и вглядываюсь в изображение. Оно чертовски размытое, как и все остальные с камеры на парковке.

– Да, вижу, как и тысячу раз до этого. Мы уже установили, что на следующий день он сел за руль той же машины. И примерно двадцать семь его коллег тоже.

В сложившейся ситуации я чувствую себя идиотом. Этому делу осталось всего четыре часа до того, как оно присоединится к стопке нераскрытых, сложенных на моем столе.

Экхарт указывает на другую временну́ю метку и другой ракурс.

– Взгляни сюда. Та же машина, та же наклейка, но что-то не так.

Я скрещиваю руки на груди и хмурюсь.

– Насколько не так?

Он увеличивает изображение, еще сильнее размывая кадр.

– Другой оттенок. На этом снимке он более насыщенный, на другом – более светлый. И обрати внимание на расположение наклейки – теперь она немного выше. Видишь?

– Ты понял это по настолько зернистому изображению? Уверен, что дело не в солнце?

Он стонет и отодвигается назад вместе со стулом, протягивает руку к столу другого детектива и практически выхватывает планшет у той из рук, не спрашивая разрешения.

– Эй! – рявкает она. – Какого хрена?

– Секундочку, ладно? – Экхарт улыбается и указывает на меня. – Некоторые люди не понимают ситуацию без соответствующего реквизита.

Я упираю руки в бока. Какая наглость!

– Серьезно?

Он не утруждает себя ответом: просто бесконечно долго тычет пальцем по другому планшету, затем кладет два гаджета рядом.

– Вот Пол Дэвис приезжает на работу в четверг утром, перед мероприятием, – говорит он, указывая на левый планшет. – Обрати внимание на дату. А это он в пятницу утром. Тот же ракурс, та же камера, та же солнечная погода.

Нужно очень постараться, чтобы увидеть это, но стоит это сделать – и вы уже не сможете этого не замечать. Вот оно! Более темный оттенок лобового стекла в четверг. И наклейка, которая в пятницу утром расположена выше и чуть криво.

– Вижу. – Я почесываю подбородок. – Парковочные наклейки обычно не перемещаются сами по себе, как и лобовое не способно само поменять оттенок. Думаешь, он их заменил?

Экхарт кивает, его энтузиазм растет.

– Точняк! Если оно было повреждено, значит, на нем были улики. Возможно, кровь. Стекло треснуло после столкновения с жертвой.

– Или, – возражаю я, – он заменил его, потому что на шоссе в него влетел камень. Такое случается сплошь и рядом. Остальная часть машины не повреждена. Ты сам так сказал. Она «чуть ли не пылью была покрыта», верно?

– Да ладно, Эл, – настаивает Экхарт. – Я думал, ты хочешь поймать этого парня. Тебе не кажется, что на это стоит обратить внимание?

– Имеет смысл об этом подумать, – осторожно говорю я. – Но желаю удачи в получении ордера на основании размытой наклейки и несущественном различии в оттенках. Ни один судья не подпишет его, когда речь идет о любимце публики.

Юноша откидывается на спинку стула, явно разочарованный.

– И что? Мы просто оставим все как есть?

Я отрицательно качаю головой.

– Нет, не оставим. Нам просто нужен другой подход.

– Например, какой?

Я постукиваю себя по подбородку, и уголок моего рта растягивается в улыбке.

– Он ведь был не один в машине? У Дэвиса есть жена, вторая половинка их прекрасной семейной пары. – Я беру один из планшетов и переключаюсь на систему автоинспекции, затем просматриваю ее личное дело. – Аманда Дэвис. Она была с ним в ту ночь. Я видел их по телевизору, и на видео с мероприятия они уезжают вместе.

– Подожди минутку, я ее знаю. – Экхарт смотрит на фотографию, увеличивая ее пальцами. – Мы виделись. Дважды. Она работает в Сансет-Вэлли.

– Я в курсе, что она медсестра, но… – Я почесываю в затылке. – Но откуда ты ее знаешь?

– Помнишь то столкновение грузовика с седаном, который лейтенант поручил нам расследовать? Она позвонила по ориентировке. Затем – когда я опрашивал Дэвиса. Ты был занят в тот день – я поехал один и снова ее встретил. Считаешь, ей что-то известно?

– Подумай об этом. – Я подаюсь к нему. – Если Дэвис причастен к наезду, она знает. Она была с ним и, вероятно, переживает из-за случившегося. Она – наш шанс.

– Давай сначала позвоним в больницу, а потом домой. – Он берет со стола ключи от машины. – А если она ничего не скажет? – продолжает парень, снимая куртку со спинки стула.

Я улыбаюсь, ощущая оптимизм впервые после интервью с этим придурком на «Последнем вопросе».

– Тогда мы прибавим оборотов.

Прошлой ночью я работала в дополнительную смену. Просто не могла вернуться домой, не могла оставаться наедине с Полом. Я не собираюсь отказываться от своего решения прекратить помогать его карьере, пока он не поменяет отношение к вопросу о разводе.

И я знаю, что это может довести его до крайности.

Возвращаюсь домой только в половине седьмого утра, уставшая до смерти, но довольная, что не виделась с мужем целые сутки. Вчера вечером он прислал мне сообщение, с вопросом, где я. Я объяснила. Он был недоволен: я поняла это по трем точкам, которые некоторое время плясали на экране, а затем исчезли.

Когда дверь гаража открывается, я вижу Пола, сидящего на корточках и изучающего результаты ремонта при свете мощного фонарика. Он в джинсах и старой футболке с надписью Metallica – так он обычно одевается, когда стрижет газон. Я оставляю «субару» на подъездной дорожке и заскакиваю внутрь, быстро закрывая дверь гаража, надеясь, что проходящие мимо соседи не заметят, что в гараже стоят два одинаковых «кадиллака».

– Все готово? – спрашиваю я, скрещивая руки на груди. Я все еще в медицинской форме, и мне немного холодно. Или, может быть, дело в его взгляде.

– Все готово. Сегодня я поеду на работу на своей машине.

Я знаю, что это значит.

– Тогда давай покончим с этим.

Как в хорошо отрепетированном танце, мы приводим в порядок его автомобиль, в обратном порядке тому, что делали в пятницу утром после аварии. Одно за другим он меняет местами колеса у двух машин, ругаясь каждую минуту, пока я перекладываю личные вещи из взятого напрокат «кадиллака».

Одежда. Транспондер. Содержимое бардачка. Проверяю багажник – не осталось ли чего-нибудь. Заглядываю под сиденья.

Снимаю парковочную наклейку и старательно наклеиваю ее на новое лобовое: прямо и ровно.

– Это то место? – спрашиваю я, удивляясь, почему никогда не обращала внимания на такие мелочи.

Он роняет монтировку, и та громко дребезжит, заставляя меня вздрогнуть.

– Да, думаю, да, – он хмурится и трет лоб, вероятно пытаясь вспомнить. Я злюсь на него за то, что он не проверил, пока старое стекло было на месте. Он, должен был понимать, что мы обязаны повторить каждую мелочь в точности.

Но, с другой стороны, я тоже этого не сделала. И я виновата не меньше, чем он.

Он все еще работает над заменой последнего колеса, но внезапно останавливается посреди этого занятия и долго смотрит на меня.

– Прости, что был таким мудаком, – произносит он, опуская взгляд в пол, затем переводит его в сторону и нервно сжимает руки. Не могу припомнить случая, когда мой муж извинялся бы всерьез. Я ощетиниваюсь и отступаю на шаг. – Ты была более чем великодушна с тех пор, как эта тупая сука прыгнула под колеса моей машины.

Вот оно. Его выплеснувшаяся злоба и поразительное отсутствие раскаяния. Если у меня и была слабая надежда, что его извинения искренни, то теперь от нее ничего не осталось.

– Спасибо, – спокойно отвечаю я, борясь с желанием сделать еще один шаг назад. – Закончим с этим и понадеемся, что отвязались от этой тайны навсегда.

– Да, босс, – шутит он, хватая ключ, чтобы закрутить гайки на прокатной машине. Его шутка не смягчает брошенного на меня уничтожающего взгляда. Я не улыбаюсь.

В последний раз осматриваю машины. Кажется, все в порядке. Я собираясь войти в дом, чтобы переодеться, а потом поехать и сдать машину обратно в прокат. Еще раз бросаю взгляд на оба «кадиллака». Волна беспокойства захлестывает меня, и у меня перехватывает дыхание. Я осознаю, что прошло почти три недели. Три недели в кромешном аду.

И это еще не конец.

Гаечный ключ гремит, когда муж убирает его в набор инструментов. Затем кладет набор и домкрат обратно в арендованную машину. Он закончил.

Пол вытирает руки о джинсы и подходит ко мне.

– Когда ты хочешь поехать?

– После часа пик. Сначала приму душ и что-нибудь съем.

Он немного колеблется, переминаясь с ноги на ногу и уперев руки в бока.

– Эм-м… ты же помнишь, что завтра в семь тридцать у нас встреча с Рэймондом и объединенным советом директоров?

Я горько улыбаюсь. Вот для чего были эти фальшивые извинения.

– Нет, Пол, меня там не будет. Я не буду участвовать в заседаниях вашего совета директоров или в каких-либо мероприятиях, связанных с твоей карьерой, – блеск в его глазах становится стальным. – Еще больше влияния – это последнее, что тебе сейчас нужно.

На долю секунды в его глазах вспыхивает ярость, а потом он обхватывает мое горло, сжимает его и рывком прижимает меня к стене. От боли у меня перехватывает дыхание. Он явно колеблется, но не разжимает пальцы.

Я сверлю его взглядом, однако держу руки опущенными вдоль тела, вопреки инстинкту освободиться от удушающей хватки.

– Ты готов отсидеть срок за убийство, Пол? – хриплю я.

Он мгновенно отпускает меня, словно горячую сковороду.

– Ты наговариваешь на меня людям! Ты хочешь разрушить наши жизни! – он кричит, его рот так близко к моему лицу, что я чувствую вибрацию голоса на своей коже.

– Когда это я лгала? – искренне удивляюсь я.

Он сердито усмехается.

– Только не делай вид, что не понимаешь! Что ты наговорила этому угрюмому мешку с морским навозом?

Ему никогда не нравился мой отец, но он никогда раньше не оскорблял его в моем присутствии. Никогда.

– Что хочу развестись – и это правда. Ты это знаешь.

Его ладонь снова нерешительно сжимает мое горло. Я вижу в его глазах происходящую внутри яростную борьбу. Если бы ему сошло это с рук, он убил бы меня голыми руками, прямо здесь и сейчас. Если бы был уверен, что выйдет сухим из воды.

– Это сделает процесс по делу о ДТП намного интереснее, – с трудом выдавливаю я.

Он отпускает меня и отступает на пару шагов, пристыженно отводя взгляд. Но я на это не куплюсь. Он, наверное, все еще думает о том, как заставить меня сопровождать его на завтрашней встрече.

Черта с два.

Я хватаюсь за дверную ручку, чтобы удержать равновесие и успокоить прерывистое дыхание.

– Если ты когда-нибудь снова дотронешься до меня… – начинаю я.

Но он перебивает:

– Этого больше не повторится, обещаю.

Пол смотрит мне прямо в глаза, и вся его ярость словно улетучивается. От проблеска чего-то неопределенного в его взгляде у меня мурашки бегут по коже, но его голос звучит искренне и спокойно, словно решение уже принято. И я понимаю, каким оно может быть.

Он собирается заключить сделку с копами и сдать меня.

Дерьмо.

Теперь мне придется разбираться с Рэймондом. Будет скандал.

Уже почти одиннадцать, когда я вхожу в его кабинет, изо всех сил стараясь выглядеть расслабленно и перестать скрипеть зубами. Я захватил с собой его любимый кофе из «Старбакса», надеясь, что это успокоит его, когда он услышит мою речь.

По дороге я все думал о том, как сочинить весомую причину, объясняющую, почему моя жена не появится на встрече. Я дал обещание, а она, черт возьми, заставляет меня его нарушить. Может, придумать что-нибудь вроде срочной госпитализации и надеяться, что он никогда не узнает? Смерть в семье? Не пойдет. Ребенок заболел? Тьфу… Лучше просто сказать, что она не может прийти. В паутине лжи легко запутаться.

– Заходи, – говорит Рэй и поднимается мне навстречу. Я ставлю кофе на стол для совещаний, затем мы пожимаем друг другу руки. – Присаживайся, – продолжает он, протягивая руку за стаканчиком со своим именем.

– Спасибо. – Я делаю глоток – сегодня напиток горчит сильнее обычного. Какое-то время мы сидим в тишине, наслаждаясь общим дневным ритуалом. – Копы закончили расспрашивать тебя о той дурацкой аварии? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь звучать непринужденно.

– Ничего не слышал от них с тех пор, как сказал, что у меня было похмелье и я не сел за руль на следующий день после сбора. – Он смеется, явно довольный собой. – А ты? Твоя красотка-жена отвезла вас тогда домой?

Я чуть не давлюсь кофе.

– Нет, вел я, но со мной все было в порядке, – спешу объяснить я. – Не так уж много и выпил. Мне ведь нужно было произнести заключительную речь и все такое.

– Готов к сегодняшнему вечеру? – взволнованно спрашивает он, потом наклоняется над столом и шутливо хлопает меня по плечу. – Это случится! Я чувствую.

– Да, случится, – говорю я, широко улыбаясь и размышляя, как бы затронуть нужную мне тему.

Раздается жужжание интеркома. Он вскакивает и подходит к рабочему столу. Мой босс выглядит на двадцать лет моложе, будто предстоящее слияние вдохнуло новую жизнь в его измученную, лысеющую душу.

Он нажимает кнопку на настольном телефоне.

– Да?

– К вам Латеша.

Рэй смотрит на меня и закатывает глаза.

– Пусть заходит.

Я с трудом сдерживаю ругательство. Какого хрена ей сейчас нужно?

Дверь открывается, и входит Латеша, уверенно ступая на трехдюймовых каблуках. На ней брючный костюм, который очень ей идет. Если бы она не была такой гадюкой, я бы трахнул ее разок. Может, два.

– Привет, – радостно приветствует она Рэймонда, а затем замечает меня, все еще сидящего за небольшим столом для совещаний. Ее улыбка увядает. – Ой. Привет, Пол.

– Присаживайся, – говорит босс. – Мы с Полом как раз кое-что обсуждали.

– Круто. – Она опускается напротив меня и улыбается. Ее взгляд перебегает с меня на Рэя и обратно, но останавливается на нем. – Не обращайте на меня внимания.

– Итак, мы договорились на вечер? – спрашивает меня Рэй, возвращаясь к разговору о заседании.

– Я приду, – замолкаю на мгновение. Плохо, что Латеша тут. – А вот Аманда, увы, не сможет. Она приносит свои извинения… Это как-то связано с обучением у специалиста, который приехал в город на один день. – Выражение лица Рэя меняется, сначала на нем читается разочарование, затем безысходность. – Нам обоим очень жаль, но можешь положиться на меня. Я буду рядом, и мы сделаем все так, как договаривались.

Мужчина поджимает губы и разочарованно вздыхает.

– Черт… Мне очень нравится твой образ добропорядочного семьянина. Они так хорошо отреагировали на это во время сбора средств. Это как раз то, что все ищут.

Я мысленно проклинаю свою жену. В эту минуту я действительно ненавижу Аманду. Ее проблемы, ее угрозы, каждый ее гребаный вздох.

– У нас все получится, Рэй, у тебя и у меня. Аманда работает в больнице в отделении неотложной помощи. Люди поймут.

Он почесывает свою лоснящуюся голову. Я вижу, как напрягаются его челюсти.

– Уверен, что она не сможет прийти?

Мгновение я смотрю на блестящую поверхность стола и, поднимая взгляд, надеюсь, что в моих глазах больше не сверкает ярость.

– Спрошу еще раз, но вряд ли.

– Я смогу, – встревает Латеша. – О чем бы ни шла речь, я тебя прикрою, Рэй.

Я свирепо смотрю на нее, но она невозмутима.

– Эм-м… не знаю, – тянет тот. – Я уже отправил повестку дня с именем Пола. Полагаю, нам лучше придерживаться предварительных договоренностей. Я не верю, что отсутствие Аманды сорвет сделку. Было бы неплохо подтвердить семейные ценности нашего ведущего с помощью яркого визуального образа, но…

– Так внеси и мое имя в список. Я счастлива в браке, мой муж готов помочь, даже без предупреждения. Днем и ночью.

Она наклоняется над столом, как будто собирается забраться на него, подползти к Рэю на четвереньках и отсосать у него. Со своего наблюдательного пункта тот вполне может рассмотреть ее соблазнительное декольте.

– Чем он занимается? Как вы будете смотреться в кадре?

Улыбка Латеши становится шире. Она бросает на меня торжествующий взгляд.

– Вам судить. Он начальник пожарной охраны.

Я беспомощно наблюдаю, как светлеет лицо Рэймонда. Затем они вдвоем взволнованно обсуждают предстоящую встречу и роль Латеши в ней, будто меня уже нет в комнате. Все заканчивается прежде, чем я успеваю придумать, как им помешать.

Рэй жестом отпускает нас обоих, затем обращается ко мне:

– Ты ведь все равно придешь, да?

– Ни за что на свете не пропущу такое, – отвечаю я и выхожу за дверь.

Я догоняю Латешу у лифтов, и мы заходим в один из них. Как только двери закрываются, я впиваюсь в нее взглядом.

– Сбавь обороты, черт возьми, – шиплю я. – Я еще живой, и у меня все еще есть когти. Этот шанс достанется не тебе, ты меня слышишь?

Она смотрит на меня, явно забавляясь происходящим.

– О, еще как мне, дорогой Пол. Или я расскажу копам, что в ту ночь ты сел за руль в стельку пьяный.

Я задыхаюсь.

– Гребаная лживая сука! Ты не посмеешь.

– О, и это не все! – она смеется мне в лицо. – Может, добавлю, что с того дня ты стал парковать свою машину по-другому. Или что попросил новую парковочную наклейку. – Она громко хихикает, когда лифт замедляет ход. – Это мне Марджори из отдела кадров рассказала за чашкой кофе пару дней назад. Она не могла понять, зачем тебе понадобился дубликат для одного и того же автомобиля. Наклейки довольно плотные.

Лифт останавливается. Я не могу дышать. Не могу контролировать подступающий к горлу комок, желание закричать. Ошеломленно смотрю на нее, открыв рот. Затем до меня доходит реальность, и сердце начинает бешено колотиться.

Я в заднице.

Двери открываются, и она проходит мимо, стуча каблуками, потом хлопает меня по руке.

– Уверена, ты не хотел, – говорит она, идя по коридору, подстраиваясь под мой неуверенный шаг. – Я слышала, что та бедная женщина хотела покончить с собой. – Она пожимает плечами и подмигивает мне прямо перед тем, как войти в свою гримерную. – Жаль, что ты был пьян. И скрылся с места преступления.

Ее дверь захлопывается у меня перед носом.

Я чувствую, как во мне закипает кровь, собираясь в угрожающую затопить меня изнутри волну. На грудь словно прессом давит. Единственное, что я слышу, – это отчаянный стук собственного сердца, отражающий галоп проносящихся в голове мыслей.

После минуты, проведенной в одиночестве в собственной гримерке, в сознании остается только одна четко оформленная мысль. Мне нужно все уладить. Немедленно, черт возьми.

Возвращение арендованной машины прошло гладко, как я и надеялась. На мне темные очки и бейсболка, я вежливо улыбаюсь, мне не терпится поскорее убраться отсюда. Они предлагают трансфер до аэропорта, но я отказываюсь. В шаттлах установлены видеокамеры.

Вместо этого я иду пешком, в тревоге не замечая теплого солнечного света и идеально голубого неба. Стараюсь отойти как можно дальше от офиса проката, чтобы вызвать такси.

Но я не успеваю добраться до места: мой размеренный шаг прерывает звонок Пола.

– Все готово? – спрашивает он, не потрудившись поприветствовать меня.

– Да, – выдыхаю я.

– Где ты?

– На обратном пути. А что? – От пробежавшего по коже холодка появляются мурашки.

– Нам нужно поговорить. Я заеду за тобой.

– Я на пересечении Вайнленд и Окснард. Иду дальше на юг. Через сколько будешь?

– Скоро, – отвечает он и вешает трубку.

Я проглатываю свое раздражение. Как будто мое время не имеет значения. Я должна ждать… сколько именно, прежде чем сдаться и вызвать такси? Какое-то время я репетирую в уме речь, которую собираюсь произнести по этому поводу. Но это бессмысленно.

Он никогда не изменится.

Примерно через пятнадцать минут муж подъезжает к обочине, и я сажусь в машину. Он трогается, не говоря ни слова. Он сосредоточен и бледен, даже испуган. Руки крепко сжимают руль. Невыносимое молчание между нами усиливает мое беспокойство.

– Что случилось? – в конце концов, спрашиваю я.

– Люди кое-что заметили, – говорит он. – Люди с работы. И они сплетничают.

Мое сердце замирает.

– Что именно заметили? Наклейку?

– Какая-то стерва из отдела кадров сказала про наклейку Латеше, а то заявила, что я уехал с вечеринки пьяным. Чертова Латеша!

Он ударяет рукой по рулю.

– Чего она хочет?

На мгновение Пол крепко сжимает челюсти. Вены вздуваются на его виске.

– Все. – Он резко поворачивается и смотрит на меня. – Мою работу, мое положение в качестве первого помощника Рэя, все, что у меня есть. И это твоя вина.

Конечно, моя. Во всем, что когда-либо шло у него в жизни не так, муж находил способ обвинить меня. Я нисколько не удивлена, но это не значит, что я должна соглашаться.

– В чем же, интересно?

– Проблем бы не было, если бы ты просто сделала, как я просил, и пришла завтра на встречу.

О, черт возьми.

Меня так и подмывает начать орать на него, пока не потеряю голос. Но я не стану.

– Что-то подсказывает мне, что она заметила, как в ту ночь ты садился за руль пьяным…

– Я не был пьян! – кричит он, выводя меня из равновесия. Меня пугают крики в тесных, замкнутых пространствах. Страх и беспокойство перерастают в негодование.

– Я была рядом, совершенно трезвая, но ты просто уперся и пожелал вести сам, не так ли? Упрямый дурак, – добавляю я себе под нос, борясь со слезами и проигрывая. Что будет со мной? С Тристаном?

– Это был несчастный случай, – добавляет Пол неуверенно.

Я медленно выдыхаю, собираясь с духом.

– Что планируешь делать? – спрашиваю я через некоторое время.

– Не знаю, – отвечает он, сворачивая на нашу улицу. – Завтра позвоню адвокату. Может, она сможет встретиться утром.

Я поворачиваюсь и смотрю на него, удивленная, как настолько успешный человек может быть таким непрактичным. Всего-навсего полдень.

– Позвони ей сегодня, Пол. Сегодня.

– Заткнись, – тихо говорит он, сворачивая на подъездную дорожку. – Что бы ни случилось, не говори ни слова.

Я выглядываю в окно и замираю. Перед нашей дверью стоят двое мужчин. Один из них Экхарт – полицейский, который приходил на прошлой неделе. Второй – мужчина постарше, тоже кажется мне знакомым, но я не могу его вспомнить.

Пол останавливает «кадиллак», не доезжая до ворот гаража и не открывая их. Я выхожу из машины, у меня подкашиваются колени.

– Детективы, – небрежно приветствует их муж. Со стороны он кажется даже расслабленным. Способность этого человека притворяться не перестает меня удивлять. – Чем можем вам помочь?

Мелькает значок.

– Детективы Джазински, Экхарт, – старший детектив кивает Полу, бормочет «здрасьте» мне, а затем приступает к тщательному осмотру «кадиллака». Его напарник присоединяется, указывая пальцем на капот, а затем на крыло.

– Отличный ремонт, – произносит Джазински, и от этих двух слов у меня кровь стынет в жилах. – Вообще ни следа.

– О чем вы? – спрашивает Пол.

– Пыль, мистер Дэвис, – он тихо смеется. В затуманенных, налитых кровью глазах полицейского мелькает веселье. – У вашего автомобиля крылья пыльные, а капот – нет. Вам следовало бы пару раз съездить на мойку после того, как машину починили.

Он заводит руку за спину. От звона наручников у меня внутри все скручивается в узел.

– Пол Дэвис, Аманда Дэвис, вы арестованы за убийство Эсперансы Сосы.

Все кажется нереальным. Парализующим. Холодные металлические наручники защелкиваются на моих запястьях, и от этого по телу распространяется волна паники, наполняя меня ужасом. Рука Экхарта пригибает мою голову, когда он запихивает меня на заднее сиденье внедорожника без опознавательных знаков. Я ощущаю слабый запах рвоты и пота, прежде чем слезы застилают мне глаза и нос перестает дышать.

Оба детектива забираются в машину, хлопают дверцами и непринужденно болтают, абсолютно игнорируя нас.

Низкий гул двигателя полицейского внедорожника наполняет тишину, изредка нарушаемую треском радио. Я сижу неподвижно, запястья ноют от впивающегося в металл кожу.

Смотрю на Пола и не могу его узнать. Он словно в трансе. Уставился прямо перед собой, его лицо бледно, как полотно, а нижняя губа слегка дрожит. Он тяжело дышит, точно ему не хватает воздуха.

– Я знаю порядок, – произносит Экхарт, постукивая пальцами по рулю. – Оформим ордер, прочешем дом. Соберем все, что хоть отдаленно может пригодиться.

Джазински хмыкает в знак согласия.

– Сначала гараж. «Кадиллак» в приоритете. Отбуксируем его прямо на штрафстоянку, криминалисты смогут разобрать его на части.

– Думаешь, что-нибудь найдут? – спрашивает юноша с оттенком любопытства в голосе. – Кроме пыли?

– В этом нет необходимости, – отвечает Джазински, откидываясь на спинку кресла. – На видео есть убедительные доказательства. Плюс ко всему недавний ремонт. Но если обнаружат кровь, волокна, что-нибудь, что связывает машину с жертвой… – Он тихо присвистывает. – Это гвоздь в крышку гроба.

Экхарт сухо усмехается.

– Да уж, будем надеяться, что они не обработали лизолом всю машину.

– Сомневаюсь, – говорит Джазински. – Эти типы… они всегда думают, что умнее нас. Держу пари, они что-то упустили. – От его слов у меня внутри все переворачивается. Я кошусь на Пола, который сидит неподвижно, сжав челюсти. Он не смотрит на меня.

– Простите, – вмешиваюсь я, – за что меня арестовали?

Пол бросает на меня свирепый взгляд. Он хочет, чтобы я вела себя тихо, и, вероятно, он прав.

– Вы арестованы по подозрению в причастности к ДТП, в результате которого погиб человек. – Детектив Джазински разглядывает меня через зеркало заднего вида.

Экхарт оборачивается.

– Остальные вопросы оставьте для своего адвоката.

– Подозрение? На основании чего? – настаиваю я вопреки здравому смыслу. Они зачитали мне мои права. Я должна ими воспользоваться.

– На основании доказательств, миссис Дэвис. Больше мы вам ничего не скажем.

Мои глаза наполняются слезами, я пытаюсь не думать о Тристане прямо сейчас. Я не могу. Это разорвало бы мое сердце в клочья.

– А как же дом? – Экхарт продолжает разговор с напарником. – Что там искать?

– Та же история, – отвечает Джазински. – Обувь, одежда. Все, во что они могли быть одеты в ту ночь и на чем могла остаться кровь. Какие-нибудь квитанции на чистящие средства. Черт, даже бирка из химчистки могла бы пригодиться. Криминалисты все это используют.

Юноша фыркает.

– Держу пари, их адвокат уже готовит какую-нибудь дерьмовую защиту. «Мои клиенты – жертвы превышения должностных полномочий, бла-бла-бла».

– Да ну и пусть, – пожимает плечами второй детектив. – Это не меняет того, что у нас есть.

Спустя минуту Экхарт снова заговаривает.

– Что дальше? В камеры предварительного заключения в центре города?

Пол резко выдыхает, на мгновение теряя самообладание. Я закрываю глаза, борясь с готовой захлестнуть меня паникой. Когда внедорожник делает резкий поворот, на меня накатывает волна тошноты.

Колено Пола касается моего, и я смотрю на него. Разговор между двумя полицейскими затихает, когда до меня доносится шепот мужа.

– Прекрати болтать, – говорит он. – Ради всего святого, Аманда, просто прекрати. Я найду нам адвоката, и мы разберемся с этим.

– Хорошо, – отвечаю я, совершенно не доверяя ему. Я знаю, что он собирается меня сдать. Вижу это по его глазам. И я в ужасе.

– Богом клянусь, Аманда, если скажешь еще хоть слово, я…

– Эй, заткнитесь там! – огрызается Экхарт. – Это вам не кафе-бар.

– Прошу прощения, детектив, – спокойно отвечает Пол. – Мы просто обсуждали, какому адвокату позвонить. Ее или моему.

Я прислоняюсь к смотровому стеклу, скрестив руки на груди, и смотрю на Аманду Дэвис. Она сидит в комнате для допросов уже более двух часов, сложив руки на коленях, и даже не общается со своим адвокатом. В одностороннем зеркале она может видеть только собственное отражение, бледное и затравленное, а кажется, что глядит прямо на меня.

Ее адвокат, Деннис Патрисио, – я работал с ним в прошлом. Он не настолько напористый, как другие с завышенными ценами, но знает свое дело, и мне придется действовать осторожно. Я был удивлен, что ей пришлось звонить в справочную службу адвокатов, чтобы найти его. Она была не готова к подобному развитию событий. Хотя мой напарник вспомнил, что говорил с ней в больнице о другом наезде и о том, что в таких случаях и пассажиру может быть предъявлено обвинение. Она, должно быть, знала, что может произойти.

Странно, что настолько похожая ситуация свела Аманду Дэвис и Экхарта неделю назад. Абсолютно случайное стечение обстоятельств, похожее на знак судьбы.

И тем не менее она все равно не наняла адвоката.

Что ж, некоторые люди верят в чудеса. Она, вероятно, одна из них.

Рядом со мной Экхарт жует протеиновый батончик, его взгляд перемещается между комнатой Аманды и соседней, где Пол Дэвис развалился на стуле так, будто ждет столик в каком-нибудь шикарном ресторане. Напротив сидит его высокооплачиваемый адвокат, женщина в костюме, цена которого, вероятно, больше, чем месячная зарплата Экхарта. Пол не выглядит ни в малейшей степени расстроенным. А вот Аманда? Она в полном отчаянии.

– Итак, – произносит юноша с набитым гранолой ртом. – С кого хочешь начать?

Я окидываю взглядом комнату Пола. Он ухмыляется, откинувшись на спинку стула, и непринужденно болтает со своим адвокатом.

– Не с него. Еще нет. Он слишком хитрый, ему слишком комфортно. Мы только зря потратим время.

– Так и думал, – бормочет Экхарт. – Значит, жена?

Я киваю, постукивая по стеклу костяшками пальцев.

– Она – слабое звено. Посмотри на нее. Едва держится на ногах. – Я поворачиваюсь к Экхарту. – У меня есть предчувствие насчет нее.

– Я весь внимание.

Я переминаюсь с ноги на ногу, сжимая челюсти.

– Помнишь то телеинтервью? Пол мог бы выпотрошить меня за жалобы на чрезмерное использование силы, но сдержался. Возможно, в этом и была причина. Возможно, она замешана в этом деле больше, чем мы думаем, и вот-вот все выложит.

Экхарт приподнимает бровь.

– Думаешь, она сдаст его?

– Она похожа на человека, у которого нет выбора. Давай посмотрим, удастся ли нам подтолкнуть ее.

Он кивает, комкая обертку от протеинового батончика и выбрасывая ее в мусорное ведро.

– Хорошо. А я пока присмотрю за Красавчиком.

Я вхожу в допросную и медленно закрываю за собой дверь. Я не тороплюсь, намеренно действуя ей на нервы. Аманда поднимает голову, ее взгляд падает на папку в моей руке. Она напугана, но пытается это скрыть.

– Миссис Дэвис, – начинаю я, выдвигая стул и садясь напротив нее. Ее адвокат поправляет галстук, но молчит. – Я детектив Джазински. Давайте побеседуем.

Ее руки сжимают край стола.

– Я уже говорила, что мне нечего сказать.

Я не обращаю внимания на это заявление, открываю папку и достаю две фотографии Малика Фостера, он же Фостер-экспресс. На одной он плавает лицом вниз в водах Марина дель Рей. На другой – лежит лицом вверх на столе патологоанатома, глубокая рана пересекает его лоб до самого левого виска, края неровные и обескровленные. Патологоанатом сказала, что это, должно быть, был удар небольшого топора.

Я раскладываю фотографии по столу. Она смотрит на них широко раскрытыми глазами, затем быстро отводит взгляд, ее лицо теряет остатки краски.

– Вы узнаете этого человека? – спрашиваю я спокойным, но твердым голосом.

Она с трудом сглатывает, адвокат наклоняется к ней, чтобы проинструктировать, но она опережает его.

– Нет.

– Уверены? – настаиваю я, мой тон становится резче. – Потому что ваш муж в разговоре с моим напарником назвал его «мастером на все руки». А теперь он мертв. Мы думаем, это как-то связано с вашей семьей.

Она подносит руку ко рту, у нее перехватывает дыхание.

– Я… я его не знаю, – заикается она, нервно жестикулируя. – Клянусь. Никогда с ним не разговаривала, – адвокат сжимает ее предплечье, и она замирает.

Как же мне хочется врезать Патрисио по яйцам! Но таковы правила игры.

Я наклоняюсь вперед и понижаю голос.

– Миссис Дэвис, вас ждет список обвинений, от которых голова закружится. Соучастие постфактум. Подделка улик. Непредумышленное убийство. А теперь, возможно, даже пособничество в убийстве. Что-то подсказывает мне, что это не ваших рук дело. Действительно хотите за это расплачиваться? – Она пристально смотрит на меня, не произнося ни слова. – Возможно, вы хотели позвонить нам, но боялись мужа. Боялись за свою жизнь. Так и было, верно? Потому что если вы не будете сотрудничать…

Ее адвокат выпрямляется, наконец обретая дар речи:

– Детектив, если вы пытаетесь запугать мою клиентку…

– Запугать? – усмехаюсь я, обрывая его. – Нет, я просто излагаю факты. Вашей клиентке предъявлены очень серьезные обвинения. Два человека погибли. Ей придется туго, если она не расскажет хоть что-нибудь, что сможет ей реально помочь.

Руки Аманды трясутся, когда она берет фотографии. Она разглядывает из так, будто это вернет Фостера к жизни. Когда она наконец заговаривает, ее голос дрожит.

– Если вы говорите правду, – начинает она, не отрывая глаз от снимков, – и меня могут обвинить в соучастии – не только в ДТП, о котором вы продолжаете упоминать, но и в… этом… – Она трясущимися пальцами возвращает мне фото. – Тогда я хочу сделку. Прямо сейчас. Прежде чем я что-либо скажу.

Я откидываюсь на спинку стула, скрывая свое удовлетворение.

– Какую сделку?

В разговор вступает адвокат, чья уверенность подкрепляется ее решимостью.

– Полный, неограниченный, безоговорочный иммунитет для любых действий в период между благотворительным вечером и моментом ареста моей клиентки, – говорит он, теперь его голос звучит ровно. – Взамен мы отдаем вам Пола Дэвиса, аккуратно перевязанного бантиком.

Я смотрю на Аманду, изучая ее бледное лицо и дрожащие руки. Она умнее, чем я думал. Умнее своего мужа, это уж точно.

– Посмотрю, что можно сделать, – говорю я, вставая. – Вам лучше надеяться, что вы того стоите.

Я выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь, и вижу ожидающего меня в коридоре Экхарта. Он внимательно смотрит на меня.

– Ну? – спрашивает он.

– Она готова, – говорю я, и мрачная улыбка появляется на моих губах. – Но только если мы гарантируем ей свободу. Она сдаст мужа.

Экхарт тихо присвистывает, качая головой.

– Ух ты. Быстрее, чем я думал.

– Она в ужасе. Убийство Фостера потрясло ее, и она не собирается брать вину на себя за то, чего не совершала. Было очевидно, что она не знала об этом. – Я оглядываю комнату, сгорая от нетерпения. – Становится по-настоящему интересно.

– А Пол? – спрашивает Экхарт.

Я ухмыляюсь:

– Он следующий.

Прошло уже несколько часов, а мы все еще ждем.

Ублюдки.

Моему адвокату наплевать. Еще бы, за тысячу сто долларов в час. Она читает электронную почту на телефоне, редко отрываясь от экрана, в то время как я, черт возьми, схожу с ума.

Мне очень сильно хочется в туалет. Но будь я проклят, если буду умолять сходить на горшок. Держу пари, они делают это нарочно и просто дают мне поволноваться, чтобы я наделал ошибок и наговорил лишнего. Все это они могут использовать против меня в суде. Но они сильно ошибаются… Я знаю, что делаю.

Интересно, почему они так долго. Разговаривают с Амандой? Так вот что происходит? Она изливает им душу?

Ну не настолько же она глупа.

– Мисс Хедман, – произношу я, и адвокат отрывает взгляд от экрана. – Это нормально? Так долго ждать?

– Нет. – Она ерзает на стуле, ее взгляд устремляется к зеркалу. – На самом деле, это довольно необычно. Особенно в отношении определенных людей. Вы что-то недоговариваете о своей ситуации?

Я игнорирую ее вопрос.

– Определенных, в смысле… известных? Или что?

– Скорее, тех, кого представляет адвокат определенного класса. Не бесплатный государственный защитник, если вы понимаете, о чем я. Люди, которые могут подать в суд.

– А мы можем?

– Подать в суд? Пока нет, мистер Дэвис. У них есть полное право задержать вас на сорок восемь часов без предъявления обвинения, а вы пробыли здесь всего шесть.

– Потрясающе, – ворчу я, кладя ноги на обшарпанный стол. Комната маленькая и грязная, с поцарапанными, покрытыми пятнами стенами, и в ней ужасно воняет. Я не ожидал пятизвездочных номеров, но, по крайней мере, какого-то уровня приличия. И доступа к туалету.

Когда дверь, наконец, открывается, я вскакиваю. Мой адвокат сердито смотрит на меня, и я снова сажусь на маленький металлический стул.

Входит сам Джазински, за ним другой полицейский, Экхарт. Они занимают свои места напротив, и юноша кладет на стол папку с делом. На ней красными чернилами проставлен длинный номер.

– Расскажите нам о сборе средств, мистер Дэвис, – просит Джазински, медленно выговаривая слова. – Вы пили?

Мой адвокат кивает. Я могу отвечать.

– Вы имеете в виду алкоголь? Да. Выпил пару стаканчиков, не больше.

– Вы были пьяны, когда уезжали?

– Нет. – Мой голос звучит твердо, искренне, я обретаю уверенность. – Я ел жирную пищу и выпил один, может, два бокала за весь вечер.

– Пиво?

– Скотч.

– И вы даже не были немного навеселе?

На моих губах появляется дежурная улыбка.

– В тот вечер я должен был произнести заключительную речь. Никто не станет выкладывать деньги, если основной докладчик будет невнятным и рассеянным. Тем более что моя организация борется с вождением в нетрезвом виде и собирает деньги на инициирование соответствующего закона.

Джазински и Экхарт обмениваются быстрыми взглядами, оба медленно кивают.

– Что насчет пути домой? – спрашивает Экхарт. – Кто был за рулем? Миссис Дэвис?

Я перевожу взгляд на адвоката. Она одобрительно кивает.

– Нет, я.

– По дороге что-нибудь случилось? – спрашивает Джазински.

Я невольно пожимаю плечами.

– Ничего. Когда мы были уже недалеко от дома, начался дождь. Сильный.

Рука Хедман опускается на мое предплечье.

– Нам с клиентом нужен перерыв, если вы не возражаете.

Джазински свирепо смотрит на нее, и не он единственный. Я в ударе, рассказываю свою историю. Уверен, они купились. И она хочет, чтобы я остановился прямо сейчас?

Детектив вздыхает, затем встает, опираясь на край стола.

– Хорошо, мы дадим вам несколько минут. Только поторопитесь.

Дверь за ними закрывается с визгливым скрипом и с громким щелчком запирается на задвижку.

– Какого черта? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь говорить тише.

– Мистер Дэвис, как ваш адвокат, я не могу сидеть сложа руки и позволять вам лжесвидетельствовать. У вас есть право хранить молчание. Вы можете отказаться отвечать на любые вопросы. Но если решите врать, это приведет к выдвижению новых обвинений.

Я касаюсь лба ладонью, встаю и начинаю ходить по комнате, кипя от злости. Затем поворачиваюсь к ней и упираю руки в бока.

– Они прощупывали почву – я видел это по глазам. У них ничего нет.

– Мистер Дэвис, моя работа – защищать вас, но я не смогу этого сделать, если вы продолжите в том же духе. Все, что вы скажете, должно быть правдой или не должно быть сказано вообще. Понятно?

Смысл этих слов доходит до меня, заставляя кровь застыть в жилах. Я уже солгал, когда сказал, что по дороге ничего не произошло.

– Но если я откажусь отвечать, буду выглядеть чертовски виновным, – слабо сопротивляюсь я.

– Вы чертовски виновны, мистер Дэвис, – преспокойно шепчет она. – Пожалуйста, не мешайте мне делать свою работу. Заткнитесь, и у нас еще будет время договориться.

– Когда?

– Когда окружной прокурор произнесет слово «сделка». До тех пор – рот на замок. – Она пристально смотрит на меня и, когда я киваю, стучит в двухстороннее стекло.

Джазински почти сразу открывает дверь и заходит внутрь. Один.

– Хорошо, на чем мы остановились? – спрашивает он, садясь на свое место.

– Детектив, этот допрос не в интересах моего клиента. Я ссылаюсь на его право хранить молчание, и мы не будем делать дальнейших заявлений, пока не проведем переоценку ситуации.

Я вижу, как он крепко сжимает челюсти, а его глаза темнеют. Он кипит от злости, но не произносит ни слова. Просто выходит из комнаты, и мы вдвоем остаемся ждать.

Мой адвокат только что подтвердила копам, что это сделал я. До сих пор они могли только подозревать, но теперь они уверены. Иначе с чего бы мне не хотеть отвечать на вопросы о том, как я добирался домой?

Я в полной заднице.

Экхарт прислоняется к своему столу и грызет кончик ручки так, словно это последнее блюдо в его жизни. Его взгляд прикован к доске напротив, где черным маркером неровно нацарапаны временные метки, имена и доказательства – или их отсутствие. Я откидываюсь на спинку стула и потираю затылок, чтобы ослабить нарастающее напряжение. День обещает быть долгим и неприятным.

Я только что разговаривал по телефону с криминалистами и не могу поверить в услышанное.

– У них ничего нет, – бормочу я, наконец нарушая тишину. – Ни капли крови. Ни единого чертова пятнышка в машине, ни снаружи, ни внутри. Чиста, как стеклышко.

Экхарт смотрит на меня, все еще держа ручку в зубах.

– А обувь? Одежда?

Я качаю головой.

– Ничего. Криминалисты прошерстили все – одежду, обувь, пол в гараже, все девять метров. Nada[19]. Они даже проверили стиральную машину, каждый чертов уголок. Тот же результат.

– Ты можешь себе представить, что с этим сделает сторона защиты? – Экхарт бросает ручку на стол. – Черт возьми. Кто-то в этой семье знает, как убираться.

– Ни крови, ни ДНК, ни волокон. Ремонт произведен безупречно, а электроника подчищена. Никаких данных GPS, ничего. Тот, кто занимался этой машиной, – мастер своего дела.

– Что насчет списка ремонтных работ? Соответствует описанию аварии? – раздраженно спрашивает юноша.

– Ага. Решетка радиатора, лобовое стекло, бампер – все указывает на столкновение на высокой скорости. Но это ничего не доказывает. Это могло произойти в результате любого инцидента в любое время. Они будут отрицать, что знали об этом, или откажутся говорить, лишая нас всех зацепок.

Экхарт фыркает.

– Ни крови, ни следов, указывающих на то, что они там были. Итак, что мы имеем?

– Улики, собранные на месте происшествия, фрагменты решетки радиатора и красное пятнышко эмали – идеально подходят автомобилю Пола Дэвиса, но все это не прямые доказательства. Это мог быть любой «кадиллак» XT6. Криминалисты не могут приложить осколки из-за ремонта.

– Уже кое-что, хотя не слишком много. Что еще?

– Жена, которая готова выложить все ради выгодной сделки. Будем договариваться. Похоже, у нас нет особого выбора. – Я быстро отправляю электронное письмо в офис окружного прокурора с изложением условий сделки. – Как-то неожиданно, что миссис Дэвис просит о полной неприкосновенности, тебе не кажется? Так поступают гангстеры. Никак не медсестры, которые во время ДТП даже не сидели за рулем.

Напарник пожимает плечами.

– Люди слишком много смотрят телевизор. Проклятие нашего времени. Но, должен сказать, данные GPS на этом «кадиллаке» были бы кстати. Они показали бы, что они остановились и провели какое-то время на месте преступления.

– Бьюсь об заклад, они заплатили за ремонт немалые деньги. Интересно, где они его делали. Я почти уверен, что Фостер занимался ремонтом, но где? В гараже? Надеюсь, нет. Было бы неплохо иметь пару-тройку свидетелей. Дорожная камера, зафиксировавшая, что машина повреждена, была бы еще лучше, – я проверяю почту, но ответа из офиса прокурора пока нет.

– Уверен, что жена даст нам нужную информацию? – Экхарт выбрасывает изжеванную ручку в мусорное ведро и хватает другую. – Она вроде бы реально испугалась, увидев фотографии мертвого Фостера. Не думаю, что ей что-то известно о его убийстве.

– Должно быть, одно привело к другому. Он ведь занимался разборкой машин?

– Ага… – тянет он, сверяясь со своими заметками. – Да, и не только: угон, разборка, перепродажа – все дела. Ну? Что подсказывает тебе твое пугающее чутье?

Я наклоняю голову, обдумывая варианты.

– Готов поспорить, я знаю, за что мистер Фостер получил топором по голове, если предположить, что именно он занимался ремонтом «кадиллака».

– За что?

– Думаю, он пожадничал. Начал ремонт, обнаружил кровь, возможно, услышал о жертве по телевизору…

– А в этом есть смысл! Он запросил больше денег, – говорит мой напарник и начинает рыться в куче бумаг, сваленных на его столе. У него рабочее место как у подростка, как город, на который обрушился торнадо. Куча записок, блокнотов, распечаток, папок с делами и банковских выписок. Не представляю, как он может так работать. – Вот, – радостно сообщает он, вытаскивая из стопки какие-то бумаги – три листа, скрепленных вместе. – Банковские выписки Пола Дэвиса.

– И ты не сказал мне, что они у тебя есть?!

– Говорю сейчас, – отвечает он тоном, который должен заставить меня успокоиться, но вместо этого злит. Он быстро просматривает отчет. – Ты ни за что не догадаешься, – произносит он, ухмыляясь.

Мне хочется влепить ему пощечину.

– Не желаю гадать, – холодно отвечаю я. – Жить хочешь?

Он качает головой, будто сетуя на мое занудство, но оставляет попытки разозлить меня еще больше.

– Через неделю после аварии Пол снял со сберегательного счета двадцать пять штук. Затем, через неделю, еще семьдесят пять. Полагаю, его шантажировали. Ты был прав. Опять.

– Черт, – шепчу я, уставившись на доску. – Возможно, я ошибался.

– В смысле? Все так, как ты сказал.

– За исключением того, что у Пола были деньги и он был готов их заплатить. Мы чего-то не понимаем. Разве только ему это надоело.

Звуковой сигнал компьютера привлекает мое внимание. Это решение окружного прокурора. Открываю файл, быстро просматриваю и отправляю на принтер.

– Может быть, супруга укажет нам правильное направление, – говорю я, медленно направляясь к принтеру и давая время старому хламу разогнаться.

Экхарт смотрит на меня.

– Так ты правда думаешь, что это сделал Дэвис?

Я подаюсь вперед, упираясь ладонью в его стол.

– Наезд? Я бы поставил на это свой дом и кошку. Но убийство Фостера – в этом не уверен.

Экхарт усмехается.

– У тебя нет кошки.

– У моей жены есть, и я ненавижу эту маленькую засранку. Я бы нарочно проиграл пари, лишь бы избавиться от нее.

Он смеется, но смех быстро сходит на нет.

– Как же, черт возьми, он тогда на следующий день водил эту машину? Вот чего я не могу понять. Ты сбил кого-то на скорости семьдесят миль в час в полночь, а на следующее утро твоя машина в порядке? Как?

Я пожимаю плечами.

– Вопрос на миллион долларов, не так ли? Заменил ли он лобовое стекло? Быстрый ремонт, потому что он Пол-долбаный-Дэвис и знает нужных людей? Поменял машину? Что?

– Он определенно заменил стекло. Оттенок был другой, и наклейка тоже. Но он не мог сделать это в три часа ночи, так ведь? – Экхарт наклоняет голову. – Так как же тогда? Думаешь, взял напрокат точно такой же? Точно такую же модель? Где он мог ее так быстро найти?

Я ухмыляюсь.

– Это Лос-Анджелес, приятель. В этом городе можно арендовать что угодно.

Мой адвокат начинает нервничать. Он ерзает на месте, затем встает и начинает расхаживать по маленькой, унылой комнате для допросов. Через несколько минут он ненадолго успокаивается, работает на телефоне, а затем снова начинает ходить взад-вперед.

– Думаете, это сработает? – спрашиваю я, чувствуя, как у меня пересыхает в горле. – Они постоянно заключают подобные сделки, верно?

– Да, – отвечает Патрисио. Его тон наполняет мое сердце ужасом. – Но это не они предложили сделку. Мы попросили о ней. Все непредсказуемо. Зависит от того, что еще у них есть.

Я чувствую, как кровь отхлынула от моего лица.

– Поняла.

Я сжимаю ладони, чтобы они не дрожали. Он останавливается рядом со мной и кладет руку мне на плечо.

– Давайте сохранять спокойствие. Такие вещи обсуждаются. Мы еще даже не начинали.

Это меня не успокаивает. Слишком многое висит на волоске. На мгновение задумываюсь о Тристане, и мои глаза наполняются слезами. Быстро моргая, я заставляю себя переключиться на что-нибудь другое, например на грязную посуду, которую я оставила в раковине сегодня утром, перед поездкой в офис проката. Я мысленно перебираю всех соседей, у которых есть камеры в дверном звонке, и задаюсь вопросом, просматривает ли полиция видеозаписи, чтобы узнать, кто был за рулем «кадиллака» этим утром.

Они увидят за рулем меня. Затем, примерно через тридцать минут – Пола за рулем другого такого же автомобиля.

Я качаю головой и закрываю лицо руками. Теряя счет времени, я на какое-то время сосредотачиваюсь на своем дыхании. Мне нужно быть спокойной, сосредоточенной. И храброй.

Непонятно, что может случиться. Одному богу известно, я никогда не хотела ничего подобного.

Дверь со скрипом открывается, и входит детектив постарше. Он держит под мышкой тонкую папку с документами.

– Детектив, – говорит Патрисио, поворачиваясь в его сторону, – так что там с нашей сделкой?

– Все в порядке, – отвечает Джазински, бросая папку на стол.

Я чувствую облегчение. Я добилась того, что требовала. И тем не менее что-то внутри меня свербит. Мне нужно быть уверенной. Ради себя и тех вопросов, которые возникнут у меня в голове, когда все это закончится. Ради моего сына.

– Прежде чем мы это обсудим, могу я, пожалуйста, минутку переговорить с мужем? – спрашиваю я, удивляясь, что мой голос звучит так нормально.

Оба мужчины пристально смотрят на меня.

– Так не делается, миссис Дэвис, – говорит Джазински. – Я бы советовал вам подписать документы и предоставить нам свои показания. Срок нашего предложения истекает через два часа.

– Мне нужна всего минута, пожалуйста. Вы можете присутствовать, и адвокаты тоже. – Я умоляюще складываю руки вместе. – Пожалуйста!

– Ваш разговор не будет конфиденциальным, – говорит Джазински. – Даже если оба ваших адвоката будут на этом настаивать.

– Прекрасно. – На моих губах появляется слабая улыбка.

Он морщит лоб, пытаясь понять мои причины. Он касается лба рукой и медленно потирает его.

– Хорошо, миссис Дэвис. Одну минуту. И пожалуйста, не заставляйте меня сожалеть. Я могу в любой момент расторгнуть сделку.

– Поняла, – отвечаю я, сомневаясь в собственном здравомыслии. Но я просто чувствую, что должна это сделать.

Джазински ведет нас через холл в комнату для допросов, где находится Пол. Муж явно удивлен моему появлению.

Его глаза расширяются от испуга, но я подхожу к нему и обвиваю руками его шею.

– Они не слышат ни слова, – шепчу я ему на ухо так тихо, что едва улавливаю звук собственного голоса. Я знаю, что он разобрал эти слова, потому что его руки обхватывают меня, притягивая к себе, заставляя содрогнуться. – Ты сожалеешь?

– Что? – Его дыхание касается моего уха.

– Все, что произошло… хоть о чем-то ты сожалеешь?

Его разочарованный стон отдается в моих волосах.

– Ради всего святого, Аманда, ты была там. Это был несчастный случай.

– Да, ты прав, – шепчу я в ответ. – Держись. Скоро все закончится.

Я отстраняюсь, и он смотрит на меня со страхом в глазах. С безошибочно читаемым страхом.

– Аманда! – кричит он мне вслед, когда я уже почти у двери. Адвокат бросается к нему, чтобы успокоить.

Я поворачиваюсь и слабо улыбаюсь, пытаясь ободряюще кивнуть.

– У нас все будет хорошо, Пол. Я обещаю.

Патрисио следует за мной в другую допросную, и дверь в комнату Пола с громким стуком захлопывается за мной. Я вздрагиваю.

Руки застывают, а дыхание учащается.

Несколько мгновений спустя я сижу за столом и смотрю на врученное Джазински соглашение о предоставлении иммунитета. Патрисио внимательно читает его, а я затаиваю дыхание.

– Все в порядке, – говорит он, пододвигая документ ко мне. – Можете подписывать.

Я начинаю читать, но юридические термины пляшут перед глазами, и для меня в них мало смысла. Я заставляю себя не торопиться, прочитать и понять все. Бросив быстрый взгляд на адвоката, беру авторучку и щелкаю ею, готовясь подписать.

– Полная неприкосновенность? Она распространяется на что угодно?

Патрисио наклоняется и обводит абзац своим холеным пальцем.

– Видите, здесь написано: «Обвинение соглашается предоставить Аманде Дэвис полный, неограниченный иммунитет от судебного преследования за любые действия, события или бездействие…» и так далее. Это стандартная форма. – Он бережно сжимает мою руку. – Все хорошо, Аманда. Можете подписывать. – Мужчина открывает последнюю страницу и постукивает пальцем по строчке, где нужно поставить подпись.

Кончик ручки зависает над пунктирной линией, слегка подрагивая в воздухе. Как только я подпишу, пути назад не будет. Ничего не останется. У нас с Полом нет будущего, нет возможности избежать того, что грядет. Тристан станет сыном осужденного преступника.

Хуже всего то, что мне придется давать показания в суде. Сын увидит, как я буду свидетельствовать против его любимого папочки, и никогда мне этого не простит. Я никак не смогу этому помешать; он точно захочет быть в зале суда, рядом со своим отцом. Попытка помешать этому только ухудшит отношения между нами. И когда он услышит мои показания, поймет, что я несу ответственность за то, что его отец оказался за решеткой. За то, что разбила его маленькое сердечко.

Но, по крайней мере, он будет расти с матерью.

Все, что мне нужно сделать после подписания, – сказать правду, и ничего, кроме правды. Хотя, возможно, не всю правду. Некоторым секретам суждено умереть вместе со мной.

Ручка царапает бумагу, когда я подписываюсь, горько улыбаясь при виде фамилии, которую дал мне Пол. Она тоже исчезнет.

Затем я откладываю ручку и пододвигаю бумаги к Джазински.

– Хорошо, – говорит он, проверяет подпись, кладет документ в папку и аккуратно закрывает ее. – Итак, я слушаю.

У меня пересыхает в горле, когда я собираюсь заговорить. По телу пробегает дрожь, кровь стынет в жилах. Наступает долгое напряженное молчание, но затем я тихо откашливаюсь.

Мой голос звучит странно, как будто принадлежит кому-то другому. Я начинаю с того, что больше всего давит на меня. Должна поблагодарить Пола за отсутствие раскаяния, благодаря которому я смогу освободиться от того, что произошло той ночью.

– Через две недели после того, как Пол случайно сбил Эсперансу Сосу, я убила человека.

С тех пор как Аманда ушла, в комнате для допросов стало еще холоднее. Что, черт возьми, это было? Сожалею ли я? О чем я должен сожалеть? Я ни в чем не виноват.

Готов поспорить, подобное уже говорилось в этой комнате миллион раз. Я смотрю на поцарапанный и помятый стол, размышляя, сколько жизней здесь было разрушено. Моя, вероятно, следующая.

Наоми Хедман сидит рядом со мной, раскрыв планшет, и ее наманикюренные ногти постукивают по экрану. Она не смотрела на меня с тех пор, как появилась здесь Аманда. Ей это и не нужно. Я могу сказать, о чем она думает. Что моя дорогая жена предала меня.

Дверь открывается, и детектив Джазински заходит первым. Он выглядит усталым, но я подмечаю его пружинистую походку и искру в глазах, заставляющие меня нервничать. Он чертовски уверен в себе. Экхарт нетерпеливо следует за ним, с трудом сдерживая самодовольную улыбку. Они торопливо усаживаются напротив нас, швыряя на стол толстую папку.

– Мистер Дэвис, – начинает старший детектив, откидываясь на спинку стула. – Спасибо, что подождали.

– Как будто у меня был выбор, – бормочу я достаточно громко, чтобы услышал мой адвокат. Она не реагирует. Она как камень, твердая, неподвижная и холодная.

Джазински открывает папку, просматривает ее, а затем переводит взгляд на меня.

– Давай поговорим о вашей машине.

– Отличная машина, – говорю я, выдавливая улыбку и изображая безразличие. – Плавная езда. Великолепные показатели безопасности.

Хедман громко вздыхает.

– Мистер Дэвис не будет отвечать на вопросы о своем автомобиле.

– Он может молчать, но я-то могу говорить, – подхватывает Экхарт, широко и чересчур довольно улыбаясь. – Видите ли, ваш «кадиллак» разобрали. У криминалистов был насыщенный день.

У меня внутри все переворачивается, но я сохраняю нейтральное выражение лица.

– Забавно, – отвечаю я, откидываясь назад. – Думал, что уничтожать частную собственность без надлежащего судебного разбирательства противозаконно.

Наоми Хедман вклинивается в разговор.

– Вы получили ордер?

– Конечно, – отвечает Джазински, протягивая листок бумаги. – Подписано, запечатано, доставлено. Машина вашего клиента теперь является вещественным доказательством в активном расследовании.

– Вы о той аварии? – спрашиваю я, прикидываясь дурачком. – Вы продолжаете задавать самые разные вопросы, детектив, но я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне.

– О, это имеет непосредственное отношение к вам, – говорит тот, подаваясь вперед, его взгляд твердый, будто сталь. – Например, ремонт машины. Кстати, безупречная работа. Кто бы это ни был, он был настоящим мастером. Но вот в чем дело: мы точно знаем, что именно было починено. Например, лобовое стекло. Замена настолько качественная, что ее почти не видно. Почти.

– Почти, – вторит юноша, ухмыляясь во все тридцать два. – А еще решетка радиатора, бампер, фары – все это соответствует повреждениям автомобиля, который сбил кого-то на скорости семьдесят миль в час.

Я перевожу взгляд с Джазински на Экхарта и обратно, не веря своим ушам.

Хедман твердо вмешивается.

– Детективы, если вы пытаетесь связать эти находки с моим клиентом без прямых доказательств, я советую ему больше ничего не говорить.

– Доказательства есть, – добавляет Джазински, выговаривая слова медленно, как будто ему доставляет огромное удовольствие мучить меня. – Криминалисты обнаружили на месте преступления обломки решетки радиатора и кусочек красной эмали от автомобильного значка. Они идеально подходят к вашему «кадиллаку».

У меня пересыхает во рту. Я пытаюсь сглотнуть и чуть не задыхаюсь.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – выдавливаю я. – На следующий день я поехал на этой машине на работу. Посмотрите записи с камер наблюдения.

– О, мы так и сделали, – говорит Джазински почти скучающим тоном. – Кстати, отличный трюк. Замена поврежденной машины на новую в рекордно короткие сроки. Вам, должно быть, помогли.

Я бросаю взгляд на адвоката, но она не смотрит на меня. Ее взгляд прикован к детективу, и она озабоченно хмурится.

– Кто помогал вам, мистер Дэвис?

Хедман поднимает руку.

– Достаточно. Мой клиент не обязан как-либо комментировать ваши теории. Предоставьте свои доказательства, или мы закончили.

– А потом, – уже более холодно продолжает Джазински, – вы сделали кое-что действительно глупое.

– Ага, – добавляет Экхарт, посмеиваясь. – Охренительно глупое.

– О чем, черт возьми, вы говорите? – огрызаюсь я, теряя терпение.

Джазински достает из папки фотографию и протягивает ее через стол. Я сразу узнаю это лицо. Фостер. Он лежит лицом вверх на столе из нержавеющей стали, опухший, с разбитой головой, накрытый простыней до подбородка.

Комната начинает кружиться у меня перед глазами – сначала медленно, потом все быстрее. Я чувствую, как желудок скручивается, угрожая выплеснуть содержимое наружу при следующем вдохе. Хватаюсь за край стола, чтобы не упасть, в то время как мысленно кричу.

Фостер мертв?! Как это на хрен случилось?!

Хедман пристально смотрит на меня, но ничего не говорит. Ее губы сжаты в тонкую линию.

– Знаете этого парня, не так ли? – говорит Джазински. – Малик Фостер, он же Фостер-экспресс. Ваш поставщик запчастей. Парень, который так идеально починил вашу машину и даже подчистил для вас данные GPS. – Он ненадолго замолкает, у меня в голове сущий хаос. Они пытаются повесить убийство Фостера на меня.

– Не отпирайтесь, мистер Дэвис, – продолжает мужчина, откидываясь на спинку стула. – Мой напарник видел, как он выходил из вашего дома на прошлой неделе. Вы сказали, что это ваш мастер на все руки. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Почему вы его убили? Он что, пожадничал?

– Чушь собачья! – кричу я. – Я его не убивал!

Они смеются. По-настоящему. Это такой смех, который не должен казаться веселым, он должен пробирать до глубины души. Сводить с ума.

– Мгновенная карма, мужик, – ухмыляется Экхарт. – Пытаешься замять одно дело, а другое кусает тебя за задницу.

– Я его не убивал! – снова кричу я, хлопая ладонью по столу.

Хедман слегка вздрагивает и шепчет:

– Мистер Дэвис, замолчите сейчас же.

Я лишь удостаиваю ее коротким взглядом. Я не могу следовать ее совету. Если я это сделаю, меня будут судить за преднамеренное убийство.

– Клянусь Богом, я этого не делал! Да, ладно, я заплатил ему. Семьдесят пять штук наличными. Все. Зачем мне платить ему, а потом убивать?

В комнате становится тихо, до меня доходит идиотизм моих слов. Я понимаю, что сказал чересчур много, но уже слишком поздно.

Фактически я только что признался в наезде.

Джазински поднимает бровь.

– Семьдесят пять штук? Большие деньги для парня, который, предположительно, ухаживает за вашим задним двором.

– Мистер Дэвис, – говорит Хедман, кладя свою холенную руку мне на предплечье. – Прошу вас, замолчите.

Копы переглядываются, затем встают и уходят. Прежде чем дверь закрывается, я слышу, как Джазински говорит Экхарту:

– Предъявим Дэвису обвинение в убийстве первой степени. Здесь мы закончили.

Я вскакиваю и бегу к двери. Хватаю ручку и дергаю, но она не поддается.

– Эй! – ору я, колотя по металлу кулаками. – Эй! Я не убивал его, черт возьми! Вернитесь сюда!

– Мистер Дэвис, пожалуйста, сядьте! – шипит на меня мой адвокат. – Вы хоть представляете, что сейчас натворили?

Я игнорирую ее и подхожу к одностороннему зеркалу. Я знаю, что они наблюдают за мной из другой комнаты. Я стучу в стекло и кричу:

– Эй! Вы слышите меня? Я не убивал его, но знаю, кто это сделал!

До смерти напуганный, я позволяю себе упасть на дерьмовый стул. Тяжело дышу, охваченный паникой и отчаянием. Не может быть, чтобы моя жизнь так закончилась. Этого не может быть.

Дверь открывается, и возвращается Джазински. Он останавливается у стены, уперев руки в бока.

– Ладно, вы меня заинтересовали, – говорит он, глядя на меня, словно на мусор. – Скажите, почему я должен вам верить?

Я помню звук голоса Шапеля, когда я сказал ему, что собираюсь заплатить Фостеру. Решительный. Будто он знал, что убьет его, и тот больше никогда не побеспокоит меня. Он даже хотел, чтобы я подтвердил, когда работа будет выполнена и оплачена. Чтобы он точно знал, когда напасть.

Я все еще тяжело дышу, а когда пытаюсь заговорить, начинаю кашлять. Через мгновение мне удается прочистить горло и восстановить дыхание.

– Кое-кто знал, что в тот день я заплатил ему семьдесят пять тысяч.

– Кто?

Я бросаю быстрый взгляд на Хедман, она качает головой, но я продолжаю. Это мой единственный шанс.

– Чертов юрист Ларри Шапель. Он мошенник. Управляет фирмой по урегулированию споров, подает иски от имени фальшивых инвалидов.

Джазински закатывает глаза.

– Образцовый гражданин! И откуда вы знаете этого Шапеля?

Хедман резко встает, отпихивая стул, и он с грохотом падает на пол.

– Мистер Дэвис…

Я колеблюсь, пульс стучит у меня в ушах.

– Шапель знал все, – продолжаю я, теперь мой голос тверд. – Он договорился о покупке автозапчастей. Вам следовало говорить с ним, а не со мной.

Наоми вскидывает голову, ее глаза расширяются от удивления.

– Мистер Дэвис! – резко произносит она, но я не обращаю на нее внимания.

Джазински медленно кивает, удовлетворенно глядя на меня.

– Хорошо, мы разберемся. – Он сжимает дверную ручку, собираясь выйти, а затем со смешком оглядывается на меня. – Держу пари, вы не ожидали, что мы снова окажемся в одной комнате так скоро после того интервью, не так ли, мистер Дэвис?

От его комментария у меня отвисает челюсть. Это было личное. Все это.

В тот день, во время «Последнего вопроса», я уронил блокнот с записями Эйдана о жене Джазински. Ее задержали за вождение в нетрезвом виде, и он это замял. Тогда я не был уверен, разглядел ли он наши заметки, но сейчас знаю точно.

Он знал, что я в курсе его делишек. Я – угроза, которую ему нужно устранить, чтобы уберечься от тюрьмы.

И он меня закопает.

Когда дверь захлопывается, я падаю обратно на стул, моя грудь тяжело вздымается. Хедман наклоняется ближе, ее глаза пылают гневом.

– Вы только что наговорили на судебный процесс, – шипит она. – И там нам понадобится чудо.

ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА СПУСТЯ

– Дамы и господа присяжные, вы вынесли вердикт?

От вопроса судьи у меня внутри все сжимается в комок. Я почти целый день прождал в коридорах, пока они закончат совещаться. Наоми, похоже, считает это хорошим знаком, хотя и поспешила добавить, что с присяжными никогда не знаешь наверняка. Так себе утешение.

Мне следовало выбрать кого-нибудь из старых акул, а не эту женщину. Она могла бы быть жестче с моей женой. Следовало распять ее в суде. Разорвать ее в клочья. Кто-нибудь из Лиги плюща поступил бы именно так. Напротив, она вела себя процессуально, с достоинством и почти элегантно в изложении дела и в своем заключительном слове. Отличный способ проиграть судебный процесс.

Дерьмо.

Но я уверен, что присяжные все поняли и вынесут оправдательный вердикт. Если кто-то намеренно выскочил прямо перед вашим автомобилем, вы не должны угодить за это в тюрьму.

Это просто бред!

Я затаиваю дыхание, когда пристав передает судье сложенный лист бумаги от члена жюри присяжных. Мне не нравится то, что я вижу на их лицах. Презрение, любопытство, даже насмешка. Я рассчитывал на сочувствие или дух товарищества, но, поскольку этого нет, надеюсь, их подкупит моя известность, и они оправдают меня.

Председатель жюри присяжных, женщина с патологическим ожирением, с трудом встает, держась за перила.

– Да, ваша честь.

Судья разворачивает листок и быстро читает написанное, сдвинув очки на кончик носа.

– Озвучьте свой вердикт.

Женщина заглядывает в блокнот, слегка щурясь. Вероятно, она слишком тщеславна, чтобы носить очки. Должно быть, думает, что в остальном она очень привлекательна.

– В деле «Народ штата Калифорния против Пола Дэвиса» мы, присяжные, пришли к следующему выводу. – Она на мгновение замолкает, глядя на публику. – По обвинению в непредумышленном убийстве в результате ДТП мы считаем подсудимого невиновным. – У меня вырывается резкий вздох. Хороший знак, но я еще не сорвался с крючка. – Что касается обвинения в вождении в нетрезвом виде, мы также считаем подсудимого невиновным.

Снова облегченно вздыхаю, но руки у меня холодные и липкие, и я чувствую, как по спине стекает пот. Я, в общем-то, ожидал этого. Наоми сказала, что они, вероятно, не смогут установить сте-пень опьянения, основываясь только на показаниях свидетелей. Я кошусь на нее и решаю, что если она поможет мне выйти сухим из воды, то я отвезу ее на выходные на Багамы и буду трахать до тех пор, пока она не сможет ходить прямо. Я знаю, она этого хочет. Женщина бросает на меня быстрый взгляд, от которого у меня мурашки бегут по коже. – По обвинению в препятствовании правосудию путем сокрытия улик и подмены автомобиля с целью воспрепятствовать расследованию, мы признаем подсудимого виновным.

Я задыхаюсь.

– Что? – спрашиваю я, не в силах понять услышанное. Адвокат кладет руку мне на предплечье.

– Тише, мистер Дэвис.

Председатель продолжает, бросив на меня еще один леденящий душу взгляд.

– По обвинению в совершении наезда со смертельным исходом мы признаем подсудимого виновным.

– Благодарю вас, господа присяжные, за вашу работу и тщательное рассмотрение доказательств по этому делу, – говорит судья. – Мистер Дэвис, присяжные озвучили свой вердикт. Вынесение приговора по этому делу назначено на четырнадцатое октября, после чего суд назначит соответствующее наказание в соответствии с законом. А пока вы останетесь под стражей.

С громким стуком падает молоток. У меня кружится голова. Этого не может быть. Хватая ртом воздух, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на адвоката.

– Что происходит?

– Мы подадим апелляцию, – говорит она, ободряюще похлопывая меня по плечу. – Не волнуйтесь, мистер Дэвис, мы все исправим. Мы избежали обвинения в убийстве и пьяном вождении. Это уже что-то. Будем добиваться смягчения приговора и подадим апелляцию.

Я смотрю на нее, все еще ошеломленный. Не могу в это поверить. Ко мне подходят два судебных пристава, и у меня на миг возникает желание сбежать. Детектив Джазински смотрит на меня с другого конца зала, и уголок его рта подергивается в улыбке.

Черт… Ох, ублюдок… Я не могу попасть в тюрьму. Я просто не могу.

Один из судебных приставов крепко хватает меня за локоть.

– Пошли.

У меня нет выбора. По пути к выходу меня ослепляют вспышки фотокамер. Я буду на первой полосе завтрашних газет.

– Подождите секунду, пожалуйста, – бросается ко мне Аманда. Она смотрит на судебных приставов сухими и спокойными глазами. – Можете дать мне несколько секунд, чтобы попрощаться?

Что, черт возьми, ей от меня нужно? Разве она недостаточно сделала?

Двое мужчин смотрят друг на друга, а затем один из них говорит:

– Только быстро.

У нее хватает наглости обвить руками мою шею и прошептать мне на ухо слова, которые я едва слышу.

– Прости меня, Пол…

– Прости меня, Пол…

Есть столько всего, о чем я хотела бы рассказать тебе прямо сейчас, когда нам грозит долгое расставание. Я бы хотела, чтобы нам дали время, и я могла поведать тебе о том дне.

Дне, когда умерла Марисоль Соса.

Ты не пожелал ничего слышать о ней, когда я вернулась домой тем вечером: беспомощная, переполненная горем и чувством вины. Ты все еще был угрюм и молчалив после нашей ссоры.

Ранее утром, перед работой, я еще раз попросила тебя о разводе, и ты, не задумываясь, грубо высказал свои обычные угрозы.

– Никто не заберет у меня моего сына, – сказал ты, хотя у меня и не было намерения разлучать тебя с Тристаном. Я слишком сильно люблю своего мальчика, чтобы позволить ему расти без отца.

В тот вечер ты посоветовал мне смириться с произошедшим и выпить чего-нибудь покрепче, как делают все остальные, когда у них выдается дерьмовый день. Это были твои слова. Ты заявил, что тебя тошнит от моей драматичности, от того, что я приношу домой все эти глупые больничные истории. Я до сих пор помню, как проливала горькие слезы, пока ты не крикнул:

– Заткнись на хрен с этим дерьмом!

Я подчинилась. И никогда больше не упоминала при тебе Марисоль Сосу. Но теперь чувствую, что должна это сделать.

Ей было семнадцать, и она выбрала неподходящий день, чтобы встретиться со своими друзьями в торговом центре. Выходя из него, она прошла под строительными лесами. Красивая девушка с ямочками на щеках и длинными волнистыми каштановыми волосами. Амбициозная балерина и отличница. Ее мать показала мне, как выглядела Марисоль до трагедии, какой она была раньше.

Когда я впервые увидела эту девушку на каталке, она выглядела иначе. Прозвучал пронзительный вой сирены скорой помощи и прервал мою утреннюю рутину работу по пополнению запасов тележек. Я стояла рядом с доктором Грантом, когда носилки вкатили в двери приемного покоя. Медики двигались быстро, перекрикивая друг друга напряженными, настойчивыми голосами.

– На семнадцатилетнюю Марисоль Сосу обрушились строительные леса, когда она выходила из торгового центра. Травма шеи, подозрение на повреждение спинного мозга – паралич всех конечностей. Ожог более сорока процентов тела, второй и третьей степени.

Мужчина резко кивнул, оценивая ее состояние.

– Давление?

– Семьдесят на сорок. Еле держится, – ответил парамедик. – Пульс нитевидный, сто тридцать. Сатурация восемьдесят четыре процента. Она с трудом дышит. По пути мы использовали кислородную подушку, но в какой-то момент она стала лучше дышать самостоятельно.

Я уже двигалась, надевая перчатки, и заняла позицию рядом с доктором Грантом, направляя каталку в третью травму.

– Как она получила ожоги? – уточнил он.

– Разлился растворитель для краски, – ответил парамедик. – Возгорание произошло из-за оголения электропроводки, когда леса упали. Ее зажало металлической секцией, пока распространялся огонь.

– Марисоль, – позвал доктор Грант, склонившись над ней. – Ты меня слышишь?

Она распахнул глаза – в них читался неподдельный ужас. Девушка приоткрыла губы, словно хотела что-то сказать, но не издала ни звука – только сипение. Ее дыхание было поверхностным, частым и хриплым.

– Мы здесь, – тихо сказала я, наклоняясь ближе к ее уху. – Теперь ты в безопасности. Мы тебе поможем.

Мы переложили ее с каталки на травматологическую кровать. Она была поразительно неподвижна, если не считать отчаянно бегающих глаз и разинутого рта. Кожа была в пятнах и кровоподтеках, а на шее, руках и торсе виднелись участки обугленной ткани. В воздухе висел тяжелый запах горелой плоти, едкий и металлический, он бил мне в нос, и никак нельзя было от него отделаться.

– Шейный воротник на месте, – крикнул кто-то.

– Перевернем ее, – приказал доктор Грант. – Меры предосторожности для позвоночника. Раз, два, три.

Мы осторожно перевернули ее, чтобы оценить степень ожогов. Ошеломленная команда замерла ненадолго, затем мы продолжили.

– Нужен венозный катетер, – произнес Майкл, протягивая руку к капельнице. Его голос на мгновение дрогнул, но он справился. – Нужна жидкость – много жидкости.

– Показатели ухудшаются, – предупредила медсестра настойчивым тоном. – Давление падает, шестьдесят.

– Сделайте две инъекции эпинефрина, – велел мужчина. – И рентген шейного отдела позвоночника и грудной клетки. Назначьте компьютерную томографию, хотя я сомневаюсь, что она будет достаточно стабильна для перевозки.

Мониторы дико запищали, комната погрузилась в симфонию контролируемого хаоса. Устанавливая капельницу, я старалась сосредоточиться на своих руках, у меня на лбу выступили капельки пота.

Как только игла была введена, я сделала шаг назад, пытаясь избавиться от тревожной мысли.

Она чей-то ребенок. И нет никакого способа…

– Санни, попроси кого-нибудь найти ее мать, срочно. Я не знаю, как долго… – я поперхнулась словами, а доктор Грант бросил на меня быстрый взгляд, за которым последовал кивок.

– Ожоговая бригада уже в пути, – сказал кто-то, но я едва обратила на это внимание.

– Паралич нижних конечностей, – сдавленным голосом пробормотал врач. – При таком повреждении спинного мозга у нее нет шансов восстановить какие-либо функции. Еще необходимо интубирование.

– Кровоснабжение нарушено, – предупредила другая медсестра. – У нее холодеют конечности.

У меня перехватило дыхание, когда я взглянула на лицо Марисоль. Ее глаза были закрыты, ресницы слиплись от сажи и пота. Она была молода, чертовски молода. Черты девушки несмотря на отек и синяки, были нежными, почти кукольными. Я не могла избавиться от мысли о том, как она выглядела до несчастного случая. Какая у нее была жизнь? О чем она мечтала?

– Мы нашли мать, – тихо сообщила одна из медсестер. – Она уже в пути. Должна быть здесь с минуты на минуту.

Это было быстро. Слишком быстро.

– Откуда она?

Медсестра бросила на меня мрачный взгляд.

– Третий этаж. Онкологическое отделение.

О, боже.

Я взглянула на Майкла, и он кивнул.

– Давайте стабилизируем ее, насколько это возможно. Аманда, еще один газовый анализ крови, сейчас же.

– Да, доктор. – Мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала. Продолжая бороться со слезами, действовала на автомате: брала кровь, проверяла показатели, настраивала параметры. Но сознание у меня плыло.

Прошли минуты, а казалось, что часы. Несмотря на все наши усилия, жизненные показатели Марисоль продолжали падать. Рентген подтвердил перелом позвонков С5-С6, со значительным сдавлением спинного мозга и возможным частичным повреждением. У нее не было шансов выжить.

Я стояла у кровати, когда пришла ее мать. Лицо женщины исказилось, стоило ей увидеть Марисоль. Колени подогнулись, и она рухнула на стул, схватившись за грудь. Она была худой и бледной, ее лысеющая голова была обмотана самодельным тюрбаном.

– Нет, – прошептала она прерывающимся голосом. – Нет, нет, нет. Mi niña…[21]Dios mio…[22]

– Миссис Соса, – мягко сказал доктор Грант, но она покачала головой, и слезы потекли по ее лицу.

Я подошла ближе, присев на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.

– Миссис Соса, – тихо сказала я. – Мы делаем все, что в наших силах, но ее травмы очень серьезны.

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

– Ей больно? – спросила она дрожащим голосом.

– Нет, – заверила я. – Она без сознания и на обезболивающем. Она ничего не чувствует. Но…

Эти слова показались мне ложью, хотя они и не были ею. Я подумала об ожогах на шее и щеках Марисоль, в местах выше поврежденного позвоночника. Она, должно быть, чувствовала их, по крайней мере, в течение нескольких мучительных минут. Но я не могла сказать об этом матери.

Я почти не слышала, как Майкл объяснял Эсперансе, что случилось с ее дочерью. Она выслушала, затем поцеловала ребенка в лоб, ее тонкие бледные губы на мгновение задержались на коже девочки. Она погладила ее по волосам дрожащей рукой. Затем посмотрела прямо на меня.

– Отпустите ее. – Она обратила свои полные слез глаза на мужчину. – Пожалуйста, отпустите. Не заставляйте ее больше страдать.

Доктор Грант пристально посмотрел на женщину.

– Вы отзываете согласие на лечение вашей дочери? – мягко спросил он. – Вы даете нам указание прекратить меры по продлению жизни?

– Как бы это ни называлось, я хочу отпустить своего ребенка, я хочу, чтобы она не испытывала боли. – Она тяжело всхлипывала, хватая ртом воздух, ее истощенные плечи тяжело вздымались. – Это не жизнь.

Я находилась в палате, когда все выключили, когда аппарат искусственной вентиляции легких с шипением сделал последний вдох. Я держала миссис Сосу за руку, когда грудь Марисоль поднялась и опустилась в последний раз.

Все закончилось за считанные секунды. Слишком быстро, и одновременно слишком мучительно медленно.

Позже, потрясенная до глубины души, я помогла прибраться в палате, стирая следы крови, пепла и отчаяния. Мои руки дрожали, но я не останавливалась. Просто не могла.

В ту ночь я вернулась домой разбитая, нуждаясь в тебе, Пол, пусть больше и не хотела в этом признаваться, даже самой себе. Ты вел себя безжалостно, бессердечно и грубо. Я плакала, пока не заснула, а запах горелой плоти Марисоль все еще преследовал меня.

На следующий день ко мне пришла Эсперанса. Она была спокойна, сухие глаза, неподвижное лицо… такое спокойствие бывает у людей, когда они на что-то решаются.

– Могу я отнять у вас минутку? – вежливо спросила она.

Мы провели немного времени в кафетерии. Она показала мне детские фотографии своей дочери. Какой же красивой она была, какой счастливой и безмятежной! На одной из них десятилетняя малышка танцевала в «Лебедином озере». На другой – задувала свечи на торте в день своего двенадцатилетия. На третьей, одетая как принцесса, держалась за руки с долговязым мальчиком, собираясь на выпускной бал всего за несколько месяцев до несчастного случая.

Мысленно я еще видела, как она хватала ртом воздух, беззвучно кричала, ее расширившиеся от шока глаза, ее волосы, слипшиеся от пота и крови, разметавшиеся по больничной подушке. Будто эта реальность вычеркнула прошлое, заменила все, чем она когда-либо была.

– Мне нужна ваша помощь, – прошептала Эсперанса, убирая телефон обратно в карман. Она потянулась через стол и сжала мою руку своими хрупкими, холодными пальцами.

Я положила свою ладонь поверх ее.

– Все, что угодно.

Какое-то время она молчала, звуки кафетерия вокруг нас затихали, отдаляясь, как будто мы попали в иной мир.

– Я хочу умереть, – в конце концов произнесла она. – Вы можете помочь мне сделать это безболезненно? – Она смотрела мне прямо в глаза. – Я достаточно настрадалась в этой жизни.

– Миссис Соса, я…

– Я должна быть с дочерью, – прошептала она. – Вы мать?

У меня пересохло в горле, когда я попыталась ответить. Я лишь смогла кивнуть.

– Тогда вы понимаете, – она на мгновение замолчала, глядя в окно на оживленное движение. – Я хочу, чтобы вы научили меня, как умереть. Куда мне идти? Я могла бы броситься под машину. – Она сжала мою ладонь, умоляя взглядом. – Все нормально. Я все равно умираю, а моя Марисоль ушла. Она ждет меня.

В этот момент ты отправил мне сообщение: «Если ты способна выбраться из повседневной грязи человеческих страданий, поработай на сборе средств сегодня вечером. Не заставляй меня просить дважды».

Твои слова – словно пощечина. Таким бессердечным и жестоким ты стал со мной в последнее время, с тех пор как я попросила у тебя развода. Ты напомнил мне о благотворительном вечере, который я снова согласилась разделить с тобой. О том, что ты поедешь по Малибу-Каньон-роуд со скоростью семьдесят миль в час, скорее всего, в нетрезвом состоянии.

И тогда, словно во сне, я спросила эту скорбящую, убитую горем мать:

– Что, если бы я могла назвать вам время и место, когда на вас на большой скорости наедет машина? Где я буду рядом с вами?

До сих пор помню слезы благодарности, которые брызнули из ее глаз.

Чтобы внести ясность, мой дорогой Пол, я не хотела, чтобы тебя приговорили к тюремному заключению. Я не хотела, чтобы Тристан рос без тебя. Я думала, это унизит тебя. Ослабит настолько, что ты отпустишь меня. Когда я вернулась домой той ночью, после разговора с Эсперансой, я была готова все отменить, если бы ты только обнял меня. Если бы ты только послушал, как я рассказываю о Марисоль и о том, как ее смерть опустошила меня.

Ты этого не сделал.

И даже в тот день я снова и снова просила тебя позволить мне сесть за руль. Если бы ты согласился, все было бы совсем по-другому. Но ты продемонстрировал свое обычное упрямство и безрассудность.

Я отправила Эсперансе сообщение на одноразовый телефон через несколько минут после того, как покинула зал. Я понятия не имела, не передумала ли она. Все, что я сделала, это пообещала ей, что буду рядом в последние минуты, чтобы убедиться, что она не будет страдать. Остальное зависело от нее.

И от тебя. Почему?

Потому что ты такой предсказуемый, Пол. Я предполагала, что в тот вечер ты напьешься и наотрез откажешься дать мне сесть за руль. Я знала, что ты всегда мчишься по этому участку дороги в лесу. И я знала, что в это время, ночью, там будет пустынно. Все, чего я хотела, – это чтобы ты получил урок смирения, а Эсперанса, наконец, обрела покой, избавилась от страданий.

Ты мог бы поступить правильно и вызвать полицию. Ты мог признать свои ошибки и получить горький урок, избежав тюремного заключения. Эсперанса хотела умереть. Учитывая, что ее дочь погибла за пару дней до этого, а рак медленно ее убивал, ты бы легко отделался, даже если бы в твоем организме нашли немного алкоголя. В тот вечер я на всякий случай взяла с собой кое-что, что помогло бы уменьшить его содержание и, вероятно, привести его в рамки нормы.

Вместо этого ты отвернулся от меня… своей жены, матери твоего ребенка. Угрожал мне расправой прямо там, в мокром от дождя лесу, где у наших ног лежало тело женщины. И тогда я решила помочь тебе похоронить себя же. Тот насильник оказался неожиданным ударом судьбы и преподал мне урок. Но ты, мой дорогой будущий бывший муж, будешь учиться медленно и тяжело.

Я бы хотела рассказать тебе все это, но у меня есть время только на несколько слов. Я постараюсь, чтобы они запомнились.

Наклоняюсь ближе к его уху и шепчу:

– Прости меня, Пол… Но никто не заберет у меня моего сына, дорогой. Вбей это себе в голову.

ПРИМЕРНО ТРИ ГОДА СПУСТЯ