Переводчик: Justyu_31

Редактор: Justyu_31

Русифицированная обложка: Anastasiya Pozynych

Мне нравится думать, что у Санты и у меня много общего. Прежде всего, это незаконное проникновение в чужое жилище. В этом деле мы оба обладаем особыми навыками, отточенными годами.

Нужный мне дом — одна из тех больших белых бетонно-стеклянных коробок, которые так любят богачи в наши дни — стоит уединённо. Я без труда перелезаю через забор, окружающий участок с восточной стороны, где, как мне известно, одна из камер с датчиком движения барахлит. И это не случайность. Точно так же моё быстрое и бесшумное передвижение вдоль сверкающего бассейна, чёрного в ночи и отражающего луну, не активирует охранные прожекторы. И это тоже не случайная неисправность.

Теперь я стою у боковой двери, той, что ведёт в дом через прихожую. Отмычки здесь больше не помогут, это уже другой уровень. Ключи ушли в прошлое. Теперь в ходу кодовые панели. Пароли, сканирование отпечатков пальцев, распознавание сетчатки глаза — всё кажется таким современным и надёжным, но взломать это почти по-детски просто, если знаешь, что делаешь и имеешь доступ. А я знаю. Прикладываю большой палец к сканеру. Дверь бесшумно щёлкает и открывается. Честно говоря, даже немного разочаровывает, насколько всё упростилось.

Я вхожу.

Собака, огромный чёрный акита по кличке Люк, сейчас у ветеринара. Тоже не случайно. Не волнуйтесь, с ним всё будет в порядке. Я не причиняю вреда животным.

Собираясь ввести код сигнализации на консоли у стены, я замечаю, что он даже не включил её. Беспечный.

Ещё одна вещь, которая объединяет Санту и меня, — это список. Я в курсе, как ты себя вёл: хорошо или плохо. Но в моём случае, если ты был совсем уж плохим парнем и умудрился разозлить не тех людей, я могу навестить тебя ночью. Мне известно, когда ты спишь и когда бодрствуешь.

Но на этом наши сходства заканчиваются.

Санта приходит, чтобы дарить подарки.

Я прихожу взять своё.

О, это место! Дворец из мрамора с прожилками, полы из выбеленного дерева и потолки высотой в четыре с половиной метра. Я бывала здесь раньше, но прохожусь по нему сейчас, просто чтобы убедиться, что всё осталось так, как я помню. Провожу рукой по дивану, который выглядит как застывший бетон. Мне известно, что он на удивление мягкий и пружинит, словно губка. На полках и низких столиках расставлены простые, абстрактные скульптуры гуманоидов: танцующие, стоящие наготове, обнимающиеся. Мне нравится думать об этом интерьере как о сочетании космического корабля и роскошного шика.

Картины размером с рекламный щит на невероятно высоких стенах, камин, заключённый в стеклянную витрину, кухня размером с ресторан, с холодильником, который стоит дороже моей первой машины. Я не сторонница социализма, но никому не нужно столько денег. Не поймите неправильно. Мне тоже нравятся красивые вещи, но у некоторых людей их слишком много.

Я прислушиваюсь. Тишина.

Его спальня находится в конце длинного коридора, за кухней. Ровно в десять он принимает снотворное, надевает маску для сна и беруши. И, по сути, отключается. Меня забавляет его самоуверенность. Как можно чувствовать себя настолько в безопасности в этом мире, чтобы без колебаний притуплять все свои чувства, погружаясь в сон? Как можно добровольно становиться настолько уязвимым и беззащитным на целых восемь часов подряд? Именно это, больше всего другого, что у него есть, выражает его крайнюю привилегированность.

Высокая искусственная рождественская ель мерцает огнями в углу. Я заметила её ещё с улицы, когда подходила к дому. Разумеется, только белые огни, никаких украшений. Серебряная, а не зелёная. Такой модернистский намёк на праздник, лишённый всякой индивидуальности, сентиментальности или религиозного подтекста.

Всё сходится: он пуст внутри. Это первое, что я заметила в нём, — плоское, безжизненное, надменное выражение, которое иногда можно увидеть у некоторых мужчин. Как будто мир им что-то должен. Как будто они могут говорить, но не обязаны слушать. Как будто они могут брать, но отдают только тогда, когда это им выгодно. Словно другие люди существуют лишь для того, чтобы удовлетворять их потребности, и ни для чего больше. Я слышала, как он называл свой персонал NPC, неигровыми персонажами, как в видеоигре, или просто декорациями. Он вроде бы шутил, но на самом деле нет.

Я кажусь вам злой?

Но я не зла. Я просто сыта по горло. А вы разве нет?

Несмотря на всё это, в постели он оказался на удивление неплох. Внимательный, изобретательный, даже вовлечённый. Никакой грубости, просто механического качания и пыхтения. Было неплохо.

В любом случае, кто-то в ярости, или нужно отдать долг. Или он чей-то козёл отпущения. А может, часть головоломки, истинный смысл которой раскроется гораздо позже, и не факт, что мне. Это выше моей компетенции. Не моё дело. Как мне часто говорят.

Я прохожу через кухню и вижу своё отражение в стеклянных дверях, ведущих к бассейну. Стройная фигура, во всём чёрном, в бейсболке. Невозможно определить пол. Просто силуэт в тени. Призрак.

Я иду по коридору. Дверь его спальни открыта. Слышу генератор белого шума — гул, раздражающий меня своей монотонностью.

Вхожу в комнату и нависаю прямо над своей целью. Он лежит на спине, раскинув руки. Верит, что завтра взойдёт солнце. И, конечно, оно взойдёт. Но не для него.

Для этой задачи я выбрала ледоруб: быстро, эффективно, бесшумно, минимум грязи. Тот, кто его обнаружит — скорее всего, горничная — не увидит ничего, чего не сможет забыть. Это требует концентрации, физической силы и правильного упора. Ошибки недопустимы.

При других обстоятельствах такую работу пришлось бы замаскировать под несчастный случай. Передозировка, например. Автокатастрофа. Сердечный приступ. Но никаких указаний не поступало, поэтому я импровизирую.

Ледоруб лежит в длинном кармане моих брюк-карго. Я делаю вдох и тянусь за ним.

Вдруг меня пугает звук сзади. Я резко оборачиваюсь и вижу в дверном проёме спальни хрупкую фигурку: растрёпанные белокурые волосы, тонкие ножки, слишком большая ночная рубашка с блестящим единорогом, танцующим на фоне звёзд.

Эппл. Ей четыре, и её не должно быть здесь сегодня ночью.

И в тот же миг я словно переношусь во времени:

По правде говоря, я из тех, кому не следовало вступать в брак. Мне никогда не было суждено найти своё счастье в семейном быту. Мне не была уготована такая судьба, где люди влюбляются, строят совместное будущее, заводят детей, вместе стареют и умирают. Мои родители были воплощением страха, насилия и хаоса. Поэтому неудивительно, что мой несчастливый брак быстро и грязно закончился, оставив нас обоих с незаживающими ранами.

Вот почему я не отвечаю на звонки от «Придурка», когда уведомление появляется на экране. Звонок повторяется второй и третий раз. Я установила на него рингтон «Имперский марш» Джона Уильямса и Лондонского симфонического оркестра (тема Дарта Вейдера). Не особо оригинально, но вполне уместно, учитывая его роль в моей жизни. Человек, который мог стать одним, но оказался совсем другим.

В праздничные дни люди часто впадают в сентиментальность. Скорее всего, он где-то пьян, сокрушается о своих жизненных решениях и мечтает о том, как мы «могли бы всё наладить», ведь «в некотором роде мы были хорошей парой».

Гаражные ворота открываются при моём приближении, и я заезжаю внутрь, позволяя им закрыться за мной. Жду несколько секунд, прежде чем заглушить двигатель. Я всегда играю с этим. Просто сижу здесь с работающим двигателем и закрытой дверью, пока… ничего не происходит. Говорят, это мирный способ уйти, похожий на погружение в блаженный сон.

Мой психотерапевт называет это суицидальными мыслями и обеспокоена тем, как часто я об этом думаю: как, когда, если.

— Разве не все об этом думают? — интересуюсь я однажды.

В конце концов, мы все умрём, верно? Это лишь вопрос времени. Так почему бы не уйти по собственному желанию?

— Конечно, эта тема многим приходит в голову. Но мне кажется, что вы скорее разрабатываете стратегию, рассматриваете варианты. Большинство людей цепляются за время, отпущенное им на Земле. Это норма.

— Ну, вот и объяснение. Меня никогда не обвиняли в нормальности.

— Если вы в депрессии…

Она постоянно предлагает медикаменты. Но я чиста: никаких наркотиков, алкоголя, никотина. Я поддерживаю свой организм в идеальном рабочем состоянии. В моей профессии иначе нельзя, потому что, хотя я и допускаю мысль о самоубийстве, ни за что не позволю какому-нибудь ублюдку застать меня врасплох.

— У меня нет депрессии, — заверила я её. — Давайте назовём это любопытством к смерти.

Состояние депрессии подразумевает, что когда-то ты был счастлив, что существует альтернативное состояние бытия, к которому ты стремишься. Не уверена, что когда-то испытывала такое — настоящее, продолжительное счастье. Я не знаю, как оно выглядит. Со стороны это кажется весьма иллюзорным, но, наверное, это просто моё искажённое восприятие реальности.

Глушу двигатель и задерживаюсь в полумраке гаража. До сих пор чувствую её запах на себе — чистый и нежный, ощущаю её вес в своих объятиях. Эппл.

Когда я думаю о том, как чуть не сломала ей жизнь, как любой из моих коллег мог убить её, пока она спала в своей кроватке принцессы, меня переполняет что-то почти похожее на грусть.

Меня триггернуло. В памяти всплыл образ отца, избивающего и пинающего маму, её взгляд, пересекающийся с моим сквозь щели в дверце шкафа, пока просто не потух, а тонкая струйка крови не вытекла из её рта. Что-то случилось с моим мозгом, как будто я отключилась. Шок, наверное.

Я познакомилась с Джулианом в Вегасе, городе порока, с его развращающим великолепием и соблазнительным ложным обещанием крупного выигрыша, который может изменить жизнь. Оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, именно это место, этот момент во времени очаровали меня. Потому что помню, что чувствовала себя там иначе, чем прежде, иначе, чем буду чувствовать после.

Это было моё первое задание после года интенсивной подготовки с Норой и её командой, включавшей изучение оружия, боевых искусств, программирования, социальной инженерии, взлома и проникновения. Это были изнурительные, круглосуточные тренировки. Но в то же время я стала получать больше внимания, поддержки и своеобразной любви, которой не знала. Той любви, которая заставляет тебя поверить в свои силы, даже в те, о которых ты сам не подозреваешь.

— Ты готова, — сообщила Нора после моего последнего экзамена. — Более чем готова. Ты лучшая из всех, кого я когда-либо встречала.

— Держу пари, ты говоришь так всем девушкам.

— Нет, — одарив меня редкой улыбкой и крепко сжав моё плечо, ответила она. — Просто будь осторожна. Работа в поле отличается: больше переменных, меньше права на ошибку, элемент хаоса. Доверяй своей интуиции.

О Норе ходит столько слухов, что никто не знает, что из этого правда. Бывшая сотрудница ЦРУ. Её родители — агенты КГБ, жившие в Вашингтоне, округ Колумбия; она даже не знала, что русская, пока ей не исполнилось восемнадцать. Опальный спецназовец. Лесбиянка. Трансгендер. Снайпер из ФБР. Мне было неважно, кто она, откуда родом и каковы её заслуги. Она спасла меня. Или, по крайней мере, так выглядело на тот момент.

Возможно, если бы первое задание было где-то в другом месте — в Тампе или Детройте, Бангкоке или Париже — этого бы не случилось. Последний год я провела в уединённом поместье Норы (она называла его «фермой»), и мой мир сузился. Учёба, еда, сон — всё по расписанию, ни секунды для себя. Частный самолёт, поездка на лимузине из небольшого скрытого аэропорта через Вегас, город огней, сияющий, словно предлагающий всё на блюдечке. К моменту прибытия в «Винн»[5] я была уже ослеплена.

Джулиан ждал меня в люксе для молодожёнов — такова была наша легенда: новобрачные в Вегасе. Он притворялся крупным игроком, влиятельным венчурным инвестором, всегда ищущим следующего большого куша. Я же играла роль фитнес-инфлюенсера со ста тысячами подписчиков (спасибо IT-отделу Норы). Нашей целью был глава некой фирмы по сбору данных. В моём телефоне находился цифровой файл — его фото, биография, предпочтения и антипатии, ничего особенного. Он и его жена были свингерами. Их развратные выходные в Вегасе были хорошо известны.

Когда я ввела код и вошла в наш — шикарный, сумасшедший, о боже! — люкс, Джулиан встретил меня в прихожей и расхохотался. Это был тёплый, радушный звук, без намёка на насмешку или издёвку.

— Боже мой, ты вся пропитана Норой, — заметил он, перехватывая мои сумки и ставя их на пол.

Я не могла не оглядеться с благоговением: плюшевый угловой диван, огромный телевизор, полноценный обеденный стол, панорамные окна с беспрепятственным видом на город, уже мерцающий огнями в преддверии вечера. За двойными дверями виднелась гигантская кровать. В своей жизни я никогда не бывала в столь роскошном месте, даже близко. Дом Норы казался мне замком, но это было нечто большее.

— Сколько тебе лет? — спросил Джулиан, наблюдая за мной с весёлой улыбкой.

— А тебе? — парировала я.

— Неважно, — отрезал он, поднимая ладони. — Я не хочу знать. Послушай, ты готова к этому?

И подошёл ко мне.

— Конечно, — ответила я, стараясь придать голосу уверенности, хотя единственными, кого я лишила жизни до этого момента, были олени во владениях Норы.

Первая ночь операции с Джулианом прошла гладко. Мы установили контакт с нашими целями за столом для блэкджека[6]: Роксаной, жилистой брюнеткой, обвешанной бриллиантами, и Ником, чересчур красивым инфантилом, который дулся, когда проигрывал. На его мускулистой руке красовалась татуировка «Честь превыше жизни», хотя в морской пехоте он никогда не служил.

Я провела день в салоне и надела платье, которое прислала мне Нора. Взглянув в зеркало, я едва узнала себя: Элис, молодая новобрачная, фитнес-блогер, богатая, ослепительная, с дорогущим кольцом на пальце. Не маленькая Пейдж, измученное дитя, спрятавшееся в шкафу и увидевшее, как отец убивает мать; не ребёнок из приёмной семьи (чья одежда всегда была чужой, подаренной или отданной, но никогда не своей), которая ложилась спать, молясь, чтобы дверь в её комнату не открылась; не та девочка-подросток, получившая полную дееспособность и оставшаяся без крыши над головой, которую по чистой случайности приютила Максин — иначе где бы я оказалась?

Нет, в Вегасе я была Элис, богатой, замужней и в безопасности, но с ножом, закреплённым на внутренней стороне бедра под моим вызывающим платьем. Моё любимое оружие. В голове всплыл образ лани, чьё горло я перерезала: её огромные глаза, дёргающаяся нога. Я чувствовала скорбь и печаль, но одновременно и силу. Больше никто никогда не посмеет меня обидеть.

После крупного выигрыша и такого количества водки, которое я никогда не видела, чтобы двое выпивали за раз, кокаина и косяка Ник стал проявлять пассивную агрессию, положив руку на мою талию и зашептав на ухо. Пейдж спряталась глубоко внутри, в то время как Элис наслаждалась вниманием, даже позволила мужчине запустить руку ей под платье, пока Роксана флиртовала с Джулианом.

— Моя любовь с Роксаной, — прошептал Ник, — великодушна. Мы оба любим делиться. Понимаешь?

Я демонстративно посмотрела на Джулиана и Роксану. Она обнимала его за шею, а он широко улыбался, затем заливисто рассмеялся над чем-то, что она сказала.

— Думаю, да, — робко ответила я.

Они были настолько возмутительно пьяны, что никто из них не заметил, что Джулиан и я сохраняли абсолютную трезвость, не прикоснувшись ни к капле спиртного.

— Тут повсюду камеры, — прошептала я Джулиану, пока наши будущие жертвы, спотыкаясь, шли впереди нас по коридору, заливисто смеясь.

— Мы призраки, — ответил Джулиан. — Элис и Стив Иган даже не существуют.

В комнате Ник разделся до нижнего белья, а Роксана сбросила платье, обнажив красное кружевное бельё. Затем она подошла ко мне, распустила мои волосы, собранные в причёску, и прикоснулась губами сначала к моей шее, а затем и к губам. Мой второй поцелуй. Она начала расстёгивать молнию моего платья, но я остановила её. Нож. Вместо этого я оттеснила её к кровати. Её глаза были пустыми. Она была настолько невменяема, зрачки расширены. Это казалось нечестным. Внезапно мне захотелось уйти, но Джулиан пригвоздил меня своим взглядом, словно понял, что я собираюсь сделать.

— Прежде всего, — начал он, схватив бутылку шампанского с барной стойки. Их апартаменты были вдвое больше наших, намного просторнее дома, где я выросла, а ночь за окном представляла собой калейдоскоп мерцающих огней. Рекламные щиты, мигающие знаки, фонтаны, бесчисленные гостиничные номера, сотни уличных представлений, фары машин, задние фонари — всё в движении. — Предлагаю тост.

Джулиан достал бокалы для шампанского из шкафа и принялся разливать. Наши жертвы целовались и не заметили, как он подсыпал фентанил[7] в бокалы. Прилично так. Я наблюдала, как он растворился, стал невидимым.

— За новых друзей и великие приключения! — произнёс Джулиан. Роксана смотрела на него с неприкрытым вожделением.

Мы все чокнулись бокалами и выпили. Только Джулиан и я не пили, оба делая вид, что прикладываем бокалы к губам. Джулиан поцеловал меня снова. Роксана и Ник целовались, как подростки на выпускном вечере.

Я придумала предлог, проскользнула в ванную и спрятала нож за унитазом. Когда я вернулась к ним, Роксана сняла с меня платье; она шаталась и говорила невнятно, глаза были стеклянными. Вчетвером мы легли на огромную кровать размера «кинг-сайз». Руки и губы касались моего тела в тех местах, где меня никогда раньше не трогали; взгляд Джулиана был прикован ко мне, пока Роксана ласкала моё лицо.

— Ты такая красивая. Такая юная, — пробормотала она, потом закрыла глаза, откинулась на подушки и затихла неподвижно.

После замер Ник. Его последним движением было обвить Роксану, словно защищая, положив руку ей на плечо.

Джулиан накрыл их простынёй и одеялом. Мы забрали их бокалы с тумбочки, стёрли отпечатки пальцев со всех поверхностей. Мы действовали спокойно, методично, как нас учили: «Никогда не паникуйте. Никогда не торопитесь». Хотя сердце колотилось, кровь шумела в ушах, я не могла отвести от них глаз, не веря, что они так неподвижны. Вернувшись в ванную, я забрала нож.

Нора ошибалась. Всё оказалось совсем иным.

Когда комната была прибрана, Джулиан подошёл к кровати и проверил пульс у Ника, затем у Роксаны, затем торжественно кивнул мне. Он был нежен с ними, уважителен. Я вспомнила слова Норы: «Это просто бизнес. И поверь, невиновных не бывает».

Мы некоторое время молча посидели на диване, наблюдая за огнями города. Джулиан обнял меня за плечи.

— Ты хорошо справилась, — похвалил он. — У тебя талант.

Талант к чему? Лжи? Убийству? Если честно, уже в ту первую ночь я поняла, что это не для меня. А это было много лет назад.

Джулиану всё давалось легче. «Мы все умрём. Какая разница, когда и как?» — говорил он. Я видела, как угасала жизнь в глазах моей матери, как отец избивал её снова и снова. Я помню, как наши взгляды встретились сквозь щели в дверце шкафа.

И поверьте, разница есть.

— Расскажи мне всё по порядку, — просит Нора сейчас.

Её кабинет пуст: лишь стол с ноутбуком и тонким, изящным мобильным телефоном на деревянной поверхности; эргономичное кресло, словно сошедшее с космического корабля; большой экран на стене, функционирующий как окно, сменяя изображения: парижская улица, вид на Гранд-Каньон с высоты птичьего полёта, могучий лес секвой, дно океана.

Она стоит прямо, её серые глаза внимательно изучают меня. Создаётся ощущение, что она видит меня насквозь.

Я рассказываю ей о произошедшем.

— Я вернусь сегодня вечером, — подытоживаю. — Эппл будет с матерью на Рождество.

— Сроки этих заданий не подлежат обсуждению, Пейдж. Ты это знаешь. Есть вещи, которые не тебе решать.

— И что бы вы предложили мне сделать?

Нора смотрит на меня своими странными серыми глазами.

— Свою работу.

Гранит — именно этот цвет ассоциируется у меня с ней. Её волосы цвета оружейной стали, серебристые, коротко стриженные, с прядью подлиннее, которую она заправляет за ухо. Черты её лица кажутся высеченными из камня. У неё бледность человека, редко бывающего на солнце.

— Не думаю, что нужно напоминать тебе, что это не первая твоя оплошность.

— Не нужно.

Она смягчается и присаживается на край стола.

— Будь со мной откровенна, Пейдж. Ты теряешь хватку? В этом нет ничего постыдного. Экстремальная работа, как эта, имеет свой срок годности, знаешь ли. У тебя ни разу не было отпуска. Может, тебе нужен отдых? Где-нибудь в тёплых краях. Я могу это устроить.

Чувствую волну облегчения: увольнять меня не собираются.

— Я не теряю хватку, — лгу я. — Со мной всё в порядке. Оба инцидента были решениями, принятыми на ходу, а не ошибками как таковыми.

Нора вздыхает, обходит свой стол, каблуки цокают по бетону.

— Вот в чём дело, — начинает она, присаживаясь. Опирается на локти и складывает пальцы домиком. — Тебе не позволено принимать решения самостоятельно. Правила просты: выполни задание в отведённое время, без свидетелей. Ты позволила ребёнку себя увидеть. То, что с ней произойдёт в результате, — на твоей совести. Ты должна следовать правилам и жить с последствиями.

Что-то сжимает моё сердце и подступает к горлу.

Я почти слышу, как говорю это: «Я устала, Нора. Я больше не хочу этим заниматься. Да, мне нужен отпуск где-нибудь в тепле. Навсегда». Но мысль о том, чтобы разочаровать её, даже сейчас, невыносима.

— Я улажу это сегодня ночью. Дайте мне шанс всё исправить. — Мне не нравится, как отчаянно звучит мой голос.

Начальница склоняет голову и снова вздыхает.

— Хорошо, — говорит она, снова глядя на меня. — А потом, возможно, перерыв, небольшой отпуск. Если мы не будем отдыхать, чтобы подзарядить батарейки, пострадает работа.

Это звучит как что-то из тех плакатов о продуктивности, которые висят в обычных офисах. Берёт ли отпуск Нора? Ездят ли они с Базом куда-нибудь в тёплые края, чтобы «подзарядить свои батарейки»? Не могу себе этого представить. Возможно, они отправляются в один из тех ледяных отелей в Скандинавии и занимаются болезненным, молчаливым сексом.

— Конечно, — соглашаюсь я. — Спасибо. Я вас не подведу.

Нора кивает, и я встаю. С Норой не принято долго задерживаться и болтать. Мы не «навёрстываем упущенное» и не переходим на личные темы. Я уже направляюсь к двери, когда она снова заговаривает:

— Пейдж, ты всегда была мне как дочь.

Мне кажется немного грустным тот факт, что она считает наши отношения похожими на отношения матери и дочери. У меня была мама; я помню её прикосновения, её смех, ощущение любви и заботы. Смутно помню. Как давно это было. Всё было иначе.

— Я так благодарна вам за всё, что вы для меня сделали, — не уверенная в искренности своих слов, оборачиваюсь к ней, а она уже сидит за компьютером, увлечённо стуча по клавишам. Бросив на неё последний взгляд, я выхожу за дверь, и знакомая тяжесть снова сжимает моё сердце.

На выходе меня поджидает Баз.

— Что с моим кодом доступа? — спрашиваю я, когда мы прощаемся.

— Не волнуйся, — улыбается он, провожая меня к лифту. — Я всё улажу.

Прежде чем двери закрываются, Баз внезапно подходит так близко ко мне, что я инстинктивно тянусь к ножу, которого нет, хватает меня за руку и притягивает к себе.

— Будь осторожна, детка, — шепчет яростно. — Игра вот-вот изменится. Для всех нас.

Когда он отпускает мою руку, я продолжаю чувствовать жар его ладони на своём предплечье.

— Что это значит? — спрашиваю, но двери закрываются, отрезая его от меня, и я остаюсь одна в лифте, который поднимается навстречу холодному дневному свету.

В машине я пытаюсь связаться с Базом, чтобы получить хоть какое-то объяснение. Показался ли он… напуганным? Но тот не отвечает. Я сижу несколько минут, задумавшись.

Вот вам и незащищённость рабочего места.

У меня в телефоне до сих пор хранится свадебная фотография. На ней мы с Джулианом стоим в самой безвкусной в мире свадебной часовне, оформленной в нежно-голубых тонах, под сверкающими люстрами; за белым роялем восседает пышногрудая дама в платье и с копной светлых кудрей, а потный «Элвис» проводит церемонию. Мне почти стыдно за выражение моего лица, такого нежного и полного обожания, когда я смотрю на своего новоиспечённого мужа. А Джулиан смотрит в камеру, ослепительно улыбаясь, как кинозвезда. Очевидно, мы оба думали, что влюблены. И в какой-то момент мы были «счастливы». Понимаете, о чём я? Это всё Вегас.

Первую брачную ночь мы провели в том огромном номере люкс, но утром нам пришлось расстаться. У него было другое задание, а мне нужно было вернуться, чтобы отчитаться перед Норой. Лёжа в постели на рассвете, он, должно быть, заметил мою неуверенность. Прошлая ночь казалась сном.

— Всё по-настоящему, — заверил он. — Я позвоню тебе после следующего задания, и мы где-нибудь встретимся. Что бы ни случилось, не говори Норе.

Пока небо расцветало ярко-розовым, мы вновь отдались страсти.

Очевидно, наш союз был обречён с самого начала. Сама основа наших отношений представляла собой бездну лжи, обмана и убийств. В буквальном смысле, убийств.

Разумеется, в «Компании» это так не называют. Они называют нашу работу «поиском решений». Нора — главный инженер по разработке решений.

— Решения, особенно на определённом уровне, для определённого типа клиентов, часто бывают грязными. «Компания» исправляет неправильное, — так она мне говорила, и я никогда не сомневалась в её словах. — Это ничем не отличается от работы на правительство, за исключением того, что большинство наших клиентов — из частного сектора.

Я всегда верила Норе; её слово для меня было законом и истиной.

После вчерашнего сообщения Джулиан молчит. Это даже более тревожно, чем когда он постоянно звонит и пишет. Это значит, что он отказался от попыток связаться со мной по телефону и, скорее всего, где-нибудь появится.

По дороге домой я не свожу глаз с зеркала заднего вида. Делаю круг по кварталу, проверяя наличие незнакомых машин или подозрительных личностей. Убедившись, что всё в порядке, заезжаю на подъездную дорожку. Миссис Гудман возится в своём дворе, осматривая надувного Санту, который выглядит слегка поникшим. Она машет мне рукой, и я машу в ответ. Затем заезжаю в гараж, закрываю за собой ворота. Это мой способ отгородиться от соседей. Простите, миссис Гудман. Сегодня я не настроена притворяться IT-консультантом и обсуждать, почему ваш внук игнорирует ваши электронные письма.

На телефон приходит голосовое сообщение от моего психотерапевта: «Дениз. — Это не моё имя. — Это доктор Блэк. Я обеспокоена. Вы уже второй раз пропускаете приём без предупреждения. Мне придётся выставить вам счёт. Позвоните, если хотите продолжить наши сеансы. Я чувствую, что вы не совсем честны со мной — или с собой. Не торопитесь, возьмите столько времени, сколько нужно, чтобы решить, готовы ли вы продолжать терапию».

Наши отношения глубоко ошибочны. Доктор Блэк также верит, что я внештатный IT-консультант, что меня зовут Дениз Кинг, что у меня нет страховки и я предпочитаю платить наличными. Она знает о пережитом мной в детстве насилии (в некотором роде), о стрессе на работе (в некотором смысле), о моём неудачном браке, о романе со слишком молодым коллегой, которому я должна быть наставником. Но это выдумка, созданный мной образ, в рамках которого я могу с кем-то обсудить свои чувства, если они вообще есть. Это идиотизм. Уверена, Нора сочла бы это очередной ошибкой в суждениях.

Внутри дом безупречно чист и упорядочен. Это заслуга Дрейка. С тех пор как он переехал ко мне, он взял на себя все домашние обязанности, организовал каждый ящик и шкаф, даже занялся декором. Как и у меня, у него никогда не было настоящего дома. Мы оба получаем удовольствие от создания чего-то, что напоминает его. Дрейк атакует грязь и беспорядок с почти религиозным рвением. Хотя я тоже ценю чистоту, но могу оставить свои носки на полу. Он убирает за мной без единой жалобы. Мы готовим друг для друга, стираем друг другу одежду. Большинство вечеров сидим и читаем или обсуждаем прошедший день, работу. Порой в его взгляде я вижу то же, что знаю, есть в моём, когда я смотрю на Нору: благодарность, подкреплённая любопытством — что она на самом деле думает обо мне.

«Ты всегда была мне как дочь», — эта фраза крутится в моей голове. Я разбираю её на части, словно девочка-подросток, пытающаяся понять скрытый смысл сообщения от своего парня.

Дрейка нет дома. Его мотоцикл, «Дукати», гладкий и чёрный, отсутствует в гараже. Мы не отчитываемся друг перед другом, не следим друг за другом. Один из нас может пропасть на несколько дней, и никто не задаст вопросов. Иногда (теперь уже реже) мы работаем в паре. Он хороший напарник: методичен, соблюдает все правила, проводит необходимые исследования. Ему не хватает креативности и изящества, он совсем не проявляет фантазию, как и на кухне. Он просто придерживается инструкций, делает то, что ему говорят, не задумываясь о существовании альтернативных, более эффективных методов.

Не знаю, как так выходит, но я оказываюсь в его спальне. Большинство ночей мы спим раздельно. Его кровать идеально заправлена, стол пуст. Куда бы он ни отправился, он взял свой ноутбук и телефон. Правило Норы: никогда не оставляй их без присмотра, если они не спрятаны под замком. Это собственность «Компании».

«Мы — собственность «Компании», — как-то сказал Джулиан. — Никогда не забывай об этом. Она уничтожит тебя, как секретный документ».

Я открываю ящики. Вещи Дрейка аккуратно сложены и организованы: футболки, нижнее бельё, джинсы. В шкафу висят семь идеально выглаженных чёрных рубашек на пуговицах. Торс Дрейка испещрён шрамами. Однажды его отец прижёг его сигарой, оставив большой круглый след, злой и красный, как солнце, на нежной коже между рёбрами и тазовой костью. Иногда я обнимаю его, когда ему снятся кошмары. Иногда он плачет, как ребёнок. Утешая его, я обретаю покой в эти жуткие предрассветные часы, когда все детские страхи — да и взрослые тоже — возвращаются, чтобы преследовать тебя.

Как и в кабинете Норы, здесь нет фотографий. Ни одной личной вещи ни в одном ящике. Под кроватью, под матрасом — пусто. Как будто никто из нас даже не существовал до того, как мы стали работать на «Компанию». Я ничего не привезла с собой на «ферму». Я носила то, что предоставила Нора.

Теперь у меня есть вещи. Немного, но есть. Хрустальное пресс-папье из Парижа. Нож, который подарил Джулиан. Обручальное кольцо я храню в шкатулке в тумбочке у своей кровати. Но у Дрейка ничего нет, даже клочка бумаги с его почерком. Он может собраться и уйти за пятнадцать минут, и создастся впечатление, будто его здесь никогда и не было.

Дрейк всё ещё не возвращается к тому времени, как я направляюсь к дому своей цели.

Его зовут Брайс, он сорокалетний управляющий хедж-фондом[8]. Когда приходят задания, никогда не бывает информации высокого уровня, например, о том, кому цель могла навредить или почему Нора назначила конкретное «решение», которое «Компания» была нанята предоставить. Это не всегда означает устранение. Иногда это только повреждения, чтобы предупредить цель или просто вывести её из строя на время. Иногда требуется шумиха в СМИ: цель должна быть обнаружена под кайфом, в окружении проституток или что-то в этом роде, и репортёру нужен анонимный наводчик. Что-то достаточно большое, чтобы разрушить карьеру, сорвать выборы, разрушить брак.

Осторожно выскользнув из постели Эппл, я натягиваю туфли и покидаю её комнату, мягко прикрывая за собой дверь. Брайс включил музыку — какой-то рождественский джазовый микс. Я собираюсь придумать предлог и уйти. Как у любой хорошей преступницы, у меня есть «тревожный чемоданчик» для побега. Он лежит в нише багажника, где обычно находится запаска. Если у меня есть хоть какой-то шанс сбежать, то действовать нужно прямо сейчас. У меня даже есть убежище — дом, купленный через подставную фирму, в глуши Верхнего полуострова Мичигана, и ещё одна машина, припаркованная в гараже за городом. Рано или поздно они найдут брошенную машину, дом, меня, но это даст мне время на разработку плана.

Сердце колотится от страха, но я уверена, что решение правильное. Оно назревало давно. Это моя крайняя мера. Пора уходить.

Брайс приглушил свет и развалился на диване у ёлки.

— Мне нужно идти, — уведомляю я его, направляясь к двери. — Кое-что произошло.

Обычно он не упускает шанса, чтобы отпустить пошлую шутку, но сейчас молчит. Неужели спит?

— Тебе и Эппл тоже нужно уйти. Я не могу объяснить, но прошу, доверься мне. — Он по-прежнему не отвечает. — Брайс, ты меня слышишь?

И тут я замечаю, как странно запрокинута его голова. Сколько же он выпил?

Подхожу ближе и кладу руку ему на плечо.

— Я серьёзно…

И вдруг я вижу единственное пулевое отверстие прямо посередине его лба и что диван за ним залит кровью.

Я замираю; требуется доля секунды, чтобы осознать происходящее.

Стоя у панорамного окна, я осознаю, что представляю собой лёгкую мишень, и падаю на пол, как раз в тот момент, когда пуля бесшумно проносится мимо, разбивая стильную стеклянную лампу на приставном столике. Осколки разлетаются во все стороны, один из них царапает мою кожу под глазом.

Вместо страха чувствую лишь прилив адреналина и ползу по-пластунски, стараясь держаться как можно ниже.

Как только оказываюсь в безопасном месте, подальше от окна, встаю и бегу по коридору, бесшумно проскальзываю в комнату Эппл и поднимаю её с кровати. Она цепляется за меня, как обезьянка, всё ещё спящая, её голова тяжело покоится на моём плече. Я быстро и тихо двигаюсь в главную спальню. Я безоружна, но мне «случайно» известно, что Брайс, как и многие идиоты, хранит заряженный пистолет в своей прикроватной тумбочке.

Входная дверь дома открывается и закрывается.

Думай.

Я могу ускользнуть через чёрный ход вместе с Эппл, пробежать через лес. Но я не смогу перелезть с ней через стену. Нет ни единого шанса добраться до моей машины, не получив пулю. Кто бы там ни был, они ждут именно этого. Путей к бегству больше нет. Так что единственный выход теперь — остаться и сражаться.

Я выдвигаю ящик и выдыхаю с облегчением. Вот он — плоский серый глок. Брайс любил брать его с собой на стрельбище и хвастаться своим мастерством после. Я вынимаю его из ящика, проверяю, заряжен ли он патроном в патроннике, и прячу за пояс джинсов. Оглядываюсь.

Из этой комнаты нет выхода на задний двор, а медленные шаги в коридоре становятся всё громче. Я перемещаю нас в огромную гардеробную, затем кладу Эппл на ковровое покрытие за центральным островком, где Брайс хранит свою непристойную коллекцию часов, ремней, нижнего белья и носков в аккуратной башенке из ящиков. Эппл ворочается и сворачивается клубком.

— Папочка? — бормочет она.

Я снова путешествую во времени: спрятавшись в шкафу в Чёрную пятницу, наблюдаю, как мой отец убивает маму. Застываю в ужасе, парализованная шоком, пока мой мир рушится. Я вижу, как жизнь покидает её добрые карие глаза, которые из любящих становятся пустыми.

Я прокручивала этот момент в голове бесчисленное множество раз. Что я могла сделать? Должна ли была что-то сделать?

— Вы были ребёнком, — повторяет доктор Блэк, когда эта тема всплывает, что происходит довольно часто. — Вы ни в чём не виноваты. Вы были бессильны. Беззащитны. Таково состояние детства. Мы во власти выбора наших родителей.

Возможно, доктор Блэк, узнав правду о моей работе, сказала бы, что я, по сути, убиваю своего отца и мщу за маму, снова и снова. И вот теперь, спустя столько лет, я наконец осознаю, что невозможно повернуть время вспять и исправить эту вселенскую несправедливость. Моя недавняя депрессия — на самом деле всего лишь скорбь.

«Мне кажется, Пейдж, твоё сердце больше не лежит к этому».

Но, возможно, правда в том, что моё сердце, впервые за тридцать лет с того рокового вечера, по-настоящему здесь.

Я снимаю с вешалки один из пиджаков Брайса и накрываю им Эппл. Она спрятана, пока в безопасности за островком. Занимаю позицию в темноте справа от двери и жду.

— Ты всё ещё любишь его? — спросила как-то доктор Блэк.

— Не знаю, любила ли я его вообще. — Ещё одна ложь. Возможно, я слишком сильно любила Джулиана.

В своих воспоминаниях, а порой и во снах, я возвращаюсь в тот убогий мотель в Нью-Мексико, где-то между Санта-Фе и Альбукерке, вдали от цивилизации. Мотель «Крепкий сон», стоящий у безлюдной просёлочной дороги, обветшалый и почти пустой, с единственной машиной на парковке.

После двенадцатичасовой поездки, сменяя друг друга за рулём и отдыхая урывками, мы прибываем на место незадолго до полудня Рождества. Земля покрыта снежным одеялом, небо — мрачное и свинцовое. Некоторое время мы сидим и наблюдаем издалека за маленьким домиком. Он кажется тёмным, утопающим в заснеженных соснах, словно на рождественской открытке. Внутри полно консервов и других нескоропортящихся продуктов. Позади находится погреб, в котором хранится ещё больше припасов.

На снегу нет никаких следов: ни протектора шин на холмистой дороге, ведущей к дому, ни видимых нам отпечатков ног. Конечно, они могли подойти к дому со стороны леса, но это гораздо сложнее.

Примерно на полпути мы избавились от наших телефонов, разбив их и выбросив в ледяную реку. У Джулиана была с собой запасная канистра с бензином, поэтому нам пришлось остановиться только один раз. В наши дни, когда ты в бегах, именно там тебя и ловят, — на всех заправках теперь установлены камеры. Мы расплатились наличными, что тоже подозрительно, но старик за прилавком, с длинными седыми волосами и бейсболкой MAGA[10], казался больше заинтересованным книгой в мягкой обложке, которую читал, чем моей персоной. На экране телевизора за его спиной я увидела выпуск новостей об убийстве Брайса. «Вторжение в дом в канун Рождества, — гласил заголовок. — Ребёнок не пострадал». На экране появилось зернистое изображение Эппл на руках у полицейского.

Ладно, уже что-то. Если я не сделаю ничего хорошего в своей жизни, то, по крайней мере, Эппл я спасла.

Мы съезжаем с дороги в лес и наблюдаем за домом ещё какое-то время. Ни звука, ни движения не замечено, и через некоторое время мы приходим к выводу, что будет достаточно безопасно пробраться через лес и подойти к дому с тыла.

Это место полностью автономно. Электричество поступает от генератора. На участке есть скважина и септик. До ближайшего дома не менее десяти миль. Я провела здесь всего пару ночей, когда только приобрела его и обустраивала. Пару раз наведывалась сюда, чтобы убедиться, что трубы не лопнули и не поселились незваные гости.

— Ты ошибалась насчёт меня, — заявляет Джулиан, пока мы оба наблюдаем из окна машины за маленькой коричневой птичкой, прыгающей на голой ветке. — Мне это никогда не нравилось. Я никогда не получал от этого удовольствия.

— Понятно, — отвечаю я, растягивая слово, как доктор Блэк.

— Я посещал психотерапевта, — признаётся он. — Думаю, я просто пытался выжить, делая то, что было необходимо. Я был в отчаянном положении, когда Нора нашла меня. Она была первым человеком, который сказал, что я хорош таким, какой есть. До Норы меня выгоняли из каждой приёмной семьи, я вышел из системы по возрасту, меня вышвырнули из армии. Я был потерян и сломлен.

— У неё талант находить таких, как мы, не так ли? Тех, кто готов на всё ради неё.

Джулиан медленно кивает. Он выглядит уставшим и постаревшим: морщины вокруг глаз, трёхдневная щетина.

— В любом случае, я хотел, чтобы ты это знала. Я не настолько морально опустошён, как ты думаешь.

— Я не вправе судить ни тебя, ни кого-либо ещё.

Наконец, мы пробираемся через лес. Я открываю запертую заднюю дверь, ведущую на кухню. Пока снимаю чехлы с мебели, Джулиан выходит, чтобы завести генератор и включить свет. Он разжигает огонь в камине, а я разогреваю банки томатного супа на плите и делаю попкорн в микроволновке.

После еды мы занимаемся любовью на ковре у камина, затем стягиваем одеяло с дивана и лежим в темноте; единственным источником света служит камин. Тени танцуют на стенах. Снаружи воет ветер.

Я думаю о том, что сегодня Рождество, и надеюсь, что Эппл с матерью и что она получила хоть какие-то подарки.

— У меня может быть козырь, — прерывает тишину Джулиан. — Против Норы.

— Твои записи, — вспоминаю я.

Он тянется к брюкам и извлекает из кармана флешку.

— Сами дневники хранятся в банковской ячейке, с инструкциями у адвоката выдать их полиции в случае, если с нами что-то случится — с тобой, со мной или с двумя сразу. Если со мной что-то случится, это достанется тебе. Вся информация, содержащаяся в дневниках, находится здесь, на этом носителе: имена, даты, мои исследования о том, кто мог желать зла цели, кто хотел её уничтожить и почему; адреса офисов Норы — всё, что я знаю о ней и Базе.

— Умно, — подбадриваю я. Его ресницы густые, как у девушки, скулы чётко очерчены, словно гребни; его карий взгляд прикован ко мне.

— Поверишь ли ты мне, если я скажу, что люблю тебя?

Мама была последней, кто сказал, что любит меня. Мы с Джулианом никогда не произносили этих слов; они всегда казались такой банальщиной, будто любовь — для других, но не для нас.

— Я тоже тебя люблю, — признаюсь я и целую его всей душой.

Мы снова занимаемся любовью, дремлем у огня.

Резкий треск за домом будит нас обоих, и мы встречаемся взглядами в тусклом свете углей. Быстро и тихо натягиваем одежду.

Они пришли за нами.

В спальне стоит кедровый сундук, а в нём — револьвер и дробовик. Я достаю оружие, заряженное и готовое к применению, и возвращаюсь к Джулиану, который так и сидит на корточках у камина. Он перехватывает дробовик и кладёт ствол на подлокотник дивана, нацеливая на заднюю дверь. Я слежу за окнами позади нас, выходящими на дорогу.

Наконец раздаётся стук в дверь.

— Дети, — доносится приглушённый голос. — Поговорим?

Это Нора.

В тот день, когда я подстрелила лань, мы с Норой провели в лесу много часов, молча бродя, выжидая. Облюбовав место у ручья, мы залегли на животы, держа ружьё наготове. Я прицелилась. Сначала появилась белка, пугливая и настороженная.

— Не трать патроны, — предупредила Нора.

Чуть позже прискакал бурый кролик.

— Не стоит спугивать остальную дичь, — посоветовала начальница.

Наконец, когда солнце уже клонилось к закату и где-то вдалеке заухала сова, в поле моего зрения неспешно вышла лань и остановилась, чтобы напиться у ручья.

— Сейчас! — приказала Нора.

Я перевела дух и нажала на курок. Пуля сразила лань у основания дергающихся ушей. Животное рухнуло наземь.

— Иди, добей её, — велела Нора.

Я поднялась и подошла к животному. Лань смотрела на меня снизу вверх, тело её было неподвижно, двигались только глаза. Я опустилась рядом с ней, положила руку на её теплую, рыжеватую спину и перерезала ей горло ножом.

— Прости меня, — прошептала я, слова прозвучали тускло и безжизненно. Я склонилась к ней и почувствовала её последний дрожащий вздох. Что-то во мне умерло вместе с ней.

— Хорошая работа, детка, — похвалила Нора, когда я поднялась. Она протянула руку, чтобы вытереть мои слёзы. — Всё умирает.

— Но не всё убивает.

Она кивнула в знак согласия. Возможно, на её испещрённом морщинами лице мелькнула какая-то эмоция, но она исчезла так же быстро, как и появилась.

— Всё, что выживает в этом мире, так или иначе будет вынуждено это делать.

Теперь, много лет спустя, мы трое сидим за маленьким кухонным столом: Джулиан, Нора и я. Мы все сложили оружие, хотя я уверена, что дом окружён. Начальница не ходит одна. Она всё знала об убежище, о Джулиане.

Нора вздыхает и ёрзает на стуле. Я смотрю на неё, словно впервые. Она костлява, кожа обвисла, глаза усталые. Её стальные седые волосы гладкие и неподвижные, как шлем, и я гадаю, не парик ли это. Она какая-то вне возраста — ей может быть и пятьдесят, и семьдесят. Толстый слой макияжа на её лице напоминает маску. Я вспоминаю все маски, которые она носила для меня — спасительница, мать, наставник, друг — и задаюсь вопросом, была ли хоть одна из этих ипостасей ею настоящей.

— Вы двое всегда были моими любимчиками, — изрекает она. — Вы же это знаете.

Джулиан издаёт тихий смешок, больше похожий на кашель.

— Вы наняли Джулиана, чтобы убить меня, — оспариваю я. — А что же вы делаете с теми, кто вам не нравится?

Будто я не знаю ответа.

Она поднимает ладони, закатывает глаза.

— Я дала тебе ещё один шанс. Вернула к заданию, которое ты снова провалила. И снова из-за ребёнка! Я попросила Дрейка закончить дело, если ты не справишься, когда поняла, что Джулиан не собирается причинять тебе боль. Вы оба ослушались меня. Это дало понять, что вы оба исчерпали свой предел полезности. У каждого в этом бизнесе он есть.

— А как насчёт тебя? — спрашивает Джулиан. — Может, твой тоже исчерпан?

— Возможно, — отвечает она, потирая глаза. — Я устала.

Он рассказывает ей о своих записях, кладёт ещё одну флешку на стол перед собой. Моя у меня в кармане. Нора смотрит на неё, потом её взгляд мечется между нами.

— Чего вы хотите? — спрашивает она утомлённо, словно мы непослушные ученики в кабинете директора.

— Мы просто хотим свободы, — заявляет Джулиан. — Шанса на совместную жизнь. Ты больше никогда о нас не услышишь. Мы унесём всё это с собой в могилу.

Она усмехается:

— И как долго, по-вашему, вы сможете прожить без всего этого? Без азарта, блеска, ощущения жизни вне рамок произвольных правил, которые сдерживают это коррумпированное общество?

— Мы справимся, — возражает Джулиан. Под столом он берёт меня за руку. Я крепко сжимаю его ладонь в ответ.

— Ты действительно думал, что это сработает? — Она поднимает флешку. — Думаешь, я не знала о твоих дневниках, твоей хлипкой страховке? О друге-адвокате, который должен отправить их в ФБР, если с вами что-нибудь случится? Он уже мёртв.

Джулиан не реагирует, его лицо непроницаемо.

— Нора, — прошу я, — просто отпустите нас.

Она опускает взгляд на стол, а затем снова смотрит на нас.

— Простите, дети, — вздыхает Нора. На долю секунды кажется, что она действительно сожалеет. В её глазах появляется грусть, которой я раньше не замечала, и что-то болезненно сжимается внутри меня. Я — ребёнок, который не хочет разочаровывать своего спасителя. — Но так это не работает.

Она поднимается и направляется к двери, оставляя флешку на столе, будто ей совершенно нет дела, прихватив только своё оружие. Бросаюсь к своему пистолету, но Нора исчезает прежде, чем я до него добираюсь.

И тут раздаётся первый взрыв, выбивая передние окна, обдавая нас осколками стекла и звоном, а также леденящим холодом с улицы. Джулиан хватает меня, когда второй взрыв обрушивается на нас сзади, сбивая с ног. В ушах звенит, а мир словно заикается, когда Джулиан поднимает меня, и мы выбегаем в ночную тьму, в лес, под свист пуль, разрывающихся позади нас, вздымая землю. Оглядываясь, я вижу, что дом уже весь объят пламенем.

Мы несёмся сквозь ледяную тьму, дыхание вырывается клубами пара. Позади слышны голоса. Они становятся всё громче, всё ближе.

Вот так всё и заканчивается.

Но нет. Если только вход в погреб не завален толщей снега.

— Сюда, — кричу я, тяну его на восток. Голоса становятся громче, лучи фонарей пляшут среди деревьев.

Мы мчим по лесному валежнику, быстро и неуклюже, скользим, спотыкаемся, поднимаемся и снова падаем. Сегодня мы — добыча, сражающаяся за свою жизнь.

Наконец добираемся до двери погреба. Я смахиваю ледяные опавшие листья, набираю код, и дверь со щелчком открывается.

Джулиан колеблется, оглядываясь.

— Есть другой выход?

— Там туннель, — сообщаю я. — Он выходит к дороге.

Лучи фонарей мелькают в деревьях. Нам от них не убежать. Другого выхода нет.

Мы забираемся внутрь, закрываем люк над головой и запираем его.

Им придётся выбивать дверь, чтобы проникнуть, если только они не взломают замок.

Спускаемся всё ниже и ниже. Это небольшое помещение со стеллажами с припасами, койкой, телевизором, подключённым к видеомагнитофону, коллекцией кассет и книг. Генератор на батарейках, электроплита. Мы могли бы прожить здесь месяц. Но они уже у двери. Слышны тяжелые удары, пока мы пробираемся по узкому проходу к двери в туннель.

Я хватаю фонарик из припасов. Туннель кажется бесконечным, извилистым. Мы продолжаем двигаться молча, пока не достигаем выхода. Я ввожу ещё один код, и дверь со щелчком распахивается. Мы вываливаемся в ночь и бежим.

Машина стоит там, где мы её оставили, в укрытии. Внутри — тревожный чемоданчик, тайник с оружием под задним сиденьем. Вдалеке догорает дом, огромные языки пламени лижут небо.

Мы садимся в машину, оба молчим. Когда Джулиан поворачивает ключ зажигания, двигатель не заводится — он мёртв.

Джулиан, бледный в лунном свете, смотрит на меня.

Из леса появляются призрачные фигуры. Вооружённые люди во всём чёрном, с фонарями на жилетах. Мы окружены. Все мои уловки и пути отступления исчерпаны; сердце бешено колотится, словно барабан в груди.

Затем меня охватывает странное спокойствие. Когда ты стоишь перед лицом смерти, возникает умиротворение, или может возникнуть. Я видела его в глазах лани — этот взгляд в вечность; чувствовала его, когда пальцы Дрейка сжимались на моей шее.

Нора выходит в свет фар.

— Вот и всё, дети, — пафосно произносит она. — Давайте покончим с этим.

Джулиан поворачивается ко мне:

— Прости. Жаль, что мы не старались сильнее, когда ещё была возможность.

Я касаюсь его щеки, затем целую глубоко и долго. Несмотря на все его недостатки, он единственный, кроме моей матери, кого я когда-либо по-настоящему любила — так, как любят человека со всеми его изъянами и ранами, а не вопреки им.

Начинает падать лёгкий снег, когда мы выходим из машины и обходим её, чтобы встать перед Норой. В свете фар мы смотрим ей в лицо. Теперь она чужая, совершенно не та женщина, которую я знала. Теперь она мой враг, а не спасительница; возможно, так было всегда, просто я была слишком сломлена и наивна, чтобы это понять.

Мы с Джулианом держимся за руки. Встретим смерть рука об руку, хотя нам не удалось провести так жизнь.

Я закрываю глаза и вижу, как моя мама умирает на полу. Вижу Эппл, смотрящую на меня из темноты шкафа. Вижу стеклянный глаз лани, лежащей на лесной подстилке, и мою пулю в её голове.

Раздается одиночный выстрел, и всё мое тело вздрагивает, словно от удара током. Я жду темноты.

Затем я открываю глаза. Джулиан рядом со мной, а Нора лежит на земле бесформенной грудой, мешком костей, и кровь сочится из дыры на её голове.

Баз стоит в нескольких шагах позади того места, где стояла Нора, с пистолетом в руке.

Мы с Джулианом обмениваемся взглядами, стоим как вкопанные.

— «Компания» под новым руководством, — заявляет Баз, приближаясь.

Перед нами высится настоящий гигант с горой мышц, ростом далеко за шесть футов, с волной седеющих светлых волос и линией челюсти, словно высеченной из скалы.

— Мы теперь работаем, исходя из совершенно других ценностей», — продолжает он. — И, хотя мы ценим оказанные вами услуги, «Компания» в них больше не нуждается.

Мы с Джулианом застываем на месте. Что происходит? Баз делает жест рукой в сторону людей, окружающих нас, и они, словно тени, исчезают в деревьях так же внезапно, как и появились. Если бы не шелест листвы, их отступление было бы абсолютно беззвучным.

— Нет нужды напоминать вам, что вы оба подписали соглашения о неразглашении. В случае нарушения этого условия контракта вы лишитесь своего щедрого выходного пособия, и у «Компании» не останется иного выбора, кроме как активировать пункт о ликвидации, условия которого вам хорошо известны.

Я делаю судорожный вдох.

— Примерно в двух километрах к востоку отсюда вас ждёт автомобиль. Считайте это нашим прощальным подарком.

— Почему? — шепчу я.

Но Баз лишь качает головой, смотрит на меня тем самым взглядом, который я ловила, когда Нора была слишком со мной сурова или когда прижимал меня к земле во время тренировок. «Что ты будешь делать теперь? — спрашивал он. — Как ты из этого выберешься?»

— Благодарю за службу, — мягко отвечает он, глядя мне прямо в глаза. Затем кивком указывает в нужную нам сторону.

Я больше не задаю вопросов.

Мы бежим, находим большой внедорожник, видавший лучшие дни, точно там, где и обещал Баз, с полным баком и мощным двигателем, который сразу же оживает. В багажнике — сумка с наличными. Оружия нет. Возможно, оно нам больше не понадобится. Какая необычная мысль!

Мы сидим минуту, запыхавшись. Затем Джулиан наклоняется и целует меня. Почему-то это ощущается иначе теперь, когда мы свободны. Словно это наш осознанный выбор, а не что-то украденное.

— Что теперь? — спрашиваю я, прикладывая руки к вентиляционным отверстиям, не сводя глаз с бокового зеркала на случай, если это какая-то подстава.

Джулиан смотрит вперёд, на лобовое стекло, запорошенное снегом. Белое Рождество. Он включает дворники.

— Как насчёт отпуска? Куда-нибудь, где потеплее.

Снег усиливается. По радио с помехами Дэвид Боуи и Бинг Кросби поют свой странный, неземной микс «Мира на Земле» и «Маленького барабанщика».

Позади нас языки пламени от горящего дома тянутся к небу.

Впереди — дорога, чёрной лентой разворачивающаяся в будущее.

И мы едем.

SUISHAKAN NO SATSUJIN

Shinsou Kaiteiban

© 2022 Yukito Ayatsuji.

All rights reserved. Published in Japan in 2008 by KODANSHA LTD., Tokyo.

Publication rights for this Russian edition arranged through KODANSHA LTD., Tokyo

© Котляр В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2025

гений современного хонкаку

29 сентября 1985 года, 5:50

…И вот ночную бурю начал сменять рассвет.

Вереница плотных туч стала понемногу редеть. Изрезанное горными грядами небо на востоке едва заметно посветлело. Раскаты грома и проливные дожди уже миновали, но бушевавший в долине ветер и не думал стихать. Деревья в лесу не переставали оглушительно громко качаться и трепетать. Река заметно прибавила уровень воды. Три огромных колеса вращались на боку дома, расположившегося на угольно-черной земле…

Долгая ночь была окутана безумием дождя и ветра, молний, мутного потока и водяных колес.

Они уже и не ждали рассвета, ибо череды случившихся событий хватило, чтобы разжечь в их сердцах пламя беспокойства.

Упавшая с башни женщина.

Пропавшая картина.

Исчезнувший при почти невозможных обстоятельствах мужчина.

Сколько нашлось бы тех, кто смог бы предсказать такой исход?

Конец ночи, ставшей игрушкой бури.

Настал момент, когда инцидент в особняке явил им свой неожиданный финал.

На северо-западном углу здания возвышалась башня. Две черные двери находились на северной оконечности коридора, завернутого вокруг первого этажа. Сейчас одна из дверей была открыта нараспашку. За нею была тесная комнатушка; к земле оттуда тянулась широкая лестница.

Ниже находился просторный подвал. Обыкновенный подвал.

В подвале тихонько качалась электрическая лампочка, освещая стены из голого бетона. Вплотную к стене стояли стиральная машина, сушилка и корзина, переполненная бельем. По потолку ползли несколько труб…

В центре тускло освещенного помещения собрались шесть человек.

Пять мужчин. Одна девушка.

Один из мужчин сидел в инвалидной коляске. Вплотную к его коляске стояла красивая девушка в белоснежной шелковой сорочке. Двое мужчин настороженно стояли по обеим сторонам от нее, словно для защиты. Еще двое были на небольшом расстоянии позади этих четверых. Все они накинули что-то поверх пижам.

– Кто-нибудь, эту штуковину… – Мужчина в коляске заговорил хриплым голосом. На исхудавшее тело был наброшен коричневый халат, а на руках белели тканые перчатки, хотя на дворе был еще сентябрь. Крепко сложив руки на животе, он продолжил: – Откроете крышку этой штуковины, пожалуйста?

Приглушенный голос дрожал, но на лице полностью отсутствовало то, что люди называют эмоциями. Так было потому, что на это лицо была надета маска из белой кожи, напоминавшая лепешку.

Один из тех, кто стоял рядом с девушкой, услышал это и сделал шаг вперед. Это был краснолицый мужчина среднего возраста с заметно выступающим животом.

Он встал перед этой штуковиной, – а ею был вмонтированный в стену мусоросжигатель, – и поднял валяющуюся на полу черную палку. Кочергу. В следующую секунду из сдавленного горла раздался вопль, и мужчина выронил кочергу и шлепнулся на пол.

– Что случилось, Ооиси-сан? – спросил мужчина в маске, сидевший в инвалидной коляске.

– Э-это… – Лежащий на бетонном полу краснолицый ткнул пальцем рядом с упавшей кочергой.

Девушка вскрикнула.

– Юриэ, – сказал мужчина в коляске, обернувшись к девушке, – это не то, о чем ты подумала. Пожалуйста, отойди.

– Юриэ-сан, пойдем.

Еще один мужчина, стоявший сбоку от нее, попытался приобнять девушку за плечи и увести ее. В отличие от краснолицего он был высоким, красивым и обладал белоснежной кожей.

Девушка с шокированным выражением лица еле заметно кивнула и автоматически побрела в сторону лестницы.

Стоявшая поодаль пара мужчин, один низкого роста в очках в черной оправе, другой высокий и с нахмуренным лицом, встали перед девушкой стеной, закрывая обзор.

Красивый мужчина оценил обстановку и резко шагнул вперед. Он встал сбоку от валявшегося на полу краснолицего и посмотрел на пол.

– Митамура-кун[11]. Это же?.. – спросил мужчина в инвалидной коляске.

– Как видите, господин, – сказал красивый холодным, словно отполированный металл, голосом, – это человеческий палец. Средний или, быть может, безымянный.

Названный господином направился посмотреть, самостоятельно крутя колеса коляски.

Предмет был землистого цвета и походил на труп гусеницы. У основания запеклась кровь.

– Выглядит относительно свежим. Кажется, что с момента, когда его ампутировали, прошло не более двух часов.

– Однако, что вообще…

– Итак. – Белолицый наклонился и поднес валявшийся на полу палец к глазам. – Ага! Да это же… Тут след от кольца. Весьма заметный след.

– А-а…

Господин на коляске поднес палец к отверстиям, проделанным в белой маске, а потом плотно сжал закрытые веки.

– Это Масаки.

– Да. Я тоже так думаю, – вставая, ответил красавец. Вертя кончиками пальцев правой руки золотое кольцо, надетое на безымянный палец его левой руки, он сказал: – Видимо, это след от того кольца Масаки-сан с кошачьим глазом[12].

– То есть Масаки и впрямь был им убит…

– Ох. Это еще не все, – сказал рухнувший краснолицый, с трудом вставая. – Фудзинума-сан. Там внутри, ну…

Мужчина в коляске неопределенно покачал головой.

– Откроешь, пожалуйста?

– Нет, э-это же…  – Краснолицый в нерешительности затряс мешковатыми щеками. Глядя на это, красивый мужчина пожал плечами и сам поднял кочергу.

– Я открою,  – сказал он и встал перед мусоросжигателем.

Это был бытовой мусоросжигатель среднего размера. Его корпус грязно-серебристого цвета был помещен в блок над фундаментом. Дымовая труба того же цвета находилась на уровне глаз мужчины и шла прямо вверх к потолку подвала и дальше.

И вдруг…

Из глубины металлического ящика донесся низкий рев пламени. Очевидно, что никто не будет сжигать мусор в это предрассветное время. И все же…

Кочерга в руках мужчины потянулась к дверце мусоросжигателя. Попала в раскаленную пластину и издала тугой звук. Загнутый конец тут же захватил ручку дверцы.

Дверца открылась. Внутри ярко горело алое пламя.

– Ух…

Каждый зажал себе нос от вырвавшейся мощной вони. Кого-то даже начало тошнить.

Это был запах горящего белка. И, скорее всего, все представили, что стало причиной этого зловония.

– Масаки… – простонал мужчина в инвалидной коляске словно в агонии.

– Вот оно что… – Красавец ткнул кочергой в печь. В пламени грудой лежало и горело несколько черных вещей.

Мужчина пошевелил в печи. Хоть хладнокровие и не оставило его, рука, державшая кочергу, слабо затряслась. Вскоре он насадил на конец кочерги что-то, горевшее в печи, и достал из нее.

Однако он тут же издал короткий крик и резко отшатнулся. Когда это достали, а потом уронили, из печи выпало кое-что еще.

Затхлый воздух подвала бурно сотрясли вскрики присутствующих.

Взглянув на покатившееся нечто, красавец потрясенно рухнул.

– Что за ужас…

Там была отрезанная человеческая голова.

Она обуглилась до черноты и продолжала испускать белый дым. Волосы сгорели полностью, а глаза, нос и рот были совершенно обезображены пламенем.

Тем временем на конец кочерги в руках мужчины был нанизан, словно на вертел, еще один сгоревший предмет.

– А это рука? – прошептал красавец и стряхнул ее в металлическое ведро, стоявшее рядом.

Это и впрямь была рука.

Человеческая рука, по всей видимости, левая, согнутая под неестественным углом и так же, как и выкатившаяся ранее голова, сожженная до черноты жаром печи. Внимание привлекало то, что на этой руке отсутствовал палец. Безымянный.

В печи было целиком сожжено человеческое тело.

Когда-то целое, оно было порублено на шесть частей – голова, туловище, руки и ноги.

Ночная буря. Рассвет за ней.

Образ произошедшего в особняке ярко отпечатался в их глазах.

Упавшая с башни несчастная женщина. Украденная картина. Исчезнувший из виду подозрительный мужчина. Искавший его, а в итоге убитый, расчлененный и в придачу сожженный в мусоросжигателе другой мужчина.

Буря почти закончилась.

И вместе с ней ночной инцидент был погребен под единственной «разгадкой».

В круглых скобках указан возраст на сентябрь 1985 года

Иссэй Фудзинума. Покойный. Не имеющий себе равных художник по прозвищу Провидец.

Киити Фудзинума. Его сын. Израненное лицо он прячет под маской, живет в Доме с водяными колесами. (41)

Юриэ Фудзинума. Его жена. Дочка подмастерья Иссэя Сибагаки Коитиро (покойного). (19)

Синго Масаки. Друг Киити. Когда-то был учеником Иссэя. (38)

Сёдзи Курамото. Дворецкий Дома с водяными колесами. (56)

Фумиэ Нэгиси. Домработница, жившая в особняке. (Прошлое) (45)

Томоко Нодзава. Приходящая домработница. (Настоящее) (31)

Гэндзо Ооиси. Посещает Дом с водяными колесами раз в год. Торговец произведениями искусства. (49)

Сигэхико Мори. Аналогично. Посещает Дом с водяными колесами раз в год. Профессор истории искусств университета М. (46)

Нориюки Митамура. Аналогично. Главврач хирургической клиники. (36)

Цунэхито Фурукава. Аналогично. Помощник настоятеля фамильного кладбища Фудзинума. (37)

Киёси Симада. Нежданный гость. (36)

Спальня Киити Фудзинумы

(8:30)

Я проснулся как обычно.

Из окна, выходящего на восток, во внутренний двор, через янтарные шторы в комнату проникали яркие лучи утреннего солнца. Если хорошенько прислушаться, то в тишине можно было услышать слабое щебетание диких птиц, живущих в горах. К слабо уловимому звуку журчания воды примешивался…

Тудум-тудум…

…Грохот водяных колес, вращавшихся в западной части здания. Мирное утро.

С наступлением сентября царила в целом хорошая погода, однако прошлым вечером в новостях сообщили о приближении тайфуна под каким-то там номером. Из-за его влияния 28 числа во второй половине дня в регионе Тюгоку начнутся дожди, так что сегодняшнее утро можно было назвать затишьем перед бурей.

Я медленно приподнялся с широкой кровати.

Половина девятого.

Часы на стене показывали то же время, в которое я обычно просыпался.

Я облокотился на изголовье кровати и потянул правую руку к прикроватному столику. Взял свою старую трубку из шиповника и набил ее листьями. Вскоре вместе с дымом кремового цвета комнату заполнил мягкий аромат.

– Тайфун, значит? – тихо пробормотал я. Это был неестественно охрипший, довольно неприятный голос.

Если задуматься, то ровно год назад, 28 сентября, все начиналось похожим утром. В тот раз тоже передавали о приближении сильного тайфуна. И, как и было обещано, пришла яростная буря.

Год…

С тех пор прошел уже целый год. С той ночной бури, обагренной кровью.

Продолжая курить трубку, я ненадолго погрузился в размышления. Я потихоньку потянулся к воспоминаниям той прошлогодней ночи. Произошедшие в тот день различные события, а затем…

Я мельком бросил взгляд на дверь в углу комнаты.

Медная ручка. Темно-коричневая панель из красного дерева. Дверь в рабочий кабинет, которая уже никогда не откроется.

Исхудавшее тело непроизвольно сильно задрожало. Из центра груди вырывался и распространялся неописуемый, не думающий уходить трепет.

Без пятнадцати девять.

Вот-вот должен был позвонить телефон на прикроватном столике. О начале сегодняшнего дня объявил очень слабый, звучащий словно из-под одеяла тусклый голос.

– Доброе утро, господин, – раздался из трубки как обычно невозмутимый голос. Это был дворецкий Сёдзи Курамото. – Вскоре завтрак будет готов.

– Благодарю.

Я положил трубку на подставку и принялся самостоятельно одеваться. Снял пижаму, надел рубашку и штаны, а сверху накинул халат. Закончив с основным, на обе руки я надел перчатки из белой ткани. Последним же шло лицо.

Маска.

Вероятно, всю мою, Киити Фудзинумы, жизнь, все мое существование символизирует именно она.

Маска.

У меня, как бы сказать, нет лица. Для того чтобы скрыть мне самому ненавистное мое настоящее лицо, я ношу эту маску постоянно. Белая маска, изображающая лицо, которое должно быть у хозяина этого особняка. Ощущение резины, словно приклеенной к коже. Холодная посмертная маска, нацепленная на живое лицо…

Без пяти девять.

В дверь справа, то есть в противоположном углу от двери рабочего кабинета, легонько постучали. Эта дверь разделяла спальню и соседнюю с ней гостиную. Пришла она, Юриэ, и на ее щеках играла, как обычно, нежная улыбка, бальзам для моего огрубевшего одинокого сердца.

– Доброе утро. – Она вошла в комнату, открыв дверь отданным ей дубликатом ключа. Из маленьких пухлых губ струился ясный голос: – Прошу, кофе.

Я поднялся с кровати и перенес тело на инвалидную коляску.

Юриэ направила на меня спокойный взгляд и налила кофе из кофейника в чашку, которая стояла на привезенном ею столике на колесиках. Я принял его с бесстрастным видом наклеенной на лицо белой маски.

– Уже прошел год, да? – тихо пробормотала она и стала ждать ответа.

– Благодарю. – Не ответив на вопрос, я взял чашку в руки.

Год… На первый взгляд казалось, что время прошло спокойно и безмятежно.

В местах, подобных этому ущелью, царили мир и покой, словно они застыли во времени. Текущие в долине воды реки непрерывно продолжали плавно вращать три водяных колеса. Мы тихо жили в особняке втроем: я, Юриэ и Курамото. За исключением приходящей домработницы, ни единая душа не посещала этот дом.

Ничего не менялось… Так вполне могло показаться со стороны, однако мне было известно, какие глубокие перемены произошли на самом деле.

Разумеется, всему виной был тот инцидент годичной давности.

Двое погибших и один исчезнувший… Без сомнения, это оказало огромное влияние на сердце такой девушки, как Юриэ. Возможно и то, что эту глубокую рану так и не получится залечить.

Я изменился за этот год, но она, как мне кажется, изменилась еще сильнее.

Молча поднося чашку к губам, я прищурил глаза под маской и взглянул на Юриэ.

Юриэ… Единственная моя любовь. Прекрасная девушка, которая провела десять одиноких лет в башенной комнате этого особняка.

Полтора метра роста и немного хрупкая фигура. Не по-японски белая, но тем не менее теплая и нежная кожа. Спадающие до бедер очаровательные черные волосы…

Да, она и впрямь изменилась.

В ее вечно рассеянных и далеких глазах поселилось что-то едва заметное. Так, теперь по утрам она самостоятельно готовила кофе и привозила в эту комнату. Она научилась спускаться с башни, выходить из дома и наслаждаться текущей водой и зеленью сада. Она стала хотя бы чуть активнее проявлять свои чувства.

Она изменилась, в самых разных смыслах.

Но должен ли я радоваться этим изменениям?

– Какое красивое утро, не правда ли? Ты становишься все прекраснее.

От моих слов она слегка покраснела и опустила глаза.

– Они снова приедут сегодня днем. Тебе не страшно? – Через некоторое время Юриэ положила ладонь мне на плечо. Мой нос щекотал сладкий запах от смешанного аромата табака и кофе.

– Немного страшно, – ответила она. – Но я думаю, что все будет хорошо.

– Нет причин бояться, – сказал я, изо всех сил стараясь смягчить голос. – Инцидент ведь в прошлом. В этом году уже ничего не случится.

«А правда ли это?»

Правда ли больше ничего не случится?

Я покачал головой на свой непроизвольный вопрос. Сильно… Очень сильно.

Да. Ничего не должно было случиться. Ничего… Разве что тот мужчина, внезапно пропавший при непонятных обстоятельствах в прошлогоднюю ночь, вдруг начнет бродить по особняку как призрак.

Короткое время я и Юриэ молча смотрели друг на друга.

«Что она видит на этой белой маске?»

Туманно размышляя об этом, я прочитал тень нескрываемого беспокойства на ее лице.

– Потом разреши мне снова послушать твою игру на пианино. – На мои слова Юриэ легонько кивнула, а на ее щеках образовались милые ямочки.

— «Клуб одиноких сердец Уилера», — возвестил я. — Позвоните нам, и мы найдем для вас родственную душу!

— Лейтенант Уилер! — Шериф Лейверс, видимо, совершенно обалдел. — Вы не вполне соображаете, а сейчас половина десятого утра! Не сидит ли у вас какая-нибудь блондинка? Головокружение после ночи или еще что-нибудь в этом роде?

— Нет, шеф, — ответил я. — Здесь никаких следов блондинок.

Я послал воздушный поцелуй вслед уходящей от меня рыженькой. Похоже, она была не на шутку раздосадована. Ну, в конце концов, сама виновата. Я ей предлагал позавтракать, а она уверяла, что не голодна.

Я снова сконцентрировал внимание на своем собеседнике, сипевшем на том конце провода.

— Я собираюсь преподнести вам сюрприз, шериф. Вы дали мне выходной, помните? Так вот, он пришелся на сегодня.

— Не волнуйтесь! Я все улажу, приезжайте немедленно в бюро. Мне надо с вами поговорить. Это очень важно.

Он повесил трубку, прежде чем я успел возразить.

Я, конечно, мог бы пренебречь его приказом, но, поскольку он взял меня из отдела убийств к себе на службу, он был моим хозяином. Как сказал кто-то, второй надежный способ дать себя выставить — это грубить патрону; первый же — грубить его жене.

Я лениво бросил трубку, нацепил кое-какие шмотки, сел за руль своего «остин-хили», доехал до центра и через двадцать минут был в приемной шерифа графства. Существовал великолепный магнит, притягивающий к приемной Лейверса. Этот магнит звали Аннабел Джексон — блондинка, секретарша Лейверса.

— Добрый день, райская птичка, — зашептал я, — вы с каждым днем становитесь все восхи…

— Хам! — оборвала она. — Я вам дважды звонила — и без всякого результата. Спорю, вы притворялись мертвым!

— Если я однажды умру, мой арбузный цветок, то это случится только в результате телефонного разговора с вами. Вы всегда будете для меня королевой девушек…

— Исчезните из моей жизни, пока я не совершила преступления!

— Вы не доложите обо мне?

— Шериф велел мне прямо пропустить вас.

Я прошел в кабинет Лейверса, и он указал мне на кресло для посетителей. Я сел не раздумывая и тут же с отчаянным воплем взвился в воздух.

— Что с вами? — строго осведомился Лейверс.

— Проклятая пружина, — прошипел я. — Вы должны приказать починить кресло. Иначе в один прекрасный день я выйду отсюда с голосом евнуха.

Я осторожно выбрал другое кресло, сел и закурил.

— Вы когда-нибудь смотрите телевизор? — спросил Лейверс.

— По воскресеньям. В свои выходные.

— Вы видели передачу, которая называется «Без пощады», поставленную некоей Паулой Рейд?

Я кивнул:

— Один раз. Это что-то вроде псевдонаучного интервью через замочную скважину, верно? Она задает совершенно безличные вопросы вроде «Сколько раз в неделю вы развратничаете?». И каков бы ни был ответ, она хочет знать почему.

— Что-то в этом роде, да. Она таскает свой номер по всей стране и допрашивает знаменитостей даже в их собственных домах. Сегодня утром она приехала в Пайн-Сити, и ее передача пойдет в субботу вечером с местной телестудии.

— Меня там не будет, — сказал я.

— Ошибаетесь. — Тон Лейверса не допускал возражений. — Она должна интервьюировать Джорджию Браун.

— Джорджию Браун? Я думал, что это название песни.

— Почему-то я иногда забываю, — устало сказал он, — что вы беспамятный! Ну постарайтесь вернуться мысленно на три-четыре года назад, Уилер.

— Была перламутровая блондинка, чертовская блондинка, между нами говоря. Неприступна, как банковский подвал. Она продержалась три недели, если не ошибаюсь…

Лейверс закурил трубку, обращаясь с ней с такой осторожностью, будто это была бомба замедленного действия.

— Вы помните Ли Меннинга?

— Да будет свет!.. Голливудский Ромео, который сочинял свои собственные реплики для своего решительного финала в этом подлом мире. И Джорджия Браун была первопричиной этой истории.

— По крайней мере, так говорили, — согласился Лейверс, — но никто не мог этого доказать. Газетам и скандальным журналам хорошо заплатили, будьте уверены!

— Ах, Голливуд! — вскричал я с ностальгией в голосе.

— Джорджия Браун сама была звездой телевидения и кино, — продолжал он. — Она исчезла сразу после самоубийства Меннинга. Больше никто о ней не слышал.

— Вы хотите сказать, что она перешла на радио?

— Я хочу сказать, что она исчезла! — рявкнул Лейверс. — Не прекратите ли вы свои дурацкие шуточки, Уилер? Паула Рейд полагает, что нашла ее. Она говорит, что в своей программе в субботу будет интервьюировать Джорджию Браун. Она уверяет, что Джорджия Браун — невинная жертва в скандале с Меннингом и теперь она хочет нарушить свое трехлетнее молчание и рассказать правду… Это я цитирую мисс Рейд.

— Правду о чем?

— О причинах, толкнувших Меннинга на самоубийство, об оргиях и прочем. Со списком имен всех действующих лиц.

— Может быть, надо в субботу вечером изменить мои привычки. Зрелище стоит того.

— Есть основания считать, что жизнь мисс Рейд и мисс Браун в опасности. Ее предупредили, что ее передача в субботу не состоится.

— Она хочет, чтобы ей помогли?

— Нет, она считает, что все это создает ей сногсшибательную рекламу. За каких-нибудь две недели она оккупирует все первые страницы. Разве вы не читаете газет, Уилер?

— Если бы у меня было время читать газеты, я стал бы ученым, —  возразил я.

Он укоризненно покачал головой.

— Это слишком умственная работа, да? — поддел он меня и продолжал:

— Короче, реальны ли эти угрозы, или это всего лишь хитрая реклама, но я не хочу рисковать, пока эта штучка находится в Пайн-Сити. Передача в субботу должна состояться!

— Вы разрабатываете какую-то комбинацию? — подозрительно уточнил я.

— Нет, все просто. Эта телепрограмма собирает по всей стране исключительное количество зрителей. Если с одной из этих женщин что-нибудь случится прежде, чем они выйдут в эфир, это немедленно пойдет под крупными заголовками от одного побережья до другого…

— От чертогов Монтесумы до берегов Триполи[23], — услужливо добавил я.

Лейверс испепелил меня взглядом:

— Я думал, что вы были на секретной армейской службе, а не пели этот гимн в ансамбле! Будьте же серьезным, черт возьми! — продолжил он хрипло. — Телестудия находится в моем секторе, стало быть, я несу ответственность. Я уже вижу заголовки в прессе: «Шериф графства остался глух к отчаянным призывам знаменитой красавицы, которую убили…»

— Шериф, — сказал я, — вы, видимо, начитались детективов! Я думаю, что эта девчушка Рейд сама ради рекламы распускает слухи об угрозах.

— Но ее секретарша, Дженис Юргенс, обращается к нам за помощью, неофициально конечно. Она утверждает, что угрозы реальны и она даст вам все необходимые подробности о вышеуказанных угрозах.

— Я вижу, — протянул я разочарованным тоном, — миссия самая что ни на есть простая… вроде предотвращения Второй мировой войны.

— Во всяком случае, она падает на вас, — сказал он сухо. — Я хочу, чтобы эта телепередача состоялась в субботу вечером, не забывайте. Иначе говоря, мисс Рейд и мисс Браун должны быть живы до этого момента. Мне плевать на то, что с ними случится после понедельника, когда мисс Рейд уедет из Пайн-Сити.

— Хорошо, шеф, — покорно сказал я.

Он с наслаждением затянулся табачным дымом:

— Ладно, это все, Уилер. Держите меня в курсе.

— Если я найду трупы, шериф, я вышлю их вам наложенным платежом.

— И постарайтесь не прижиматься к моей секретарше, когда будете выходить, — буркнул он.

— Вы думаете, меня притягивают ее величественные округлости? — раздраженно сказал я. — Вы теряете разум, шериф!

Я отбыл и вскоре установил, что мисс Рейд, ее секретарша и прочие члены экипажа остановились в «Старлайт-отеле».

Я пришел туда около половины двенадцатого, спросил у портье о мисс Юргенс, поднялся в лифте на восьмой этаж, прошел по коридору до двери и постучал.

Через десять секунд дверь открылась, и на пороге возникла рыжеволосая. На ней было платье из мерцающего белого шелка с золотыми разводами. Корона огненных локонов окружала ее голову. Голубые глаза смотрели внимательно. Губы ее напомнили мне несыгранную музыку. Ее платье так же скрывало ее пышные формы, как я — свое восхищение, каковое, впрочем, я даже и не пытался скрыть.

— Ну, — сказала она наконец, — если вы кончили глазеть, я пойду принимать душ.

— Если я не буду так смотреть на вас, вы начнете беспокоиться. Меня зовут Уилер. Я пришел от имени шерифа Лейверса.

— А, хорошо! В таком случае входите.

Я последовал за ней в гостиную. В центре красовался стол, заваленный бумагами до такой степени, что пишущая машинка еле-еле отвоевала себе уголок. В апартаментах за сорок долларов в день это выглядело по меньшей мере неуместным.

— Вы принадлежите к службе шерифа, мистер Уилер? — спросила мисс Юргенс.

— Если угодно, я также принадлежу и к отделу убийств, когда я не у шерифа. Я лейтенант обеих этих служб, но платят мне только за одну.

— Понимаю, — сказала она миролюбиво. — Что вы хотите узнать?

— Шериф мне сказал, что вы требовали защиты полиции. Не лично для себя, а для мисс Рейд и мисс Браун. Кроме того, вы не хотите, чтобы мисс Рейд об этом знала.

— Совершенно верно, — сказала она. — У меня будут большие неприятности, если Паула узнает о моих действиях. Она способна выкинуть меня за дверь!

— Я буду помнить об этом. Что вы ждете от меня?

— Меня тревожат эти угрозы, — сказала она, — но Паула отказывается принять их всерьез. Я хотела бы, чтобы вы проследили за тем, чтобы с ней все было в порядке, так же как и с Джорджией Браун.

— Не может быть ничего легче, — ответил я. — Я буду проводить дни и ночи с Паулой и Джорджией. Как вам такой вариант?

— Шутка так себе.

— Может быть, Джорджия Браун будет расположена принять официальные меры защиты, — намекнул я. — Если бы я мог в этом убедиться, мы бы обеспечили ей охрану до самой телепередачи. Тогда осталось бы беспокоиться только о Пауле.

Мисс Юргенс слегка прикусила нижнюю губу своими восхитительными зубками:

— А кто поговорит об этом с Джорджией …

— Вы могли бы найти на ТВ работу, более соответствующую вашим способностям, — сказал я. — Например, встать перед камерой и делать дыхательные упражнения.

— Шутка еще хуже предыдущей. Дело в том, что адрес Джорджии Браун в настоящее время содержится в строгой тайне. Его знают только двое: Паула и я.

— И Паула мне его не выдаст?

Она внимательно посмотрела на меня:

— Лейтенант, если я сообщу вам этот адрес, вы будете действовать тактично, не так ли?

— В том, что касается такта, я непобедим. Если вы хотите в этом убедиться, пригласите меня вечером, и я вам продемонстрирую.

— К чему вы были пригодны до того, как вам поручили эту работу? — спросила она. — Разбирать почту?

— Дайте мне только адрес, и ваши заботы наполовину уменьшатся.

— Хорошо, — сказала она решительно, закурила и некоторое время постукивала ногтями по столу, испытующе глядя на меня. — Хорошо, — со вздохом повторила она. — У меня такое впечатление, что я буду раскаиваться в этом до конца своих дней. Она занимает квартиру А-4 в доме 1105 по Лайк-стрит под именем Мириам Джонс. Скажете, что вы пришли от моего имени, иначе она не откроет.

— Я приду от имени Юргенс. Постучать трижды и спросить Мириам?

— Вы можете… — Она глубоко вздохнула, и ее платье из простой упаковки вдруг превратилось в выставочную витрину. — Вы уверены, что не можете послать кого-нибудь другого, лейтенант? Вам обязательно нужно лично заниматься этим?

— Они выбрали самого квалифицированного из имеющихся, — скромно ответил я. — Мы в Пайн-Сити, а не в столице.

— Обращайтесь с ней ласково, — сказала она. — Джорджия Браун до смерти запугана.

— Я всегда ласков с женщинами. Это — знак качества Уилера. После того как я с ней увижусь, я обязательно вернусь сюда и расскажу вам все в деталях. Можно вместе пообедать… — Я окинул комнату одобряющим взглядом. — Даже здесь.

— Об этом можно поговорить за десять минут, — возразила она. — Вечером я занята. У нас осталось всего семьдесят два часа до выступления.

Внезапно открылась дверь, и вошла женщина.

— Дженис, по поводу… — Она резко остановилась, увидев меня. — Извините, — сказала она другим тоном, — я не знала, что у вас гость.

— Неважно, Паула, — смущенно ответила мисс Юргенс, — позвольте представить вам мистера Уилера; он… он…

— Фараон, — сказал я, мило улыбаясь рыженькой, в глазах которой внезапно блеснула ненависть.

Паула Рейд слегка прикоснулась к своим дымчато-голубым волосам и обратила ко мне ледяной взгляд фиалковых глаз:

— Инспектор полиции?

— Лейтенант, — уточнил я. — Я хотел увидеть вас, но ваша секретарша пыталась меня отговорить. Она сказала, что вы слишком заняты, чтобы вам надоедала полиция.

В глазах мисс Юргенс появилось выражение облегчения.

— Да? — сказала Паула безразлично. — А зачем вы хотели меня видеть?

— Вы были объектом угроз по поводу вашей телепередачи. По совести говоря, нас беспокоит не то, что вас могут убить, а то, что ваше убийство вызовет скандал.

— Вы откровенны, по крайней мере, — сказала она. — Я могу уделить вам пять минут, хотя не думаю, что это чему-нибудь послужит. Пройдите ко мне.

Она повернулась к двери, и я пошел за ней.

— Лейтенант! — бросила Дженис Юргенс настойчивым тоном.

— Да?

Я повернулся и посмотрел на нее.

— Не… Не задерживайте мисс Рейд слишком долго, пожалуйста.

Ее взгляд, казалось, о чем-то спрашивал.

— Это будет зависеть от мисс Рейд, — ответил я и нежно улыбнулся ей, закрывая дверь.

Мы прошли в соседнюю комнату.

— Садитесь, пожалуйста, лейтенант, — сказала Паула Рейд.

Я опустился в удобное кресло, она села напротив. На ней был костюм в голубую полоску. Ткань прижималась к ней с таким тайным наслаждением, что я желал последовать ее примеру.

— Итак, лейтенант?

— Так вот, эти угрозы…

— В самом деле, мне неоднократно звонили и… Не слишком приятно, но я привыкла к таким вещам. Я их всерьез не принимаю.

— А как мисс Браун? Принимает всерьез?

— Она скрывается и в полной безопасности. Ее никто не найдет.

— Категоричное утверждение.

— Это правда.

— Вы не думаете, что полиции стоит охранять вас — во всяком случае, до окончания телепередачи?

— Нет, это лишнее.

— Вы знаете что-нибудь об источнике этих угроз?

Она покачала головой:

— Конечно, особа, которая звонила, себя не называла. Всегда один и тот же хриплый голос, женский, мне кажется, впрочем, я не уверена. Не думаю, что стоит беспокоиться. Кто-то просто играет на нервах.

— Вы не очень мне помогаете, мисс Рейд.

— Разве я просила вашей помощи?

Я был вынужден согласиться:

— В самом деле — нет. Что, в сущности, вам собирается сказать Джорджия Браун в субботу вечером?

Она слегка улыбнулась:

— Посмотрите передачу и узнаете.

— Она назовет имена?

— Не знаю, — ответила она легким тоном. — Мы не работаем по заранее составленному сценарию, передача пойдет в прямом эфире, интервью будет подлинным. Зрители это любят.

— Но у вас должно быть достаточно точное представление о тех вопросах, которые вы будете задавать?

— Конечно. Я хочу узнать от нее правду о смерти Ли Меннинга и о том, кто был с ним в тот момент. Я думаю, что она скажет правду.

— Хорошо, — сказал я. — Я отступаюсь.

Я встал и посмотрел на нее.

— Вы разумны, лейтенант, — сказала она. — До свидания.

— До свидания, мисс Рейд. Если вы проснетесь мертвой в один из этих трех дней, я надеюсь, вы не будете ругать службу шерифа.

Я остановился внизу, показал свой значок портье и назвал себя. Это почти не произвело впечатления. Хотя он немного смутился, видимо думая, что, если я задержусь здесь надолго, ему придется скинуть долларов пять с цены за номера.

— Сколько человек с мисс Рейд? — спросил я.

Он заглянул в свою книгу.

— У нее отдельный номер, так же как у ее секретарши и ее продюсера, — ответил он. — Кроме них, еще три человека, у каждого по комнате. Всего шесть, лейтенант.

Он с шумом захлопнул книгу и взглянул на меня с надеждой, что я оставлю его в покое, но я не тронулся с места.

— Был у них кто-нибудь до меня?

— Были репортеры. Больше никого. Извините… — Он повернулся к мужчине, приблизившемуся к конторке и вставшему рядом со мной. — Да, сэр? Вы заказывали комнату?

Высокий незнакомец был одет в безупречный костюм цвета морской волны с белой гвоздикой в петлице. Аскетическое лицо, тщательно уложенные седые волосы, недавно прополосканные в синьке.

— Нет, — ответил он с английским акцентом. — Я ничего не заказывал. Я хочу видеть мисс Рейд.

— Мне очень жаль, сэр, — ответил портье, — но у нас строгое предписание не беспокоить мисс Рейд ни под каким предлогом.

— Но мне совершенно необходимо ее увидеть! — Кончиками пальцев он коснулся виска, чтобы удостовериться, что его прическа в порядке. — Позвоните ей и скажите, что Норман Коте…

— Сожалею, сэр, — прервал портье, — я получил строжайший приказ.

— Вы не понимаете! — настаивал Коте. — Это очень важно и…

— Совершенно невозможно! — повторил портье и решительно повернулся к нему спиной.

Коте, казалось, растерялся. Было ясно, что к таким фиаско он не привык. Даже его безупречный костюм слегка потерял свое великолепие. В конце концов он повернулся и неохотно вышел.

Портье осуждающим взглядом проводил его и повернулся ко мне:

— Ну и тип…

— Содержатель борделя должен привыкнуть ко всему, — сказал я и вышел, оставив его в оцепенении.

Я сел в «остин-хили», терпеливо ждавший у тротуара, и поехал на Лайк-стрит. Притормозил у дома 1105 и вышел. Поднялся на второй этаж, прошел по длинному коридору до дверей в глубине и тихонько постучал три раза. Ничего. Я постучал снова и негромко сказал:

— Мисс Джонс! Я от мисс Юргенс. Мисс Джонс!

Она что, надевает фальшивую бороду, прежде чем открыть дверь?

Прошло секунд двадцать. Мне казалось, что я слышу какое-то шевеление за дверью, но я не был в этом уверен. Может быть, она боится стука? Можно попробовать воспользоваться звонком. Я положил палец на кнопку и нажал.

Дверь соскочила с петель и опустилась мне на голову. Я отлетел метра на четыре по коридору, в ушах гудело. Я медленно сполз на пол и потряс головой.

— Забавная манера принимать гостей, — сказал я в пространство.

Голубой дым выходил из зияющего провала двери. Я видел осыпавшуюся с потолка штукатурку и кучу деревянных обломков, которые, по-видимому, были раньше стульями. Язык пламени лизал середину ковра. Дверь валялась в шаге от меня. Я машинально осмотрел ее и понял, что вижу внутреннюю сторону, которой особенно крепко досталось. Но ручка двери была цела. В нее вцепилась рука. Рука с длинными ногтями, окрашенными ярко-розовым лаком.

Доктор Мэрфи вышел, потирая руки, из разрушенной комнаты.

— У вас есть спички? — спросил он.

Я протянул ему коробок и пачку сигарет.

— Вы знаете, что я не курю, — сказал он. — Не имею этой грязной привычки.

— Тогда зачем вы просите у меня спички?

— В хозяйстве пригодятся.

— Вампир! Стоит взглянуть на вас — и представляешь ритуальную пляску каннибалов!

Он пожал плечами:

— Она была блондинкой. Это, по крайней мере, я могу утверждать. На стене найдено несколько волосков.

— Спасибо.

— Во всяком случае, это нас избавляет от вскрытия, — сказал он и ушел, посвистывая.

Макдональд, эксперт по взрывам, вышел из комнаты с сержантом Полником.

— Вы нажали кнопку звонка и все взлетело? — спросил он. — Так, лейтенант?

— Так.

— Вам чертовски повезло! Бомба была устроена так, что взрыв был направлен внутрь; иначе вас не было бы в живых.

— Как — внутрь?

— Тот, кто ее устраивал, понимал в этом толк. Ее присоединили к цепи звонка. Вы нажимаете кнопку, замыкаете цепь — и трах!

— Она большая, эта бомба?

— Не очень. Весь пакет примерно десять квадратных сантиметров, может быть, меньше. Она не нуждалась в часовом механизме, который, в сущности, и дает объем.

— А кроме того?

— Я взял несколько фрагментов для лаборатории, — сказал Макдональд, — и пришлю вам свой рапорт, как только смогу, лейтенант.

— Спасибо.

— Здорово раскидало девчонку, — продолжал эксперт. Он был заметно бледнее обычного. — Не хотел бы я часто видеть такое зрелище… У меня такое впечатление, что мне это будет сниться…

И он тоже пошел по коридору, но не свистел. Надо сказать, что в Макдональде больше человечного, чем в Мэрфи.

Полник вопросительно посмотрел на меня:

— Что теперь делать, лейтенант?

— Орать и биться головой об стенку.

— А?

— Шериф специально велел мне заняться той особой, что жила там, — объяснил я.

Полник сглотнул:

— Значит, это вы поработали?

Я скромно закурил:

— Видимо я чересчур рьяно занялся этой крошкой. Парни еще работают?

— Да, лейтенант. Вы сами будете производить дознание?

— Скорее всего. А вы обойдите все комнаты в доме. Постарайтесь узнать, знал ли кто-нибудь эту девочку, видели ли ее, посещал ли ее кто, — ну, как обычно.

— Слушаюсь, лейтенант.

— Я буду в «Старлайт-отеле». Когда вы здесь закончите, приходите туда. Спросите меня.

— Есть, лейтенант. — Он моргнул. — Это вы для смеха сказали, что шериф велел вам заняться этой особой, да?

— Кто знает, может, у него были основания? — ответил я. — А здорово грохнуло, да?

Я удалился, слыша за спиной что-то вроде царапанья. Это Полник скреб в затылке. Я спустился, пересек холл и вышел, прокладывая себе путь среди зевак, заполнивших тротуар, сел в «остин-хили» и отбыл.

Через пятнадцать минут я стучал в дверь Паулы Рейд. Она тотчас открыла. Она сменила свой полосатый костюм на бледно-голубую шелковую блузку и темно-голубые брюки.

— Послушайте, лейтенант, — сказала она, — у меня нет времени болтать с вами. Мне надо работать над своей передачей и…

— Передачи не будет, — сказал я, — значит, у вас теперь времени сколько угодно. Пожалуйста, позовите мисс Юргенс. Это избавит меня от повторений.

Я прошел перед ней в комнату и констатировал, что мисс Юргенс уже там. Ее глаза округлились.

— Добрый вечер, лейтенант, — нервно сказала она. — Что вас привело сюда? Надеюсь, ничего серьезного?

— Ничего такого, что суд не мог бы уладить, — ответил я. Сел закурил и положил ногу на ногу.

Паула Рейд с силой захлопнула дверь и ожесточенно посмотрела на меня:

— Если это образец поведения полиции в Пайн-Сити, то я буду жаловаться.

— Мисс Юргенс была обеспокоена угрозами по вашему адресу. Она официально просила нашей защиты.

— Ах, ты… — Дженис Юргенс не закончила фразы, подыскивая подходящее ругательство.

— Я пришел к ней, — продолжал я, — и она дала мне адрес, где вы спрятали Джорджию Браун.

— Дженис! — Паула бросила ледяной взгляд на свою секретаршу. — По какому праву вы…

Я перебил ее:

— Об этом позже. Она мне сказала, что только двое знают этот адрес — она и вы. Это точно?

— Это было точно! Теперь, я полагаю, вы постарались предупредить журналистов и прочих идиотов…

— Когда вы в последний раз видели Джорджию?

— При чем тут это?

Я на минуту закрыл глаза:

— День мой будет долгим и трудным. Не затрудняйте его еще больше.

— Три дня тому назад, — ответила она, — я приехала сюда одна тайно, экспрессом, чтобы увидеться с ней.

— Экспресс лучше, чем самолет?

— Вы серьезно спрашиваете?

— Абсолютно! Значит, три дня назад. С тех пор вы ее не видели?

— У меня не было времени. Мы все приехали только сегодня утром, если вы помните.

Я повернулся к Дженис:

— А вы?

— Я ее видела сегодня утром, — ответила она. — Паула хотела, чтобы я удостоверилась, что с Джорджией все в порядке.

— Так и было?

— Естественно, — ответила Дженис встревоженно. — Она была дома, когда вы туда пришли?

— Да, дома.

— Что вы натворили? — возмутилась Паула. — Если все знают, где она находится, эта квартира отныне для нее слишком опасна. Надеюсь, вы ее там не оставили?

— В каком-то смысле да.

— Перестаньте говорить загадками!

— Я постучал, — сказал я, — но никто не ответил. Тогда я позвонил. В результате я замкнул цепь, и взорвалась бомба, установленная внутри квартиры.

Обе смотрели на меня разинув рты.

— Джорджия, — сказала наконец Паула дрожащим голосом. — Она…

— Врач сказал, что она была блондинкой, — ласково продолжал я. — Он заключил это по нескольким волоскам, которые он нашел на стене.

Паула Рейд внезапно разрыдалась.

— О-о… — простонала она умирающим голосом и упала в кресло.

— Дайте ей выпить, — сказал я Дженис и как бы случайно добавил:

— Мне тоже, по тому же поводу. Виски с капелькой содовой.

Дженис наполнила три стакана, это доказывало, что она умнее, чем я думал. Когда Паула наполовину опустошила свой стакан, ей как будто стало лучше.

Она осторожно промокнула глаза:

— Если бы я не извещала, что она выступит в передаче…

— Если она решила говорить, она сделала бы это любым способом. Ваша передача просто пришлась кстати, — сказал я. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста, — она наклонила голову, — я сделаю все, что могу, чтобы помочь вам, лейтенант.

— Почему она хотела участвовать в вашей передаче?

— Чтобы обелить себя, — пробормотала она. — Она устала жить в забвении. У нее не осталось денег, и она хотела возобновить свою карьеру в кино.

— Вы должны были оплатить ее выступление?

— Пять тысяч долларов.

— Пять тысяч!? Да зря я стал полицейским! — воскликнул я удрученно. — Как вы ее нашли?

— Она меня нашла. Наша телепередача шла в Сан-Франциско полтора месяца назад. Она приехала в отель вечером и сказала мне, кто она…

— Что она сообщила вам о самоубийстве Меннинга?

— Немногое. Она, видимо… ну, что-то умалчивала. Я решила, что она не полностью мне доверяет. Она думала, что, если расскажет слишком много, я, может быть, обойдусь в своей передаче без нее и она не получит денег.

— Но все-таки что-то она должна была вам сказать?

— Прошу вас, лейтенант! — раздраженным тоном вмешалась Дженис. — В такой момент! Неужели вы обязаны продолжать этот допрос? Разве не видите, что мисс Рейд совершенно…

— В настоящее время она в лучшем состоянии, чем Джорджия Браун, — миролюбиво заметил я. — Знаете, чем вы могли бы быть действительно полезной? Дать нам еще выпить, например.

Она взяла у меня из рук пустой стакан, чуть не отхватив вместе с ним мои пальцы.

— Лейтенант прав, Дженис, — сказала ей Паула. — Джорджия убита, надо найти убийцу, и мой долг — помочь в этом.

— Она должна была вам кое-что сказать, — повторил я. — Имена, например. Упоминала она их?

— Она уверяла, что готова раскрыть истинные обстоятельства смерти Ли Меннинга и что ее разоблачения заденут некоторых видных людей. Она также заявила, что, если нужно, она даст доказательства тому, что скажет, и, кроме того, готова взять на себя всю ответственность за те обвинения, которые сделает в течение телепрограммы.

— Отлично, — сказал я, набравшись терпения. — И каковы же были имена?

— Их четыре. Хиллари Блейн, Кей Стейнвей, Норман Коте, Кент Фарго.

— Фарго? Я знаю, он тянет деньги из многих предприятий, но не думал, что его интересы распространяются и на киноиндустрию.

— Он финансировал некоторые фильмы в то время, — сказала Паула. — Но это держалось в секрете. Фильмы, которые он финансировал, выпускал Коте.

— Отсюда я заключаю, что Коте был продюсером.

— Гениальное умозаключение, лейтенант! — вскричала Дженис.

— Кей Стейнвей — девочка, которая не умеет петь, но люди обожают смотреть, как она старается это делать, — сказал я. — Я видел ее в последней оперетте. А Блейн — это Большой Блейн, финансист?

— Именно, — согласилась Паула.

— Только эти четверо?

— Все, о ком она упомянула. Но все это известные имена, лейтенант. Во всяком случае, достаточно известные для того, чтобы еще больше вздуть мой рейтинг.

Я бросил подчеркнуто восхищенный взгляд на ее шелковые брюки, весьма хорошо заполненные.

— Глядя на ваши бедра, мне кажется, что он и так уже неплох.

— Рейтинг, — вмешалась, видимо, задетая Дженис, — это индекс популярности телепрограммы, который научно выявляется службой статистики.

— Вы разбили мои иллюзии, — признался я.

— То же самое могу сказать и в отношении вас, — едко заявила Паула.

Дженис протянула мне наполненный стакан, и я его принял с благодарностью.

— Начало положено, — сказал я Пауле. — Теперь мне нужно знать, где я могу встретиться с этими людьми.

— Это я могу вам сказать, — ответила она. — Джорджия была в ужасе при мысли, что ее могут убить, чтобы помешать ей выступить по ТВ, и, между нами говоря, она не ошиблась. Несколько дней назад я точно установила адреса этих людей.

— Ну вот, вы становитесь по-настоящему полезной.

— Дайте лейтенанту список, Дженис.

Дженис вышла и через полминуты вернулась с отпечатанным списком, который и протянула мне. Я поблагодарил ее и сунул лист в карман.

— Вы ничего больше не можете добавить? — спросил я Паулу. — Любая незначительная деталь может оказаться для меня бесценной.

Она покачала головой:

— Сожалею, но в настоящий момент это все.

Зазвонил телефон, Дженис сняла трубку и подняла глаза на меня:

— Вас, лейтенант.

Я взял трубку:

— Уилер слушает.

— Это Полник, лейтенант. Я внизу.

— Подождите меня. Сейчас спущусь. — Я повесил трубку. — Спасибо за сведения, — сказал я Пауле. — Буду держать вас в курсе событий.

— Благодарю вас, лейтенант, — ответила она мрачно. — Ужасно трагичная история.

— Постарайтесь не думать о ней. Попытайтесь забыть на какое-то время, что Джорджия Браун вообще существовала.

— Джорджия Браун! — воскликнула она. — Мне в общем-то плевать на Джорджию… Но что я буду делать с программой в субботу?

Это был стиль испанского модерна со штукатуркой под мрамор. «Моя саманная хижина», — пели когда-то о жилищах такого сорта. Патио — внутренний дворик — окружен высокими стенами и обсажен для красоты шестью пальмами, но ни одна из них ни разу не принесла хотя бы финик.

Я позвонил у входной двери, но ответа не получил и направился по аллее к «остин-хили», когда до меня донесся из патио всплеск. Я остановился и услышал, как хриплый голос тихонько напевает. Пели фальшиво. Дверь в патио была закрыта, но не заперта. Я толкнул ее и очутился перед бассейном. На другом его конце я заметил что-то белое, потом снова услышал всплеск. Я стал ждать. Она проплыла кролем три четверти бассейна, прежде чем обнаружила мое присутствие.

— Вы в частном владении, — сказала она своим сиплым голосом. — Вы этого не заметили?

— Вы — Кей Стейнвей?

— Убирайтесь!

— Я — лейтенант Уилер из службы шерифа. Я хотел бы поговорить с вами.

— Ах! — сказала она. — Но сначала я должна вылезти отсюда.

— Я вас жду.

— Но на мне нет купальника!

— Несчастье одних составляет счастье других, — любезно утешил ее я.

Она от души рассмеялась:

— Мой халат на стуле, позади вас. Не будете ли вы столь галантны, чтобы подать его мне?

— Вы злоупотребляете моим рыцарским характером, — сказал я неохотно, взял белый халат со стула и подошел к бассейну.

Она подплыла к краю и положила на него руки:

— Положите его сюда и отвернитесь.

— Я дальнозоркий. Я вас даже не вижу, — сказал я наугад.

— Отвернитесь, или я останусь в воде.

— Хорошо. Но вы убили во мне юного натуралиста.

Я послушно отвернулся и затянулся сигаретой.

Десять секунд молчания, потом она объявила:

— Теперь можете повернуться. Я в порядке.

— Досадно!

Я повернулся. Она завязывала пояс халата.

— Идемте в дом, — сказала она. — Мне необходимо выпить.

Мы прошли вдоль бассейна, пересекли патио, вымощенный белыми плитами, и вошли в стеклянную дверь, распахнутую настежь.

Гостиная была в стиле модерн, с баром в одном конце. Кей зашла за стойку и посмотрела на меня:

— Что вам приготовить?

— Виски, кусочек льда и капельку содовой.

Я смотрел на нее, пока она наполняла стаканы. Она был так же красива в натуре, как и на большом экране.

Брюнетка, с шелковистыми волосами до плеч. Изящное лицо с серо-зелеными глазами, которое она, наверное, уродовала днем какой-нибудь замазкой. Губы полные. Купальный халат мягко облегал пышные формы.

Она протянула мне стакан и подняла свой:

— За здоровье полиции. А то я начала уже скучать от одиночества.

— Вы могли бы сделать карьеру в плавании, — сказал я. — Вы заработали бы состояние, просто выступая публично.

— Вы как будто дальнозоркий?

— Не забудьте, что я видел, как вы плыли с другого конца бассейна.

— О, лейтенант, — замурлыкала она, — от вас ничего не скроешь!

— Если бы я не был здесь по делу, я говорил и действовал по другому.

— Нужно сочетать дело с удовольствием, — небрежно заметила она. — Иметь для этого определенную сумму. Необходимые издержки, как я это называю. Но, может быть, вы не имеете права?

— Я могу тратить сколько угодно, но при условии, что это не превысит полдоллара в месяц. Вы знали Джорджию Браун?

— Я знала ее очень давно и очень мало. Но, если не ошибаюсь, она должна стать новой звездой телевидения с этой субботы?

— Теперь ее рейтинг повысится еще больше. Когда вы ее видели в последний раз?

— Пожалуй, три года назад, — ответила она с гримасой. — В тот день слушалось дело о самоубийстве Ли Меннинга. Она была в суде. С тех пор я ее не видела. И не думаю, что ее вообще кто-нибудь видел с тех пор, кроме Паулы Рейд.

— Я видел ее сегодня утром, — сказал я — вернее, то, что от нее осталось. Кто-то взорвал у нее в комнате бомбу, и ее разнесло на куски.

Она спокойно допила свой стакан, налила снова виски и выпила одним глотком. Ее замечательно гладкое лицо не дрогнуло.

— Это ужасно! — сказала она наконец.

— Именно тогда, когда она собиралась рассказать правду о причинах, толкнувших Меннинга на самоубийство, — сказал я. — Она собиралась доказать свою непричастность и назвать имена.

Кей Стейнвей задохнулась от смеха:

— Вы бесподобны!

— Я сказал что-нибудь смешное?

— Непричастность Джорджии! Она так же невинна, как актрисочка, которая выклянчивает у продюсера главную роль лежа в его постели.

— Среди имен было и ваше.

— Это безумие, — возразила она ровным тоном. — Я знала Меннинга, но как все! В те времена я была никто. Я снималась в говорящей роли — одно слово! Оркестр умолкал, и камера снимала меня крупным планом. «Шикарно!» — говорила я, и камера возвращалась к оркестру.

— Расскажите мне о Джорджии Браун.

Она налила себе третий стакан, но пить уже не торопилась.

— Рассказать… может мне посоветоваться с моим адвокатом, лейтенант?

— Я просто собираю сведения. Она назвала четыре имени. Первой я выбрал вас, владельцев трех других имен я еще не видел.

— Почему первой стала я?

— Как только я увидел вас ныряющей в этот бассейн, я понял, что сделал правильный выбор. Скажем, я действовал инстинктивно, и к тому же ваше имя было единственным женским в списке.

— Кто другие?

— Ну, все-таки я должен иметь кое-какие секреты.

— Зачем же? У меня от вас теперь их нет. Вы почти не пьете, лейтенант… Должна ли я продолжать звать вас лейтенантом, когда я готова открыть вам свою душу так же, как я открыла остальное? Не могли бы мы стать друзьями?

— Зовите меня Эл, — сказал я.

— Это уменьшительное от какого?

— Просто Эл.

— Это абсурд. — Она нахмурилась. — Такого имени при крещении не бывает.

— Не важно, — твердо сказал я. — Вернемся к Джорджии Браун.

— Она была подругой Меннинга. Я полагаю, что вы никогда не были знакомы с Меннингом?

— Нет.

— Он был из сволочей сволочь, один Бог знает, мог ли кто-нибудь в Голливуде с ним в этом соперничать.

— И что же?

— Он был ужасным бабником. Девушек у него было навалом… Но все они имели нечто общее: юные, невинные, честолюбивые, не имеющие контрактов. Его слова «Я вас устрою в кино» срабатывали почти всегда, потому что он действительно работал в кино и все это знали.

— В этом нет ничего оригинального.

— Но это действовало. Он устраивал у себя уикэнды, где бывало до полудюжины будущих звездочек, и он чувствовал себя султаном в гареме. Я даже удивлялась, как он помнит имена их всех. Проще было бы давать им номера.

— Вас приглашали на уик-энды?

Она покачала головой:

— Я была слишком стара для него. Когда я с ним познакомилась, мне было девятнадцать лет.

— Он действительно любил юных?

— И невинных. Я не обладала ни той ни другой из этих добродетелей.

— Для кого-нибудь это оказалось кстати…

— И главное, он плохо обращался с ними! Он был самым извращенным существом, которое можно себе представить. Не больной, не сексуальный маньяк, нет. Просто извращенец.

— И такой тип мог пойти на самоубийство? — сказал я недоверчиво. — Бросьте! Ему достаточно было принять несколько витаминных пилюль.

— Дело немного сложнее. Норман Коте был его продюсером в то время. Он снимал фильмы на деньги Хиллари Блейна. Вы знаете такого, он финансист?

— Я слышал о нем.

— Ли Меннинг в конце концов погорел на одной из своих малышек. Девочка из Арканзаса или из Теннесси, не знают точно. Шестнадцать лет и все прочие требуемые качества. Он пригласил ее на один из своих знаменитых уик-эндов. Может, у нее было слабое сердце, может, он был чересчур силен, но факт тот, что она умерла у него в доме.

Я опустошил свой стакан, и она мне его машинально наполнила.

— Сначала скандала не было, — продолжала она, — решили, что это несчастный случай. Но полиция стала разнюхивать и открыла, какого сорта был вечер. Затем установили точный возраст крошки. И они навалили на него кучу обвинений. Досадно, что Коте, как независимый продюсер, не обладал достаточным влиянием, чтобы замять дело окончательно. Но газетам заплатили и информации о расследовании там практически не было.

Я согласился:

— Я помню заголовки газет о самоубийстве Меннинга, а также намеки на оргии, но насчет разоблачений там было скудно. Не было ни слова о шестнадцатилетней девушке. А какова была роль Джорджии во всем этом?

— Это она представила девчонку Меннингу. Кстати, не впервые. Такая деятельность имеет название, нет?

— Сводничество?

— Что-то в этом роде. Во всяком случае, премию «Оскар» за это не дают. А после смерти Ли дело прекратили.

— Каким образом?

— Ну, так или иначе. Ли умер, и его нельзя было преследовать. Я думаю, этот аргумент был главным. К тому же семью малышки вовсе не устраивало видеть ее имя вывалянным в грязи.

— Спасибо, — сказал я. — Больше ничего?

— Нет, Эл, больше ничего. Останьтесь еще ненадолго, отдохните.

— Очень хотел бы, но я на работе. Вы знаете, что это значит?

Она покачала головой:

— Нет, объясните.

— С удовольствием, но в другой раз, — сказал я совершенно искренне.

Я допил свой стакан и не спеша направился к стеклянной двери. В патио она меня догнала:

— Вы правда не хотите остаться ненадолго, Эл?

— Не сейчас, — ответил я, — но я скоро вернусь.

— Ладно, возвращайтесь сегодня вечером, например. Я устраиваю вечеринку. Вы можете встретить интересных людей. Будет и Паула Рейд.

— Она не придет после того, что случилось.

— Придет, — уверила Кей. — Неудобно говорить, но… Я — Кей Стейнвей, не забывайте. Самая крупная звезда музкомедии после Джинджер Роджерс. Паула не посмеет отказаться от моего приглашения!

— Если у меня будет время, я охотно вернусь.

— Это будет очень интимный вечер. Я надеюсь, вы сумеете прийти, Эл.

Мы направились к двери патио.

— Как случилось, что вы так хорошо знаете, что происходило у Меннинга во время его знаменитых уик-эндов? — спросил я ее.

— Я была там однажды, — ответила она. — Джорджия меня привезла, но Ли на меня даже не взглянул. Я была слишком стара и слишком опытна для него, да к тому же не имела класса!

— А Джорджия? Какова была ее роль?

— Она присутствовала на всех его вечерах. Надо думать, это ее интересовало в финансовом плане. Она поставляла девушек. Я думаю, ей это нравилось. Она обожала все это веселье.

— Она и сама была веселой?

— Почти как тарантул.

Я открыл дверь:

— Еще раз спасибо, Кей. Я в самом деле постараюсь прийти на ваш вечер. Я хотел бы снова увидеть вас, и как можно скорее.

— Увидите даже раньше, чем вы думаете, — сказала она. — Я умираю от жары. Если бы у меня не было этого бассейна, я спятила бы летом.

Она развязала пояс халата, отвернулась и высвободила плечи. Халат скользнул на белые плиты, а она повернулась ко мне, выпятив нижнюю губу:

— Как по-вашему, гожусь я для синерамы?

Я созерцал ее с минуту. Округлые стоячие груди, крепкие бедра, длинные стройные ноги.

— Надеюсь, что вы не сгорите, — сказал я. — Это, наверное, будет больно.

Она хрипло и воркующе засмеялась, побежала к бассейну и нырнула.

Я проводил ее глазами, вышел из патио и закрыл дверь. К тому моменту, когда я дошел до «остин-хили», горн долга из последних сил просипел несколько последних приглушенных нот, которые еле-еле, но все же отыскали дорогу к моим ушам. С каким бы удовольствием я остался, но действие этого горна пересилить я не смог.

Норман Коте открыл дверь своего номера в отеле с очаровательной улыбкой, которая мгновенно исчезла, как только он увидел меня.

— Что вы желаете? — спросил он колко.

Я назвался и сказал, что мне нужно поговорить с ним.

— Может быть, вы войдете?.. — сказал он не слишком убежденно. Он постоял еще несколько секунд, потом глубоко вздохнул и пропустил меня в комнату.

Я закрыл за собой дверь.

На нем был шелковый халат цвета голубя мира, страдающего морской болезнью, шарф лавандового цвета заботливо окружал его шею.

— Я вас уже где-то встречал, лейтенант, — сказал он. Улыбка, похожая на нервный тик, вспышкой осветила его лицо. — Кажется, сегодня утром, в отеле?

— В роли бесстрастного наблюдателя, — подтвердил я. — Я незаменим в роли бесстрастного наблюдателя. Меня специально приглашают на вечера и рауты.

— Мне ничего не оставалось как уйти, — продолжал он. Руки его трепетали перед ним, как бы готовясь улететь. — Я нашел, что ситуация абсурдна. Я хотел видеть мисс Рейд только для того, чтобы узнать адрес мисс Браун. А портье… Ну, он разозлил меня. Вы понимаете мою реакцию, не так ли, лейтенант?

— Какое это имеет значение? — возразил я. — Зачем вы хотели видеть Джорджию Браун?

— Ну… — Он осторожно потрогал укладку на висках. — Я хотел узнать, хочет ли она действительно вытащить на свет Божий эту старую историю о Ли Меннинге в телепередаче Паулы Рейд, и надеялся уговорить ее не делать этого. Это никому не принесет пользы, знаете. Только она могла выбрать подобный сюжет! Я ничего не имею против интервью по телевидению, но, право же, эта Паула Рейд со своими передачами совершенно невыносима! Вы не находите, лейтенант Уилер?

— Я могу сообщить вам хорошую новость, мистер Коте. Передача в субботу не состоится.

— Правда? — Он, кажется, немного успокоился. — Вы в этом уверены, лейтенант?

— Совершенно уверен. Джорджия Браун умерла.

— Умерла? — Улыбка сбежала с его лица, унеся с собой по крайней мере два года массажа. — Я… извините, я сяду.

Он ощупью нашел кресло и осторожно сел.

— Извините, — повторил он, — это шок… Смерть страшно потрясает, лейтенант.

— Джорджию она тоже здорово «потрясла». Ее буквально распылило по квартире. От нее осталось только…

— Прошу вас! — Он вздрогнул и закрыл глаза. — Я не могу слышать об этом!

Я безжалостно продолжал:

— Она была убита. И по-моему, ее уничтожил кто-то, кто хотел любой ценой помешать ей участвовать в этой телепередаче, кто-то вроде вас, не так ли?

Он вытаращил глаза:

— Не думаете ли вы, что я… Это бессмысленно!

— Она собиралась выплюнуть кусок этого дерьма, приподнять завесу над грязным делом Ли Меннинга. Рассказать всю историю знаменитых уик-эндов, в том числе и о девочке шестнадцати лет, у которой, говорят, было слабое сердце, и обо всем, что вы предприняли для того, чтобы замять дело. Именно так, нет?

Он промокнул губы шелковым платком:

— Я знал, что, если она обо всем этом расскажет, это будет неудобно для меня. Неудобно, лейтенант, но не больше. Я хотел ее видеть, чтобы постараться убедить ее не делать ничего этого, для ее же пользы. Но убить ее! Это совершенно абсурдно, лейтенант! Я и мухе не причиню зла.

— Однако кто-то пристроил бомбу в ее квартире. У вас был великолепный повод ее убить. Кто мог иметь лучший?

— Какого дьявола я могу это знать? — вскричал он с гневом. — Ваше дело искать виноватого, а не мое!

Так как у меня от природы лицо игрока в покер, то я надел на него загадочное выражение и внимательно уставился на Коте. Он смущенно заерзал в кресле под моим взглядом и быстро отвел глаза.

— Я не знаю, кто мог хотеть ее убить, — сказал он наконец.

— А Хиллари Блейн?

— Блейн? — Он покачал головой. — У него нет для этого никаких причин.

— А Фарго?

— Какой Фарго? — спросил он ошеломленно.

— Кент Фарго. Не говорите, что никогда о нем не слышали. Его имя должно было проникнуть даже в те круги, в которых вы вращаетесь.

— Вы говорите о Фарго, гангстере?

— Конечно, не об Уэллс Фарго!

— Если у него были причины убить Джорджию, то, уверяю вас, я их не знаю!

— Разве не Фарго финансировал ваши фильмы в те времена, когда вы были независимым продюсером? Точнее — фильмы, в которых снимался Меннинг?

— Нет, меня финансировал Хиллари. — Он снова машинально поправил волосы. — Хиллари всегда был исключительно мил… в денежных вопросах. Я никогда не смог бы работать с гангстером!

Его даже передернуло.

— Хорошо, — сказал я, — в настоящее время я вынужден этим удовольствоваться. Вы долго собираетесь пробыть в Пайн-Сити, мистер Коте?

— Несколько дней.

— Отлично. Мне не обязательно просить вас остаться, не так ли? — Я достал из кармана карточку и написал на ней номер телефона. — Если вы что-нибудь вспомните, что может быть нам полезным, мистер Коте, я прошу вас позвонить мне. Если меня на работе не будет, я написал тут и номер моего домашнего телефона. Не стесняйтесь звонить, даже если то, что вы сможете сообщить, покажется вам мелочью.

Он взял карточку:

— Договорились, лейтенант. Я к вашим услугам.

Я открыл дверь и вышел в коридор. Меня провожали до самой машины волны розового аромата.

Через полчаса я добрался до Хиллари Блейна. Камердинер, открывший мне дверь, смотрел на меня вопросительно-вежливо.

— Я лейтенант Уилер, — сказал я. — Служба шерифа. Я хотел бы видеть мистера Блейна.

— Здравствуйте, лейтенант, — серьезно ответил он. — Мистер Блейн у себя. Я сейчас доложу ему о вас.

— Я чувствую, что это будет сделано на высшем уровне, — сказал я столь же серьезно. — Однако остерегайтесь, я могу быть грабителем!

— Конечно, сэр, — ответил он сухо и оставил меня ждать.

Он вернулся и ловко взял мою шляпу, пока я осматривался.

— Мистер Блейн примет вас в библиотеке, сэр, — сказал он. — Прошу вас следовать за мной.

Я прошел за ним в библиотеку, и Хиллари Блейн встал из-за своего рабочего стола.

Это был маленький сухонький человечек, совершенно лысый, за исключением нескольких случайно уцелевших волосков на верхушке черепа, в очках в золотой оправе. У него был озабоченный вид, и глубокие морщины, бороздящие его лицо, указывали, что он озабочен со дня рождения, когда он оказался вынужденным доверяться другим.

— Садитесь, лейтенант, — сказал он резко. — Чем могу служить?

Я устроился в удобном кожаном кресле и закурил. Он с особенными предосторожностями сел в свое кресло и холодно посмотрел на меня.

Так как я не нашел оригинальной подачи материала, я просто сказал об именах, которые собиралась назвать Джорджия, и уточнил, что его имя входит в их число.

— Я знаю, лейтенант, — сказал он.

Он снял очки, заботливо протер их платочком и снова водрузил на нос. Свет, отражавшийся в них, когда он поднимал на меня глаза, придавал его физиономии странно пустое выражение.

— Конечно, я был знаком с ней когда-то. — Он задумался на мгновение. — Точнее, мы были в контакте одно время, но в чисто деловом, разумеется.

— Вы финансировали Коте, когда он делал фильмы с участием Меннинга как звезды, — сказал я. — Джорджия тоже играла в некоторых из них, не так ли?

— В самом деле, — сказал он, — в самом деле. Но я, право, не знаю, почему она упомянула мое имя в связи с делом Меннинга. Мне нечего скрывать.

— Я знаю историю умершей девушки, — сказал я, — и не знаю, как замяли это дело после самоубийства Меннинга.

— Досадно! — вскричал он. — Исключительно досадно! В то время, если бы сделали рекламу вокруг смерти этой девушки, это было бы…

— Досадно?

— Конечно! Но теперь? — Он пожал худыми плечами. — Я больше не помещаю деньги в фильмы производства Коте. Вообще не помещаю денег в кино. Так зачем мне беспокоиться, что мое имя произнесено в связи с…

— Я понял, что, в сущности, речь шла не о ваших деньгах, мистер Блейн. По моим сведениям, вы были только ширмой. Деньги давал Кент Фарго.

Он заколебался.

— Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть этого заявления, лейтенант.

— Допустим на минуту, что Джорджия Браун сказала правду; если она упомянет об этом в своем телеинтервью, вас это не обеспокоит?

— Не понимаю, почему бы это меня обеспокоило, — ответил он надменно.

— А это может обеспокоить Фарго?

Он резко снял очки и осмотрел их на свет; потом с торжествующим ворчанием повторил процедуру протирания их стекол.

— Почему вы не спросите об этом мистера Фарго? — подозрительно спросил он наконец.

— Я его спрошу, — сказал я. — Мистер Блейн, дело обстоит следующим образом. Убита женщина. Перед смертью она назвала имена людей, о которых хотела говорить в телепередаче Паулы Рейд. Четыре имени, в их числе ваше и Фарго. Это ставит вас обоих, так же как и двух других, в положение главных подозреваемых. Я вас прошу помочь мне, а вы  не хотите поделиться известной вам информацией.

Он несколько секунд пристально глядел на меня.

— Честно, лейтенант, — сказал он наконец, — я ничем не могу быть вам полезен. Я сожалею об этом. Если вы хотите знать мое мнение, совершенно личное, Джорджия Браун срочно нуждалась в деньгах, поэтому она пошла к этой… гм… телевизионной интервьюерше и уверила ее, что она в состоянии поднять завесу над скандалом с Меннингом. Все это, разумеется, за звонкую монету. Если бы интервью состоялось, я уверен, что оно потерпело бы фиаско. Публичные разоблачения, касающиеся смерти Ли, нанесли бы ущерб только одной особе.

— И кто эта особа?

Он ухмыльнулся:

— Сама Джорджия Браун. Я не знаю, насколько вы в курсе данных событий, лейтенант, но из того, что вы мне уже сказали, ясно, что вы должны знать достаточно много. Вы знаете истинную роль, которую играла Джорджия?

— Я предпочел бы услышать вашу версию, — сказал я вежливо.

— Она была обыкновенной сводней! Она подбирала девушек, девочек, которые были слабостью Меннинга. Она убеждала их, что он их выдвинет, и приглашала их на уик-энд. Это она нашла ту крошку. Она прекрасно знала ее возраст, но не думайте, что это ее смущало!

— Вы правы, эта Джорджия выглядит совершенно очаровательно!

— Лейтенант, — сказал он убежденно, — Джорджия Браун была развращенным существом, полностью развращенным, и мир будет чище без нее! — Он откинулся на спинку кресла и трагически скрестил руки на груди — Теперь, я полагаю, вы меня арестуете?

— Думаю, что вы выразили мнение большинства о Джорджии Браун, — откликнулся я. — И я не считаю это преступлением. Вы можете еще что-нибудь сказать, мистер Блейн?

— Нет. Я, вероятно, и так сказал лишнее.

— Я вам очень признателен.

Я встал и направился к двери.

— Лейтенант!

Я обернулся:

— Да, мистер Блейн?

— Не ошибитесь: Джорджия Браун была не дура. По-моему, она выбрала четыре имени, которые заботливо передала мисс Рейд, основываясь на их общественной ценности, чтобы запросить подороже. Если бы Джорджия знала, что ее разоблачения могут угрожать ее жизни, она бы этого не сделала. Она слишком дорожила своей шкурой, чтобы рисковать ею.

— Значит, вы думаете, что эти четыре имени абсолютно ничего не значат?

— Абсолютно ничего, — убежденно подтвердил он.

Я закрыл глаза и мысленно сосчитал до четырех… роскошных блондинок.

— И зачем только я к вам пришел! — посетовал я и вышел.

Камердинер меня ждал и слегка поклонился:

— Вот ваша шляпа, сэр.

— Спасибо, — ответил я надменно и вырвал шляпу из его рук. — Я вижу, что подкладка пока на месте.

— Если позволите мне замечание, сэр, то ваш головной убор отлично сохранился, — сказал он сладко. — Он, вероятно, принадлежал еще вашему отцу, не так ли?

Ночь была светлой, идеально подходящей для ночного раута. Полумесяц в безоблачном небе и приятно теплая погода без духоты. Я чувствовал себя в полной форме, когда стучал в дверь Кей Стейнвей.

Дверь открылась, выпустив волну музыки и шум голосов.

— Проходил мимо, и, так как крюк составил всего двадцать километров…

— Входите же, — сказала она.

На ней было облегающее платье из розового муслина с вшивным поясом и расклешенной юбкой.

— Пойдемте, я представлю вас другим гостям, и вы мне скажете, порадует ли ваше сердце это зрелище.

Я последовал за ней в гостиную, где волны голубого дыма скрывали лица. Оглушительная сутолока, хотя всего десяток гостей. Кей представила меня. Я не запомнил имен. Не важно. Они тоже не запомнили моего. Затем появились и знакомые персоны.

— Это ваш выходной вечер, лейтенант? — спросила Паула Рейд. — Или вас привела сюда работа?

— Выходной, — ответил я, — я не хочу, чтобы мои мозги лопнули раньше времени.

Я с интересом уставился на нее. На ней было голубое бархатное платье с декольте ниже груди, которое, по-видимому, держалось лишь на одном энтузиазме. В футляре из черного джерси, закрывающем горло, Дженис Юргенс выглядела рядом с ней строгой, почти суровой.

— Я вам приготовлю стаканчик, Эл, — сказала Кей. — Виски со льдом?

— И чуть-чуть содовой.

Мы составили трио с Паулой и Дженис, но, увы, ненадолго. Вскоре к нам подошел Норман Коте с буйно окрашенным коктейлем в изящной руке.

— Счастлив снова видеть вас, лейтенант, — сказал он с улыбкой.

Кей Стейнвей подошла и протянула мне стакан.

Я поблагодарил ее.

— Смерть Джорджии должна страшно осложнить вам существование, — любезно пояснил Коте Пауле. — Что вы будете делать с вашей субботней передачей?

— Я выпутаюсь, — сухо ответила Паула. — Можете не радоваться, Норман.

— Радоваться? — Он принял приличествующий случаю сокрушенный вид. — Я огорчен за вас, дорогая, право, огорчен.

— Воображаю!

— Я считаю, что для вас, милочка, это единственный случай, — промурлыкала Кей, обращаясь к Пауле. — Не смогли бы вы интервьюировать себя?

Паула восхитительно улыбнулась.

— Может быть, следовало интервьюировать вас, мой ангел, — ответила она, — но моя программа еще никогда не подвергалась запрету, и я не хотела бы рисковать своим положением.

— Нет, я предпочитаю свой вариант, — настаивала Кей. — Это позволило бы вам расшевелить грязь еще сильнее. Ведь в этом как раз цель вашей программы, не так ли, милочка? Раскапывать грязь как можно глубже.

— Может быть, уйдем? — шепнула Пауле Дженис.

— Ну что ты! — яростно возразила Паула. — Мне только-только становится весело. Скажите, лейтенант, вы допрашивали Кей? Говорят, она была близка с Ли Меннингом как с мужем, хотя брака как раз и не было!

— Мы говорили об этом, — ответил я. — Кей сказала мне, что она была старовата для Меннинга.

— Вы не убедите меня в этом! — фыркнув, сказала Паула.

— В то время мне было девятнадцать лет, — вмешалась Кей. — Если бы он тогда увидел вас, он назвал бы вас мамашей!

— Какой профессиональный юмор! — съязвила Паула. — Настоящая клоунада! Вы уже слышали, как она поет, лейтенант?

— Пауле очень идет голубое, — с улыбкой сказала Кей, — и если вы услышите, что ее волосы были до окраски каштановыми, то не верьте: они были седыми.

Рассвирепев, Паула бросилась на нее:

— Ах ты…

Но Дженис схватила ее за руку и оттянула назад.

— Немного выдержки, милочка, — сказала Кей. — Вы здесь не на телевидении. Большинство гостей работают в кино. Это имена!

Она удалилась, слегка покачивая бедрами.

Паула глубоко вздохнула, и этого было достаточно, чтобы отделить голубой бархат от того, что он покрывал. Я увидел все.

Коте издал лихорадочный смешок.

— Нет ничего более веселого, чем дружеский разговор двух больших звезд, — сказал он более чем радостно.

— В один прекрасный день я… — начала Паула и резко повернулась. — Мне нужно выпить, Дженис.

— Вы не думаете, что уже достаточно выпили? — обеспокоилась Дженис.

— Я плачу вам — и много — за то, чтобы вы были моей секретаршей, а не нянькой! — рявкнула Паула.

Они обе направились к бару, оставив меня одного с Коте. Он достал платок из нагрудного кармана и вытер пот со лба.

— Становится жарко, когда две эти дамы встречаются, — сказал он.

— Скажите лучше — горячо, — добавил я. — Кей говорила мне сегодня о Меннинге.

— Ли? — Он откашлялся. — Это был виртуоз.

— Парень знал, чего хотел, — сказал я, — и у него насчет воспитания молоденьких девочек были идеи столь же точные, сколь и оригинальные.

— Тот еще парень, — согласился Коте. — Не то чтобы я одобрял его… развлечения, лейтенант, поймите меня правильно…

Я внимательно посмотрел на него.

— Охотно верю, — сказал я наконец.

— Очень досадно, — сказал он, — но что поделаешь? В то время он был звездой экрана, большой звездой, понимаете, лейтенант? Он делал деньги.

— Иначе говоря, он мог позволить себе все, включая убийство?

— В этом никто не был уверен, — быстро возразил он. — Я хочу сказать, что у малютки было слабое сердце или, по крайней мере… могло быть слабое сердце, ну, я хочу сказать…

— Ладно, — сказал я. — А Фарго не забеспокоился, узнав о случившемся?

— Право, не знаю. Извините меня, лейтенант, я пойду возьму себе еще одну «Блондинку».

— Пожалуйста, — сказал я, оглядывая зал, — у вас есть выбор.

— Я, разумеется, имел в виду коктейль.

— Конечно, — согласился я, и Коте направился к бару.

Я допил свое виски и некоторое время созерцал пустой стакан. У меня оставалось мало времени: нужно сегодня же увидеть Фарго. Я в свою очередь направился к бару, но Коте уже исчез. Там оставалась только Паула Рейд.

— Веселитесь, лейтенант? — спросила она.

— Мне кажется, здесь немало интересных людей.

— Интересных? — Она слегка улыбнулась. — Да, без сомнения, особенно для того, кто знает их так, как я.

Она повернулась спиной к бару, чтобы оглядеть присутствующих.

— Вот действительно интересный для вас тип, там, в углу. Вы ее знаете, я полагаю?

— Джекки Слейд? Да, конечно. Увидев ее спецовку, не ошибешься.

— Настоящий тип молодой бунтовщицы. Она против всего… кроме денег, которые ей платит ее студия. Увядшая блондинка рядом с ней — не ее мать.

— Нет?

— Нет, но она сообщила ей все, что знала, особенно о женщинах. Поэтому она имеет такой утомленный вид, что даже институты красоты считают ее неисправимой. Джекки, я думаю, предпочла бы кого-нибудь более соответствующего ее возрасту, но эта женщина вытащила Джекки из сточной канавы и имеет половинную долю во всех ее контрактах. Легче стать настоящей актрисой, чем освободиться от нее. Но Джекки никогда не будет актрисой.

— Бедная Джекки!

— Она молода, но тряпка, надо прямо сказать. Одним словом, она всегда будет молодой тряпкой. Вы видите там Кэрол Харт?

Я посмотрел на брюнетку, очень стройную, с короткими волосами и большими выразительными глазами.

— Она стоит того, чтобы на нее посмотреть, — сказал я восхищенно.

— У вас никаких шансов, лейтенант, — сказала Паула. — В настоящее время она на брачной охоте. Подойдет любой, имеющий миллион долларов, желательно больше. Сейчас она разыгрывает пренебрежение — пока миллион не представился. Как только он появится перед ней, она станет таять так быстро, что ее придется собирать черпаком. Я вижу, она снова начала выпивать.

— Это для нее необычно?

— Она держала сухой режим с тех пор, как вылетела из гнезда третьего мужа, но у меня такое впечатление, что сегодня она не удержится. После четырех стаканов она покажет стриптиз. Я думаю, что все знают эту ее привычку.

— Только не я. Интересно, сколько стаканов она уже…

— Не угадаете, лейтенант. Но это неотвратимо, как смерть и налоги.

Я заметил, что снова опустошил стакан, и налил третий.

— Вы как будто весьма хорошо осведомлены, — сказал я.

— Это естественно, — бесстрастно бросила она. — Я шевелю грязь, как с редкой деликатностью выразилась Кей, больше двух лет. Покажите мне знаменитость, и я покажу вам грязь.

— В таком случае, познакомьте меня с Паулой Рейд, — сказал я.

Легкая улыбка тронула ее губы:

— Нет, позвольте мне представить вам кого-нибудь другого, лейтенант. Лысый человечек в углу — это Эмиль Брокалес.

— Продюсер?

— Самый эклектический из всех. Рядом с ним, направо, его теперешняя подружка, а налево — его нынешний дружок.

— И у него еще есть время делать фильмы?

— Он вынужден! Иначе как он будет платить шантажистам? Видите блондинку с невозможной грудью?

— Вы хотите сказать — невероятной?

— Невозможной! — повторила она агрессивно. — Поверьте, я знаю! Я вошла в ее душевую кабину только для того, чтобы убедиться в этом. Она приехала сюда прямиком из родительского дома в Мехико, чтобы сниматься в кино. Понадобился год, чтобы ее вылечить.

— Она принимала наркотики?

Паула кивнула:

— Каждый раз, когда мужчина говорил ей «до свидания», она протягивала руку ладонью вверх чтобы ввести иглу шприца в вену.

Я закурил:

— Должны же быть в этом ремесле обычные люди, нормальные, не лучше и не хуже других?

— Кэрол начинает свой номер, — сказала Паула.

Гибкое создание с потерянным взглядом медленно двигалось к середине комнаты. Кто-то начал насвистывать «Я вся целиком…», там и сям раздались смешки.

Кэрол, казалось, ничего не слышала. Она мягко изгибалась с закрытыми глазами, потом сняла платье. Мало-помалу она сняла с себя все, кроме чулок и голубых лодочек с белой прострочкой. Наклонившись, чтобы снять и чулки, она мягко рухнула на паркет. Разговоры тотчас же возобновились, так как номер закончился, а остальное никого не интересовало.

Кэрол оставалась лежать там, где упала. Рыженькая девушка, спешившая к кому-то, осторожно перешагнула через нее.

— Так что вы говорили? — спросила Паула.

— Неужели в этом доме нет ни одного нормального человека?

— Есть. Например, я. И вы, лейтенант.

— А Кей Стейнвей?

Та же улыбка снова мелькнула на ее губах.

— Ну, по правде говоря, я не включила бы Кей в число нормальных. Она слишком полна жизни, мне кажется. Эта девушка способна бегать за продюсером вокруг дивана, чтобы его уложить. Кей живет только для мужчин, лейтенант. Только сколько эти мужчины проживут потом?

— Ох! Может быть, хватит уже сыпать яд в каждое блюдо, не отдавая себе отчета…

— Она мне всегда напоминает «Черную Вдову», — перебила Паула. — Ведь именно эта паучиха съедает самца после…

— Не опрокиньте стакан на мою мебель, милочка, — вмешался ледяной голос, — она мне дорого стоила.

Кей Стейнвей стояла позади Паулы, бледная от ярости.

— Здравствуйте, мой ангел, — ответила, ничуть не смущаясь, Паула. — Я как раз говорила лейтенанту о мужчинах, которые занимают вашу жизнь и из которых вы высасываете всю суть. — Она повернулась ко мне и улыбнулась. — Дело не в том, что Кей так уж красива, а в том, что она всегда готова.

Кей Стейнвей встала между нами.

— Мне нужен стакан, — сказала она нежно. — Этот годится. — Она взяла стакан у меня из рук и выплеснула виски в лицо Пауле. — Старая шкура грязной шлюхи! — заорала она.

Ну мне здесь делать нечего — и я тут же пересек комнату, чтобы выйти на свежий воздух. Сделав несколько шагов по внутреннему дворику вдоль бассейна, я неожиданно увидел перед собой темный силуэт и произнес:

— Могу ли я принести вам стаканчик? Хочу надеяться, что нет.

Дженис Юргенс медленно повернулась и взглянула на меня:

— Это вы, лейтенант? Нет, спасибо, стаканчика не надо. Я много не пью.

— Ваше черное платье здесь кажется голубым.

— Голубое — цвет Паулы, — заметила она.

— Да, — она весьма обольстительная молодая женщина.

— Молодая — как сказать. — Презрительная гримаса растянула уголки ее губ. — Вы не заметили маленьких шрамов за ее ушами?

— Ее кто-нибудь кусал?

— Хирург-косметолог.

— Я вспоминаю историю одной дамочки, которая так часто подтягивала лицо, что…

— Я бы с удовольствием выпила чего-нибудь, — поспешно перебила она.

— Иду.

— Это ваш «остин-хили» перед домом?

— Да, а что?

— Я слышала, как вы подъехали. Он требует ремонта, карбюратор разболтался.

— Откуда вы знаете? — ошеломленно спросил я. — Единственное, что я знаю об этой колымаге, — что у нее есть сзади дыра, в которую наливают бензин.

— У меня талант к механике, — сказала она беззаботно. — И я люблю машины. Вы должны его осмотреть, машина любит уход, за ней нужно следить.

— Спасибо за совет. В обмен я принесу вам выпить.

Не успел я сделать и трех шагов к гостиной, как обе створки двери распахнулись и на плиты упали две тени, сплетенные в страстном объятии.

Мне понадобилось две секунды, чтобы понять, что Кей и Паула не обнимаются, а дерутся. Слепо борясь, шатаясь, оступаясь и толкаясь, они проследовали мимо меня и незаметно приблизились к бассейну. Паула вцепилась в Кей, в то время как Кей безнадежно пыталась ударить противницу по лицу.

Они достигли края бассейна, и тут Кей внезапно изменила тактику. Она схватилась за вырез голубого бархатного платья своей противницы и резко дернула книзу. Платье отделилось от Паулы, оставив ее голой до пояса. Белые остроконечные груди, неожиданно выставленные напоказ, не смутили Паулу. Кей схватила ее за левую руку, повернула, пригнулась и подбросила Паулу в воздух. Паула взвыла и звучно шлепнулась в бассейн.

— Такое зрелище не часто увидишь! — сказал я.

Но Дженис не слушала. Со стоном ужаса она бросилась к бассейну, готовая выудить свою хозяйку, когда та появится на поверхности.

Я подошел к Кей, взял ее за руку и тихонько отвел от бассейна. Ее платье было разорвано по боку сверху до низу, волосы падали на глаза.

— Я думаю, глоток водки вам не повредит, — сказал я ей.

— Сволочь! — сказала она убежденно. — Я ее научу… — Она вдруг успокоилась и оперлась на меня. — Вы правы, Эл, мне действительно необходимо выпить глоток. Но не там! Отведите меня в заднюю часть дома.

Мы обогнули стену, и Кей открыла боковую дверь. Я ввел Кей в комнату, которая явно была ее спальней. Она упала на кровать, ее плечи еще вздрагивали.

— Зажгите мне сигарету, — тихо попросила она.

Я зажег две и одну дал ей. Она сильно затянулась и медленно выпустила дым.

— Спасибо, — пробормотала она. — В стенном шкафу, внизу, есть виски. Льда к сожалению нет.

Я нашел виски и два стакана, которые и наполнил. Один протянул ей, и она его мгновенно высосала.

— Еще, — сказала она. — Я, вероятно, ужасно выгляжу?

— Вы очаровательны. Иной вы быть не можете, как бы ни старались.

Она отвела волосы от глаз и посмотрела на меня:

— Вы говорите правду, Эл?

— А что еще я могу сказать?

— Нет, кроме шуток. Вы знаете, я чувствую себя полностью окрепшей. Эта шлюха Рейд получила по заслугам! Киношники настолько струсили перед ее омерзительными передачами, что лижут ей пятки. А я ей показала!

— Это уж точно! — одобрил я и протянул ей второй стакан.

Она его выпила медленнее, чем первый, и бросила пустой на пол. Он упал на толстый ковер и не разбился. Она медленно выпрямилась:

— Мне лучше, много лучше. Вернее, я в полной форме!

— Тем лучше, — сказал я и посмотрел на часы. Половина десятого. — Мне нужно идти. У меня еще есть дело.

— О нет, не спешите, — запротестовала она. — Побудьте еще немного.

— Мне нужно идти.

— Я ничем не могу удержать вас?

— Ничем. Вечер был замечательный. На таком не заскучаешь!

Она медленно встала и оглядела себя.

— Это платье стоило триста долларов, — сказала она. — Я его надела в первый раз.

Она отстегнула блестящую застежку, и платье упало на ковер. Под платьем на ней был бюстгальтер и маленькие белые трусики. Она расстегнула бюстгальтер, бросила его на кровать и лениво потянулась. Ее круглые груди напряглись.

Я шагнул к ней, она отступила с хриплым смехом:

— Я думала, вы куда-то спешите, Эл.

— Я спешил и спешу, но я сменил место назначения.

Она сняла трусики и отшвырнула их ногой через всю комнату.

— А ваши гости? — спросил я, тоже внезапно охрипнув.

— Они не заметят моего отсутствия, — ответила она. — Гости гостями, а мне лучше здесь.

Она приблизилась ко мне и неожиданно выдала мне хороший удар в солнечное сплетение.

— Ударь меня! — бормотала она приглушенно. — Ударь меня… Чего ты ждешь?

Этот удар причинил мне сильную боль. Я толкнул Кей, и она упала на спину поперек кровати.

Она поглядела на меня и улыбнулась:

— Это уже лучше, Эл. Теперь обними меня.

— Я должен был догадаться, что на твой вечер не надо одеваться, — сказал я. — Погасить свет?

— Зачем? — Она, казалось, была искренне озадачена. — Ты стыдлив или как?

Конторы заведений Фарго были расположены на двенадцатом этаже дома в центре города. Его квартира находилась на последнем этаже.

Было чуть больше половины двенадцатого, когда я поднялся в лифте. Немного поздновато для визита, но посетить гангстера, даже отставного, никогда не поздно. Я позвонил, закурил и стал ждать. Я чуть не проглотил сигарету, когда дверь наконец открылась.

Передо мной выросла платиновая блондинка и оглядела меня с вялым любопытством, не больше. Густые черные брови были выгнуты дугой с выражением постоянного удивления. Рот был полуоткрыт, что делало девушку очаровательной или наносило вам удар в живот — все зависит от точки зрения. В ушах у нее качались золотые подвески в виде обнаженных женщин с длинными волосами. Бикини на девушке было тоже золотое. С того места, где я стоял, отлично просматривались нити в восемнадцать карат, затканные в материал.

Она заметила, что мой взгляд остекленел.

— Жарко, — сказала она.

— Вероятно, вы — курочка, несущая золотые яйца, — сказал я, поскольку никогда не промахивался в таком вранье. — Яйцо — это не слишком возбуждает, вы не находите?

— Вы что-нибудь продаете? — спросила она недоверчиво. — Курсы по почте?

— Я хотел бы видеть мистера Фарго.

— Он никого не принимает во внеслужебное время. Даже в конторе он почти никого не принимает.

Я показал свой значок:

— Лейтенант Уилер.

— Шпик? — Ее брови выразили еще большее удивление. — Они совсем чокнулись, — добавила она, повернулась и крикнула:

— Эй, Кент, тут тебя фараон спрашивает. Ни много ни мало — лейтенант! — Она повернулась ко мне и слегка пожала плечами:

— Я должна знать, желает ли он видеть вас, понимаете? Может, он хочет разговаривать только с капитанами?

— Впусти его! — замычал откуда-то из квартиры голос. — Ты там простудишься!

Блондинка ободряюще мне улыбнулась:

— Кент приглашает вас. Не смущайтесь. Он всегда орет на людей, когда разыгрывается его язва.

— У него язва?

— Ну да…

Я прошел вдоль вестибюля, ведомый небрежно покачивающимися бедрами блондинки, и вошел в гостиную.

Вдоль стены стояли ярко освещенные аквариумы, в которых плавали экзотические рыбки, еще более яркие. Фарго стоял у большого окна, по-видимому любуясь панорамой города.

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Что вы хотите? — спросил он высокомерно.

— Задать вам несколько вопросов, — ответил я.

— Ладно. Но побыстрее, пожалуйста. — Он взглянул на блондинку. — Иди, детка. Ты будешь отвлекать нас.

— Хорошо, мое сокровище, как ты хочешь.

Она послала ему воздушный поцелуй и пошла танцующим шагом, раскачивая своими прелестями во всех направлениях.

— Выпьете чего-нибудь? — спросил меня Фарго.

— Охотно. Виски и чуть-чуть содовой.

— Пожалуйста.

Он подошел к бару и включил подсветку. Я отвернулся, ослепленный блеском хромированного металла. Я рассматривал Фарго, пока он готовил выпивку. Он был маленького роста, широкоплечий и длиннорукий. Черные волосы, подстриженные щеткой, на висках поседели. Нос узкий, губы тонкие. Когда он подал мне мою смесь, я увидел, что глаза у него бледно-голубые, ясные.

— Спасибо, — сказал я, взяв стакан.

Он указал мне на кресло и сел сам. Я сел и с наслаждением отхлебнул: виски было отборное.

— Что за вопросы? — спросил он.

— О Джорджии Браун.

— Что с ней случилось?

— Она была убита сегодня утром.

Я коротко рассказал то, что ему следовало знать.

— Зачем было приходить и сообщать мне? Я прочел бы это в вечерних газетах.

Я упомянул о самоубийстве Меннинга, об участии Джорджии в телепередаче Паулы Рейд, угрожающих письмах. Это на него не произвело впечатления.

— Не мое дело, — сказал он и шумно зевнул.

— Я думаю, и ваше, по некоторым данным, — осмотрительно заметил я. — Она собиралась в передаче назвать имена, и одно из них — ваше.

— Вы спятили, — сказал он, — или что-нибудь в этом роде, во всяком случае. При чем тут я?

— Именно это я и хотел просить вас объяснить.

— Опять та же история! Слушайте, лейтенант, я живу тихо-мирно! Я уже много лет как отошел от рэкета. Я управляю законным предприятием. Вы это знаете, и все шпики страны знают. Но как только что-нибудь случается, начинают трепать мое имя.

— Но вы были связаны с Меннингом в то время, когда он покончил жизнь самоубийством.

— Я?

— Вы финансировали его фильмы при посредничестве Хиллари Блейна.

Он выпрямился в кресле.

— Кто вам это сказал? — глухо спросил он.

— Я слышал.

— Я очень хотел бы знать от кого. Желаете еще виски, лейтенант?

— Я предпочел бы несколько ответов. До сих пор вы задавали вопросы, а это не входит в программу.

Я услышал, как входная дверь открылась и закрылась.

Через минуту открылась дверь гостиной, и вошел какой-то тип.

— Кент! — вскричал он. — Я видел Джо, и он уверяет, что Стив уехал… Извини, я не знал, что у тебя гость.

— Познакомьтесь с лейтенантом Уилером, — холодно сказал Фарго. — Чарли Дун, работает на меня.

Дун был высокий, худой молодой человек с невыразительным лицом.

— Добрый вечер, лейтенант, — сказал он.

— Добрый вечер.

— Мне прийти позже или подождать? — спросил Чарли.

— Подожди минутку, — ответил Фарго. — Тони смотрит телевизор. Иди посмотри с ней вместе, но не слишком близко.

— Мои доходы не позволяют этого, — сказал Чарли и пошел к блондинке.

«Зачем ему еще телевизор?» — подумал я.

Фарго устроился поудобнее в кресле:

— Хорошо, я финансировал фильмы — это было законно. Нет?

— Конечно. Только убийство Джорджии Браун пока что незаконно.

— Вы хотите, чтобы я добыл алиби?

— У вас есть шесть ребят, которые поклянутся, что вы в жизни не делали бомб? — ласково спросил я.

Он уставился на меня недобрым взглядом, потом горько улыбнулся:

— Ладно, что вам нужно?

— Джорджия хотела обнародовать правду о смерти Меннинга, — сказал я. — Она…

— Как это — правду о смерти Меннинга? — холодно прервал он. — Это же было самоубийство, если я не ошибаюсь.

— Правду об обстоятельствах, приведших его к самоубийству, — поправился я. — Девчонка шестнадцати лет с больным сердцем… Я знаю эту историю. Вы часто встречались с Меннингом в те времена. Может быть, вы могли бы сказать, у кого были веские причины помешать Джорджии говорить?

Он задумался.

— В то время было немало людей, которые предпочли бы, конечно, чтобы обо всем этом больше никогда не говорили, но из-за этого совершить убийство?! — Он покачал головой. — Нет, не знаю, кто мог дойти до такого!

— Очень жаль, — протянул я обескураженно. — Ни вы, ни Коте, ни Кей Стейнвей, ни Блейн — никто не знает. Я сам мог бы поверить, что все это мне приснилось, если бы Джорджия Браун не умерла.

Я внимательно следил за его реакцией, наобум бросая эти имена. Если они что-нибудь для него и значили, то этот пройдоха не показывал вида.

— Сожалею, что не могу быть вам полезным, лейтенант. Вы больше ни о чем не хотите спросить?

Я допил свой стакан и встал:

— Нет. Спасибо, что уделили мне время, мистер Фарго.

Он проводил меня до входной двери.

— Джорджия была красивой девушкой, когда я видел ее в последний раз, — сказал он задумчиво. — Это было года три назад. Красивая блондинка с потрясающим шасси. Может, у меня нездоровое любопытство, лейтенант, но как она выглядела мертвой?

— Я, как и вы, вынужден только предполагать. То, что можно было соскрести со стен, было нефотогенично.

Он сунул в рот сигарету и закурил. Пальцы, держащие спички, слегка дрожали.

— Сволочь, какая же сволочь такое сотворила?! — бросил он вполголоса.

Итак, интервью закончилось на этой убедительной ноте. Я вышел и дошел до «остин-хили». Я медленно сошел с тротуара, думая о том что, если мне дадут довести это расследование до конца, то многим не поздоровится.

Когда я подъехал, в кабинете шерифа горел свет. Я прошел мимо пустого стола Аннабел Джексон и пожалел, что ее южная лень мешает ей работать двадцать четыре часа в сутки, как ее патрон.

Лейверс поднял глаза, когда я вошел, и заворчал себе под нос.

— Приветствую вас, — сказал я вежливо и уселся в кресло.

— Это уже лучше, чем ваши обычные гадости, — ответил он. — Вы отрыли что-нибудь?

Я выдал краткий рапорт о людях, которых я видел, и о том, что произошло. Он мало чего содержал, я понимал это, но, конечно, я еще не рассказал ему самого захватывающего.

— Фарго? — спросил он. — Это интересно. Хотел бы я припаять ему.

— Было бы преступлением погубить эту платиновую блондинку, — сказал я. — Как она заработает на жизнь, если Фарго не будет?

— Смеетесь? — проворчал Лейверс.

— Ну конечно.

Он закурил свою трубку:

— Новость циркулирует по всем телетайпам. Завтра газеты страны заговорят об убийстве.

— Да, шеф.

— Это нужно закончить быстро. Я говорил с инспектором Мартином. Сказал ему, что, по-моему, у вас должны быть развязаны руки, и он на это ответил, что у вас иначе не бывает. У них этим делом занят капитан Паркер. Если он что-то найдет, он даст нам знать. А если найдем мы… — Он остановился и посмотрел на меня. — Ах, я напрасно трачу время. Каковы ваши намерения?

— Я предполагал завтра с утра махнуть в Лагуна-Бич.

— Лагуна-Бич! — Он побагровел. — Вы находите, что сейчас подходящее время для отпуска?

— Для отпуска время всегда подходящее, а с другой стороны — там Меннинг наложил на себя руки.

— Три года назад! — загремел Лейверс. — Вы воображаете, что сможете сейчас найти улики, которых полиция не нашла тогда, по горячим следам?

— Я хотел бы иметь представление об атмосфере. Кстати, это напомнило мне историю одного актера и дочери фермера, у которого он покупал яйца. Он ее увел…

— Убирайтесь! — оборвал он меня. — Вы мне не нужны… с меня хватит и язвы желудка.

— Хорошо, шеф! — обрадованно воскликнул я.

Я вернулся в свою машину и отправился домой. Приехал я около половины двенадцатого, поставил на проигрыватель пластинку Джонни Холлидея и налил себе стакан.

«Затопи меня слезами», — задыхаясь, умолял Джонни, и в тот момент это не представляло никаких затруднений. Впрочем, я всегда согласен с Джонни.

Зазвонил телефон. Я снял трубку и держал ее пока Джонни не закончил, после чего внушительно произнес:

— Это морг. Как, вы сказали, звали вашего мужа?

Короткое молчание, потом голос неуверено спросил:

— Это лейтенант Уилер?

Когда я слышу женский голос, я не могу не острить, поэтому ответ был автоматический:

—Дважды лейтенант — и службы шерифа и отдела убийств!

— Это Дженис Юргенс. Криминальная бригада дала мне ваш домашний телефон. Я надеюсь, что не очень потревожила вас своим звонком.

— Я тоже надеюсь, что могу себя поздравить, — сказал я. — Вы чувствуете себя одинокой, вам опротивела жизнь? Вы жаждете любви? Призовите Уилера, и все земные радости, все наслаждения…

— Лейтенант, прошу вас! — оборвала она сухим тоном. — Уже поздно, и я устала. Паула в ужасном нервном состоянии после этого отвратительного…

— Если речь только о делах, — сказал я так же сухо, — у вас осталось ровно десять секунд, чтобы объяснить мне, с какой стати вы звоните среди ночи!

— Извините меня. Я не в своей тарелке, поверьте. Просто хотела узнать, продвигается ли ваше расследование, и, если вам уже известно что-нибудь насчет убийцы, может, это немного успокоило бы Паулу.

— Пока ничего, но завтра, Бог даст, узнаю!

— Вы меня удивляете, лейтенант.

— Завтра утром я поеду в Лагуна-Бич, может случиться, что там блеснет что-нибудь важное. Возможно, я найду недостающее мне доказательство, — сказал я с непринужденной легкостью, которая появляется от долгой привычки ко лжи. — Главное доказательство, которое позволит мне поставить, наконец, последнюю точку во всем этом деле.

— Потрясающе! — сказала она, слегка смягчившись.

— Слушайте-ка! — вскричал я, как будто внезапно пораженный мыслью. — Если у вас завтра нет важных дел, поедемте со мной! Прогуляетесь.

— Нет, спасибо, — твердо ответила она. — Я знаю, о какого сорта прогулке вы думаете.

— Нет, вовсе нет… Ну, может быть, но…

— Спокойной ночи, лейтенант, — прервала она и повесила трубку.

Я взял свой стакан. «Я сегодня влюблен», — пел Джонни.

— Я тоже, Джонни. К несчастью, уже слишком поздно, чтобы вернуться к Кей Стейнвей.

Я поднял стакан и мысленно пожелал себе приятных сновидений.

С утра я первым делом поехал в полицейский комиссариат Лагуна-Бич. Парень, который занимался делом Меннинга три года назад, как раз оказался на работе. Это был лейтенант Монро — маленький, седоватый, с лицом, как бы вытесанным из камня.

— Конечно, лейтенант, — сказал он после того, как я более или менее связно объяснил ему цель моего визита, — буду счастлив оказать вам услугу, но не знаю как.

— Как именно он покончил с собой?

— Он бросился с прибрежной скалы. Шестьдесят метров свободного падения, прежде чем разбиться. От него мало что осталось. — Он задумался. — А что вы, собственно, ищете?

— Сам не знаю. Убийство Джорджии Браун явно связано с этим самоубийством, но я не могу сказать, каким образом.

— Я вас отвезу туда, если это может оказаться вам полезным.

— Отличная идея, — сказал я. — Спасибо.

Мы поехали на «остин-хили». Прибыв на место, оставили машину на обочине и пошли по желтеющей траве до края скал. Я осторожно наклонился с обрыва и увидел, как мне и говорил Монро, головокружительный отвесный спуск. Я посмотрел, как волны разбиваются внизу о раздробленные скалы, и повернулся к Монро:

— Он не мог выбрать лучшего места.

— Да уж, — согласился Монро.

Мы снова сели в машину и проехали к обветшалому дому с облупившейся краской. За домом тянулся пологий спуск к пляжу.

— Вот здесь он жил, — объяснил Монро. — Хотите взглянуть?

— О, не думаю, благодарю. Он вышел из дома, поднялся на вершину скалы и спрыгнул?

Монро кивнул:

— Да. Они хватились его только через два часа. У него был раут в это время.

— Кто «они»?

— Гости. Это, может, был не совсем раут, но, во всяком случае, они всерьез клюкнули. Один из них видел, что Меннинг вышел через заднюю дверь около полуночи, но подумал, что тот просто вышел проветриться. Только к двум часам утра они забеспокоились, что он не возвращается.

— Ничего себе был вечерок!

— Воображаю. Меннинг славился сенсационными вечерами, — сказал Монро ядовито.

— Вы помните, кто у него был?

— Всего несколько человек. Это было вскоре после того, как девушка…

Я резко перебил:

— Я тоже знаю об этой истории. Малышка шестнадцати лет, у которой, возможно, было слабое сердце.

Он некоторое время смотрел на меня.

— По-видимому, вы хорошо осведомлены, лейтенант.

— Да, лейтенант, — ответил я. — Кто присутствовал на этом вечере?

Он минуту подумал:

— Давно это было, знаете. Я помню некоего продюсера, от вида которого мне становилось не по себе. Он был там.

— Коте?

— Да-да, Коте. Еще финансист Хиллари Блейн.

— И Кент Фарго?

— А, да, теперь вспомнил! Он тоже был. И также та дама, которой вы занимаетесь, Джорджия Браун.

— А Кей Стейнвей?

— Эта хваленая певица…

— Отличная, простите! — поправил я.

— Которая не умеет петь, во всяком случае.

— С этим я согласен. Она присутствовала?

— Нет. Было только пятеро, включая Меннинга.

— Больше никого?

— Я в этом уверен. — Коротко ответил он.

Я взглянул в последний раз на дом, и мы поехали.

Монро закурил и слегка расслабился:

— Что вас еще интересует?

— Девушка, — сказал я. — Расскажите о ней.

— Это дело деликатное, — начал он осторожно. — Я ведь только фараон, вы знаете, что это значит…

— Конечно. Я знаю, что дело замяли после того, как Меннинг бросился с этой скалы. Я задаю вам этот вопрос не для своего удовольствия, лейтенант.

— Тут неподалеку есть бар. Может быть, мы там остановимся?

— Я как раз подумал, что меня что-то беспокоит. Оказывается, у меня просто жажда.

Мы доехали до бара и устроились в боксе. Монро взял ром, а я — виски.

— Ее звали Джеральдина Морган, — начал Монро. — Она приехала из Луисвилля, Кентукки. Она выглядела гораздо старше своего возраста. После несчастного случая стало известно, что она сбежала из дому. Классическая история маленькой провинциалки, привлеченной блеском большого города и решившей туда приехать. Ничего оригинального.

Он отпил глоток рома.

— У меня есть дочь, — продолжал он. — Ей девятнадцать лет, и она собирается стать медсестрой. Когда произошла эта драма, ей было столько же, сколько маленькой Морган. Мороз по коже, как подумаешь, что может случиться с красивой и совершенно беззащитной девчонкой.

— Да уж!

— Ее мать умерла. Старик работал в ночную смену. Была еще старшая сестра, лет двадцати, которая не часто бывала дома. Крошка возвращалась из школы в большинстве случаев в пустой дом. Денег не хватало, к тому же старик закладывал. В один прекрасный день девочке все это надоело, и она уехала.

Он допил свой стакан и продолжил:

— Итак, она прибыла в солнечную Калифорнию и собиралась сниматься в кино, а пока что сидела без гроша и устроилась работать официанткой. Тут ее и встретил Меннинг. — Монро нерадостно засмеялся. — История настолько избитая, что ее не стоит и слушать. Знаменитый актер и девчонка, верящая в Санта-Клауса. Меннинг быстренько прибрал ее к рукам и каждый уик-энд увозил к себе в Лагуна-Бич. По его настоянию она бросила свою работу официантки и перешла к нему экономкой. Она даже написала обо всем этом — или почти обо всем — своей сестре. Она была уверена, что Меннинг даст ей шанс — устроит ей пробу и, если она подойдет, обеспечит ей роль в своем будущем фильме. Она твердила всем и каждому, что, если ее семья вздумает вмешаться, она покончит с собой. Это был для нее единственный, неожиданный случай, который она не собиралась упускать.

Я был на дежурстве, когда нас известили. Я поехал на место и нашел Меннинга в халате, вдрызг пьяного. Малютка лежала на постели — он даже не догадался накинуть на нее простыню. Ему было наплевать на нее — он хотел только избежать скандала.

— У нее что-то было с сердцем?

— Возможно, — согласился он. — Врач что-то говорил о сердечном приступе. Хотя она была вся в синяках. Может быть, у Меннинга была несколько жестокая манера развлекаться, и, возможно, ее сердцу это надоело и оно забастовало. Я говорил об этом с врачом — наедине, конечно. «Вы знаете, почему умирают люди? — спросил он меня. — Потому что останавливается сердце. От этого она и умерла». Вы знаете, как я это называю?

— Догадываюсь, убийством.

— Но я, — продолжал Монро, — только шпик, а не политик. Когда речь идет об обвинительном акте, меня не спрашивают. К тому же — как преследовать мертвого?

— Вам не нравился Меннинг? — спросил я.

— Меня от него рвало, — глухо ответил он. — Я ведь познакомился с ним только в тот вечер. Представляете, каково было тем, кто его хорошо знал!

— А Джорджия Браун служила ему сводней? Мне говорили, что она подбирала ему молодых и невинных девушек, а потом держала свечку.

— Я не в курсе, — сказал он. — Я знаю только то, что сам видел в тот вечер.

—  Лейтенант, — сказал я, — вы никогда не думали о том, что случилось бы с вами, если бы вы имели столько денег, что все было бы вам доступно, и если бы все окружающие только и думали об удовлетворении ваших капризов?

— Вы хотите сказать, что он был не хуже всякого другого, а все дело в условиях? — холодно спросил он. — Но вы не видели, как я, труп этой девчушки. Шестнадцать лет! Когда я подумаю, что моя дочь могла бы валяться на этой кровати!..

— Да, я понимаю вас. И я рад, что именно я нажал на тот звонок.

— Какой звонок?

— На тот, который распылил Джорджию Браун, — ответил я. — Пошли, лейтенант.

В Пайн-Сити я вернулся уже далеко за полдень. Я затормозил перед комиссариатом и поднялся в кабинет Паркера.

— Великий Уилер собственной персоной! — весело воскликнул Паркер, когда я вошел. — Спорю, что вы уже осветили все дело, Эл. Блесните, скажите мне, кто нанес удар.

— Хотел бы сказать… — ответил я. — Вчера я добился некоторых результатов, сегодня же я почти полностью вернулся к исходной точке. Если кто-нибудь снова взорвет бомбу, можно дойти до нуля.

— Вы меня разочаровали, — насмешливо протянул он. — Вы, сыщик-конформист, любимчик шерифа! Я поспешу рассказать об этом лейтенанту Хаммонду.

— Только не употребляйте слов длиннее, чем в один слог, а то он не поймет. — Я присел на край стола и закурил. — А что у вас?

— Мало чего, — ответил он. — Эта проклятая бомба задала нам работы. По мнению Макдональда, это очень простой механизм, который можно зажать в кулаке, — кубик. Его можно запросто изготовить дома. На этот счет есть его рапорт.

Он указал на лист, отпечатанный на машинке.

— Вижу. Что-нибудь вроде «отличная маленькая коробочка с динамитом». Да, это заставит нас побегать!

— Я велел Полнику прекратить опросы жильцов и швейцара, — продолжал Паркер. — Это ничего не дало: они держатся прежних показаний. Лейверс сказал, что вы поехали в Лагуна-Бич, чтобы разнюхать что-либо о самоубийстве Меннинга. Вы напали на что-нибудь интересное?

— Нет.

Я повторил вкратце, что говорил мне Монро, и передал суть моих интервью четырех особ, которых назвала Джорджия Браун.

— Симпатяга этот Меннинг! — сказал Паркер.

— Удивительно, что он жил так долго. Но, по словам Блейна, Джорджия Браун была еще лучшей штучкой.

— Н-да… — Паркер перестал улыбаться. — Эта история начинает меня всерьез раздражать, Эл. Начать с мотком нитей в руках и прийти буквально ни к чему!

— Ну, не совсем так. Ладно, я пошел. Увидимся по ходу событий.

Я вышел из комиссариата и вернулся домой. Было ровно шесть часов. Я чувствовал, что должен активно действовать и даже, возможно, подвергнуть себя опасности, но не знал, с чего начать такое важное дело. Требовалось принять меры, но никто мне не уточнил какие.

Я поставил пластинку Поля и позволил его многочисленным гитарным переборам поработать на моем позвоночнике. Это лучше всякого массажа, но тем не менее оно не дало мне того вдохновения, в котором я нуждался. Внезапно зазвонил телефон.

Это наверняка Лейверс, а я не чувствовал в себе юмора, позволявшего переносить Лейверса. Я снял трубку и произнес:

— Мы сожалеем, сэр, но мы не понимаем, как он мог сесть! Он лежал нормально, когда мы клали его в гроб…

— Мне надо поговорить с лейтенантом Уилером! — вскричал резкий голос. — Скажите ему, что мне обязательно нужно. Это… ужасно срочно.

Я закрыл глаза и увидел подсиненные волны волос, нежно передвигаемые на нужное место на виске.

— Лейтенант Уилер слушает, — сказал я. — Мистер Коте?

— Да. Я так рад, что нашел вас! Вы просили меня позвонить, если что-нибудь произойдет.

— С вами что-нибудь случилось?

— Мне нужна защита, — ответил он прерывающимся голосом. — Мне нужна полицейская защита, я ее требую! — В нем, казалось, поднимался ужас. — Мне угрожают смертью! Они сейчас придут! Приезжайте сейчас же, лейтенант! Немедленно! Вы понимаете?

— Спокойно, — сказал я. — В чем дело? Кто вам угрожал и кто должен прийти к вам?

— Я не могу сказать по телефону, — его голос понизился до шепота, — но вы должны приехать немедленно. Я требую защиты полиции, вы меня слышите?

— Я должен отойти от трубки на триста метров, чтобы не слышать вас! Барабанные перепонки, знаете, не так-то легко заменить!

Он повесил трубку.

— Фигляр! — бросил я в аппарат, прежде чем положить трубку в свою очередь.

Я налил себе выпить и подумал минутку. Раз мне все равно нечего делать, поеду к нему, посмотрю, что с ним. Может, он пьян или… Предположений может быть навалом… Есть одно простое средство удостовериться.

Я опустошил стакан, вышел и сел в машину.

Мне понадобилось пять минут, чтобы припарковаться. До его отеля оставалось сто метров. Я пошел пешком, думая, что самое меньшее, что может сделать Коте, когда я приду, — это предложить мне стаканчик.

Я пересек холл и поднялся в лифте. Дошел по коридору до его комнаты и постучал. Молчание. Я постучал снова. Подождал. Опять ничего. Я возрадовался, что тут нет звонка, на который я мог бы нажать. Для человека хватит одной бомбы в жизни. Потом меня осенило, и я повернул ручку. Дверь открылась самым обычным образом.

Я вошел, ощупью нашел выключатель и нажал. Комната ожила. За одним исключением.

Норман Коте…

Он лежал поперек кровати с широко раскрытыми глазами, но они не видели потолка. Я осторожно приблизился и осмотрел его. Он отведал две пули в грудь, и его шелковый халат уже никогда не будет таким безукоризненным, как прежде.

Я направился к телефону и взял трубку через платок. Вызвал отдел убийств и спросил, не там ли еще Паркер. Он был там. Пока меня соединяли с ним, я машинально подумал, как это дело отразится на моей совести.

— Паркер! — сказал радостный голос мне в ухо.

— Эл Уилер, — сказал я. — Я в номере отеля Коте. Его ухлопали.

Я дал номер телефона комнаты и адрес отеля.

— Когда это случилось?

Я посмотрел на часы:

— Никак не больше получаса тому назад. Он мне звонил в шесть пятнадцать.

— Чего он хотел?

— Защиты полиции. Ему угрожали. Его хотели убить. Поэтому я и приехал.

В трубке я слышал только слабое жужжание.

— Вы слушаете? — спросил я.

— Я просто спрашиваю себя, Эл, почему вы не позвонили мне тотчас же. Мы могли бы послать ему одного или двух парней в течение десяти минут.

— Он казался пьяным, — ответил я, — и я не принял его слова за правду.

— Очень досадно, Эл, — сказал он серьезно.

— Полагаю, что да, — холодно ответил я. — Вы пошлете кого-нибудь, а?

— Немедленно. Вы подождите там, чтобы взять расследование в свои руки.

— Меня здесь не будет, — сказал я.

— Но…

Я поспешно прервал:

— Кто-то убил Джорджию Браун, чтобы помешать ей говорить. Полагаю, что Коте убили по тем же причинам. Кто знает, не собираются ли совершить еще два убийства? Если я не ошибся и буду действовать быстро, я помешаю им хотя бы в одном случае.

— Эл! — рыкнул он. — Что вы болтаете, Господи? Для чего, по-вашему, существует отдел убийств? За кого вы нас прини…

Я повесил трубку, не дослушав, и быстро огляделся вокруг. Ящики стола были опустошены, и их содержимое валялось на полу. Шкаф распахнут настежь; костюмы, висевшие там, были полностью разодраны. Три чемодана пусты и разломаны. Интересно, нашел ли убийца то, что искал?

Я бросил последний взгляд на Коте. Он смотрел на меня, не видя. Его подсиненная завивка была теперь непоправимо испорчена.

На этот раз я не стал стучать у входной двери, а прошел прямо к патио и прислушался. Из бассейна доносился плеск. Дверь в патио была закрыта, но не заперта. Я вошел, закрыл за собой дверь и повернул ключ, потом направился к бассейну.

Я опоздал на три секунды: она уже вышла из воды и завязывала пояс своего купального халата.

— А, наш дальнозоркий полисмен! — сказала она, широко улыбаясь. — Я чувствовала, что вы придете, Эл.

— И что вы делали? — спросил я. — Надеюсь, что вы хандрили.

— Я просто плавала. Пойдемте, я дам вам выпить.

Мы прошли в стеклянную дверь и подошли к бару.

— Виски, насколько я помню?

— С капелькой содовой. Скажите, вы никогда ничего не носите под этим халатом?

Она сделала гримасу, наливая стаканы:

— Не знаю, зачем бы мне об этом говорить. Ну ладно… но с условием: я хочу знать, от какого имени уменьшительное Эл.

— Какая важность? Как вы провели время? Весь день, вчерашний вечер…

Она обогнула бар и встала передо мной, слегка надув губы:

— Я начала думать, что вы больше не интересуетесь мной.

Ее пальцы стали развязывать пояс. Зазвонил телефон.

— Черт возьми! — сказала она и взяла трубку.

Я прислонился к бару и взял стакан.

— Да? — сказала она басом. — Да, это Кей Стейнвей. Кто? О! Как поживаете? Что вы сказали? Я вам не звонила… Но… Клянусь, что нет! Я никогда не сделала бы такой глупости… я абсолютно ничего не знаю о… Послушайте… Алло!

Она подула в трубку, но безрезультатно, и вернулась ко мне с озабоченным лицом.

— Он повесил трубку, — угрюмо сказала она.

— Кто?

— Ошибка, я думаю, — ответила она, — мне надо выпить. — Она подняла свой стакан. — На чем мы остановились?

— Что я больше вами не интересуюсь.

Ее лицо осветилось:

— Ах да, вспомнила! Я собиралась подвергнуть вас тесту Стейнвей. Безошибочно, знаете! Смотрите!

Театральным жестом она распахнула халат. Под ним был полосатый купальник, облегающий ее, как перчатка. Кому интересны перчатки?

— Это купальник, — сказал я, — чтобы купаться при людях.

— Вы шутник, Эл. Но подождите, это не все.

Она положила халат на стойку бара, подошла ко мне, прижалась спиной и стала ритмично поводить плечами, ласково мурлыкая. Мурлыканье стало настойчивее, и я заглянул ей в глаза. Теперь глаза были зелеными, с намеком на серое, покорные, слегка потерянные.

Она хрипло пробормотала:

— Не стойте столбом, делайте что-нибудь!

— Я не допил свой стакан, — любезно ответил я.

Она отошла, сузила глаза:

— Вы сегодня сильно сопротивляетесь, Эл. Но вы еще не прошли финальный тест.

Быстрым движением она спустила купальник, осторожно вышла из него, положила руки на бедра и посмотрела на меня, откинув голову.

Где-то я уже видел такое. И я вспомнил. Это была поза номер два в непристойных журналах, этих дрянных отдушинах в одинокие юношеские ночи.

— Вы, кажется, ослабели, лейтенант, — сказала она вполголоса.

Я схватил ее одной рукой за плечи, другой — под коленки и поднял. Она обняла меня за шею, и ее мурлыканье выражало на этот раз безграничное одобрение.

Я перешагнул с ней на руках порог, подошел к краю бассейна и бросил. Она приводнилась на свою корму и исчезла, подняв целый сноп брызг.

Через пять секунд ее голова показалась на поверхности. Глаза сверкали ненавистью.

— Я знал, что вы хорошо плаваете, — сказал я спокойно, — но этот нырок!.. Это было бесподобно!

Она подтянулась за край, выложенный плиткой, одним гибким движением очутилась на ногах и медленно направилась ко мне, скрючив пальцы.

— Я убью вас… — начала она.

— Осторожно! Я возвращаю удары. Даже женщинам!

Она резко повернулась и бросилась в дом. Я последовал за ней и нагнал ее в гостиной. Она взяла с бара халат, надела и туго завязала пояс, потом зашла за стойку и налила себе.

— Влюбленная дура, — сказала она саркастически. — Хорошо же я выгляжу!

— Нужно признать, что этот стаканчик вам необходим!

Кей опустошила его и налила снова:

— Мне нужен не один стаканчик, Эл, а по крайней мере дюжина.

— Так кто вам звонил? Так называемый ошибочный?

— Кто-то. В справочнике моего номера нет, но его все-таки находят. Вот что значит показывать свои прелести на большом экране.

— Нормана Коте убили сегодня, — сказал я. — Не более часа тому назад.

Стакан ее резко качнулся и отличное виски пролилось на стойку.

— Вы шутите, — выдохнула она.

— Нет, — сухо ответил я. — Я думаю, ему позвонили как раз перед этим. Затем он позвонил мне, требуя защиты полиции, но я приехал слишком поздно. «Они сейчас приедут, они меня убьют» — сказал он.

Она поднесла руку к горлу:

— Я вам не верю. Вы меня разыгрываете.

Она увидела что-то за моим плечом, ее зрачки расширились, как у Коте, когда он устремил их в потолок у себя в комнате.

— Он прав, куколка, — вмешался жесткий голос. — Это ты начала своим чертовым звонком.

Мой 38-й в кобуре под пиджаком внезапно показался мне тяжелым и бесполезным. Я медленно повернулся, держа руки на стойке бара.

Кент Фарго держал в руке пушку. Рядом стоял тонкий молодой человек, Чарли Дун, тоже с револьвером.

— Я звонил с той стороны улицы, — объяснил Фарго. — Думаю, ты не ждала меня так быстро. — Он посмотрел на меня. — Я вижу, у тебя гость.

— Кент, — нервно сказала Кей, — я никогда вам не звонила, я не знаю, что вы хотите этим сказать.

— Не болтай вздора, — возразил он раздраженно. — Я не люблю, когда из меня пытаются сделать дурака. У тебя есть еще шанс. Где это?

— Я вам сказала, что не знаю.

Фарго пожал плечами:

— Хорошо, если ты хочешь неприятностей, то мне все равно. Ты видела близко пальцы Чарли?

Дун протянул пальцы правой руки. Его глаза заблестели. Пальцы были длинные, тонкие, почти изящные.

— Чарли — артист, — продолжал Фарго. — Парень что надо, чтобы сыграть арию на рояле.

Дун сунул свое оружие в карман и небрежно двинулся к Кей. Она отступала, пока ее не остановила стена в глубине бара.

— Спектакль бесплатный, Уилер, — сказал Кент, — но не забывайте, что вы только публика. Если вы вздумаете войти в труппу, я вас отправлю в морг.

— Вы увидите, что я могу играть второстепенных героев, — сказал я, — с двумя страховыми премиями!

— Браво, — согласился Фарго с улыбкой. — Ведите себя разумно, и у вас будет шанс выжить.

— Вы позволите мне выпить? Я нервничаю, когда слышу крики.

— Почему нет? — сказал он добродушно.

Дун приблизился к стойке и посмотрел на Кей.

— Я хочу запомнить твое лицо, милочка, — сказал он ласково, — потому что ты никогда уже не будешь такой.

Кей застонала от ужаса; ее глаза стали стеклянными.

— Почему вы не хотите мне верить? — шептала она. — Я вам сказала правду.

— То же самое говорил и Коте, — сказал Фарго с презрительным смешком. — Гляди, что с ним случилось, — а он говорил правду! Ты более везучая, чем Коте, — и у тебя еще остается шанс.

Дун обогнул бар и приблизился к Кей. Он повернулся ко мне спиной, в это время я держал в руке бутылку виски. Его пальцы вцепились в отвороты халата Кей и одним движением разорвали его сверху донизу. Он посмотрел на нее с нескрываемым восхищением.

— И подумать только, что Кент мне еще и заплатит за это! — сказал он.

Его пальцы начали действовать, и Кей дико закричала от боли.

Мои пальцы сжались на горлышке бутылки, и я бросил ее в голову Фарго, одновременно опрокинув свой табурет.

Падая, я дважды перекрутился вокруг себя, извлекая свой 38-й из кобуры, и услышал грохот пистолета Фарго.

Пуля вонзилась в пол в тридцати сантиметрах от моей головы. Отлетевшая щепка оцарапала мне щеку. Я встал на колени, прижал руку к солнечному сплетению, чтобы дать опору пистолету, и выстрелил.

Фарго уронил свою пушку и откинулся назад, схватившись правой рукой за плечо. Я услышал, как опять закричала Кей, и повернулся в ту сторону.

Дун отбросил ее к стене и повернулся ко мне с оружием в руке. Мы выстрелили одновременно. Что-то врезалось мне в верхушку черепа, и все лампы погасли.

***

Я поднял веки и увидел над собой серые глаза, из которых исчез всякий след зелени.

— Я уж думала, что вы умерли, — сказала она дрожащим голосом.

— Я тоже, — пробормотал я.

Я с трудом сел и осторожно потрогал затылок. Пальцы стали липкими.

— Я думаю, пуля только чиркнула вам по макушке, — сказал Кей. — Я вам сделала компресс, кровоточит не очень сильно, но доктор вот-вот подойдет.

— Мне заняться тем типом? — спросил я.

— Этим? — Она вздрогнула. — По-моему, он мертв. Вы угодили ему прямо между глаз, Эл. Вы так и хотели?

— Я не слишком целился. Я всегда считал, что нужна чертовская удача, чтобы сделать что-то с 38-м. А Фарго?

— Он удрал. Вы попали в него своим первым выстрелом, и он не стал дожидаться второго. — Ее губы слегка вздрогнули. — Я не думала, что он такой трус.

— Вас, во всяком случае, в этом не обвинишь!

Она помогла мне подняться. Комната закружилась, потом стабилизировалась.

— Я вызвала полицию, — сказала Кей. — Они приедут.

— Сколько времени я валялся?

— Пять минут самое большее.

— Бутылка виски разбилась?

— Есть другая. Хотите выпить глоток?

— Аминь.

Она подошла к бару, но постаралась не огибать его.

Я прошел за стойку и понял почему. — Чарли Дун лежал не совсем удобно. Он упал на колени, а его голова уперлась во внутреннюю стенку бара.

Я осторожно потянул его за ворот пиджака. Он опрокинулся назад и вытянулся во всю длину с немного удивленным видом. Кей была права. Я попал ему между глаз. Я вернулся на другую сторону стойки и взял приготовленный Кей стакан. Я заглотнул две трети, когда явились парни, ведомые сержантом Полником. Позади шел Мэрфи, врач, который схватил меня за уши, чтобы заставить меня наклонить голову.

— Ха! — сказал он. — Это лучше, чем я думал, закаленная сталь! Пуля отскочила!

— Там, за баром, покойник, — сказал я, освободившись от его тяжких объятий, — идите нападайте на него: он не сможет ответить.

Мэрфи сделал несколько шагов, потом резко остановился и указал на стакан:

— Это виски? — Он вытянул содержимое одним глотком и ответил сам себе. — Оно самое.

— Я рад, что вы живы, лейтенант, — сказал Полник. — Капитан еще в отеле по поводу Коте. Он сказал, что приедет, как только сможет.

— Достаньте ордер на арест Кента Фарго, — сказал я ему. — За убийство Коте и попытку убийства Кей Стейнвей.

Полник сглотнул:

— Вы уверены, лейтенант? Я хочу сказать, эта царапина на голове… может быть…

— Я столь же в здравом уме, как и вы, — ответил я, — и эта царапина не имеет никакого значения. Действуйте.

Он направился к телефону. В это время голова Мэрфи неожиданно вынырнула из-за стойки.

— Впервые вижу двигающийся труп, — сказал я ему.

— Я еще не настолько мертв, чтобы отказаться от стаканчика, — хихикнул он и потянулся за бутылкой.

Я закурил и стал ждать, пока Полник кончит разговор по телефону.

— Поеду к Фарго, — сказал я, — он, возможно, вернулся домой. Когда капитан Паркер прибудет, скажите ему, где я, и пусть он поставит здесь охрану на случай, если Фарго вернется.

— Слушаюсь, лейтенант.

Я направился к двери, но меня ухватила Кей.

— Я должна поблагодарить вас, вы спасли мне жизнь, — взволнованно сказала она.

— В следующий раз, когда вы будете звать фараона, — сказал я, — зовите любого, кроме меня.

— Вернитесь, когда найдете Фарго, — сказала она, — тогда я смогу поблагодарить вас как следует… если вы опять не бросите меня в бассейн.

Ее глаза опять отливали зеленью. Когда она больше не будет сниматься в кино, она всегда сможет работать светофором — только слегка неправильным.

— Моя мама всегда предостерегала меня против девушек вашего сорта, — ответил я. — А я целыми ночами томился, думая, что никогда с ними не встречусь!

Надавив на кнопку звонка и услышав трезвон, я отошел от двери, сжимая в руке «П-38». Наконец дверь открылась, и появилась серебряная блондинка. В этот раз я назвал бы ее так: серебряная. Температура немного упала, и она накинула пестрый пуловер, резко контрастирующий с золотым бикини, но теперь не более четырнадцати карат.

Она взглянула на меня, увидела пистолет, и ее глаза чуть заметно расширились.

— Вы хотите напугать меня?

— Фарго там?

— Он уехал три часа назад. Вы хотите его видеть или как?

— Или как, — сказал я. — Я буду его ждать.

Она заколебалась:

— Я не уверена, что Кенту это понравится.

— А я уверен. — Я небрежно двинул рукой так, чтобы 38-й был направлен на ее беззащитный пупок. — Вы будете умницей, да?

Она проглотила слюну.

— Это не в моем жанре, — возразила она, — но и спорить со шпиком с пушкой тоже не мой жанр!

Она оказалась достаточно разумной и попятилась. Я вошел за ней и заботливо закрыл дверь. Затем я осмотрел всю квартиру: гигантскую гостиную, столовую с телевизором, вделанным в стену, полностью автоматизированную кухню, ванную, которая заставила бы самого Нерона пиликать на арфе целый день, две спальни и комнату, служившую Фарго кабинетом.

Фарго в квартире не было.

Я вернулся в гостиную и нашел серебряную блондинку у бара.

— Я же вам сказала, что его нет, — торжествовала она. — Хотите выпить? Хотите еще чего-нибудь?

— Я охотно выпью стаканчик и буду ждать Кента.

— Он будет недоволен. Выпьете чинзано?

Она налила стаканы. Потом посмотрела на меня поверх своего стакана.

— Что он сделал? — спросила она.

— Кто? Фарго?

— Не прикидывайтесь! Вы всегда приносите неприятные вести и отлично это знаете. Значит, он что-то сделал. Он был вне себя от ярости, когда поехал отсюда и взял с собой Чарли. — Она вздрогнула. — А с этим парнем не каждый договорится.

— Теперь с ним уже никому договариваться не придется.

— Как это?

— Он умер.

Она поперхнулась своим чинзано:

— Умер?

— Да, в результате небольшой дискуссии… а Фарго драпанул, обвиняемый в убийстве. Не оставайтесь в его лагере, милочка, не советую.

— Проклятие! — сказала она холодно. — Что мне теперь делать?

— Не знаю. Боюсь, что вы мне не по средствам, крошка.

— Меня зовут Тони, — машинально сказала она.

— У вас, случайно, нет сестры-двойняшки?

— Нет, почему вы спрашиваете?

— Просто так. Если Фарго вернется сюда, вы пойдете ему открывать, а я стану позади вас со своей хлопушкой.

— У него свой ключ.

— Можно наложить цепочку. Он будет вынужден позвонить. Я сейчас сам сделаю.

Я направился к двери и наложил цепочку, потом вернулся и стал рассматривать тропических рыбок. Они умнее людей — никуда не уходят и никуда не спешат.

— Ну и Фарго! — сказала Тони. — Он уверял, что все устроит, и я поверила.

— Видимо, он не смог, — заметил я. — Может, ему помешало что-нибудь. Или кто-нибудь.

— Он чокнутый, ей-богу, — сказала она. — Не злой, как Чарли, но все равно чокнутый. Вы представляете, волочиться за этой ханжой столько времени!

— За какой ханжой?

— Когда эта дерьмовая актриса его бросила, он так и не оправился. Это невероятно! Он чуть не ревел вчера после вашего ухода, когда вы ему рассказали эту историю.

Я отвернулся от рыбок и взглянул на нее:

— Вы говорите о Джорджии Браун?

— Конечно, не о папе римском.

Она снова налила себе чинзано.

— Я не знал, что он был в нее влюблен.

— Он долгое время и сам не знал. То ругал ее по-всякому, то сидел и смотрел на ее фотографию, не обращая внимания, что я тут. Я ему говорила, чтобы он решил раз и навсегда, кто она: то она девка, шлюха, которая ему изменяла, а через минуту — единственная краля, которую он по-настоящему любил. Меня тошнило от этого!

Я взял свой стакан и ликвидировал жидкость.

— Пойду загляну в его кабинет, — сказал я.

Она пожала плечами:

— Будьте как дома.

— Вам лучше пойти со мной.

— Зачем?

— Мне одному будет скучно, и вы можете снять цепочку.

— Я? — Она покачала головой. — Для Кента Фарго? Вы принимаете меня за его собачку?

— Пойдем, держась за руки.

— Ладно.

Она взяла в одну руку стакан, в другую — бутылку. Я пропустил ее вперед. Второй раз я видел, как действовали ее четырнадцатикаратные бедра. В первый раз я их не переоценил.

Мы прошли в кабинет Фарго, и я сел за его стол. Тони устроилась в кресле напротив меня, скрестив длинные ноги. Она отвлекала меня от работы, за что я был ей признателен.

Я начал с первого ящика стола, затем осмотрел второй и третий, но ничего интересного не нашел. Я открыл последний, когда в дверь позвонили.

Стакан Тони приземлился на толстый ковер, на котором стало расплываться большое пятно.

— А если у него пушка? — сказала она хрипло.

Я успокоил ее:

— Не волнуйтесь, девочка. Я буду позади вас…

— Иначе говоря, он должен будет пристрелить меня, чтобы добраться до вас! — захныкала она.

— Идите откройте. Вы же не хотите, чтобы он потерял терпение и озлился?

Она встала и пошла передо мной неровным шагом. Около двери я встал сбоку и дулом моего 38-го сделал знак, чтобы она открыла.

Тони сняла цепочку, когда снова раздался настойчивый трезвон. Она зажмурилась и открыла дверь.

— Я хотел бы видеть лейтенанта… — Фраза, начатая четко и ясно, вытянулась и закончилась молчанием. — Это вы? — каркнул тот же голос при виде меня.

— Входите, Полник, — сказал я, убирая оружие.

Сержант вошел в холл. Тони поспешно закрыла дверь и водворила цепочку на место.

Полник поглядел на нее еще раз, потом повернулся ко мне:

— Хотел бы я одеть мою хозяйку в такой костюм и провести вокруг квартала.

— Чтобы все восхищались?

— Может быть, она бы не вернулась, — просто ответил он. — У меня для вас поручение от капитана, лейтенант.

— Хорошо, но не сейчас, я занят. Оставайтесь здесь и не спускайте глаз с Тони.

— Это она — Тони? — спросил он, указывая большим пальцем на серебряную блондинку.

— Она.

— Не спешите, лейтенант, — сказал он. — Занимайтесь хоть всю ночь, если нужно.

Я вернулся в кабинет Фарго атаковать четвертый ящик. Я выгреб содержимое, разложил перед собой, закурил и открыл первую папку. Видимо, я попал в точку; во всяком случае, я нашел кое-что интересное.

Папка содержала вырезки из газет трехлетней давности, касавшиеся самоубийства Меннинга. Я их внимательно прочел. Все они содержали почти одни и те же факты. Ничего нового я из них не узнал.

Я докурил сигарету и собирался прикурить от нее другую, как услышал покашливание. Я поднял глаза и увидел на пороге смущенного Полника.

— Извиняюсь, лейтенант, но я вспомнил, что говорил капитан. Он сказал, что это очень важно.

— Что же?

— Он сказал, что вернется в кабинет шерифа и что вы должны сейчас же идти туда же. Он сказал, что это приказ Лейверса и что вам лучше его не раздражать.

— Спасибо.

Он заколебался:

— Эта блондинка, Тони, спросила, не хочу ли я выпить стаканчик.

— А вы хотите?

— Ну. — Он облизал губы. — Но я сказал, что сначала спрошу вас.

— Я не возражаю. Принесите заодно и мне.

— Спасибо, лейтенант.

Через минуту он снова появился и поставил передо мной стакан.

— Вы думаете, что Фарго придет сюда? — спросил он.

— Не обязательно, но лучше оставаться здесь, чтобы быть уверенным.

— Вы совершенно правы, лейтенант! — с энтузиазмом одобрил он. — Вы знаете, что Тони раньше работала в стриптиз-баре?

— Ничего об этом не знал, — ответил я как мог серьезнее.

— Ну да. Она собиралась мне обо всем рассказать.

— Ладно, возвращайтесь туда. Вы не хотите ни крошки упустить, я полагаю?

— Нет, лейтенант, — горячо воскликнул он. — Вы знаете, лейтенант, мне очень нравится работать с вами. Кто, кроме вас, мог бы достать мне такую шикарную девочку? У меня внутри щемит, когда я думаю, что вас должны убрать с этой должности.

— Спасибо, — сказал я машинально и тут же спохватился. — Что-что?

— Ну, так сказал капитан. — Он посмотрел на меня с несчастным видом. — Я ведь не мог заткнуть себе уши!

— Что именно сказал капитан?

— Он сказал, что если бы вы делали все, как надо, — извините за выражение, лейтенант, — то упомянутый Коте не был бы прихлопнут. И еще сказал, что, если бы вы сказали, куда идете, он бы велел наблюдать за домом той девчурки Стейнвей, и Фарго взяли бы как миленького.

— Возможно, капитан прав, — должен был согласиться я. — Почему бы вам не попросить Тони станцевать для вас танец живота, смешанный с ча-ча-ча?

Его глаза заблестели.

— Идет! Я пошел, лейтенант.

— Если она на это способна, я бы на вашем месте потихоньку удрал, пока она это не продемонстрировала, — добавил я.

Но Полник уже исчез. Я просмотрел последние вырезки.

Минуты через две я наконец напал на одну стоящую вещь. Статья о смерти Джеральдины Морган, девочки шестнадцати лет, у которой, возможно, было слабое сердце.

Заметка была опубликована за неделю до самоубийства Меннинга. Там не было никакого намека ни на Меннинга, ни на то, что она умерла в его доме. Это была одна колонка на пятой странице. Автор — вероятно, женщина — играла на сентиментальных струнах, и очень сильно. Она описывала надежды и стремления маленькой провинциалки, приехавшей в город Фабрикантов Иллюзий, чтобы найти там свой путь. И очень скоро Смерть оборвала ее мечты… Далее шли два отрывка из писем, которые она писала своей старшей сестре, где говорила, какой чудесной ей кажется жизнь в Голливуде. Письма были как раз такие, каких можно ожидать от шестнадцатилетней девочки, которую ничего не стоило поразить, — достаточно проехать по модным местам. Было упомянуто, что она провела уик-энд в Лагуна-Бич, но не уточнялось с кем.

Я дочитал статью и взял свой стакан. У меня сжало горло, когда я сделал глоток. Я понял, что это моя вина: надо было уточнить, что я хотел выпить. Полник принес мне чистого джина.

Я взял другую вырезку из того же номера газеты, что и статья о Джеральдине Морган. Это были два мутных фото, вырезанных из шестой страницы под рубрикой «События недели».

Заголовок: «Смерть оборвала мечты». Подпись под первой фотографией: «Молодая умершая, Джеральдина Морган, 16 лет. См. с. 5, пятую колонку». Подпись под второй фотографией: «Мэнди Морган, старшая сестра Джеральдины».

Я внимательно разглядывал второе клише. Чем больше я смотрел на это лицо, тем больше оно казалось мне знакомым. Я сложил обе вырезки и сунул в карман. Потом вернулся в гостиную.

Полник удобно устроился в кресле с громадным стаканом джина в одной руке и еще более громадной сигарой в другой. На лице его было написано блаженство.

Тони тихонько покачивалась перед ним на собственном фундаменте.

— Понимаете, — говорила она, чуть ворочая языком, — на этой набедренной повязке было нечто вроде бахромы, и когда я танцевала танец живота…

— Мне жаль, что я прерываю вас, — сказал я наполовину искренне.

Полник посмотрел на меня, поморгал и поспешно встал:

— Что прикажете, лейтенант?

— Я сейчас уеду, — сказал я, — вы оставайтесь здесь в засаде и ждите.

— Слушаюсь, лейтенант! — ответил он с энтузиазмом. — Вы сейчас едете в бюро шерифа?

— Не думаю.

— Но что же я скажу, если капитан позвонит? — обеспокоенно спросил он.

— Скажите ему… что, возможно, я не приеду.

Я взглянул на аквариумы. Мне показалось, что что-то изменилось, когда я вернулся в гостиную. Теперь до меня дошло: тропические рыбки больше не плавали.

— Что случилось с рыбками? — спросил я.

Тони громко закудахтала.

— Я их усыпила, — сказала она, указывая на пустую бутылку из-под джина. — У меня из-за них болела голова, когда они плавали по кругу. — Ее взгляд стал ледяным. — Фарго взбесится, — добавила она зловеще.

В половине одиннадцатого я припарковался у «Старлайт-отеля». Я дошел до апартаментов Дженис Юргенс и постучал. Она открыла не сразу и, открыв, не выразила удовольствия при виде меня.

— Вы никогда не отвяжетесь? — раздраженно вскричала она. — Как нам от вас избавиться? Просить защиты у полиции?

— Вы скрытничали, — с упреком сказал я, — не правда ли… Мэнди?

Она плотнее запахнула халат, и ее глаза внезапно застыли.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — сказала она.

— Разрешите войти, и я объясню, — ответил я.

Она посторонилась и пропустила меня в комнату.

Остановившись у письменного стола, она повернулась ко мне:

— Вы, должно быть, не в ударе, лейтенант. Вы меня больше не забавляете.

Я вынул из кармана газетные вырезки и показал ей фотографии. Она молча смотрела на них несколько секунд, потом медленно подняла голову.

— Мэнди Морган, Дженис Юргенс — имена разные, надо же так постараться, ничего общего. — Глядя ей в глаза сказал я.

Она подошла к окну и раскрыла его настежь, как будто ей не хватало воздуха. Она стояла неподвижно, спиной ко мне.

— Когда вы сменили имя? — спросил я. — Сразу после смерти вашей сестры?

— Не понимаю, что вы хотите сказать, — ответила она, задыхаясь.

— Даже на скверном газетном фото трехлетней давности я узнал в вас Мэнди Морган, — устало сказал я. — Если вы предпочитаете молчать, я не против. Нетрудно найти в Луисвилле кого-нибудь, кто вас узнает. Например, ваш отец.

— Он умер, — угрюмо объявила она. — Он умер два года назад, попав под машину. Пьян был, конечно.

— Это уже лучше. Вы — Мэнди Морган?

— Да. — Она отошла от окна и приблизилась к столу. — Я Мэнди Морган.

— Зачем вы трудились менять имя?

— Мне все опротивело. Опротивело жить в Луисвилле, осточертело видеть вечно пьяного отца… Да еще Джеральдину убили! Я хотела начать все с нуля, не иметь ничего общего с прошлым, даже со своим именем. Я уехала в Нью-Йорк и стала Дженис Юргенс.

Я сел в ближайшее кресло и слегка дотронулся до лба. Он был какой-то липкий у корней волос.

— Рассказывайте дальше, — попросил я.

Она села за стол и закурила:

— Что я вам могу еще сказать?

— Все, что угодно, со всеми подробностями, даже если это вам кажется несущественным.

Она машинально трогала клавиши пишущей машинки.

— Я окончила курсы секретарей и некоторое время работала в агентстве. В этом агентстве Паула отыскала продюсера для своей телепередачи. Я часто виделась с ней тогда. Она вечно торчала в бюро или звонила туда. Когда ее программа наконец подошла к концу, она предложила мне стать ее секретаршей. Она платила больше, чем агентство, и работа была интересной. И я приняла ее предложение.

Я снова взглянул на вырезки:

— Как случилось, что одна газета Лос-Анджелеса опубликовала письма, написанные вам Джеральдиной?

— Один из инспекторов, занятых расследованием, приехал в Луисвилль и допросил меня. Видимо, он и рассказал о них газете.

— Вы помните его имя?

Она задумалась:

— Лейтенант, очень милый… Кажется, Монро.

Я мягко спросил:

— Он вам сказал, как умерла ваша сестра?

— Он сказал, что она была убита, — бесстрастно ответила она. — Он рассказал мне о Ли Меннинге и его уик-эндах в Лагуна-Бич. Это явилось для меня дополнительной причиной для перемены имени. Я чувствовала себя замаранной.

— В конце концов Меннинг поплатился, — сказал я. — Он покончил с собой через неделю после смерти вашей сестры.

— Я знаю.

— Но кое-кто не поплатился. Например Джорджия Браун.

— Что вы хотите сказать?

Я встал, подошел к столу и посмотрел ей в глаза:

— Вы знали, кто была Джорджия Браун, не так ли?

— Звезда кино, — ответила Дженис, отводя взгляд. — Все это знали.

— Но не все знали, кто свел Меннинга с вашей сестрой. И не все знали, что этой сводней была Джорджия Браун. Она была во всех отношениях гораздо хуже Меннинга. Она хладнокровно торговала девушками типа вашей сестры, и даже не столько ради денег, а из порочности. Монро это знал, и, если он говорил вам о Меннинге, он говорил и о Джорджии.

— Куда вы клоните, лейтенант? — спросила она обеспокоено.

Что бы я дал за то, чтобы хлебнуть глоточек…

— Я разговаривал с лейтенантом Монро сегодня утром. Ему можно позвонить, и он вспомнит, говорил ли он вам о Джорджии Браун.

— Ладно! — бросила она. — Он действительно говорил о Джорджии Браун. Ну и что из того?

— В руководстве по составлению настоящего детектива перечислены некоторые основные правила, например: в преступлении сначала надо искать мотивы и возможности. Джорджия назвала Пауле имена четырех особ, которых она предполагала разоблачить и у которых были причины ее устранить; я пошел по следам четырех подозреваемых, имеющих мотивы. Но я пренебрег рассмотрением вопроса о возможностях.

— Вы собираетесь наказать меня лекцией? — спросила она устало.

— Она не будет длинной, не беспокойтесь. Если бы я своевременно подумал о возможностях, я был бы избавлен от разочарований. Я должен был помнить, что вы и Паула порознь уверяли меня, что только вы с ней знали, где находится Джорджия Браун.

— Вы стараетесь что-то доказать?

— Я думаю, что уже доказал. Я должен был подумать о том, что вы обе имели возможность убить Джорджию Браун. Теперь поговорим о мотивах. Какую причину могла иметь Паула? Она рассчитывала на участие Джорджии в телепрограмме, чтобы увеличить число своих телезрителей и свой престиж; значит, она никак не могла желать смерти Джорджии. Но вот у вас — наилучший мотив, какой только может быть. Джорджия была косвенно, или даже прямо, ответственна за смерть вашей сестры.

Дженис закурила вторую сигарету:

— Вы спятили, лейтенант.

— Вы не любите мужчин. Это понятно после того, что случилось с вашей сестрой. У вас способности, дар к механике — вы мне сказали, я помню, что моя машина нуждается в техническом осмотре. Убийца явно был человеком, которому Джорджия доверяла. Человеком, которого она спокойно впустила к себе. Человеком, который мог оставаться у нее достаточно долго, чтобы прикрепить эту бомбу к звонку. Я должен был подумать, что она никогда не впустила бы к себе ни одного из этих четверых.

Дженис оттолкнула кресло и снова подошла к окну:

— Теория ваша интересна, лейтенант, но у вас нет никаких доказательств.

— Пока нет, но они будут. Даже если вы соорудили бомбу из старой консервной банки, взрывчатку вы все-таки должны были купить. Джорджия подписала контракт с Паулой в Сан-Франциско; затем вы приехали сюда. Значит, вы достали взрывчатку либо во Фриско, либо в Пайн-Сити. Это не совсем обычный товар; так что мы легко узнаем, где вы его купили. Добавьте это к мотиву и к возможности — и суд будет иметь прекрасную партию.

Дверь открылась. Появилась Паула в серо-голубом халатике. В ее глазах выразилось изумление, когда она увидела меня.

— Извините, — сказала она, — я не знала, что вы здесь, лейтенант. Надеюсь, я не помешала.

— Входите, — сказал я, хотя приглашение было излишним. — Раз уж вы здесь, я хотел бы, чтобы вы мне помогли проверить одну-две детали. Сколько человек знало, где скрывалась Джорджия?

— Только мы двое, — ответила она. — Дженис и я, насколько мне известно. Хотя, ясное дело, убийца должен был знать. Откуда — не знаю.

Она нерешительно посмотрела сначала на Дженис, потом на меня.

— Что-нибудь не ладится? — спросила она.

— Нет, все хорошо, — ответила Дженис, слабо улыбнувшись. — Я поздравляю вас, лейтенант, с вашей ловкостью и техникой! Я заблуждалась на ваш счет, думала, что вы интересуетесь только женщинами.

— В сущности, вы не ошиблись, — ответил я.

— Лейтенант Монро действительно говорил мне о Джорджии Браун, — продолжала она. — После самоубийства Меннинга я узнала из газет, что она неожиданно исчезла, и я читала все газетные статьи, которые ее касались. Затем дело заглохло, и я почти забыла о Джорджии. Но я никогда не могла забыть Джеральдину.

— Джеральдину? — спросила Паула безразлично. — Кто это?

— Сестра Дженис, — ответил я. — Она умерла в Лагуна-Бич, у Меннинга, за неделю до того, как он бросился со скалы… Это длинная история.

— Да? — спросила Паула еще более безразлично.

Дженис, не обращая на нее внимания, продолжила:

— Потом Паула мне сказала, что к ней пришла Джорджия и уверила ее, что может раскрыть правду обо всем, что произошло во время смерти Меннинга. Паула сказала, что Джорджия считает себя невиновной, из этого я заключила, что она отнюдь не собирается говорить правду. Она хотела только замарать других и сделать себе рекламу.

— И тогда вы ее убили?

— Не за это, а за то, что она сделала Джеральдине и куче других девчонок. Это было чрезвычайно просто, уверяю вас. Я купила взрывчатку, набила ею маленькую коробочку и обмотала проводом. Как только мы сюда приехали, я отправилась к Джорджии. Она знала, что я секретарша Паулы, и открыла мне, а затем вернулась в ванную.

— И вы воспользовались ее отсутствием, чтобы прикрепить бомбу к звонку?

Она согласилась:

— На это понадобилось две минуты. Джорджия была еще в ванной, когда я ушла.

— Затем вы обратились к Лейверсу и просили защиты полиции для Джорджии Браун и Паулы?

— Именно, — спокойно ответила она. — Я подумала, что это снимет возможные подозрения.

— Когда вы давали мне адрес, вы знали, что, как только я нажму на кнопку, я тем самым превращу Джорджию в фарш?

— Признаюсь, что такая мысль у меня была, лейтенант.

— Неужели это вы! — внезапно крикнула Паула. — Неужели это вы ее убили?!

— Это уже давно даже вам должно было стать очевидным, даже вам! — холодно сказала Дженис.

— Я… я не могу этому поверить! — сказала Паула. Она сделала шаг, пошатнулась и внезапно упала.

Дженис презрительно взглянула на нее:

— Ей обязательно нужно, чтобы на нее обратили внимание. Тут годится любой номер, лишь бы она была на первом плане.

— Вы бы оделись. Я вас подожду.

— Не желаю. Прощайте, лейтенант. Не могу сказать, что была в восторге от знакомства с вами.

Она ступила на подоконник и шагнула в пустоту.

Я подскочил к окну как раз тогда, когда она ударилась о козырек над входом в отель. Ее тело подскочило и упало на тротуар. До меня долетел слабый вскрик двух женщин, оказавшихся поблизости. Я вернулся к столу и позвонил куда следует.

Когда я закончил, Паула Рейд пришла в себя. Я помог ей сесть в кресло, она слабо улыбнулась мне:

— Меня потрясло, когда я узнала, что Дженис убила Джорджию. Глупо, конечно, падать, закатив глаза, но…

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Сейчас я приготовлю выпивку. Мы оба в ней нуждаемся.

Я взял в буфете два стакана.

— Лейтенант… где она?

— Она прошла через окно, — сказал я, наливая на четыре пальца виски в каждый стакан.

— Она… выбросилась?

— Скажем — вышла… но результат одинаковый.

— Какой ужас! — вздохнула она. — Она работала со мной с тех пор, как я пустилась в эту телепрограмму. Я… я все еще не могу поверить… Ох! — вдруг вскрикнула она.

Я повернулся и вопрошающе посмотрел на нее.

— Я чуть не забыла, — сказала она. — Дженис дала мне вчера кое-что и попросила спрятать. Я полагаю, что должна вам это показать.

— Что это было?

— Не знаю. Это был запечатанный конверт; она сказала, что это вещь большой ценности и она боится ее потерять. Я предложила ей запереть это в сейф.

— Вы хорошо сделаете, если дадите это мне.

— Сейчас принесу.

Я выпил свое виски и налил еще. Я собирался добавить несколько кубиков льда в оба стакана, когда вернулась Паула и подала мне тщательно запечатанный конверт.

Она поспешно выпила виски, которое я ей протянул, и снова упала в кресло.

— Невероятно! — бормотала она. — Дженис!

Я вскрыл конверт и вытряхнул содержимое в ладонь. Это был негатив примерно 6 на 9 сантиметров. Я посмотрел его на свет, различил три силуэта, переносящих груз, и все. Негатив был слишком мал, чтобы можно было ясно разглядеть детали. Я снова положил его в конверт и спрятал в карман.

Я поднял голову и констатировал, что Паула дрожит от любопытства.

— Интересно, лейтенант? — спросила она, стараясь казаться равнодушной.

— Не знаю еще, — ответил я. — Увидим.

В одиннадцать сорок пять я вошел в комиссариат и столкнулся с выходящим Полником.

— Лейтенант! — сказал он хрипло. — Где вы были?

— В чем дело? Что-нибудь случилось?

— Они ждали вас в бюро до одиннадцати часов. Потом пришли сюда. Они у Паркера. Еще немного — и они подписали бы ордер на ваш арест!

— Может, мне лучше пойти поздороваться с ними?

Он вздрогнул:

— Я думаю, что вы должны сказать им больше, чем «здравствуйте», лейтенант. Много больше.

Я прошел в лабораторию к Каплану. Он с улыбкой взглянул на меня поверх стальной оправы своих очков.

Я протянул ему негатив:

— Окажи мне услугу, Кап, увеличь это и принеси отпечаток в кабинет Паркера, как только сделаешь, пусть даже мокрый.

— Послушай, — сказал он, — предлагаю сделку: одолжи мне свой «остин-хили» на будущей неделе, и я тебе сейчас же сделаю, то что ты просишь. У меня новая подружка, которая без ума от этой марки машины. Может быть, она будет без ума и от парня, который ее покатает?

— Может быть, она вообще без ума? — намекнул я. — Что касается тебя, то ты подлый шантажист. Ладно, договорились, но сделай быстро, а?

— Не волнуйся, будет сделано в момент!

Я вышел из лаборатории, дошел до кабинета Паркера, приоткрыл дверь и сунул голову.

— Ку-ку! — сказал я жизнерадостно. — Вы искали вашего блудного сына? Успокойтесь, вот он! Пусть заколют жирного тельца и…

— Войдите и закройте дверь, Уилер, — оборвал меня Лейверс, которого чуть не хватил удар. — Вовсе не обязательно, чтобы молодые полицейские слышали, что произойдет!

Я вошел и тихонько закрыл за собой дверь. Паркер выглядел статуей Командора. Лейверс готов был разгрызть свою сигару.

— Вы уволены! — сказал он наконец. — Последний раз, Уилер, вы…

— Не хотите ли вы, чтобы я продиктовал признания Дженис Юргенс, шериф? — прервал его я. — Или мне подождать конца вашей речи?

Его рот задвигался, но он не издал ни звука.

— Признания Дженис Юр… — выдавил он наконец. — Боже мой! Что это означает?

— Она сделала полное признание, прежде чем выброситься из окна отеля. Сейчас я введу вас в курс.

— Как я мог… — Нечеловеческим усилием он овладел собой. — Хорошо, Уилер, мы вас слушаем.

— Она сделала признание и покончила с собой? — скептически спросил Паркер.

— Именно так, — согласился я.

— Вам одному? Больше никто не слышал?

В его голосе, если не в лице, сквозила ирония.

— Паула Рейд тоже присутствовала, — ответил я. — Она слышала достаточно, чтобы подтвердить.

— Ах так! — сказал он явно разочарованно.

Лейверс сжал рукой отвисшие щеки.

— Давайте! — взорвался он. — Рассказывайте!

Я точно сообщил обо всем происшедшем. Вытащил из кармана газетные вырезки. Пораженные Паркер и Лейверс их просмотрели. Я кончил свой доклад и закурил.

Лейверс и Паркер обменялись долгим взглядом, потом посмотрели укоризненно на меня.

— Тем не менее остается куча темных пятен, — проворчал Лейверс. — Зачем Фарго убил Коте и угрожал Кей Стейнвей?

— Надо помнить, конечно, — добавил Паркер, — о том, что, если бы Уилер действовал как положено, Коте был бы, без сомнения, жив и мы захватили бы Фарго до того, как он проник к Кей.

— Я об этом не забываю ни на минуту, — проворчал Лейверс, — и инспектор Мартин тоже.

— Вы наложили когти на Фарго? — спросил я.

— Нет еще, — мрачно ответил Паркер. — Это не так просто. Он знает слишком многих в этом краю. Он найдет десяток людей, которые в лепешку разобьются, чтобы его спрятать.

В дверь постучали, и вошел Каплан.

— Вот, Эл, — сказал он, кладя передо мной на стол Паркера отпечаток 18 на 27, еще влажный. — Все в порядке?

— Спасибо, Кап, — сказал я.

— Не за что. Но держи свою колымагу наготове, когда я за ней приду, ладно? — И он вышел.

Я внимательно рассмотрел снимок.

— Что это? — спросил Лейверс.

Я объяснил:

— Дженис Юргенс вчера отдала Пауле Рейд запечатанный конверт, чтобы та его спрятала. Паула отдала его мне. Там был негатив, вот его отпечаток.

Они подвинулись ко мне, чтобы посмотреть на фото. Оно было не очень хорошее, но достаточно светлое. На нем были изображены три человека, несущие тело. Коте и Хиллари держали его за руки, а Кент Фарго за ноги.

— Что это означает? — спросил Лейверс. — Во что они играют?

— В убийство, шериф, — сказал я. — Вы не узнаете парня, которого они несут? Это Ли Меннинг.

— Меннинг? — Он ближе наклонился к фотографии. — Ну да… Это Меннинг.

— Я узнал место, откуда снимали, — сказал я, — это вершина скалы, которая возвышается над виллой Меннинга в Лагуна-Бич.

— Но как раз оттуда он… — начал Паркер и замолчал.

— Вы совершенно правы, капитан, — сказал я, — теперь мы имеем новую версию… э… э… несчастного случая! Он не спрыгнул, его не столкнули, а просто бросили сверху!

Лейверс тяжело выпрямился:

— Иначе говоря, все трое равно виновны в смерти Меннинга.

— Именно это меня и грызло, — сказал я. — Я имею в виду историю о самоубийстве. Это очень удобно, не так ли? Смерть Джеральдины Морган грозила вызвать скандал, и все пропали бы, не только Меннинг, но также Фарго, Коте, Блейн и Джорджия Браун. И вот Меннинг великодушно пожертвовал собой и бросился со скалы, чтобы остальные могли жить спокойно и счастливо.

— Хотел бы я знать, кто снял это фото, — заявил Лейверс с задумчивым видом.

— Сама Джорджия, — ответил я. — Кто же еще? Иначе откуда взяла его Дженис? Она, видимо, нашла его, когда устанавливала бомбу. Это самое фото искал Фарго и из-за него он убил Коте.

— Но откуда он мог знать, что негатив в руках Коте?

— Кто-то ему сказал. Возможно, Дженис Юргенс позвонила ему, естественно, так, чтобы он ее не узнал… — Внезапно меня озарило: — Она выдала себя за Кей Стейнвей! Коте был продюсером ее фильмов в последнее время. Фарго знал, что они в контакте.

— Зачем Дженис Юргенс выдавать себя за Кей? — недоверчиво спросил Паркер.

— Кей и Паула однажды разодрались на вечере у Кей. У меня есть причины предполагать, что Дженис очень не любила Кей. Возможно, это была месть. Так как Фарго, убив Коте, не нашел негатива, он решил, что Кей его обманула, и позвонил ей. Я в это время был у нее. Когда Фарго явился к Кей, он первым делом заявил ей, что она наврала с три короба, когда звонила ему.

— Фарго слегка вспыльчив, будем так говорить? — ласково спросил Паркер.

— Мы знаем, что такое Фарго, — ответил я. — Он всегда имел слабость к Джорджии Браун. Он вообразил, что тот, у кого негатив, убил Джорджию, чтобы завладеть им. Вот он и прихлопнул Коте, чтобы затем убедиться, что Коте не виноват; тогда он подумал на Кей Стейнвей, потому что решил, что она навела его на ложный след, назвав Коте.

— Это похоже на правду, — сказал надменно Лейверс.

— Ну и штучка эта Дженис! — сказал я. — Какая была очаровательная малютка! — Я вежливо улыбнулся Паркеру. — Надеюсь, смерть Коте теперь вас меньше волнует, капитан. Она, в конце концов, избавила государство от расходов!

Паркер испепелил меня взглядом.

— Я начинаю понимать, какие чувства испытывает к вам Хэммонд, — сказал он решительно.

Губы Лейверса задвигались.

— Мы еще не закончили, — сказал он. — Нужно арестовать Блейна и предъявить ему обвинение в убийстве Меннинга. — Он постучал по отпечатку. — У нас есть вполне достаточное доказательство.

— Я хотел бы попросить вас, шеф, — сказал я, — нельзя ли мне взять Полника и пойти арестовать Блейна?

— Не делайте этого, Эл, — сказал Паркер. — Ваше фото появится во всех газетах, зачем вам такая реклама?

— Ладно, Уилер, — сказал шериф. — Но если вы его упустите…

— Спасибо, шеф, — поблагодарил я, — вы позволите мне взять это? — Я взял со стола фото. — Негатив в лаборатории, так что не важно, что будет с этим отпечатком.

— Не тяните. — Лейверс взглянул на часы. — Дело может еще попасть в утренние газеты, а я хочу видеть Блейна здесь прежде, чем буду говорить с журналистами.

— Я поспешу, — заверил я.

Я вышел из кабинета и нашел Полника.

— Руки вверх! — сказал я ему. — Вы поедете со мной.

— Вы по-прежнему лейтенант, лейтенант?

— Я им был и остался. Иногда у меня бывает впечатление, Полник, что вы в меня не верите.

— Это не так, лейтенант, — с жаром запротестовал он. — Но я иногда думаю, что все это слишком хорошо, чтобы долго продлиться. В один прекрасный день вы из-за своих шуточек исчезнете — вот так! — он щелкнул пальцами, — и унесете с собой все свои шуточки!

— С этого времени я больше не буду шутить, — ответил я. — Вы меня напугали.

И мы поехали на патрульной машине к Блейну. В половине второго мы остановились на аллее перед домом. Полник поднялся со мной по ступеням крыльца.

— Что теперь будем делать, лейтенант? — Глаза у него блестели. — Тут живет девочка, да? Одна из тех, которым весь день нечего делать и которые всю ночь об этом думают, да, лейтенант?

— У меня такое впечатление, сержант, — сказал я, нажимая на звонок, — что, когда вы вернетесь домой, ваша половина будет чертовски удивлена!

Я продолжал звонить, пока в холле не зажегся свет. Через несколько секунд дверь открылась и появился камердинер, моргая заспанными глазами. На нем был полинявший фланелевый халат, обтрепанный по бортам.

Я смерил его глазами:

— Интересная реликвия. Он, вероятно, принадлежал еще вашему деду?

Он глубоко вздохнул, медленно выдохнул и сказал:

— Мистер Блейн отошел ко сну, сэр. Уже давно!

— Так скажите ему, чтобы он вернулся обратно. Мы подождем его в библиотеке.

— В библиотеке, надо же! — вполголоса заметил Полник.

Камердинер покорно впустил нас и запер дверь. Я посмотрел, как он тяжело поднимается по лестнице, вошел в библиотеку и включил свет.

Я уселся в кресло, а Полник с любопытством оглядывался вокруг.

— Лейтенант, — сказал он, — зачем люди покупают книги?

— Что бы их читать, я полагаю.

— Разве у них нет телевизора?

— Я задам хозяину этот вопрос.

Он ошалело потряс головой:

— Если бы я был богат, уж не стал бы транжирить свою монету на такую дрянь.

— Нет?

— Конечно нет! — Он облизал губы. — Эти штанишки, которые носит Тони, они из чистого золота, девять карат, да?

— Четырнадцать.

— Ну вот. А этот тип тратит деньга на книги!

Вошел Блейн. Он был полностью одет, и вид у него был недовольный.

— Право, лейтенант, — начал он холодно, — я надеюсь, вы сможете оправдать свое вторжение в такое неподходящее время?

— Я думаю, да. Я ненадолго, мистер Блейн. Я только хочу спросить, узнаете ли вы людей, изображенных на этой фотографии?

Я положил отпечаток на его стол. Блейн подошел посмотреть, медленно выпрямился, снял очки и тщательно протер стекла.

— Вам придется сопровождать нас, мистер Блейн, — сказал я.

— В чем меня обвиняют?

— В убийстве.

— Я хочу увидеть своего адвоката!

— Вы можете позвонить ему, если хотите, чтобы он приехал в комиссариат.

Его пальцы дрожали, когда он водворял очки на место. Рука потянулась к телефону, задержалась на миг и упала.

— Это была идея Фарго, — зашептал он, — запутать нас и вынудить помогать ему.

— Почему бы вам не рассказать все? — предложил я. — Коте умер, Джорджия Браун тоже, Фарго в бегах, разыскиваемый за другое убийство. Остались только вы, мистер Блейн. Уверяю вас, вы выиграете, если расскажете.

Одеревеневшей походкой он обогнул стол и сел в кресло.

— Я бы хотел что-нибудь выпить, — сказал он.

— Сержант, — сказал я Полнику, — налейте стаканчик мистеру Блейну, — и быстро поправился. — Налейте всем.

— Слушаюсь, лейтенант!

Безошибочный нюх привел Полника прямо к бару.

Блейн угрюмо созерцал доску своего стола.

— Меннинг пригласил нас четверых к себе на уикэнд, — начал он тихим голосом. — Я пошел, потому что мне нечего было делать. И, кроме того, я беспокоился, как все. Смерть этой девушки грозила вызвать скандал, который мог погубить нас всех.

— Я в курсе всего, что касается девушки и скандала. — Я наклонился и постучал пальцем по фото. — Я хочу узнать детали этого убийства.

— Это было в субботу вечером, — произнес он. — Мы сидели, выпивали, ни о чем особенном не говорили. Да и что можно было сказать? Мы знали, что в следующую среду судья объявит свой приговор, и это будет конец всему…

Полник поставил стакан перед Блейном и подал второй мне. Я заметил, что уровень третьего стакана был выше, чем у первых двух. Блейн отпил глоток виски и поставил стакан на стол.

— Ли подошел к бару, и Фарго ему налил, — продолжал он. — Они поболтали, пока Меннинг пил, и вдруг он упал. Фарго сказал, что подсыпал ему «Мики», знаете, это такой  наркотик — сильное снотворное, и что Меннинг еще часа три будет без памяти. И тут он предложил нам кое-что.

— Убить Меннинга?

— Он уверял, что это наш единственный выход. Если Меннинг исчезнет, у нас будут все шансы избежать скандала из-за смерти девочки. Фарго утверждал, что, если Меннинг умрет, некого будет ругать и дело будет замято — ради репутации девушки и ее семьи. С этим аргументом нельзя было не согласиться.

— Значит, вы договорились помочь ему убить Меннинга?

Его лицо исказилось.

— Не все, лейтенант. Джорджия очень увлеклась этой идеей, но Коте и я не были согласны. Однако другого решения не было.

— Вы обязательно должны были участвовать все четверо в самом акте?

— На этом настаивал Фарго. Он считал, что, если мы все будем участниками и все будем одинаково виновны, никто из нас не осмелится обратиться в полицию.

— В сущности, символический акт?

Блейн согласился:

— Нечто в этом роде. В конце концов Коте и я согласились. Вот как это случилось.

— А Джорджия Браун?

— Я уже сказал, лейтенант. Она самым энергичным образом поддерживала Фарго. Но она вывихнула лодыжку, выходя из машины. Номер был выполнен очень убедительно. — Он невесело засмеялся. — Во всяком случае, нас она прилично разыграла, Коте и меня. Она лежала на земле, рыдая от боли, пока мы трое несли Меннинга до края скалы, чтобы сбросить его вниз.

— Стало быть, снимала Джорджия Браун? И вы не обратили внимания на вспышку?

— Она не пользовалась лампой-вспышкой. Она снимала в инфракрасном излучении — так это, кажется, называется.

— Как… она тащила всю аппаратуру на себе?

Блейн опустошил стакан и поднял глаза:

— Если позволите, я бы выпил еще.

— Полник! — позвал я и протянул ему свой стакан, также пустой, опасаясь, как бы он меня не забыл. — Вы не вполне логичны, — сказал я Блейну. — Вы говорите, что Фарго сделал вам это предложение совершенно неожиданно, а часом позже вы уже несли Меннинга на вершину скалы. Однако за такой короткий отрезок времени у Джорджии появился аппарат с инфракрасной установкой.

Он устало покачал головой:

— Мы узнали о существовании этого снимка только тогда, когда начался шантаж.

Я вырвал у Полника стакан, который он мне принес, произнеся

— После такой новости мне просто необходимо выпить

Блейн засмеялся, на этот раз почти весело.

— Вы понимаете, — сказал он, — это был направленный удар, скомбинированный Фарго и Джорджией. Фотоаппарат был спрятан в ее машине. Фарго должен был помогать нам сбросить Меннинга, чтобы не вызвать у нас подозрений. Но зачем нам было сомневаться в лодыжке Джорджии?

— Значит, потом она стала шантажировать вас и Коте?

— Мы платили три года, — подтвердил он. — У меня сердце обливалось кровью все это время.

— Тогда почему Джорджия исчезла сразу после вердикта судьи?

— Она не способна быть хоть сколько-нибудь честной с кем бы то ни было. Это не в ее натуре. Она обманула Фарго. Она сохранила и припрятала негатив. Значит, вы еще не поняли, лейтенант? Ведь Фарго тоже фигурирует на этом снимке. Она вынудила и его раскошелиться.

На лице Полника выразилось безграничное восхищение.

— Вот так комбинаторша! — воскликнул он. — Она достойна того, чтобы перед ней сняли шляпу, перед этой Джорджией Браун!

— Несмотря на то, что она превратилась в фарш, — заключил я.

Блейн выпил второй стакан и встал:

— Думаю, что мне больше нечего добавить, лейтенант. Я в вашем распоряжении.

Мы вышли из библиотеки и направились через холл к входной двери. Камердинер открыл нам, и я пропустил Полника и Блейна вперед. Пока Полник усаживал Блейна в машину и устраивался сам, я услышал вежливое покашливание за своей спиной.

— Извините, сэр, — сказал камердинер, — но когда я могу надеяться снова увидеть моего хозяина?

— Не при вашей жизни, — совершенно искренне ответил я.

Когда мы приехали в комиссариат, Полник занялся формальностями, а я пошел в кабинет Паркера. Лейверс был еще там. У него был почти довольный вид. Я рассказал ему версию Блейна об убийстве Меннинга.

Когда я кончил, он заворчал.

— Я пригласил сюда мисс Рейд, — сказал он. — Сейчас она придет. Ее показания полностью совпадают с признанием Дженис Юргенс. С этим кончено… Вам осталось только завтра утром продиктовать ваш официальный рапорт и отыскать Фарго, тогда все, включая и меня, будут удовлетворены.

— Хорошо, шеф, — сказал я. — Разрешите теперь уйти? День был тяжелый, и этот начинается не легче.

— Всего двадцать четыре часа работы в день — и он уже ног не таскает! — презрительно воскликнул он.

— Хорошо быть шерифом, — ответил я, — не надо самому заниматься мелочами вроде преследования преступников.

— Убирайтесь или я вас самого выставлю на посмешище! — весело вскричал он.

— Ну и язык! Сразу видно, что вы смотрите вестерны… Кстати, хорошо ли вы себя чувствуете, шериф? — осведомился я с тревогой. — Вы вдруг стали человечным!

У двери я остановился.

— Идите, идите, Уилер, — раздраженно бросил Лейверс. — Вы уже дали свою финальную реплику!

— Все-таки кое-что до меня не дошло, — сказал я. — Джорджия Браун имела в руках средство шантажа, которое принесло ей состояние. Однако она кинулась к Пауле Рейд с предложением публичного разоблачения истинных обстоятельств смерти Меннинга. Зачем бы ей отказываться от своего трюка?

— Может, она свихнулась! — тявкнул Лейверс. — Как бы то ни было, дело закончено, Уилер, и я считаю, что вы вправе отдохнуть.

Я сел за руль «остин-хили» и поехал домой. Занималась заря, и глухие удары молотка в моем черепе извещали о неминуемой мигрени.

Усталым жестом я повернул ключ в двери, открыл ее и вошел в квартиру. Гостиная была освещена. Я споткнулся о чей-то чемодан и растянулся во весь рост. Осторожно поднял голову и увидел еще шесть чемоданов, сваленных у входа, и тоже, к сожалению, не моих. Поднялся на ноги и обнаружил на диване норковую шубу. У меня отвисла челюсть, когда я увидел серебряную блондинку, медленно выныривающую из меха.

— Вы очень поздно возвращаетесь! — заявила она тоном упрека.

Я грозно посмотрел на нее.

— Меня впустил сюда сторож, — продолжала она агрессивно. — Он сказал, что одной больше, одной меньше, какая разница.

— Что вам тут надо?

— Я боюсь репортеров и еще больше Кента. У меня нет другого места, где я была бы в безопасности.

— Почему вы думаете, что со мной вы в безопасности? Это оскорбление для моей репутации!

— Я не об этом, — возразила она. — Я хотела сказать о настоящей безопасности.

Голова у меня разламывалась.

— Ладно, — сказал я. — Вы умеете готовить?

Она недоверчиво уставилась на меня:

— Что вы хотите сказать?

— Можете вы хоть кофе сварить?

— Я могу приготовить мартини, — простодушно ответила она.

— Попытайтесь сварить кофе. Это очень просто, уверяю вас.

— Если вы так говорите…

Она встала и сняла свою норку. На ней был все тот же пестрый свитер и золоченые плавки. Но я желал только одного — чтобы она принесла мне чашку кофе.

Я еле добрался до спальни, взял пижаму и халат и отправился в ванную, где минут десять стоял под горячим душем. Ледяной душ хорош для людей с остроконечным черепом. Я вытерся, надел пижаму и халат и вернулся в гостиную.

Тони приготовила кофе и поставила на стол. Я взял полную чашку и стал осторожно тянуть по глотку.

— Неплохо, — вынужден был я признать.

— Если мне можно здесь переночевать… — начала она. — Я заказала билет на самолет в Лас-Вегас на утро, на 9.30. Я не помешаю вам.

— Ладно, — сказал я, — но я лягу на кровати!

Ее постоянно удивленный взгляд стал еще более удивленным.

— Конечно! Я не какая-нибудь недотрога, лейтенант. Я и не думала даже, что вы будете спать на полу.

Видимо, подействовал кофе, но моя мигрень прошла.

— Милая, — сказал я, тяжело ворочая языком, — что-то должно случиться — звонят колокола.

Я немного стряхнул с себя сон и наконец понял, что звонит телефон. Я вылез из кровати, ощупью добрался до гостиной и взял трубку.

— Мадам, — сказал я, — у нас семьдесят тысяч последних резиденций, расположенных на пяти гектарах в «Мирных пастбищах». Если бы мы положили вашего мужа в такое место, которое ему не подходит, я был бы в отчаянии. Вы хотите, чтобы его выкопали?

На другом конце провода раздался серебристый смех.

— Лейтенант, — сказал сладостный женский голос, — ваши шутки дурного вкуса!

— Я чувствую себя дурно, выгляжу дурно и знаю это, — сказал я. — Кто у телефона?

— Я думала, что вы узнаете меня по голосу. — Она, видимо, была слегка разочарована. — Это Паула Рейд. Могу ли я увидеться с вами в течение дня? Это очень важно.

— Это можно осуществить. С утра я должен быть в комиссариате — писать мои показания. Не можем ли мы встретиться после обеда?

— Чудесно. Здесь это в настоящее время нереально. Может быть, где-то в другом месте?

— Приезжайте ко мне, — сказал я, надеясь, что она перестанет наконец ходить вокруг да около.

— Прекрасная идея, — с жаром подхватила она. — Когда вам удобно, лейтенант?

— Если в четыре часа?

— Идет, сегодня в четыре. До свидания.

Я услышал легкий щелчок. Она повесила трубку.

— Что она хочет у меня выклянчить? — спросил я громко, ощупывая небритый подбородок, повесил трубку и пошел в ванную.

Я совсем забыл, что теперь я должен смотреть, куда ставлю ногу: через секунду я опять оказался на брюхе. Я тяжело поднялся и сосчитал: семь чемоданов; они валялись на полу, как и вчера.

Дверь ванной слегка скрипнула, и оттуда вынырнула Тони. На ней было одеяние, модное в этом году в турецких банях: полотенце. Полотенце было маленькое, а Тони большая.

— Привет! — бросила она мне, лучезарно улыбаясь.

Я взглянул на часы: одиннадцать.

— В принципе, вы должны были уже быть в Лас-Вегасе, — холодно сказал я.

— Я прозевала свой самолет. Но будет другой. Я приготовила кофе, на кухне.

— Да, но у меня здесь свидание в четыре часа.

— Правда? — сказала она, подмигивая. — Вы, можно сказать, очень занятой человек.

— Будьте ко мне добры и улетайте до четырех часов.

— Ну конечно! Не думаете ли вы, случайно, что я навязываюсь вам?

— Я сказал бы — нет, если бы был уверен, что вы нормальны, — сказал я с сомнением в голосе.

— Вы будете принимать душ? — спросила она.

— Я всегда принимаю душ, — раздраженно ответил я.

— Сейчас, я хочу сказать?

— Да.

— Тогда возьмите это, — сказала она небрежно и бросила мне полотенце. — Ловите!

Я поймал полотенце на лету и замер на мгновенье.

У Тони была самая тонкая талия, которую я когда-либо видел у девушки. Может быть, она казалась такой по контрасту. Вероятно, я должен был сказать, что у нее самые большие… Я закрыл глаза.

— Сначала надо выпить кофе, — сказал я умирающим голосом и кое-как потащился в кухню.

Через полчаса я был готов к выходу. Тони поставила на проигрыватель пластинку «Фрэнки». Она была одета в белую полотняную юбку и ярко-красный шелковый корсаж. У двери я обернулся:

— Вы не знаете, где может прятаться Фарго?

— Бедняга Кент! Ему лучше стать покойником. Без него его заведения никогда не будут такими, какими были. Он, знаете, очень опытный директор!

— Не нужно было мне задавать этот вопрос. Во всяком случае надеюсь, что я не увижу вас здесь в четыре часа.

— Эл!

— Что еще?

— Это прощание любовника?

— Не совсем. Не хватает роз.

Я поехал в комиссариат диктовать свои показания, касающиеся Дженис Юргенс — Мэнди Морган. Я ждал, пока они будут отпечатаны, чтобы подписать. Я узнал, что Фарго все еще в бегах. К полудню я вышел из комиссариата и поехал в бюро шерифа.

Когда я появился там, Аннабел Джексон подняла голову и посмотрела на меня поверх машинки.

— Ну-ну! — произнесла она нараспев. — Наша хитрая ищейка с заспанными глазами! Вы пришли за своей косточкой, лейтенант, или собираетесь опять капать шерифу на мозги?

— Я просто войду, — ответил я тоже нараспев, — ни у кого ничего не спрашивая, даже не говоря ни слова…

— Общаетесь со звездами телевидения, звездами Голливуда, подружками бандитов в золотых бикини… И за это вам еще и платят!

— Берегитесь, как бы не вскочил ячмень! Замочные скважины — это вредно: дует, знаете ли!

— Шериф в кабинете, лейтенант, — сказала она, внезапно заледенев. — И если вы вывихнете ногу, входя, я обещаю вам, что буду ржать до упаду.

Я постучал в дверь Лейверса и вошел.

— Рад вас видеть, Уилер, — сказал шериф. — Садитесь и возьмите сигару.

— Такой прием отдает поцелуем смерти, — сказал я недоверчиво. — Вы знаете, что я не курю сигары.

— Вы думаете, что я предложил бы вам сигару, если бы вы их курили?

Я успокоился. Я снова видел перед собой подлинного Лейверса.

— Вы читали утренние газеты?

— Я только что встал, шеф. Вы слишком многого от меня хотите.

— Все прошло очень здорово, действительно здорово, — сказал он с удовлетворенным видом. — Мы поровну разделим славу с отделом убийств.

— Поздравляю, шеф, — вежливо сказал я.

— Вскользь отметили, что некий лейтенант Уилер, временно прикомандированный к службе шерифа, участвовал в расследовании. По крайней мере, в первом выпуске…

— К счастью, они упоминание обо мне затем ликвидировали, потому что, если я буду продолжать получать газетные вырезки, мне придется снять другую квартиру. Мне негде будет спать.

— Когда схватят Фарго, все дело закроется, — сказал он. — Он, может быть, сейчас уже во Флориде.

— Возможно. Не могу ли я вернуться в отдел убийств, шеф? Мне там больше нравится. Я вздыхаю по делам действительно сложным, вроде богатых пьяниц или дамочки, которая сообщает по телефону, что она пришила своего мужа, и просит забрать их обоих…

— Я использовал свое влияние в вашу пользу, — сказал любезно Лейверс. — Вы можете уехать на уик-энд. Можете не появляться в этом кабинете до понедельника.

— Спасибо, — сказал я, ошеломленный.

— Во всяком случае, — ухмыльнулся он, — вам нужно немного времени до завтрашнего вечера, чтобы прорепетировать.

— Репетировать?

— А может, и не надо, — скалился он, — вы природный скоморох.

— Не могу ли я задать нескромный вопрос, шеф, — о чем вы, в сущности, говорите?

— Вы не в курсе?

— Я искрутил все мозги, чтобы понять, — сказал я, — но до меня так и не дошло.

Он откинулся на спинку стула и загоготал. Он хохотал не переставая и наконец так стукнул кулаком по столу, что календарь изобразил летающее блюдце.

— Я сохраню для вас сюрприз, Уилер! — лепетал он прерывающимся голосом. — Я совсем не хочу испортить эффект сюрприза! Проведите спокойно уик-энд!

— Единственное, что меня утешает, — это то, что вас с минуты на минуту хватит инфаркт! — сказал я едко, затем встал и вышел, провожаемый взрывами его смеха.

Проходя, я остановился перед столом Аннабел.

— Вы сказали ему что-то смешное, лейтенант? — холодно вопросила она. — Или просто один лишь взгляд на вас дал такой эффект?

— Что я сделал, чтобы заслужить такое обращение? — возразил я недовольно. — Может, я случайно поджег вашу юбку и не заметил?

— Вам незачем останавливаться для разговора со мной, — сказала она, — я не вхожу в число ваших поклонниц!

Ее пишущая машинка яростно застрекотала. Я пожал плечами и покорно вышел.

Я угостил себя завтраком, превышающим мои возможности, и думал о том, что сегодня пятница и я свободен до понедельника.

В три часа с небольшим я вернулся домой и испустил вздох облегчения, не увидев в гостиной ни одного чемодана. На всякий случай я обошел все комнаты, но серебряной блондинки не обнаружил.

Это было мое первое свидание со специалисткой по голубому цвету — даже если она хотела только посоветоваться, где найти секретаршу подешевле, — и я решил сделать приготовления.

Я прибрал квартиру, положил на проигрыватель тщательно подобранные пластинки, достал лед из морозильника и протер несколько стаканов — два, во всяком случае.

Звонок прозвенел ровно в четыре, и в этот момент квартира Уилера была готова к любым поворотам судьбы.

Я открыл дверь, и Паула Рейд приветствовала меня теплой улыбкой:

— Добрый день, лейтенант. Как мило, что вы пригласили меня сюда.

— Входите, пожалуйста, — сказал я, придерживая дверь.

Она прошла в гостиную. Я закрыл дверь и пошел следом.

— У вас прелестно, — сказала она. — Очень интимно.

— Я к этому стремился, — скромно ответил я.

— Вы позволите называть вас Эл? Мы слишком хорошо знакомы, чтобы продолжать церемонии. Вы не находите?

— Ну конечно, Паула. Садитесь.

Я подвел ее к дивану.

— Спасибо, — сказала она и села, скрестив ноги.

Я почтительно уставился на них. Она была одета в сапфирового цвета платье из шелкового фуляра, которое кружилось вокруг ее плеч и спускалось между грудями дерзким вырезом.

— Сейчас я вам подам стаканчик вашего любимого напитка, — сказал я.

— Откуда вы знаете, какой мой любимый напиток?

— Им должен быть джин-тоник, — ответил я. — Его цвет гармонирует с вашим платьем.

— Я принимаю это как комплимент, — сказала она.

Я стал готовить выпивку, а она тем временем подошла посмотреть проигрыватель. Едва я закончил, как она уже вернулась и села на диван.

— Вы любите музыку? — спросила она.

— Да! Хотите послушать?

— С удовольствием.

Я подошел к окну и опустил штору, объяснив:

— Солнце бьет в глаза. — Затем включил радиолу. — Музыка для вас, Паула. — Ваша любимая.

— Моя любимая?

— Естественно. Что же, как не блюз?

Я сел рядом с ней и возрадовался, что у нее немнущееся платье, так что она ничем не рисковала.

— Эл, — начала Паула настойчивым тоном, — я пришла просить вас об услуге, очень важной услуге.

Я посмотрел на нее и глубоко вздохнул.

— Я уверен, что мы договоримся, милочка, — сказал я.

— Вы знаете, что убийство Джорджии Браун сорвало мою завтрашнюю передачу?

— Знаю, — ответил сочувственно я.

— Так вот, Кей Стейнвей согласилась в ней участвовать как главная звезда. Хотя она мне страшно не нравится, она сделает сбор теперь, когда Фарго хотел ее убить. Но мне кажется, ее одной недостаточно. Нужен кто-то еще, чтобы интервью было интересным.

Я бесплодно размышлял несколько секунд.

— Очень жаль, крошка, — искренне сказал я, — но я никого не знаю, кто мог бы…

— А я знаю!

— Кто же?

— Вы!

Я закрыл глаза. Я должен был это предвидеть. Грубый смех Лейверса снова зазвучал в моих ушах, и я начал понимать свое положение.

Я уже открыл было рот, чтобы сказать ей, что она чокнулась, если думает уговорить меня встать перед ее камерой и рисковать тем, что пять миллионов телезрителей втопчут в грязь меня и виновников моего появления на свет. Но я не произнес ни слова и поспешно закрыл рот.

Я вспомнил, что она должна была заплатить Джорджии Браун пять тысяч за ее выступление. За пять секунд мысленного расчета я истратил этот гонорар. Ремонт «остин-хили», проигрыватели в каждой комнате с дистанционным управлением. И еще должно остаться на отпуск.

— Вы согласны, Эл? — с тревогой настаивала она.

— Ну конечно, малышка. — Я протянул руку позади ее шеи и слегка похлопал ее по плечу. — Могу ли я в чем-нибудь вам отказать?

— Вы очаровательны! Я знала, что вы согласитесь. Если я скажу вам секрет, вы обещаете не сердиться?

— Обещаю.

— Так вот, я подумала, что надо сначала обойти все возможные препятствия, а потом уже просить вас. Инспектор Мартин и шериф Лейверс не видят ничего неудобного в том, что вы будете участвовать в телепередаче.

— Отлично, — сказал я без особого энтузиазма.

— Они сказали, что вы, естественно, не можете принять никакого вознаграждения; поэтому я отдала тысячу долларов для вдов и сирот полицейских.

— Как?

— Эл, вы обещали не сердиться.

— Но я не вдова и не сирота!

Она рассмеялась:

— Вы всегда видите смешную сторону вещей, да, Эл?

— Ну да, — сказал я с горечью, — это из меня так и брызжет. Смейся, паяц!

Она повернулась ко мне, блестя глазами:

— Вы не понимаете, что это значит для меня! Я не знаю, как вас благодарить!

— Старый добрый способ лучше всего.

— Я думаю, вы правы, Эл, — нежно сказала она. — Почему я об этом не подумала?

Она встала, сняла через голову платье и посмотрела на меня:

— Вы знаете, что женщины двуличны, Эл?

— Если их лица так же очаровательны, как ваше, то это — козырь, — ответил я.

Она насмешливо улыбнулась:

— Вы не только мужественны, но и галантны! Ну, теперь шутки в сторону, я буду рада с вами расплатиться.

Я как околдованный смотрел на воздушную кучку на ковре. Бледно-голубая комбинация лежала на платье. За ней последовали такие же трусики и бюстгальтер. Пояс для чулок, сокращенный до минимума, был темнее, почти синий.

Она растянулась на диване, закинув руки за голову. Ее волосы и ногти были голубыми, но все остальное — ослепительной белизны. Она протянула ко мне руки, сцепила пальцы на моем затылке и прижала меня к себе с неожиданной силой.

— Вы правы, Эл, — зашептала она, — старые способы всегда лучшие.

Около шести часов я налил два стакана и принес их на диван. Она лениво выпрямилась:

— Скажите-ка, Эл, что у вас под подушкой? На ощупь — металл.

— Да? — машинально ответил я.

Я сел рядом, держа стаканы. Она сунула обе руки под подушку, достала что-то и потрясла перед собой. Я закрыл глаза, пока она рассматривала трусики от бикини.

— Ну-ну! — сказала она со смешком. — Кто-то что-то забыл, как видно. Главное, похоже, что нить из настоящего золота!

— Четырнадцать карат, — выдавил я.

Она вскочила и оделась быстрее, чем скупщица краденого, которая видит приближающийся десант полиции.

— Еще раз спасибо, Эл, — сказала она, оправляя голубое платье. — Вы можете быть в студии завтра в четыре? Мы проведем небольшую репетицию, чтобы вы привыкли к камерам и прожекторам. Я никогда не делаю сценария, так что вам не придется ничего учить. — Она была уже у двери. — Не могу вам выразить, как это для меня важно! Я вам бесконечно признательна… Не провожайте, я знаю дорогу. До завтра, до четырех…

Дверь закрылась.

— Ну, Тони, — сказал я с отвращением, — ты шлюха, и больше ничего! Желаю тебе получить триппер!

На следующее утро я прибыл в комиссариат чуть позже десяти и поднялся в кабинет Мэрфи, врача. Увидев меня, он нахмурился:

— А, Уилер! Я слышал, вы собираетесь стать звездой вестерна для взрослых сегодня вечером, и сказал, что этого не может быть. У вас не хватит ума!

— Ужасно, что есть на свете комики, упустившие свое призвание! — ответил я. — Но с лошадьми еще хуже. Всегда можно найти другого актера, но нужны годы, чтобы выдрессировать лошадь.

— Я не должен был дразнить вас, — сказал он. — Вы друг. Благодаря вам можно совершенно упразднить анатомирование. Никаких трупов, одни крошки!

— Вы никогда не думали управлять похоронным бюро? Под вашим руководством бизнес расцветет!

— Не стоит труда, — возразил он. — Этим занимается мой брат. Я его лучший представитель.

— Поставщик, по-моему, правильнее. Я хочу спросить именно по поводу этого трупа… Провели официальное опознание?

— Если вы знаете того, кто был в близких отношениях с левой большой берцовой костью и правой малой берцовой костью Джорджии Браун, чтобы опознать их, то приведите его ко мне. Я бы очень хотел с ним познакомиться.

— Я просто спрашиваю…

— Вы далеко пойдете, Уилер, — холодно сказал он. — Вы достаточно глупы, чтобы стать главным инспектором или шерифом графства.

— Когда это произойдет, здесь будет новый доктор, — ответил я, направляясь к двери. — Наслаждайтесь работой, Мэрфи, пока не поздно!

Я вышел из его кабинета и пошел к капитану Парсонсу, ведущему службу розыска в интересах семей.

Увидев меня, Парсонс почесал лысый череп и улыбнулся:

— А, наш национальный герой! Чего вам тут надо?

— Я ищу блондинку.

— Разве они здесь бывают? Самая молоденькая девочка, которая была в моем кабинете, имела от роду сорок пять лет.

— Я имею ввиду, нет ли в ваших списках пропавшей блондинки?

— У меня есть кто угодно, и мужского и женского рода, — ответил он. — Это какой-то город-призрак, столько народу здесь пропадает. Кого вы, в сущности, ищете?

— Сам не знаю. Она должна быть блондинкой. От 25 до 35 лет. Исчезла, вероятно, недели две назад, может, чуть меньше.

— Сейчас я пущу механику в ход, — сказал он жизнерадостно и снял телефонную трубку.

Минут через десять нам принесли список. Мы начали с шести имен и уменьшили до двух.

— Эта, — сказал Парсонс, отметив карандашом имя, — Элла Скотт. Об ее исчезновении заявила мать. Она думает, что Элла сбежала в Сан-Диего с моряком. Похоже, эта девочка вечно убегает с моряками, но никогда не отсутствует столь долго. На этот раз, видимо, она поехала дальше.

— До Сан-Диего?

— Вполне возможно!

Я закурил. Он буркнул что-то и снова надел очки.

— Остается Рита Танго, — сказал он.

— Рита «танго»?

— Во всяком случае, ее так зовут. Об ее исчезновении заявила квартирная хозяйка через три дня. С тех пор прошло десять дней, она так и не вернулась. Возраст — 28 лет, вес… вам нужно точное описание?

— Не думаю, чтобы это было необходимо. Я, может быть, заскочу к этой хозяйке. Как ее зовут?

— О’Шеа.

— Спасибо, капитан.

— Если хотите знать мое мнение, — сказал он со смехом, — вы чертовски осложняете свою жизнь, чтобы таким способом найти блондинку.

Когда я приехал в меблирашки, миссис О’Шеа не было. Парнишка лет тринадцати, усыпанный веснушками, торчавший на крыльце, сказал, что хозяйки не будет до вечера. Она пошла к брату и раньше шести часов никогда от него не возвращается.

Я сказал, что это не важно.

Мальчик сунул руку в карман блузона и не спеша оглядел меня.

— Во-первых, кто вы такой? — спросил он.

— Меня зовут Уилер.

— Вы ловите неплательщиков?

— Если угодно. По правде говоря, мне нужна не миссис О’Шеа, а Рита Танго.

— Промазали, старина. Она уже смылась.

Я закурил:

— Да, я действительно промахнулся. Ты ее знал?

— А то нет? Я ее все время тут видел. Она мало работала.

— А где она работала, когда такое случалось?

— Она говорила — в кино! — Он презрительно пожал плечами. — Я никогда не видел ее ни в одном фильме. Хороша актриса!

— Ты не знаешь, у нее был импресарио?

— Конечно, был. Она ходила к нему почти каждую неделю. Я ее однажды спросил, как это может быть, что этот тип не в Голливуде, если он такой важный импресарио? Она сказала, что здесь у него филиал.

— Ты не помнишь названия этого филиала?

Он хитро посмотрел на меня:

— Скажите, дружище, сколько она должна вашей фирме?

— Десять долларов.

— Ну да! Станете вы терять время из-за несчастных десяти долларов!

— Я думаю, что ты слишком хитер для меня. Сколько ты хочешь?

Он глубоко вздохнул.

— Пять долларов? — нерешительно сказал он.

— Идет.

Я сел рядом с ним на крыльцо и уставился на него непреклонным взглядом, потом отогнул полу пиджака, чтобы был виден пистолет. У него округлились глаза.

— Ты уже слышал о Кенте Фарго, парень? — спросил я вполголоса и почти не разжимая рта.

— Да, к-конечно, — пробормотал он.

— Ее ищет Фарго. Ты сделал оплошность, нацелившись на мою кассу, а, малыш? Ты слишком молод, чтобы умереть.

— Я не навру вам, клянусь! Того типа зовут Чак Финли, его агентство где-то на Морлик-стрит.

— О’кей.

Он нервно сглотнул:

— Вы не думайте насчет пяти долларов, это так, для смеха.

Я вытащил из кармана пятерку и протянул ему.

— Что сказано, то сказано, мальчуган, — промолвил я на прощанье и вернулся к «остин-хили».

В половине третьего я был в агентстве Финли. Меня встретила бесцветная приемщица, имеющая такой вид, будто он умерла два года назад и до сих пор не похоронена.

— Как зовут? — спросила она.

— Уилер. Я…

— Не трудитесь. Сейчас ничего не надо. Прямо идите.

Я открыл дверь в личный кабинет Финли и вошел. Он сидел за столом, усыпанным фотографиями и остатками еды. Он был жирен, лыс и отвратителен.

— Меня зовет Уилер, — сказал я. — Я…

Он поднял руку:

— Не говорите ничего, дружище! Я сам вам скажу. — Он внимательно оглядел меня и покачал головой. — Нет, я вынужден сказать вам, что у вас нет того, что нужно. Во-первых, у вас не то телосложение, которое нужно для успеха. Роли в композициях? — Он снова покачал головой. — У вас нет нужной индивидуальности, я уже вижу. А что касается фигурантов, их хватает на месте, в Голливуде. Когда будете выходить, заплатите приемщице.

— За что?

— Пять долларов за консультацию. Вы хотите знать, пригодны ли вы для кино, нет? Для этого вы и пришли сюда, так? Вы отнимаете мое время, вы обращаетесь к моим знаниям эксперта, а стать экспертом стоит денег.

— Экспертом чего?

— Что вы… — Он сузил глаза. — Кто вы, в сущности?

Я показал ему значок, и его лицо как будто сразу похудело.

— У меня совершенно законное предприятие, лейтенант, — сказал он. — Я извиняюсь, что намудрил, когда вы вошли, я…

— Заткнитесь!

— Я что-нибудь не так сказал? — обеспокоенно спросил он.

— В ваших списках есть некая Рита Танго? Мне нужны сведения о ней.

— Я к вашим услугам, лейтенант.

Он встал и открыл первый ящик конторки.

— Рита Танго, — говорил он, перебирая папки. — Они все Риты после Хейворт. К несчастью, у них нет таланта!

Он достал одну папку, положил на стол и опустился в кресло.

— Расскажите о ней, — сказал я.

— Она у меня записана, — начал он, — на маленькие роли. Я нахожу ей заработок то тут, то там.

— У вас есть ее фото?

— К сожалению, нет, лейтенант.

Я взял папку со стола. Финли сделал было какой-то жест, чтобы помешать мне, но я приложил руку к его лицу и толкнул его обратно в кресло.

Я открыл папку. В ней был всего один листок, на котором были указаны имя, адрес, номер телефона, а также с десяток фотографий.

— Она фотогенична, — сказал я, кладя папку на стол. — Как она выглядела одетой?

Его руки неопределенно задвигались.

— Вы знаете их, лейтенант, они готовы на все, лишь бы сниматься в кино. Она думала, что, если продюсер увидит эти фото, он заинтересуется и даст ей роль.

— Когда вы ее видели в последний раз?

— Дней десять назад. Может, две недели — не помню точно.

— Кто предложил ей эту работу?

Он подскочил:

— Какую работу? Я ничего не знаю о…

— Она умерла, — бесстрастно сказал я. — Вы к этому тоже приложили руку?

Он сунул пальцы за несвежий воротник и оттянул его.

— Умерла? — хрипло переспросил он.

— Кто дал ей эту работу?

— Мне позвонили, — сказал он, — просили на уикэнд или чуть подольше. Я решил, что речь идет о сборище знаменитостей, и они хотят, чтобы не было недостатка в девочках. Рита — как раз то, что нужно: комната в городе, ни родных, ни привязанностей… Умерла, вы говорите?

— Кто звонил?

— Дамочка.

— Женщина? Хорошо. Как она назвалась?

— У меня будут чертовские неприятности, если я скажу.

— У вас их будет еще больше, если вы не скажете.

— Ладно! Ладно! Кей Стейнвей.

— Вы уже работали с ней?

Он покачал головой:

— Нет, но она сказала, что Кент Фарго посоветовал ей позвонить мне. Этого было достаточно для рекомендации.

— Как она вам заплатила? Приехала сюда или вы ездили к ней?

— Она послала мне пятьдесят долларов по почте.

— Очень хорошо.

Я снял телефонную трубку, вызвал Джонсона, шефа отдела нравов, и дал ему имя и адрес.

— Что-нибудь захватывающее, Эл? — спросил он.

— Вы хотите сниматься в кино? — ответил я. — Не лучше ли вам увлечься раутами и интимными приемами? У нас есть клиенты, которые платят по пятьдесят долларов за вечер… и выпивка бесплатно.

— А! Один из этих? — сказал Джонсон. — Я обожаю индивидуумов этого сорта. Посылаю двух парней, они будут через десять минут. Спасибо.

— Рад сделать вам приятное, — сказал я и повесил трубку.

Я встал у окна и стал созерцать улицу. Вскоре я увидел, как подъехала машина, вышли двое и пересекли тротуар.

— Ваши последние клиенты сейчас войдут, — сказал я Финли. — Вы больше не будете нуждаться в клиентуре.

Я взял со стола папку, вышел и закрыл за собой дверь.

— Мистер Уилер, — обратилась ко мне приемщица, — вот вам квитанция. С вас пять долларов.

Я печально качнул головой:

— Вы их не стоите, красавица.

— Все в порядке, Эл? — спросила Паула, взглянув ни часы. — У нас осталось только пятнадцать минут. Вы не трусите, я надеюсь?

— Я хочу выпить, только и всего.

— Этим займутся. Я пошлю вам Лонни Хуга, пока я переодеваюсь. Вы уверены, что все поняли?

Я посмотрел на батарею прожекторов, камер и кабелей на полу студии.

— Думаю, что да, милочка.

— Это будет очень просто, — сказала она уверенно. — Только мы трое — Кей, вы и я — сидим за столом и болтаем. Вы помните сигналы?

— Да. «Ускорить», «замедлить», «еще две минуты передачи»… Отлично помню.

— Прекрасно. Так вот, сейчас я пришлю Лонни, пусть он займется вами, а я пока надену что-нибудь более женственное. — Она оглядела свои темно-голубые брюки. — Коллектив считает, что в этой передаче на мне должны быть короткие штанишки.

— Очень забавно, — сказал я, чтобы показаться вежливым.

— Верно? — Она улыбнулась. — Я вставлю это в свои мемуары. Эй, Лонни!

К нам подошел тип с седыми, щеткой, волосами, который казался бы куда более уместным в меняльной конторе, чем в студии ТВ.

— Займись Элом, пока я переодеваюсь, — сказала ему Паула. — Я думаю, ему надо выпить.

— Ладно, — сказал Хуг. — Будет сделано. Пойдемте, лейтенант.

Мы зашли в какой-то личный кабинет. Хуг открыл вделанный в стену морозильник и принялся готовить выпивку.

— Чего желаете, лейтенант?

Я машинально ответил:

— Виски, лед кусочками и капельку содовой.

— Это я называю напитком настоящего мужчины! — сказал он с улыбкой.

Через несколько секунд он подал мне стакан.

— Выпьем за нашу передачу! — сказал он. — Она принесет кому-то несчастье! Знаете, лейтенант, вы везучий. Вам будет оказано такое внимание, какого никто не имел в этой передаче.

— В смысле? — спросил я.

Его улыбка стала еще шире.

— Ну, когда спор повисает в воздухе — например, если кто-то что-то скрывает, — у Паулы целая серия трюков, чтобы вывернуть человека наизнанку.

— Не улавливаю.

— Она хитрюга, эта Паула, — продолжал он. — Эта штука с симфонией в голубых тонах произвела бум. Все голубое, и музыкальное сопровождение — только блюзы. — Он затряс головой и улыбнулся. — Но я говорил о ее манере заставить людей раскрыться. Или нет?

— Думаю, да, — сказал я подозрительно.

— Паула всегда болтает с ними до передачи. Она спрашивает у них, нет ли какого-либо особенного сюжета, которого они хотели бы избежать, объясняя, что, если они скажут заранее, она не станет упоминать об этом в передаче. — Хуг одобрительно хохотнул. — Вы легко можете себе представить, каков будет первый ее вопрос.

— Самый щекотливый, да?

— Вы знаете, что это за работа! Один жрет другого. Истинные собаки! Сегодня это будут кошки, она и Кей Стейнвей. — Он стал серьезным. — Это безумие — видеть Кей Стейнвей замешанной во все эти убийства! И Фарго пытался ее укокошить!

— Вы знакомы с Кей Стейнвей?

— Конечно. Я знал ее по сцене в «Эксельсиоре». В те времена я был там постановщиком. Фирмой управлял Норман Коте.

— Понятно.

— Подумать только, что тогда было! Меннинг был суперзвездой. Они, надо думать, сделали состояние на его фильмах. После его смерти сборы еще более повысились. Люди испытывают извращенный интерес, когда смотрят на умершего актера.

— Вероятно, Фарго думал об этом?

— Это меня не трогает. Единственно, кого мне жаль, — это маленькую Морган, старшую, я хочу сказать. Ну, Дженис! Легче всего назвать ее так, если знал ее два года под этим именем. Если бы вы, лейтенант, знали Джорджию Браун, вы согласились бы со мной: Дженис надо было дать орден за ее убийство.

— Да?

— Она поставляла девочек Меннингу, и только за то, чтобы быть зрительницей. Было бы не так омерзительно, если бы она делала это за деньги.

— Еще бы!

— Еще стаканчик, лейтенант?

— Нет, спасибо.

Он посмотрел на часы:

— Ну, пора заняться вашим гримом.

— Гримом?

— Естественно. Но вы не пугайтесь: вам не будут приклеивать фальшивые усы или что-нибудь в этом роде. Просто немного тона, чтобы смягчить морщины.

— Морщины?!

— Ну, вы уже реагируете, как настоящая звезда, лейтенант!

Время шло быстро. Через несколько минут начнется передача. Хуг подвел меня к столу, где уже сидели двое.

Паула была ослепительна в щедро декольтированном голубом фуляре. Сапфиры вокруг шеи были подобраны в цвет платья.

Кей Стейнвей демонстрировала платье стального цвета, казавшееся на первый взгляд обманчиво простым, но, если более внимательно приглядеться, было элегантным и утонченным. Его  декольте спускалось еще ниже, чем у Паулы.

Я сел между ними, и Кей пожертвовала мне ленивую улыбку.

— Я мало вижу вас, Эл, эти дни, — сказала она своим хриплым голосом. — Видимо, вы были очень заняты.

— Он действительно очень занят, — заявила развязно Паула. — Я должна была умолять его принять участие в сегодняшней передаче. — Она хихикнула. — Торгаш!

— Торгаш, это как? — переспросила Кей.

— Прямо как в старинной мелодраме, — объяснила Паула. — Я должна была заключить с ним соглашение, старое как мир, по правде говоря. — Она снова хихикнула. — Он исключительный, этот Уилер, правда?

— Исключительный, — холодно согласилась Кей.

— Я кое-что доверю вам, дорогая, — конфиденциальным тоном продолжала Паула. — Если попадешь к нему домой — нельзя и думать отказать ему в чем бы то ни было!

— Эл! — воскликнула Кей. — Разве вы оставили за собой квартиру? В сущности, это ни к чему, раз вы практически живете у меня.

— Я уверена, что вы преувеличиваете, милочка, — сказала Паула. — Я знаю, что у Эла слишком хороший вкус для этого.

— А я знаю, что он не слепой, — ответила Кей, — и видит вас насквозь.

— Да, ему это нетрудно было, когда я была у него, — сказала Паула, — потому что в эту минуту на мне было мало чего надето…

— Осталось пять минут, добрые люди, — сказал подошедший Хуг. — У вас все в порядке?

— Очень хорошо, — сквозь зубы сказала Кей. — Самая что ни на есть семейная атмосфера. Лонни, — она грациозно указала на Паулу, — вы знакомы с мамой?

Хуг поспешно отошел от стола. Я пожалел, что не мог сделать то же.

Воцарилось тяжелое молчание и длилось до начала передачи. За секунду до включения камер обе девушки натянули на лица сверкающие улыбки. Мне достаточно было сконцентрировать внимание на Пауле и постараться забыть о камерах и слепящем освещении. Паула владела собой изумительно.

— Начинаем передачу непосредственно из Пайн-Сити, — объявила она зрителям. — Весь город возбужден за последние три дня двумя дикими убийствами, самоубийством, разоблачением, что Ли Меннинг был просто-напросто убит три года назад, и, наконец, тем, что убийца, Кент Фарго, все еще на свободе.

Это была отличная работа. После блестящей обрисовки ситуации Паула представила публике Кей и допросила ее относительно той ночи, когда к ней явились Фарго и Дун.

Кей показала себя достойной обстоятельств. Она с блеском описала сцену, и в ее глазах все видели ужас, когда она говорила о Чарли Дуне. Она сделала из меня чуть ли не героя, ловко пользуясь мной, чтобы подчеркнуть свою собственную роль в этой истории.

Я взглянул на часы и увидел, что двадцать минут уже истекли. На секунду программа прервалась для рекламного объявления, а потом Паула повернулась ко мне.

Я рассказал свою историю как мог быстрее. Когда я дошел до ареста Блейна и до деталей, которые он сообщил мне, — о знаменитом фотоорудии шантажа, — Паула улыбнулась мне в знак благодарности.

— Это ужасно, лейтенант, — сказала она, — но увлекательно. Вы можете добавить еще что-нибудь?

— Сегодня произошли еще два события, которые, возможно, вас заинтересуют.

— Ну конечно, лейтенант, — сказала Паула. — Прошу вас, расскажите.

Я коротко рассказал, что произошло, начиная с моего разговора с Мэрфи и кончая моментом, когда дела Чака Финли так резко прервались.

Когда я закончил, Паула некоторое время глядела на меня. Потом с заинтересованным видом спросила:

— Извините, лейтенант, но я не совсем поняла значение того, что вы нам только что рассказали. Не могли бы вы объяснить?

— Это очень просто. Блондинка, пропавшая из дома и разнесенная на кусочки бомбой, была Ритой Танго, а не Джорджией Браун. Настоящая Джорджия Браун наняла Риту, чтобы заменить себя. Она, без сомнения, сама собиралась убить Риту, но ее опередила Дженис Юргенс.

— Минутку, лейтенант, — вмешалась Кей натянутым голосом. — Вы сказали, что тот человек — Финли, кажется, — уверял, что я звонила ему, чтобы нанять эту девушку? Это ложь!

— Да? Видите ли, после разговора с Блейном меня беспокоило то, что я не понимаю, почему Джорджия Браун отказалась от своего шантажа, который так хорошо действовал. У нее должна была быть причина. Допустим, что она заработала достаточно не только шантажом, но и другими способами и хотела на этом остановиться; к тому же она рисковала — в один прекрасный день Фарго мог взять ее за шкирку.

— Понятно, лейтенант, — вскричала, задыхаясь, Паула, — если Джорджия Браун умрет, никто ее больше не будет искать. Вот она и пригласила Риту Танго, чтобы та сошла за нее, — с намерением убить!

— Именно так.

— Так что вы собирались сказать, лейтенант… — Паула помедлила, — что… Кей Стейнвей и есть Джорджия Браун?

— Это неправда! — в бешенстве зарычала Кей.

Я согласился, не обращая внимания на протест Кей:

— Очень похоже. Фарго сказал, что Кей Стейнвей звонила ему, пытаясь убедить его, что негатив у Коте. Финли уверял, что Риту Танго нанимала Кей Стейнвей…

— Это ложь! — Кей залилась слезами. — Это полнейшая ложь!

— Если помните, — невозмутимо продолжал я, обращаясь к Пауле, — вы с самого начала сказали мне, что Джорджия Браун собиралась назвать в телепередаче четыре имени: Фарго, Блейн, Коте… и Кей Стейнвей.

— Отлично помню, лейтенант! — с воодушевлением сказала Паула. — Четыре имени, которые она…

Голос ее прервался.

Повисло внезапное, тяжелое молчание. Кей перестала рыдать и подняла голову. Полные слез глаза ее округлились от изумления.

— Точно, — сказал я. — Но эти имена назвала вам не Джорджия Браун, а Рита Танго, чего не могло быть — она не могла знать заинтересованных лиц. Их могла назвать только настоящая Джорджия Браун.

Паула слабо качнула головой.

— Я… я ничего не понимаю, — сказала она. — Все эти события… переживания… есть от чего потерять голову.

— Вы чудесно состряпали свой удар, — сказал я. — Вы сменили не только внешность, но и всю вашу личность. Черты лица вам изменила пластическая операция, вы создали себя заново вокруг этих телепередач и сделали акцент на голубой цвет. Все, что вас окружало, было голубым — неудивительно, что и ваши волосы окрашены в тот же цвет. Они гармонируют с остальным.

— Вы с ума сошли!.

— Вы достаточно хорошая актриса, чтобы имитировать голос Кей Стейнвей по телефону, когда вы приглашали Риту и когда сообщали Фарго, что негатив у Коте. Но Дженис Юргенс подвела вас, убив Риту. Она думала, что мстит за смерть своей сестры.

Паула прикусила нижнюю губу.

— Когда Дженис выбросилась из окна, — продолжал я, — вам пришлось играть осторожно. Вы рассказали мне, что Дженис дала вам на хранение запечатанный конверт, и предложили отдать его мне. Вы вошли в свою комнату, сунули негатив в конверт, запечатали и принесли мне.

— Я не буду слушать! — сказала она. — Я отказываюсь…

— Вы не обратили внимания, как я брал негатив? — сладко спросил я. — Осторожно, за уголок, кончиками пальцев! Мы сняли с него отпечатки пальцев. Там были только ваши отпечатки, Паула. Ваши!

Она сгорбилась на стуле и устало посмотрела на меня.

— Ладно, — сказала она глухо. — Я — Джорджия Браун.

— Ну артист! — с горечью вскричал Лейверс. — Эта история с отпечатками, обнаруженными на негативе… Это вранье, а?

— Да, — признался я, — но мне это казалось решающим аргументом. Кстати, я не принял предосторожностей, когда смотрел негатив, хотя должен был их принять.

— А если бы она продолжала отрицать? — сказал он.

Я улыбнулся:

— Никакого риска! Как я уже ей сказал, Рита Танго не могла назвать эти четыре имени. Их знала только Джорджия. Как она могла бы вывернуться из этого тупика?

— Во всяком случае, я рад, что она не пыталась, — проворчал Лейверс. — Нам осталось только взять ее и посадить в камеру.

— Что-то я не так блестящ, каким должен быть, — скромно сказал я. — Я только что вспомнил о том, что мне сказала одна блондинка. Блондинка, которая, пожалуй, не так глупа, как кажется.

— Ну, опять начинается треп!

— Позвольте мне верить моей интуиции, шериф, — настаивал я. — Я хочу привезти Паулу к Фарго. На час, не больше. Сейчас это уже ничего не изменит.

— Вы воображаете, что я разрешу вам попировать напоследок с этой дамочкой? Да пропади она совсем! — запротестовал побагровевший Лейверс.

— Я хочу воспользоваться ею как приманкой. А что касается того, чтобы ей пропасть, так она может выкинуться в окно, как Дженис Юргенс, если захочет! Мне она нужна только для того, чтобы найти Фарго.

Лейверс презрительно усмехнулся:

— Не думаете ли вы, что он будет настолько глуп, что подойдет к своему дому? За домом наблюдают с того вечера, как погиб Коте!

Я продолжал терпеливо настаивать:

— Я вам говорю, что у меня только интуиция, шериф. Если я ошибся — что вы теряете? Час, не больше.

Он заколебался и наконец сказал:

— Ладно, идет. Мне часто кажется, что я такой же псих, как и вы. Час. Не больше, не меньше.

— Спасибо, Шерлок, — сказал я. — Поехали.

Шериф сел рядом с шофером, Паула — на заднее сиденье между Полником и мной. На протяжении всего пути она не разжимала губ. Мне даже показалось, что они посинели.

Мы остановились перед домом, и Лейверс повернулся ко мне:

— Ваша игра, Уилер. В вашем распоряжении час. Сержант и я будем ждать в машине.

— Спасибо.

Я взял Паулу под руку и провел ее по тротуару к входной двери. Один из дежуривших тут наших людей подошел, чтобы открыть нам. Он дал мне ключи от квартиры, мы вошли в дом и поднялись в лифте на последний этаж.

Я открыл ключом дверь и посторонился, пропуская Паулу. Затем я вошел и запер за собой дверь.

— Ну, — спросила она, — зачем вы привезли меня сюда?

— Есть идея, — сказал я, — может быть, она и неудачна. Посмотрим.

— Как жаль, что та бомба не ликвидировала и вас тоже! — яростно заметила Паула.

— Располагайтесь. Мы останемся здесь по крайней мере на час.

Я внимательно осмотрел остальные комнаты. Ничто не изменилось со времени моего последнего посещения. Я вернулся в гостиную. Паула открыла бар и стала готовить себе выпивку.

— Вы можете налить и мне, — сказал я.

— Убирайтесь к дьяволу! — ответила она, взяла стакан и села в кресло.

Я прошел за стойку. Паула отвернулась к окну. Я достал свой «П-38» и положил его на полочку под стойкой, а потом налил себе виски.

Время текло медленно. Я выпил свою порцию и налил вторую.

— Не хотите еще? — спросил я.

— Убирайтесь к дьяволу!

— Вы повторяетесь.

Она снова отвернулась. Я выцедил свой стакан и машинально взглянул на мертвых рыбок, плавающих на поверхности воды в аквариумах. Они выглядели очень символично. Внезапно я заморгал: один из аквариумов стал сам собой двигаться.

Он быстро повернулся на девяносто градусов, и вся часть стены за ним сделала то же.

Секундой позднее в комнате появился Фарго.

— Не двигайся, ищейка! — сказал он. — Если бы я тогда послушался своего инстинкта, я бы тебя там же уложил!

— Я статуя, — сказал я. — Но держите собак на поводке.

Неподвижная Паула с такой силой вцепилась в подлокотники кресла, что пальцы ее побелели.

— Добрый день, Джорджия, — ласково сказал Фарго. — Ты действительно изменилась. Я бы тебя никогда не узнал.

— Куда ведет эта дыра в стене? — спросил я. — В вашу контору внизу?

— Я велел сделать лестницу, когда купил этот дом, предполагая, что она может мне когда-нибудь пригодиться. Ее видно в стене, как раз позади аквариума.

— Значит, вы все это время были там, в конторе?

— Конечно, — ответил он. — Время от времени я поднимался сюда выпить. Если бы вы и ваши шпики не были такими раззявами, вы бы заметили, что предприятия Фарго закрылись на другой день после того, как вы меня царапнули в квартире Кей Стейнвей. Единственный, кто входил и выходил из этого барака, был мой управляющий, он же мой друг.

— Куда я вам попал? — спросил я с интересом.

— В плечо. Вы разиня и не умеете стрелять. Хирург позаботился обо мне той же ночью. У меня есть связи!

— Не сомневаюсь. Вы видели сегодняшнюю передачу Паулы?

— Да, отсюда, — сказал он и резко добавил. — Ну, хватит!

Он полуобернулся к Пауле, которая съежилась в комочек в кресле.

— Поговорим, кукла! — сказал он сквозь зубы. — Ты меня доила три года, а потом надула. Ты сказала, что это Коте, и я его убил раньше, чем стал искать негатив. Я бы уничтожил и эту девчонку Стейнвей, если бы этот дурак не вмешался! А это все ты состряпала!

— Кент! — тихо сказала она. — Кент! Ты знаешь, что ты единственный, кого я по-настоящему…

— Да, конечно! — Он хохотнул. — Ты была без ума от меня, и я тебе плачу тем же, куколка! Вот доказательство!

Он нажал курок, и звук выстрела отразился от стен оглушающим эхом. Тело Паулы выгнулось и снова упало в кресло. Фарго продолжал стрелять, пока заряды не кончились.

Воцарилась тишина. Паула скорчилась в кресле, разодранная и окровавленная.

Фарго повернул ко мне голову и криво улыбнулся.

— Я всегда советовал Чарли, — сказал он, — никогда не приходи в ярость, если не хочешь наделать глупостей. — Он взглянул на пустой пистолет. — Так вот, я и сделал глупость!

— Похоже на то.

Он бросил оружие на ковер и медленно двинулся ко мне:

— Вот и все. Можешь меня забирать.

— Не совсем так, Фарго, — сказал я, взял из-под стойки свой 38-й, тщательно прицелившись, послал Фарго две пули в грудь. Он перевернулся вокруг своей оси и упал в кресло на труп Паулы.

Я как раз успел допить свой стакан, когда они прибежали.

Лейверс остановился посреди комнаты и уставился на трупы. Позади него встали Полник и все остальные.

Я указал пальцем на отверстие в стене:

— Он появился отсюда, он прятался с того дня в своей конторе, этажом ниже. Мы были здесь, Паула и я, и вдруг возник Фарго.

— Ну?

— Все произошло очень быстро. Фарго был вооружен. Как только он ее увидел, сразу принялся стрелять. Она умерла, прежде чем я успел достать свою пушку. Как только я ее достал, то, естественно, ухлопал Фарго.

— Это все, что произошло?

— Лично я думаю, что этого достаточно.

— Если это произошло так быстро, то откуда, к черту, вы могли узнать, что лестница ведет в его бюро?

— Мы на верхнем этаже. Куда же ей еще вести? На Марс?

— Ладно, — проворчал Лейверс. Он наклонился, поднял пистолет Фарго и осмотрел его.

— Его машинка пуста!

— Да? — подозрительно спросил я. — Вы хотите сказать, что он не мог ухлопать меня, даже если бы хотел?

— Я не должен был позволять следовать вашей так называемой интуиции!

Я пожал плечами:

— Во всяком случае, это избавило государство от расходов!

Лейверс некоторое время задумчиво рассматривал меня.

— Вы не перестаете говорить это, Уилер. Но, как я погляжу, получается чертовски интересная серия! — Он начал загибать пальцы. — Блондинка была распылена, потому что вы надавили на звонок; Коте убили, потому что вы вовремя не приехали к нему; вы убили наемного убийцу Фарго и самого Фарго; вы уличили Дженис Юргенс в убийстве блондинки, и она покончила с собой; вы доказали, что Паула Рейд не кто иная, как Джорджия Браун, и она в свою очередь была убита Фарго! — Он бросил на меня не слишком снисходительный взгляд. — Вас надо называть Уилер-могильщик!

Он снова оглядел комнату:

— Здесь чем-то воняет!

— Красные рыбки. Они подохли два дня тому назад.

— Надо думать, мне пора в отставку, — устало произнес Лейверс. — Ладно, допустим, что это рыбки.

— Я могу теперь вернуться домой? — спросил я. — Предполагается, что я на уик-энде, помните?

Только после полуночи я вернулся наконец домой. Я открыл дверь и обнаружил, что свет горит, услышал музыку, сделал шаг и растянулся на животе.

Я поднялся и сосчитал: семь чемоданов валялись на полу.

Тони, свернувшаяся клубком на диване, смотрела на меня почти без интереса.

— Вы всегда это делаете? — спросила она. — Вы не думаете, что это у вас условный рефлекс?

— Сколько самолетов вы прозевали? — со злобой спросил я.

Она улыбнулась:

— Я даже не знаю. Я узнала, что вы сегодня выступаете по телевидению. Не могла же я это пропустить?

— Вас опять пустил сторож?

— Мы с ним теперь старые друзья. Я ему показывала свои фото времен работы в стриптиз-баре.

— По-моему, мне надо выпить, — сказал я, — и я сейчас приготовлю себе.

— Вы нашли Фарго? — спросила она.

— Да. Мне понадобилось 24 часа, чтобы понять ваш намек на его любовь к конторе предприятия. Вы знали, что у него есть потайная лестница?

— Знала. Что с Фарго?

— Я привез к нему в дом Паулу Рейд. Фарго поднялся по вышеупомянутой лестнице и укокошил Паулу.

— А сам Фарго?

— Его тоже укокошили.

— Кто?

— Я.

— Логично, — безразлично сказала она.

Я повернулся и уставился на нее, держа стаканы в руках.

— Как это — логично?

— У вас комплекс Дэви Крокетт[24], Эл, — сказала она. — Вы этого не знали?

— Отказываюсь допустить. — Я протянул ей стакан и сел рядом. — Для девушки, которая еще позавчера была игрушкой Фарго, вы сразу стали чересчур проницательны.

— Я дипломированный психолог, — сказала она. — Вы знаете, что это мне давало?

— Скажите.

— Общество набито психопатами, — ответила она очень серьезно. — И я поэтому решила воспользоваться преимуществами, которыми меня одарила мать-Природа.

Она встала и сладострастно потянулась. На ней всего только и было надето, что нейлоновая пижамная куртка абрикосового цвета.

— Я знала, что мать-Природа не поскупилась для меня, — сказала она с удовольствием. — К тому же, кто видел женщину-психолога в норковой шубе?

— Я никогда не видел, чтобы вы вообще были одеты. Зачем вы вернулись сюда?

— Я забыла плавки от бикини и подумала, что у меня будет идиотский вид в Лас-Вегасе, если я буду купаться в бассейне отеля в одном бюстгальтере.

— Идиотский — не то слово.

Она села ко мне на колени и устроилась поудобнее:

— Есть самолет завтра в девять утра. Я могу лететь на нем.

— Я свободен до понедельника, представьте. Конечно, если не случится непредвиденного.

Телефон зазвонил скрипуче, пронзительно. Тони встала, взяла трубку и резко сказала:

— Личный секретарь мистера Уилера. Боюсь, что бесполезно тревожить его в этот уик-энд, он будет очень занят. Если вам нужен адрес похоронного бюро, посмотрите в справочнике.

И она положила трубку.

— Вот это да! — сказал я с восхищением. — Похоже, что вы станете мне необходимой!

Она погасила свет и вернулась на диван:

— Доканчивай стакан, Эл. Ты не можешь одинаково надежно держать стакан и женщину!

Jane E. James

The Grandmother

Кухонный стол завален учебниками, тетрадками и пеналами. Дейзи и Элис Спенсер старательно притворяются, что делают домашнее задание, а на самом деле украдкой наблюдают за своей мамой. Дейзи, старшая сестра, особенно остро переживает мамину борьбу с депрессией. В прошлом году, когда мать положили в клинику для душевнобольных, опасаясь возможного суицида, девочкам пришлось жить с отцом и его новой женщиной. Там им явно были не рады. Сегодня, когда папа привез их после школы, дома снова разгорелся скандал из-за алиментов. Теперь мама пьет вино из своей любимой кружки с надписью «Лучшая мама в мире» –  подарок от девочек на позапрошлое Рождество. Удивительно, что кружка до сих пор цела и еще не полетела папе в голову.

Новую подругу отца, Лию, мать ненавидит даже сильнее, чем сами девочки. С рождением их сводной сестренки папа разрывается между двумя семьями, поэтому стал появляться реже. Мама до сих пор не смирилась с его предательством. Агорафобия приковала ее к этой бетонной коробке в одном из самых ужасных районов города и лишила возможности гулять и веселиться с детьми. Иногда кажется, что девочки потеряли обоих родителей сразу.

За стенкой кто-то ссорится, вдали воет полицейская сирена. У соседей перед домом свалены разбитые машины, а еще они порой обзывают девочек словами, которые те не решаются повторить, тем более при маме. Если бы она услышала, материнский инстинкт заставил бы рвануть в бой и устроить им всем разнос. Явились бы «легавые», как их здесь называют. Раньше, когда папа жил дома, они часто приезжали.

Обычно в это время мама готовит девочкам ужин –  жарит куриные наггетсы с картошкой, хотя сама почти ничего не ест. Однако сейчас она сидит, сгорбившись над телефоном, с клочком бумаги в руке. Когда она наконец поднимает трубку и нерешительно набирает номер, девочки встревоженно переглядываются. Они не помнят, чтобы мама кому-то звонила. У нее нет ни друзей, ни родных, и разговаривает она только с их папой. Последний раз телефон пригодился, когда Дейзи решила вызвать службу спасения, потому что мама три дня не вставала с кровати.

Нервно теребя пальцами витой шнур телефона, она бормочет в трубку:

– Алло, это ты? –  После небольшой паузы добавляет шепотом, словно извиняясь: – Это я, Скарлет. –  Тут же, вздрогнув, выпаливает: – Что у тебя с голосом? Странно звучит… –  Снова тишина, на этот раз дольше. –  Нет, –  произносит она, хмурясь. –  Не может быть! Ты не… –  Глоток вина, а затем: – Что-то не так… Что происходит? –  Вдруг ее лицо искажается от ужаса. –  Неправда! Ты лжешь!

Субботним днем я у себя на кухне слушаю Райлана[25] по радио «Би-би-си 2», на приемлемой громкости, чтобы не побеспокоить соседей. Мне нравится, как трепетно этот молодой человек относится к своей матери, Линде. По-моему, он образцовый сын… В открытые окна видны лиловые гроздья глицинии снаружи, а также розы, по цвету напоминающие испанские платья. Как чудесно было бы сейчас погулять в саду, вдыхая их пьянящий аромат! Хотя и на моей кухне пахнет весьма аппетитно. Сегодня я пеку хлеб и закатываю домашнее варенье. Малину собирала своими руками у себя на участке, и теперь, пока хлопочу у плиты, жую горсть ягод; их сочная, слегка зернистая мякоть приятно покалывает язык.

Достаю буханки хлеба из духовки: корочка уже отливает медовым оттенком. По кухне разносится теплый солодовый аромат, и в животе предательски урчит от голода. Одна булка –  для мистера Берджесса, моего соседа. Ему семьдесят два, так что он еще древнее меня. Вторую я приготовила для председателя нашего садоводческого товарищества, «просто Кена» Черча. У нас в округе участки на вес золота, так что нелишне поддерживать с ним добрые отношения. Чуть позже загляну к ним обоим, заодно принесу каждому по баночке рубиново-красного варенья вместе с хлебом.

Меня неудержимо тянет отрезать ломоть, намазать маслом и съесть прямо сейчас, сидя перед окном, но я, к сожалению, уже полновата для таких вольностей, так что решаю воздержаться. Хотя в шестьдесят пять менопауза давно позади, вес упорно ползет вверх. Что весьма удручает, ведь я каждый день упражняюсь: хожу пешком не меньше часа, да и работа на участке порядком выматывает. Впрочем, в почтенном возрасте есть своя прелесть: свобода и комфорт благодаря возможности оставаться невидимкой. Пожилые седовласые дамы в твидовых костюмах не привлекают внимания, и мне это только на руку. Я восхищаюсь ровесницами, которые выглядят на двадцать лет моложе, носят модные рваные джинсы и эффектно встряхивают волнами медово-светлых волос, но совершенно им не завидую. Меня вполне устраивает мой стиль: строгая стрижка каре, очки и брюки на резинке –  что еще нужно?

Все соседи знают, что я переехала в поселок Райхолл в графстве Ратленд после того, как три года назад не стало моего любимого мужа Чарльза. Пятикомнатный дом шестидесятых годов постройки на Торп-роуд в Питерборо, где мы прожили все тридцать один год нашего брака, стал слишком большим для меня одной. Поэтому через год после смерти Чарльза я перебралась в коттедж «Глициния». И ни разу не пожалела, ведь я обожаю загородную жизнь, а местное сообщество приняло меня с распростертыми объятиями, заставив почувствовать себя желанной гостьей. Благодаря волонтерству я завела множество новых друзей. Точнее, знакомых, так как предпочитаю держаться особняком и не склонна завязывать близкие отношения. Тем не менее я состою во всех важных общественных группах: в Женском институте, местном клубе, в программе «Соседский дозор» и в комитете сельской ярмарки. А еще исправно посещаю утренние службы в церкви Святого Иоанна Богослова.

Приход Райхолл и Белместорп с его аккуратными известняковыми коттеджами и каменными мостами над извилистой рекой Гвош насчитывает около двух тысяч жителей. Здесь настолько живописно, что складывается впечатление, будто ты в одном из драматических детективных сериалов вроде «Убийства в Мидсомере», которые иногда идут по телевизору. Мне повезло жить в самом центре поселка, на площади, где я могу наблюдать за людьми, которые идут по своим делам. Окна моего дома выходят на магазин через дорогу, а буквально в двух шагах находится паб «Зеленый дракон». Мы с моим серым полосатым котом Рыцарем порой часами наблюдаем за прохожими с дивана в гостиной. Говорят, питомцы похожи на своих хозяев, и с этим не поспоришь: как и мой пузатый друг с приплюснутой мордочкой, я могу похвастаться носом картошкой и приличным животиком. Рыцарь –  единственный, кто теперь составляет мне компанию, и я частенько балую его вкусняшками. Ну а кого же еще?

Раздается звонок видеодомофона, который мне любезно установил местный мастер. Я не отвечаю –  не из вредности, просто толком не умею им пользоваться. Обычно, пока я ковыряюсь в телефоне, пытаясь открыть приложение, у гостя кончается терпение, и он уходит. Я не против новых технологий, просто они появляются так быстро, что старушки вроде меня не успевают с ними разобраться. Поэтому я направляюсь к двери, чтобы самой посмотреть, кто пришел.

Проходя через гостиную, попутно проверяю, аккуратно ли взбиты диванные подушки с золотой бахромой и ровно ли висят пейзажи на стене. Куда бы я ни заходила, если в помещении пыльно, я всегда обращаю на это внимание. Даже в магазине я незаметно провожу пальцем по прилавку. Терпеть не могу неряшливость. Нашему поколению с детства прививали мысль, что чистота –  это ступенька к благочестию. А как говорится, чем ближе вы к Господу, тем меньше власти над вами у дьявола.

Когда я только переехала в «Глицинию», соседи были шокированы, увидев, как я убираю кружевные тюлевые занавески с окон, и предупредили, что прохожие будут все время заглядывать внутрь. Им и в голову не пришло, что я сама собиралась за всеми наблюдать. Сейчас я как раз этим и занята –  прячусь за тяжелой, в цветочной расцветке портьерой, которая тянется от потолка до пола, и выглядываю через оконную створку на площадь. Как обычно в это время дня, она забита машинами. Люди приезжают в магазин или паб и паркуются у меня перед домом. Местные группы любителей пеших прогулок тоже выбрали это место в качестве точки сбора. Но чего я никак не ожидаю увидеть, так это полицейскую машину прямо под моими окнами. Страх вонзается в грудь, словно лопата в священную землю, и в ушах начинает шуметь. Когда я слышу второй звонок и трескучий голос из полицейской рации, то понимаю наверняка: они пришли ко мне.

Я торопливо выбегаю из гостиной в прихожую, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, и замираю, увидев через стекло двери два силуэта в черной форме. Когда я говорю «выбегаю», я имею в виду «торопливо ковыляю». После замены тазобедренного сустава три месяца назад я уже не так проворна, как раньше, и теперь вынуждена опираться на трость. Я еще не на пенсии, но считаю, что осторожность не помешает, поэтому повесила на дверь табличку: «Агитаторам и коммивояжерам просьба не беспокоить». Хотя нет сомнений, что за дверью полиция, а не воры или мошенники, мои пальцы все же дрожат, пока я снимаю цепочку. Когда я наконец открываю дверь, то сразу замечаю, какие у них серьезные лица. В духе мисс Марпл делаю вывод, что они не просто ходят по домам, расследуя местечковые преступления вроде незаконного металлоискательства или распугивания скота.

– Миссис Касл? –  Молодая девушка в форме бросает на меня взгляд, как бы говоря «да, я полицейский и ничем не хуже мужчины».

Натягивая улыбку милой старушки, я дружелюбно отвечаю:

– Да, слушаю!

Казалось, полицейские в участке, куда меня привезли под конвоем, проявили больше сочувствия к моему разбитому лицу, чем моя девушка Лия сразу после драки два дня назад. Узнав, что ее бывший, Уэйн, опять шлет ей сообщения и лайкает посты в соцсетях, я рванул к нему домой выяснять отношения. Что до самой Лии, ее вранье и полуголые фотографии в соцсети приводят меня в бешенство. Она мать моего ребенка, в конце концов! Я даже обвинил ее в измене, на что она лишь рассмеялась. «По себе судишь, да, Винс?» Отчасти так и есть, конечно. И все же Скарлет, моя бывшая жена, с которой у нас двое детей и которую я бросил из-за Лии, никогда бы не опустилась до публикации откровенных фотографий в интернете.

Само собой, охренительно тупо было лезть в драку с парнем куда моложе меня, который к тому же крупнее и крепче. В итоге я отделался фингалом и разбитой губой. Лия наверняка презирает меня за поражение. Но мне все-таки не двадцать с небольшим, как ему! Я тридцатидвухлетний отец троих детей. Какого черта вообще было нарываться? Беда в том, что у меня никогда не получалось держать себя в руках.

Мы со Скарлет не раз устраивали жуткие ссоры, когда были женаты. Чаще всего просто оскорбляли друг друга, хотя могли и сцепиться, особенно если были пьяны или под кайфом. Она знала, как вывести меня из себя. Теперь то же самое происходит с Лией. А я-то, дурак, надеялся, что с токсичными отношениями покончено. Уже начинаю задумываться, что не стоило уходить от жены к двадцатидвухлетней девчонке. Может, все дело в том, что именно я не умею строить отношения? Общий знаменатель обеих историй, если хотите.

Комната для допросов грязная и мрачная. Как и вся моя жизнь. Запахи пота и мочи напомнили мне мои наркоманские деньки –  лучшие и одновременно худшие минуты жизни. Теперь я чист, разве что могу пропустить стаканчик-другой и время от времени выкуриваю косяк. Мне зачитали права, но прошло уже больше двадцати минут, а допрос все не начинается. При задержании меня спросили только, где я был прошлым вечером, откуда у меня травмы и когда я последний раз виделся со Скарлет. Я раз за разом повторял, что с Уэйном мы вообще-то подрались два дня назад, а не вчера, и что в потасовке всегда участвуют двое, так что мне не понятно, почему сюда притащили только меня. И чего они так зациклились на моей бывшей, она вообще тут ни при чем.

Когда из коридора доносится звук шагов, а следом невыносимо медленно поворачивается ключ в замке, я делаю несколько глубоких вдохов. Может, в этот раз я и не нарушал закон, но все равно поджилки трясутся. Уже который год эти твари мечтают упечь меня за решетку; не исключено, что и сейчас попытаются что-нибудь на меня повесить.

Дверь с грохотом распахивается, и зычный голос самодовольно объявляет:

– Так-так-так, мой старый приятель Винсент Спенсер!

Я закрываю лицо ладонями, не в силах сдержать стон. Это далеко не первая наша встреча с детективом-сержантом Аланом Миллсом и, видит бог, не последняя.

Вместе с ним входит высокая стройная женщина с цепким взглядом, которую Миллс представляет как детектива-констебля Фокс. Та ловко вскрывает упаковку и заряжает в диктофон новый носитель, после чего усаживается рядом с Миллсом.

– Давненько не виделись, –  фыркает Миллс.

– Что вообще происходит? –  Я с завистью наблюдаю, как Миллс –  здоровенный бородач с копной жестких черных волос –  смачно прихлебывает парящий кофе из «Старбакса». При этом никому не пришло в голову дать мне хотя бы воды.

– Наберись терпения, –  многозначительно отвечает Миллс.

Я скрещиваю руки на груди и угрюмо бормочу:

– Мне даже не предложили вызвать адвоката.

– Он тебе нужен?

– Нет, дело в принципе, –  секунду поколебавшись, отвечаю я.

Здоровяк Миллс сверлит меня взглядом нефритовых глаз, будто спрашивая: «Неужели?» Эту дуэль я проигрываю. У него всегда такой вид, будто он хочет мне вломить, а меня и так уже порядком отделали, спасибо, хватит.

– Меня арестовали? –  спрашиваю я, сгорбившись.

– Пока нет, –  недовольно бурчит Миллс.

Я выпрямляюсь, готовый удрать.

– Значит, я могу идти?

– Не торопись, –  предупреждает Миллс. –  Пока что мы хотим задать тебе пару вопросов, но, если понадобится, получить ордер недолго.

Я расслабляю плечи и поднимаю руки ладонями вперед, показывая, что не сопротивляюсь.

– Ничего страшного не случилось, просто два взрослых человека выяснили отношения.

Миллс надувает щеки от возмущения:

– И довыяснялись до того, что молодая женщина погибла!

По спине бежит холод, ощущение близкой опасности сдавливает горло. Дрожа от ужаса и выброса адреналина, я спрашиваю срывающимся голосом:

– О чем вы? Какая женщина?

Пока детективы качают головами и переглядываются, я смотрю на свои потрепанные кроссовки «адидас», сдерживая панику и пытаясь прогнать удушающее чувство, будто серые стены тюрьмы надвигаются на меня со всех сторон и вот-вот раздавят.

– Где ты был вчера вечером? –  допытывается Миллс.

– Я уже отвечал другим полицейским. Дома, со своей девушкой Лией.

– Но прежде заезжал к бывшей жене, Скарлет Спенсер? –  продолжает Миллс. –  Так ведь?

– Ну да. Я забрал детей из школы, как обычно. При чем здесь это?

Детективы снова обмениваются взглядами, и у меня не остается сомнений, что они знают больше моего. Это нервирует еще сильнее. На лбу и ладонях выступает холодный пот. Кажется, меня сейчас стошнит.

– Соседи утверждают, что в день убийства из дома жертвы доносились крики. Можешь ли ты подтвердить, что разговор на повышенных тонах шел именно между тобой и Скарлет?

Мой взгляд мечется между Миллсом и его напарницей, пока я пытаюсь понять, на что они намекают. Когда наконец до меня доходит, что речь идет вовсе не про драку с Уэйном, а про мою бывшую жену, я вскакиваю с воплем:

– В день убийства?! Что значит «в доме жертвы»? Вы хотите сказать, Скарлет мертва?

Не обращая внимания на мою тираду, Миллс повторяет вопрос:

– Что послужило причиной ссоры?

– Она требовала еще денег, а у меня не было! –  выкрикиваю я в панике, все еще не в состоянии поверить в случившееся. Собраться с мыслями не получается. –  Я бы никогда не причинил боль Скарлет! Это невозможно. Кого угодно спросите, –  продолжаю я умоляющим тоном.

– Есть доказательства обратного, Винсент. –  Миллс прищуривается, явно довольный собой. –  За время вашего совместного проживания в доме на Грин-роуд твоя бывшая жена семь раз подавала заявление по поводу домашнего насилия.

– Вот, мои дорогие, пожалуйста, –  щебечу я, ставя две фарфоровые чашки на журнальный столик, который по вечерам служит для игры в бридж. Они оба из вежливости отказывались от чая, но я настояла, как умеют только пожилые леди. –  Угощайтесь печеньем, не стесняйтесь, –  добавляю я, сцепив руки и присев на край кресла с цветочным узором оттенка пыльной розы. Заметив, что на мне все еще фартук с кружевами, снимаю его, аккуратно складываю и вешаю на подлокотник. Мои розоватые очки запотели, когда я вынимала хлеб из духовки, так что я наскоро их протираю и надеваю снова. Женщина-полицейский все это время хмурится, будто ее намеренно поставили в неловкое положение.

А вот ее напарника ничего не смущает. Тепло улыбаясь мне, словно родной сын, он с благодарностью обхватывает чашку одной рукой, а другой берет печенье. Теперь его коллега, похоже, забыла про меня и с любопытством оглядывает комнату: ковер с высоким ворсом, плед оттенка «королевский розовый», узорчатые диваны, полированная мебель из темного дерева, абажуры с бахромой и картины в позолоченных рамах. Она очень молода, на вид лет двадцати пяти, так что моя старомодная гостиная, должно быть, кажется ей декорацией из прошлого века.

– Итак, о чем вы хотели поговорить в этот прекрасный летний день? –  спрашиваю я с легкой улыбкой.

– По-хорошему, мы должны сообщить вам новости стоя, –  произносит девушка с печалью в голосе, вставая с места. Мужчина, явно чувствуя себя не в своей тарелке, ставит чашку на стол, проглатывает кусочек печенья и тоже поднимается на ноги.

– Боже правый, неужели все так серьезно? –  Я хватаюсь за сердце, чувствуя, как заливаюсь краской. –  Меня что, арестовывают?

– Нет, миссис Касл, конечно нет, –  спешит меня успокоить полицейский. Констебль Картер, вроде бы, он представился.

Его напарница открывает блокнот и скользит взглядом по странице.

– У нас есть основания полагать, что вы знакомы с женщиной по имени Скарлет Спенсер.

Я нервно сглатываю, судорожно хватаю фартук с подлокотника и начинаю заново его складывать.

– Да, –  нехотя признаю я и удрученно киваю. –  Она моя дочь.

– Ваша дочь?! –  изумленно восклицает Картер. Я изо всех сил стараюсь не выдать, как мне хочется промокнуть ему нижнюю губу, чтобы крошки печенья не упали на ковер. Только утром пропылесосила.

– Вы удивлены? Неужели я не выгляжу достаточно старой, чтобы быть матерью? –  кокетливо хихикаю я. Внутри нервы натянуты как струны. От одного упоминания Скарлет меня охватывает паника. Хотя разве я не знала в глубине души, что рано или поздно полиция явится с новостями о ней?

– Мы говорили с соседями и ближайшими родственниками миссис Спенсер, но они в полной уверенности, что вы дальняя родственница, а не мать, –  заикаясь, оправдывается женщина-полицейский.

– Очень в духе Скарлет –  так меня описать, –  говорю я с раздражением. –  У нас был разлад, понимаете, причем больше десяти лет назад. Ее отец, упокой Господь его душу, не одобрял ее образ жизни… Постойте, вы сказали, что говорили с соседями и семьей Скарлет, а не… С ней все хорошо?

Видя, как они грустно переглядываются, я понимаю, что мне предстоит услышать нечто ужасное, и начинаю хватать ртом воздух. Женщина берет инициативу, выпрямляясь, как перед присягой, и говорит казенным тоном:

– Мне очень жаль, миссис Касл, но, боюсь, ваша дочь мертва.

– Мертва! –  восклицаю я, вскакивая на ноги. От ужаса колени становятся ватными, и я тут же падаю обратно в кресло.

Картер вмиг оказывается рядом и участливо берет меня за руку.

– Вам плохо? Принести воды?

Я мотаю головой, наслаждаясь теплом его прикосновения. Он добрый мальчик, это видно, и, наверное, любит маму, в отличие от… Нет, я не могу об этом думать сейчас, когда они уверяют, что Скарлет…

– Что случилось? –  Со слезами на глазах я поворачиваюсь к женщине. Только теперь я замечаю, что ее фамилия написана на черном шильдике, прилепленном на белую рубашку.

– Пока сложно сказать, –  сжав губы в тонкую линию, отвечает констебль Андерсон. –  Есть версия, что она умерла во сне.

Я не верю своим ушам.

– Ей было всего тридцать два! В столь юном возрасте просто так не умирают. И что значит «есть версия»?

Андерсон на мгновение опускает взгляд.

– Телом занимаются патологоанатомы. Нужно дождаться результатов вскрытия, однако…

– Однако, –  осторожно перебивает констебль Картер, –  волокна, которые криминалисты обнаружили у нее на лице, позволяют предположить, что ее задушили подушкой.

– Господи, нет, не может быть… –  У меня вырывается стон, я вот-вот потеряю сознание.

– Конечно, вы потрясены, –  кивает Картер.

– Кто мог такое сделать со Скарлет? –  спрашиваю я в смятении и делаю паузу, чтобы снять очки и промокнуть слезы хлопковым платком, который всегда держу в кармане. Затем, направив полный горя взгляд на констебля Андерсон, которая, как я уже поняла, гораздо откровеннее своего коллеги, я спрашиваю: – Известно, кто убийца?

– Мы задержали лицо, которое, предположительно, последним видело Скарлет живой. Разумеется, кроме двух ее дочерей.

– Кто это?

– Извините, мы пока не вправе раскрывать эту информацию, –  произносит Андерсон, обкусывая нижнюю губу. –  Ему еще не предъявлено обвинение.

– Мужчина, значит, –  цинично замечаю я, и тут же догадка будто пронзает мое тело. –  Это Винсент Спенсер, да? Ее муж? –  Их осторожные взгляды и красноречивое молчание подтверждают мое предположение. Я нервно взлохмачиваю волосы, нарушив идеальную укладку. –  Я предупреждала Скарлет, что он плохо на нее влияет, но она не слушала! Всегда был жалким неудачником и еще тогда, десять лет назад, имел неприятности с законом. Вижу, ничего не изменилось.

Пропустив мою тираду мимо ушей, констебль Андерсон еще раз заглядывает в блокнот.

– Ее дочери, Дейзи и Элис, сейчас находятся под надзором службы опеки, пока их отец… недоступен. Как бабушка, вы их ближайший живой родственник.

Я упрямо молчу и вскоре замечаю перемену в ее настроении, будто она собирается закругляться, потому что у нее есть дела поважнее. Честолюбивая особа, ничего не скажешь. Как я в былые времена. Но если она и впрямь считает, что мои внучки должны жить со мной, то жестоко ошибается. Это было бы чистым безумием.

– Мы никогда друг друга не видели, –  возражаю я, поворачиваясь к констеблю Картеру в надежде найти понимание, но тот лишь застенчиво смотрит на меня, как смотрел бы, наверное, мой сын.

– Вот и познакомитесь, –  говорит он так, словно я уже согласилась. И как мне теперь отказать? Что они обо мне подумают? Бабушка, которая не пускает на порог собственных внучек, когда они в самой большой беде.

– Не уверена, что справлюсь… –  бормочу я неожиданно для самой себя. –  Понимаете, в моем возрасте поздно менять привычки, и я давно разучилась присматривать за маленькими детьми. К тому же у меня едва хватает сил поддерживать чистоту в доме, что для меня всегда было очень важно. А с детьми всегда все вверх дном.

– Точно, –  хмыкает констебль Картер в знак согласия.

– А если они не захотят ко мне? –  спрашиваю я с надеждой.

– Придется захотеть, иначе их отправят в интернат или приемную семью, –  мрачно произносит Андерсон. Я улавливаю нотки осуждения в ее голосе, и все же гораздо важнее для меня мнение двух других человек: моих внучек.

Настороженно приподнимая брови, я спрашиваю:

– Вдруг я им не понравлюсь?

– Это невозможно, миссис Касл. Просто невозможно, –  без тени сомнения заявляет констебль Картер.

Я сижу молча, уставившись на свои колени. В голове проносится мысль: «Ты ведь меня совсем не знаешь, сынок. Как и все остальные».

Последние пару дней выдались на редкость дерьмовыми. Проторчал в полицейском участке тридцать шесть гребаных часов, пока меня допрашивали по делу об убийстве моей бывшей жены. Больше всего бесили их слова, будто я там добровольно и могу в любой момент встать и уйти. Лживые свиньи. Да они сами бо́льшие бандиты, чем уличные грабители из Нин-Филдс –  района, куда я направляюсь. Там мой дом, и из этой дыры не выбраться, если тебя угораздило в ней оказаться. Скарлет была единственной из местных, кто детство провел не здесь. Она родилась в благополучной семье, а я рос без присмотра, меня воспитала улица. Уйдя от Скарлет к Лии, я переехал буквально в соседний квартал.

Решив, что после такого денька необходимо выпить, я заскочил в «Спар» за пивом. В этом районе нет дорогих супермаркетов, мы их не достойны. Наш удел –  нищета, безработица и криминал. Черт, я все еще не могу поверить, что меня подозревают в убийстве Скарлет. Слава богу, Лия подтвердила мое алиби. Если бы она решила повыкаблучиваться, мне точно были бы кранты. Зато она с лихвой отыгралась, когда полицейские спросили, не может ли она присмотреть за девочками, пока меня допрашивают. «Даже слышать ничего не хочу, со своим ребенком дел по горло». У меня дым из ушей пошел, когда я узнал, что легавые собираются отправить девчонок к этой суке, их бабке. Старая шарманка не узнала бы внучек в лицо, встреть она их на улице.

Лия… Вот же стерва. Не упустила возможности зарядить мне между ног. С другой стороны, чему я удивляюсь? Она всегда добивается того, что хочет. Ей нужен был я –  понятия не имею зачем, –  и она увела меня из семьи, хотя, сейчас, возможно, уже пожалела. Еще она хотела ребенка. Я –  нет: и так двух своих не мог прокормить. Но Лия наврала мне про таблетки и забеременела, а от моих упреков отмахнулась: «Вот сам бы и предохранялся! Я не обязана отвечать за твои проколы».

Так что теперь у меня трое детей, и младшей всего несколько месяцев. Я люблю всех своих дочерей, но если не найду жилье и не съеду от Лии –  а шансов на это немного, учитывая, что я на мели, –  не видать мне Дэйзи и Элис. Им, наверное, очень одиноко, тем более они только что потеряли мать, и у меня просто сердце сжимается. Однако, бросив Лию, я потеряю и маленькую Сэффи.

Беру самую дешевую упаковку пива и подхожу к прилавку. Девушка на кассе –  новенькая, не видел ее раньше. Молодая, бодрая и симпатичная. Вряд ли она надолго задержится в этом месте, где посетители будут орать, ругаться, а то и распускать руки. На улице шатается куча парней в капюшонах, и каждому из этих придурков гормоны бьют в голову. Будь я девушкой, ни за какие деньги не согласился бы тут работать.

– И еще пачку «Эмбер Лиф» на тридцать граммов, пожалуйста, –  говорю я, толкая пиво по прилавку. Прежде чем повернуться и открыть табачный лоток, она морщит нос и прикрывает рот рукой с таким отвращением, будто ее сейчас вырвет. А-а, понятно. У меня изо рта воняет, как от пепельницы. Я не чистил зубы почти два дня. Тем не менее я живой человек, и у меня есть чувства! Наконец девица перестает кривляться и пробивает мои покупки, но когда я протягиваю ей две засаленные двадцатки, она берет их с таким видом, как будто я предложил ей вытереть мне задницу.

Я вылетаю из магазина, не поблагодарив эту зазнавшуюся овцу, и сажусь в свой потрепанный «рено-меган», который оставил у двойной желтой линии. На лобовом стекле нет талона за неправильную парковку лишь потому, что власти давно перестали отправлять в наш район инспекторов: те постоянно выслушивали оскорбления и угрозы, не говоря о том, что каждый день оттирали плевки с формы.

Бросив пиво на переднее сиденье, скручиваю сигарету и закуриваю. Глубоко затянувшись, откидываюсь на сиденье и немного вращаю плечами, пытаясь сбросить напряжение. Никотин позволяет расслабиться, но не помогает выкинуть из головы взгляд той девчонки. Она смотрела на меня как на опустившегося алкаша. Конечно, я не идеал –  метр семьдесят два ростом, а нынче, кажется, всем бабам подавай двухметровых красавцев, –  однако и не урод!

Всю жизнь я был почти болезненно худым –  сколько бы ни ел, никак не мог набрать вес. Лия считает, что мне стоит отрастить волосы –  я ношу ежик, –  чтобы спрятать татуировку волка на шее, мол, из-за нее я похож на наркомана. В чем-то она права. Сейчас я без работы, как и большинство в наших краях, но подрабатываю, сбывая левый товар. Причем каким-то образом мне удается соблазнять женщин, которых я, казалось бы, недостоин. Что Скарлет, что Лия, обе очень привлекательны, хоть и каждая по-своему.

В отличие от большинства парней, которые втайне ненавидят женщин и хотят от них только одного, мне нравится быть в их компании. Прямо скажем, проводить с ними время приятнее, чем с мужиками. Женщин обычно удивляет моя словоохотливость, и обсуждать я готов не только футбол и тачки. Именно из-за этой черты, как признавалась Скарлет, ей и захотелось узнать меня получше… Не могу поверить, что она мертва! Мы встретились, когда нам обоим было по двадцать, и она стала моей первой любовью. Как наши дети справятся без матери? И что я буду делать без моего лучшего друга? В последнее время я все чаще думаю о том, как сильно ранил ее, заведя роман с Лией. А потом еще и бросил ее с двумя малышами на руках. Каким идиотом я был, надеясь, что с Лией стану счастливее! Вышло совсем иначе.

И все же не я один разбил сердце Скарлет. Часть вины лежит на этой безжалостной стерве, ее матери. Когда несколько лет назад мы задержали арендную плату и оказались под угрозой выселения, Скарлет нарушила данное самой себе слово никогда больше к ней не обращаться –  и попросила помощи. Однако, хотя у миссис Касл куча денег, она бросила трубку, холодно заявив напоследок: «Ты не получишь от меня ни одного пенни, пока живешь с этим типом». Со мной то есть.

Скарлет свидетель, рано или поздно я заставлю эту женщину пожалеть о ее словах. Клянусь. А пока что у нее мои дети. Наверняка из кожи вон будет лезть, чтобы настроить их против меня.

Две очень похожие друг на друга девочки –  как мне сказали, мои внучки, –  стоят в моей гостиной. Головы опущены, глаза внимательно изучают меня из-под ресниц. Дэйзи будто срисовали с матери –  те же огненно-рыжие волосы, веснушки на носу и бледная кожа. Судя по тому, как она заботливо обнимает Элис одной рукой за тонкие костлявые плечи, девочка полна решимости спасти свою младшую сестренку от злой бабки. Дэйзи уже девять лет, а Элис только семь. Старшая сестра крепко сжимает в руках уродливую и до жути реалистичную куклу с широко распахнутыми глазами. У меня от одного ее вида холод бежит по спине, но Дэйзи, как я понимаю, с ней не расстается, хотя в ее возрасте уже не стоит так привязываться к игрушкам. Обе сестры довольно высокие; волосы до талии, как занавески, обрамляют их лица. Головы, похоже, давно не мыли.

Когда констебль Картер и соцработник –  невзрачная серая мышка с прямой челкой и скучающими глазами –  приехали с девочками в коттедж «Глициния», мои внучки нехотя переступили порог. Каждая держала в руках полиэтиленовый пакет с одеждой и туалетными принадлежностями. Увидев накрытый для чаепития стол с лакомыми сэндвичами, пирожными и желе, они скривились так, словно перед ними отрава.

– Давайте перекусим позже, –  предложила соцработник, направляя всех в гостиную, от чего меня покоробило. Почему она в моем доме хозяйничает? Мне пришлось немало потрудиться, чтобы обеспечить девочкам теплый прием: специально для них я испекла булочки и приготовила аппетитное розовое бланманже в форме кролика. Но когда мы мрачной процессией проследовали в гостиную, залитую солнечным светом из окон, они едва обратили на меня внимание. Хотя, напоминаю я себе, все произошло так быстро, что бедные дети до сих пор потрясены. Каких-то тридцать шесть часов назад они сидели рядом с матерью и даже не подозревали о моем существовании.

Элис храбро смотрит мне в глаза и спрашивает:

– Ты правда наша бабушка? –  За что получает от сестры тычок в ребра.

– Да, –  отвечаю я с наигранной улыбкой, переводя взгляд с одной на другую.

Дейзи, хотя и кажется тихой и замкнутой, явный лидер, тогда как Элис более непосредственная и не задумываясь говорит все, что приходит в голову. Мне это по душе –  по крайней мере, понятно, что у нее на уме. Старшую раскусить не так просто.

– А почему мы раньше тебя не видели? –  требовательно спрашивает Элис, хмуря брови.

– Это долгая история, –  бормочу я извиняющимся тоном. –  Почему бы вам не присесть? Хотите пить? Давайте налью вам домашнего лимонада из бузины? –  Я указываю на большой диван с цветочным узором и кружевными салфетками.

Обе девочки шаркают к нему и присаживаются на краешек, будто боятся испачкать. Они все еще не выпустили из рук свои пакеты с вещами, словно кто-то может их украсть.

– Колы, –  с вызовом выпаливает Дейзи и смотрит на меня в упор, пытаясь, видимо, самоутвердиться.

– Ты имеешь в виду кока-колу? Боюсь, у меня ее нет. –  Нижняя губа девочки начинает дрожать, и во мне просыпается жалость. –  Если хочешь, можем позже взять в магазине. Он прямо через дорогу.

– А конфеты там есть? –  интересуется Элис.

– А как же, –  хихикаю.

Краем глаза я замечаю, что констебль Картер пытается привлечь мое внимание и незаметно указывает на дверь.

– Прошу меня извинить, –  говорю я социальному работнику и девочкам, нервно сглатывая, –  мне нужно перекинуться парой слов с любезным господином полицейским.

– Любезным? –  фыркает Дейзи и гримасничает, будто не может представить непротивного полицейского. Элис озорно хмыкает, подражая сестре.

На кухне констебль Картер похлопывает себя по карманам, и я чувствую почти материнское разочарование, когда вижу зажигалку в его руке и ощущаю запах табака от его дыхания.

– Вы курите, –  говорю я, скривившись.

– Увы. Очень уж нервная работа, –  виновато признается он, прежде чем заговорщически добавить: – В общем, я хотел, чтобы вы были в курсе…

– Насчет Скарлет? –  ахаю я. –  Есть новости?

– Его отпустили.

Я отвожу взгляд от увядающих сэндвичей и остывающего чайника.

– Винсента Спенсера? –  уточняю я, приподнимая брови.

Картер вертится, явно сам не в восторге от новостей.

– У него алиби.

– Хм, надо полагать, подружка обеспечила, –  язвительно бросаю я. По телефону соцработник уже рассказала мне, что происходило в жизни Скарлет и детей до трагедии. Измена, расставание, развод, ребенок с другой. Агорафобия.

Картер пожимает плечами, поглядывая на дверь в коридор. Рвется на улицу, не в силах сопротивляться тяге никотина.

– У нас нет причин ей не верить.

– Разве могли девочки не увидеть или не услышать, как их мать встала, чтобы впустить убийцу? –  Я понижаю голос до шепота. –  А вот если Винсент все-таки врет насчет алиби, и на самом деле он убил Скарлет, то у них есть причина его покрывать. В конце концов, он их отец.

Констебль смотрит на меня с жалостью, будто со мной случился инсульт, и доверительно сообщает:

– Ваша дочь никого не впускала. Преступник вошел сам.

– Да вы что?! –  вскрикиваю я в ужасе.

– Мы не были уверены, пока не получили результаты из лаборатории. Похоже, кто-то разбил стекло в задней двери и прокрался по лестнице, пока Скарлет и дети спали. Поскольку битые окна не редкость в тех краях, нам пришлось убедиться, что повреждение произошло незадолго до ее смерти, а не гораздо раньше –  тогда бы оно не имело отношения к делу.

– Боже мой, а если бы девочки проснулись? Они могли бы увидеть, кто это был… их могли бы… –  Моя рука взлетает ко рту. Страшно даже представить, что могло случиться.

– Положение тела Скарлет свидетельствует, что все произошло быстро, –  торопливо говорит констебль Картер, стараясь меня утешить. –  Она приняла снотворное, поэтому даже не проснулась, чтобы оказать сопротивление.

– И на том спасибо, –  горько усмехаюсь я.

Он кашляет в руку.

– Мне жаль вашу дочь, миссис Касл. –  И, подойдя к двери, задумчиво добавляет: – Теперь у вас есть внучки, и вы им очень нужны.

В отчаянной попытке задержать его еще ненадолго, я выкрикиваю:

– Подождите! –  Иначе мне придется вернуться в гостиную и снова увидеть немой укор в глазах девочек, которые потеряли мать и теперь вынуждены жить с чужой женщиной. Бедняжки заслуживают кого-то гораздо лучше меня, я понятия не имею, как буду справляться. –  Кто нашел тело Скарлет? Пожалуйста, только не говорите, что дети…

– Боюсь, что так, –  вздыхает он. –  Ваша старшая внучка гораздо взрослее своих лет. Настоящий храбрец. Узнав, что мама умерла, она позаботилась, чтобы младшая сестра не вошла в спальню. Даже приготовила той завтрак и усадила за стол, прежде чем позвонить в службу спасения.

Я печально киваю и со слезами на глазах шепчу:

– Спасибо, что рассказали… До свидания!

Я отпускаю его, понимая, что больше никогда не увижу этого милого молодого человека. Впрочем, я привыкла к тому, что люди покидают мою жизнь. И только я собираюсь вылить холодный чай в раковину, как из гостиной доносится пронзительный крик.

Как всегда, в клоповнике, где мы живем, воняет грязными подгузниками, сигаретным дымом и дешевыми духами. Дом Лии точь-в-точь как тот, в котором мы жили со Скарлет и детьми на Грин-роуд. С той лишь разницей, что моя бывшая поддерживала чистоту. «Не нравится бардак, сделай уборку, –  огрызнулась как-то Лия. –  Тебе все равно больше нечем заняться». Очередной упрек, что я безработный. Она права –  я могу и должен стараться больше. Как и в моем старом доме, у нас две спальни, ванная наверху, кухня-столовая и гостиная. Разве что входная дверь выкрашена красным, как почтовый ящик, а у Скарлет цвет –  «армейский зеленый». Оба дома окружает жухлая трава и стальная ограда. Социальное жилье немногим комфортнее тюрьмы.

Я щелкаю банкой пива, жадно глотаю пену, включаю телевизор и разваливаюсь на старом угловом диване из черной кожи. Скинув кроссовки, вытягиваю ноги. Надеюсь, Лия сегодня в не самом плохом настроении. Последние дни приятными не назовешь, и мне бы не помешало немного участия, может, даже объятий. Сверху доносится приглушенный плач Сэффи. Войдя домой, я крикнул Лии, что вернулся, но даже после тридцати шести часов отсутствия получаю в ответ недовольный вздох.

Пока я машинально переключаю каналы, Лия цокает каблуками по лестнице –  спускается, прижимая ребенка к бедру. Настоящая Лия совсем не похожа на образ, который я рисую в голове, когда ее нет рядом. Несмотря на высокий рост, стройную фигуру и длинные волнистые волосы с обесцвеченными прядями, она вполне заурядна, если смыть толстый слой макияжа, нарисованные брови и накладные ресницы. Поначалу, когда она только флиртовала со мной, я считал ее ослепительно красивой, почти моделью, и не мог поверить своему счастью. Однако узнав ее поближе, понял –  это всего лишь ширма, за которой скрыто гнилое нутро.

Ей не приходится бороться с душевным расстройством, как Скарлет, чья депрессия со временем так меня вымотала, что я сам начал скатываться в уныние. Лия просто жестока, эгоистична и не заботится ни о ком, кроме Сэффи и, быть может, своей матери. Я слишком поздно понял, что ей далеко до Скарлет, которую я знаю, точнее знал, как добрую, чуткую, готовую на все ради меня и наших девочек. Из-за ее затяжной болезни я не заметил, как сам превратился из преданного и заботливого партнера в лживого подонка, почти как Лия, который хотел сбежать от безумия и ссор. Можно сказать, мы с Лией стоим друг друга.

– Вернулся, значит, –  произносит она глянцевыми губами и тут же сует мне ребенка. Я беру Сэффи и прижимаю к плечу. От нее пахнет сигаретным дымом, как и от всего в доме, и меня пробирает стыд. Наша девочка заслуживает лучшего.

– Отлично выглядишь, –  вру я. В черном обтягивающем мини, которое даже простора для фантазии не оставляет, моя избранница –  просто потаскушка.

– Спасибо. –  Она дарит мне одну из своих редких улыбок, слишком быстро сходящих с ее лица.

– Куда-то собираешься? –  хмурюсь я.

– Должна же я повеселиться, пока молода. Тем более рядом безработный парень, у которого до хрена времени посидеть с ребенком.

Во мне растет раздражение.

– Я надеялся, что ты проведешь вечер со мной. Закажем еды с доставкой, посмотрим телек.

Нарисованные брови взлетают вверх. Знала бы она, как нелепо они смотрятся.

– Что? Вместо ночной тусовки с подругами?

– Тебе не интересно, как все прошло в участке?

Но Лия уже роется в своей якобы дизайнерской сумочке, отвернувшись от меня.

– Ну как все прошло в участке? –  передразнивает она, подняв наконец глаза и заметив мой испепеляющий взгляд.

– Скарлет мертва.

Лия замирает с открытым ртом.

– Мертва? Ни хрена себе! Ты серьезно?

Я киваю, уставившись на свои дырявые носки и борясь с желанием схватиться за голову и зарыдать.

– Говорят, ее убили.

– Твою мать! –  восклицает Лия, искренне ошарашенная. Подойдя ко мне, она садится рядом на диван и кладет руку мне на колено. –  Как это случилось?

– Не знаю. Они ничего не сказали, кроме того… –  Я запинаюсь, не в силах закончить фразу.

– Что подозревают тебя, –  догадывается Лия, хмурясь.

– Меня держали в гадюшнике тридцать шесть часов.

Лия прищуривается.

– Ну так ты?

– Что? –  Я не врубаюсь, о чем она.

– Виновен?

– Нет, Лия, какого хрена?! Как тебе даже в голову пришло такое спросить? –  Я вскакиваю, чтобы не сидеть с ней рядом, и покачиваю спящую Сэффи вверх-вниз.

– Ну вы же постоянно глотки рвали, –  говорит Лия и смотрит так, будто я какой-то монстр или убийца.

– Я бы никогда не причинил ей вреда! –  кричу я те же слова, что раз за разом повторял полицейским. Однако правда в том, что причинял, и много раз за эти годы. Были и синяки, и переломы. Я не ищу себе оправдания, но иногда она получала травмы, когда на самом деле я защищался. Половина тех звонков в полицию, что Миллс мне предъявил, были сделаны мной в попытке прекратить ее нападения.

Лия пренебрежительно мотает головой, внезапно потеряв интерес.

– Ладно, Винс, не наезжай. –  Она встает, причмокивая жвачкой. –  Если бы не я, ты бы до сих пор в камере сидел.

– Угу, –  мычу я. –  Легавые отправили моих детей к бабке, которую те в глаза не видели, тоже благодаря тебе.

– Когда мы сошлись, я тебе сразу сказала, что они твои дети, не мои. Я не подписывалась нянчиться с выводком этой стервы.

Я аж прослезился от негодования.

– Да что тебе Скарлет-то сделала, а?

– Родила от тебя двоих, для начала.

– Они и мои дети, на секундочку! –  рявкаю я.

– Да, и когда ты с ними, я и Сэффи остаемся одни, –  упрекает она в ответ.

– Не надо притворяться, что ты мечтаешь проводить время со мной.

– Ну, я говорю про Сэффи, –  признает она.

– Скарлет мертва. Прояви хоть немного уважения, –  предупреждаю я, понижая голос, потому что Сэффи начинает махать руками, растревоженная моими криками.

Глаза Лии зловеще вспыхивают.

– По крайней мере, эта психованная сучка больше не будет мозолить глаза, –  произносит она, но, заметив мою реакцию, тут же кривит губы: – Да шучу я! Кстати, ты разве не говорил, что бабка не из бедных?

Я морщусь от удивления.

– Мать Скарлет?

– Если правильно себя поведешь, можешь неплохо заработать.

– О чем ты?

– Теперь, когда ее дочери нет в живых, она будет готова на все, лишь бы оставить девочек у себя. Наверняка заплатит кучу денег за право опеки. Хватит, чтобы купить мне чистокровного чихуахуа, о котором я столько мечтала.

– Ты предлагаешь ее шантажировать… Я не могу так поступить с бабушкой своих детей!

– А в чем проблема? –  пожимает плечами Лия. –  Она украла твоих детей.

– Лия, так получилось из-за тебя, –  напоминаю я.

Тут ее прорывает:

– Мог бы хоть как-то отблагодарить меня за помощь! Я этого заслуживаю.

– Неужели? –  язвительно усмехаюсь я.

Жвачка щелкает у нее во рту, и Лия предостерегающим тоном произносит:

– Мы оба знаем, что я солгала полиции, обеспечив тебе алиби. На самом деле я понятия не имею, где ты был тем вечером. Запросто мог прикончить бывшую жену.

– Что за беда? –  кричу я и, прихрамывая, тороплюсь в гостиную, откуда в панике вылетает мой кот Рыцарь, едва не сбив меня с ног; уши прижаты, в глазах мольба о помощи.

Элис перестает кричать, но слезы все еще текут ручьем. Она вытягивает вперед руку, на которой алеет большая царапина. Дейзи по-матерински утешает сестру. Работница службы опеки тем временем наблюдает, не делая ничего, разве что вздыхая время от времени.

Опасаясь, что мои худшие подозрения подтвердятся, я повторяю:

– Что стряслось?

– На нее кот напал. –  Дейзи устремляет на меня взгляд, полный осуждения, словно это я во всем виновата.

– Ох, Элис, милая, мне так жаль! Дай-ка взглянуть.

Я приближаюсь к детям, желая помочь, однако Дейзи лишь сурово смотрит на меня и предупреждает:

– Ей только хуже станет.

– Ну хорошо… Что я могу сделать?

Соцработник, перебирающая кипу бумаг, которые мне предстоит подписать, пожимает плечами и слегка ухмыляется, давая понять, что больше за детей не отвечает. Теперь они –  моя забота.

– Рыцарь никогда так себя не вел, –  обеспокоенно говорю я, прикусывая губу. Надеюсь, с моим котом все в порядке. Он не привык к детям, и Элис наверняка напугала его своими воплями. Стараясь избежать осуждения, я осторожно продолжаю: – Ты, наверное, его задела. Он не стал бы просто так царапаться.

Дейзи прищуривается и фыркает:

– Папа говорит, что кошки бывают только у ведьм.

Тянет ответить… Вместо этого я иду на кухню за аптечкой, возвращаюсь в комнату и протягиваю Дейзи салфетку.

– Протри царапину, прежде чем заклеить пластырем.

– Нет! –  хнычет Элис, пряча руку. –  Будет щипать!

– Не будет. Что ты как маленькая! –  строго отчитывает ее Дейзи, но Элис визжит и отдергивается, как только салфетка касается ее кожи.

– Хочу, чтобы бабушка сделала, –  надувает губы младшая, упрямо выставив подбородок.

Дейзи поднимает на меня глаза, и по ее взгляду понятно: я нажила себе врага.

– Не называй ее так! –  сердито шипит старшая девочка сестре, достаточно громко, чтобы я услышала, затем топает через всю комнату, падает в кресло и начинает качать на руках ту жуткую куклу, которую я про себя назвала «Чаки».

Мне хочется вырвать ее из рук Дейзи, но я лишь глубоко вздыхаю: знакомство пошло не так, как хотелось. Тем не менее я наклоняюсь к Элис, и та снова протягивает руку для осмотра. На этот раз, пока я обрабатываю царапину и накладываю пластырь, она не сопротивляется. Я не решаюсь обернуться, боясь увидеть, как возмущена Дейзи.

– Как зовут котика? –  проявляет любопытство Элис.

– Рыцарь, –  отвечаю я с улыбкой.

– А почему?

– Потому что он пришел на выручку в самую трудную минуту.

Элис склоняет голову набок и хмурится.

– Как сейчас?

– Что ты имеешь в виду? –  спрашиваю я, держа ее руку дольше, чем необходимо.

– Ты тоже нас спасаешь, –  шепчет она, чтобы сестра не услышала.

Слезы наворачиваются на глаза, и я тихо отвечаю:

– Быть может, мы спасаем друг друга.

Элис улыбается, и на мгновение мне кажется, что все будет хорошо.

– Как насчет кусочка торта? –  предлагаю я.

При одном упоминании о торте в ее ярко-голубых глазах появляются искорки.

– Вы не будете возражать, если я возьму детей на кухню перекусить, а потом мы вернемся к бумагам? –  спрашиваю я у соцработника.

– Конечно, миссис Касл.

Когда Элис встает и берет меня за руку, мое сердце наполняется теплом. Моя младшая внучка, судя по всему, умеет доверять, тогда как старшая куда осторожнее и подозрительнее к взрослым. Мы с Элис подходим к двери.

– Ты идешь, Дейзи? –  Я стараюсь не смотреть ей в глаза, поскольку интуиция подсказывает, что она воспримет это как вызов после «предательства» сестры. К моему удивлению, девочка откладывает куклу и следует за нами, хотя и с кислым лицом, волоча ноги –  будто дает понять, что ее пока не переубедили.

На кухне я предлагаю им сесть за стол и наливаю молока. Дейзи смотрит на стакан с недоверием, словно никогда не пила молоко.

– Позже купим тебе колу, обещаю.

Тем временем у Элис уже «молочные усы».

– Любите желе? –  интересуюсь я и показываю на апельсиновую массу.

Обе девочки странно глядят на меня и качают головами, будто я сошла с ума, раз такое предлагаю. Наблюдая за ними краем глаза, отрезаю два куска бисквитного торта «Виктория» и кладу на тарелки.

– Дейзи, смотри –  кролик! –  Элис восторженно показывает пальцем на розовый бланманже.

Старшая сестра тянется и слегка толкает тарелку, отчего «кролик» начинает дрожать, словно живой. Девочки хихикают, и я присоединяюсь к ним, но смех быстро стихает. Дейзи явно недовольна.

– Нельзя смеяться, мама только что умерла, –  рычит она на сестру.

Элис снова кидается в слезы. Я подхожу и обнимаю ее, чтобы утешить, раз Дейзи даже не шелохнется. К моему удивлению, Элис прижимает мокрое лицо к моей талии, и я вынуждена пробормотать банальное:

– Ну-ну, все будет хорошо…

Глядя на сестру, будто та –  величайшая предательница в мире, Дейзи хватает свой кусок торта и почти целиком запихивает в рот. Затем начинает жевать, громко чавкая и роняя крошки на стол. Я не настолько глупа, чтобы одергивать ее –  понимаю, когда мое терпение испытывают.

Вместо этого я непринужденно замечаю, будто сама себе:

– У вашей мамы в детстве был кролик. –  Дейзи перестает жевать, а Элис прекращает плакать. Обе уставились на меня, ожидая продолжения. –  Она звала его Снежком.

– Потому что он был белым? –  предполагает Элис.

– Именно. Надо найти его фото и показать вам.

– А мамины фотографии у тебя есть? –  спрашивает Дейзи.

– Конечно. Очень много.

Девочки переглядываются, и я сразу понимаю, как это для них важно. Разглядывая фотографии, они надеются почувствовать связь с матерью.

– Если хотите, мы можем посмотреть их, когда соцработник уйдет.

Обе кивают, как загипнотизированные, и я чувствую маленькую победу. Не могу удержаться и добавляю:

– А еще у вашей мамы тоже была кошка, Дейзи.

Уже перевалило за два часа ночи, а Лии все нет. Она не берет трубку, хотя продолжает постить в соцсеть пьяные фото с подругами. Я бросил листать ленту после того, как наткнулся на их групповую фотографию у бара «Уэзерспунс», где на заднем плане маячил какой-то здоровяк, очень похожий на Уэйна.

Сэффи всю ночь хныкала из-за режущихся зубов, но наконец-то заснула рядом со мной на кровати. Она такая крошечная и беззащитная, что я чувствую себя последним ничтожеством. Какой из меня отец, если я не в состоянии защитить своих детей? Я сильно подвел Дейзи и Элис. Получается, и Сэффи подведу, если расстанусь с Лией. Справилась бы Лия одна лучше, чем Скарлет? Характер у нее уж точно боевитей. И нуждается во мне она не так сильно, как нуждалась Скарлет. Может, и выкрутится сама. Однако получится ли у меня смириться с тем, что мне найдут замену тотчас же, как за мной закроется дверь? Мысль о том, что другой будет растить мою девочку, не дает мне покоя.

Через открытое окно теперь доносятся только приглушенные звуки музыки у соседа через два дома; кошачья драка, которая меня разбудила, наконец-то стихла. В детстве меня мучили ночные кошмары, оставив мне на всю жизнь страх темноты. Поэтому и сейчас в коридоре горит свет, пробиваясь в комнату. «Вы когда-нибудь видели убийцу, который боится темноты?» –  вот что я должен был сказать полиции, когда меня обвинили в нападении на Скарлет. По их версии, после «ужасной ссоры, которая плохо для нее закончилась», я «инсценировал взлом» в попытке замести следы.

Я окидываю взглядом затененные углы комнаты. Из полуоткрытых ящиков торчат кружевные трусики Лии, а ее косметика, как всегда, валяется на туалетном столике. На потертом ковре разбросана коллекция туфель на шпильках –  настоящее минное поле. Готов поклясться, Лия оставляет их специально, чтобы я спотыкался. Умираю от желания закурить, но не решаюсь встать –  боюсь разбудить Сэффи. Таращусь в потолок, разглядывая психоделические узоры из побелки. Ночь душная и липкая, и я лежу в одних трусах. Простыни пропахли Лией: автозагаром, духами, мятной жвачкой и потом.

Лия ни разу не выразила не то что сожаления о Скарлет, а даже обычного человеческого сочувствия или возмущения –  в отличие от остальных жителей Нин-Филдс, которые толпами несут к дому номер семь на Грин-роуд букеты, купленные в долг, хотя там уже никто не живет.

Минуточку…

Я приподнимаюсь на кровати. Выходит, если с Лией станет совсем невмоготу, я смогу перебраться туда. У меня все еще есть ключ. И девочки могли бы жить там со мной. Разрешат ли мне снова там поселиться, раз я уже съехал?

Все только и говорят о том, что случилось со Скарлет. От соседки сегодня вечером я узнал, что ходят слухи, будто мою бывшую жену задушили в постели. Плохие новости разносятся быстро, однако никто почему-то не в курсе, где сейчас Дейзи и Элис.

Последнее, что я слышал –  мать Скарлет продала их семейное гнездо на Торп-роуд и перебралась за город. Но куда именно? Однажды Скарлет показала мне свой старый дом, когда мы проезжали мимо, –  по-моему, настоящий особняк. Ее отец был директором какой-то престижной школы и явно не бедствовал. Как и его вдова, которая, по словам Скарлет, унаследовала огромную сумму после смерти супруга. Когда я спросил жену, рассчитывает ли она на часть наследства, Скарлет скривилась и сказала, что ее вычеркнули из завещания. По всей видимости, из-за меня.

Лия в чем-то права –  Ивонн Касл действительно в какой-то степени в долгу передо мной. Перед Скарлет уж точно, если на то пошло. Хрен знает, вдруг эта женщина и впрямь ненавидит меня настолько, что готова будет отвалить кучу денег, лишь бы я исчез. Но разве я способен так поступить? Хотя эти деньги обеспечили бы меня, Лию и Сэффи до конца дней… Не стоит, правда, забывать, какой ценой. Я навсегда потеряю своих девочек. К тому же, если бы я знал, где она живет, полиция велела пока держаться подальше. Придется ждать похорон, чтобы встретиться с матерью Скарлет и потребовать свидания с дочками. Как бы сильно она меня ни презирала, отказать не сможет –  я ведь отец. Правда, растить детей в одиночку охренеть как сложно. И я не уверен, что потяну.

Интересно, представляет ли себе моя подружка, какой станет ее жизнь, если я уйду? Кажется, она вообще ничего не вынесла из страданий Скарлет. Лия всегда ревновала меня к ней и, похоже, терпеть ее не могла, хотя Скарлет не делала ей ничего плохого. Лия и детей моих не приняла, потому что они были нежеланным напоминанием о моем прошлом. Ее бесит, что я был женат на Скарлет, а ей так до сих пор и не сделал предложения. Рассчитывает получить кольцо… Впрочем, боюсь, ждать ей придется до второго пришествия. Дело в том, что я ни на грош не доверяю Лии. Сначала Уэйн, теперь эти попытки уговорить меня потребовать у бабушки денег на покупку собаки… Ага, как же!

И еще прозрачный намек про липовое алиби –  мол, она в любой момент может взять свои слова назад. «Ты вполне мог убить свою бывшую, кто знает», –  так она высказалась. Однако она забывает, что алиби –  палка о двух концах. Потому что я тоже, черт возьми, понятия не имею, где Лию носило в ту ночь, когда убили Скарлет. Знаю лишь, что она оставила Сэффи у своей матери и перестала брать трубку.

Рыцарь свернулся клубком на коленях у Элис и удовлетворенно урчит. Сама Элис, слегка приоткрыв рот, спит на диване в дальнем углу комнаты. Дейзи все еще перебирает стопку фотографий, которую я принесла из своего кабинета на мансарде. Кошмарная кукла брошена на полу; такое впечатление, что она вот-вот приподнимется и испепелит меня взглядом. Время от времени Дейзи отхлебывает ледяную колу, купленную в местном магазинчике. Я ерзаю в кресле –  сегодня особенно ноет бедро –  и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не подойти и не собрать с подлокотника дивана липкие фантики от конфет, которые Элис разбросала вокруг себя.

Хотя уже давно пора укладывать девочек спать, я позволяю им засидеться подольше в их первый вечер здесь. Плотные шторы задернуты, велюровые абажуры с бахромой отбрасывают мягкий свет, и гостиная наполнена уютом. Дейзи сидит на другом конце дивана, поджав ноги, и всякий раз, когда кот шевелится или даже смотрит в ее сторону, глаза девочки округляются от страха.

– Сколько было маме на этой? –  Дейзи поднимает фотографию Скарлет в школьной форме. Она уже раз десять задавала один и тот же вопрос, показывая разные снимки.

Поправив очки и прищурившись, я отвечаю:

– Примерно девять, как тебе сейчас. Ты очень на нее похожа, Дейзи.

– А какой она была… ну, в детстве? –  Глаза девочки наполняются слезами.

– Веселой… Умной… Озорной… Упрямой. И очень болтливой, прямо как Элис, –  вспоминаю я и не могу сдержать улыбку.

– Совсем не похоже на маму, –  удрученно говорит Дейзи и добавляет: – Почему мы никогда не виделись с тобой, пока она была жива?

Я вздыхаю.

– Мы не общались больше десяти лет.

– Из-за чего? –  хмурится Дейзи.

– Долгая история… –  Я держу паузу, но, видя решительное выражение на худеньком личике внучки, понимаю, что на этот раз не отвертеться. –  Скарлет была очень способной и хорошо училась. Мой покойный муж, твой дедушка Чарльз, гордился ее успехами. К сожалению, в шестнадцать она начала пить и курить, связалась с теми, кого принято называть «плохой компанией». В итоге он стал слишком строг с ней, и она взбунтовалась.

– Это как? –  Дейзи с интересом наклоняет голову.

– Стала прогуливать учебу, пропадала по несколько дней. В конце концов, ее исключили из школы за то, что пришла на урок пьяной, и это стало последней каплей для Чарльза –  он был директором.

Дейзи по-взрослому цинично выгибает брови, будто хочет сказать, что мама за эти годы не сильно изменилась. Я понимаю, что говорю с ней почти на равных. Хотя она еще ребенок, в ней столько… преждевременной зрелости, даже несмотря на увлечение куклой, что я решаю не менять подход.

– Как только Скарлет исполнилось восемнадцать, она ушла из дома. И звонила нам, лишь когда ей что-то было от нас нужно.

– Деньги? –  уточняет проницательная Дейзи.

Я киваю.

– Да. А потом мы с Чарльзом узнали, что она принимает наркотики, и решили больше не помогать ей финансово. Предлагали оплатить реабилитацию, но она посмеялась, заявила, что все молодые пробуют наркотики и что это просто жизненный этап.

– А моего папу ты хоть раз видела? –  Дейзи уже не делает вид, что увлечена фотографиями, а ловит каждое слово.

– Нет, лично –  нет. Хотя мы, конечно, что-то узнавали о нем от Скарлет… когда она еще с нами разговаривала, разумеется.

– Значит, вы даже не пришли на их свадьбу?! –  потрясенно восклицает Дейзи.

– Нас не пригласили. Чарльз был против этого брака. В то время они оба употребляли наркотики. Хотя соцработник говорила, что в последние годы завязали.

Дейзи молча кивает, затем, помолчав, неожиданно произносит:

– Мама рассказывала мне про тебя.

– Правда? Я полагала, Скарлет никому не говорила, что я ее мать, кроме твоего отца. Придумала, что я дальняя родственница. Так сказал полицейский.

– Ну, мне она по секрету сказала, –  парирует Дейзи.

– Похоже, она все же хотела, чтобы ты знала обо мне… –  удивляюсь я. –  А что именно рассказывала?

– Что ты считала папу недостойным ее и ненавидела его.

– Для любой матери жених дочери всегда недостаточно хорош. –  Я пытаюсь вызвать у Дейзи улыбку, но внучка не поддается.

– Я люблю папу, а он любит меня! –  вдруг гневно выкрикивает она, обхватывая худые разбитые коленки. –  Ты, как и полиция, уверена, что это он убил маму, а я точно знаю –  это не он!

– Уверена? Почему? –  озадаченно спрашиваю я. Странная тема для разговора. Начинаю подозревать, что эта девочка любит подслушивать за дверью.

– Неважно, –  отмахивается она, вновь замыкаясь. –  Мама говорила, что ты ужасно вела себя с ней и папой, и она тебя за это ненавидела.

Я киваю, снимаю очки и вытираю навернувшиеся слезы.

– Видимо, я это заслужила. Пусть Скарлет и считала меня холодной и бессердечной, однако мы с Чарльзом думали, что поступаем правильно. Теперь я жалею, что не поддерживала ее, особенно после смерти дедушки. Я не знала, что она разошлась с твоим отцом и осталась совсем одна.

– Она была не одна, –  вздыхает Дейзи с горечью. –  Я ей помогала.

– Не сомневаюсь, Дейзи, но ты все же была ребенком.

– Я никогда не была просто «ребенком», –  бормочет она с не по годам взрослой интонацией. –  Если я расскажу кое-что, обещаешь никому не говорить?

– Конечно. –  Похоже, смерть матери травмировала Дейзи куда сильнее, чем я предполагала. В ней бурлит целое море гнева и вины.

– Даже полиции? –  Ее взгляд начинает меня пугать.

– Что такое, Дейзи? –  настороженно спрашиваю я, не решаясь дать обещание, которое, возможно, не смогу сдержать. –  Мне немного не по себе. Если ты знаешь что-то о смерти мамы, то должна…

– Сначала пообещай! –  резко перебивает она.

– Хорошо, –  соглашаюсь я, предчувствуя, что пожалею об этом.

Глаза Дейзи полны ужаса, когда она тихо произносит:

– Я знаю, что папа не виноват… Потому что это я убила маму.

Дым от моей самокрутки окутывает переполненные мусорные баки во дворе, пряча отходы в едком тумане. Жалкий клочок земли, который мы называем садом, пропах подгоревшими полуфабрикатами, пустыми пивными бутылками и консервными банками из-под бобов. На улице еще темно, только полная луна на ясном небе подсвечивает окружающую меня разруху. Чудом умудрившись уложить Сэффи в кроватку, не разбудив, я рванул вниз на перекур. Стою в трусах у задней двери –  именно здесь меня посещают лучшие мысли. До сих пор слышно, как скандалят соседи, а из дома через два двора доносится гул музыки. Ночь выдалась душной; слишком жарко, чтобы сидеть внутри. На часах без десяти четыре, и я в сотый раз задаюсь вопросом, где сейчас Лия. Вот-вот пора будет кормить Сэффи. Пожалуй, уже нет смысла ложиться.

Наконец я нахожу в телефоне снимок, который искал полночи, –  Лия устроила бы истерику, знай она о его существовании. На фотографии мы со Скарлет, Дейзи и Элис в игровой зоне «Биг Скай» в центре города: сидим вчетвером на огромной радужной горке, с улыбками до ушей. Больно признаваться, что в то время, примерно полтора года назад, я уже тайком встречался с Лией. Каким же я был подлым козлом!

Темный силуэт, юркнувший в один из мусорных баков, возвращает меня к реальности. Крысу легко опознать по длинному жесткому хвосту. Она продолжает рыться в поисках еды и не обращает на меня внимания, приняв, видимо, за сородича –  я тоже своего рода крыса, в любовных делах.

Я никогда не питал больших иллюзий о самом себе –  какие могут быть ожидания от того, кто рос в Нин-Филдс? И все же мне понятно: я не тот человек, которым хотел бы и, главное, мог бы стать. Однако для таких, как мы –  кто сидит в дерьме и гордится этим, –  шансы получить путевку в жизнь примерно такие же, как на выигрыш в лотерею. Сел на пособие –  навеки тунеядец. Разве не так говорят о тех, кому повезло оказаться в одном из самых неблагополучных районов Британии? Когда-нибудь Нин-Филдс сравняют с землей. И чем раньше, тем лучше. Но пока что это мой дом. Я рожден для такой жизни и чувствую себя здесь как рыба в воде.

В детстве игровой площадкой мне служили подземные переходы, где засыпали бездомные –  порой навсегда. Где десятилетние пацаны торговали наркотиками, а иногда и стволами. В двенадцать я впервые участвовал в поножовщине: Гэри Пирс воткнул мне лезвие в тыльную сторону ладони, как он выразился, «по приколу». Я был тщедушным, ростом ниже сверстников, и надо мной беспощадно издевались. Но отец заставлял давать сдачи, «потому что иначе…». Так что я часто возвращался из школы в синяках. Когда я не мог постоять за себя, получал от отца ремнем с пряжкой. До сих пор меня душат гнев и ненависть от тех побоев. В этом мы все здесь похожи. Бедность загнала каждого из нас в угол, словно затравленную собаку, а государство обрекло на жизнь в бетонных коробках за металлическими оградами –  негоже мозолить глаза благополучным представителям среднего класса. Портить им картину мира.

Меня тревожит будущее Дейзи и Элис. Обе –  смышленые девчонки, обожают книги и домашние задания, в отличие от меня в их возрасте. Это заслуга матери. До встречи со мной Скарлет получила привилегированное воспитание –  училась в элитной частной школе, в которой ее отец был директором. А что ждет моих девочек? Посредственное образование в унылом здании школы, едва соответствующей стандарту, где учителя боятся учеников больше, чем надзиратели –  заключенных в тюрьме Питерборо.

Хотя я раздавлен смертью Скарлет –  особенно потому, что втайне надеялся, что мы когда-нибудь сойдемся снова, –  я также испытываю облегчение, что у Дейзи, моей старшей, наконец-то будет кусочек детства. После моего ухода ей пришлось взять на себя роль сиделки: ухаживать за матерью, присматривать за Элис, готовить, убирать, ходить за покупками, укладывать Скарлет спать, когда та напивалась, убирать ее рвоту. И все это в девять лет, представить страшно! Только полное ничтожество вроде меня могло допустить такое. Разве я не знал, что Скарлет не справится одна? Но все равно бросил ее с детьми. Позволил Лии убедить себя, что Скарлет просто использует меня как дойную корову. Хотя правда в том, что она получала бы те же самые пособия и без меня.

В те времена я думал исключительно членом. У меня появилась новая игрушка, горячее молодое тело. И еще более горячий секс. Одним словом, запредельный кайф. С Лией можно было забыть про угрозы физического насилия, членовредительства или суицида и просто расслабиться. По крайней мере, сначала. Ее истинное лицо проявилось позже. Тогда я был одержим Лией –  думал о ней буквально круглые сутки. Теперь, трезво глядя на вещи, я наконец вижу ее настоящую: жестокую, бездушную, эгоистичную и лживую. Во всем этом она обвиняла Скарлет. А я позволил сделать из себя идиота.

Про звонок от Скарлет вечером перед ее смертью я вряд ли в ближайшее время соберусь рассказать Лии, а тем более полиции –  не хочу снова навлечь на себя подозрения. Она рыдала в трубку, что-то бессвязно кричала про «стерву», которая угрожала ей по телефону. Неужели моя подружка?

По голосу было слышно, что Скарлет в ужасном состоянии, наверняка выпила куда больше обычного. Умоляла приехать немедленно, говорила, что боится за свою жизнь. Я пообещал, но приехал гораздо позже, чем рассчитывал…

Опять же, виновата в этом была Лия –  мне пришлось сначала уговаривать ее вернуться домой, потому что я, как обычно, остался один с ребенком, весь в синяках и с разбитой губой после драки с Уэйном накануне. Я не сказал ей, куда собираюсь, и она не спросила –  что само по себе было странно, словно она уже догадалась. Просто забрала ребенка со словами: «Переночую у мамы». Снова брехня –  когда я позже позвонил ее матери, та сказала, что Лия оставила малышку и ушла одна. Хотя и в это я ни на секунду не поверил. Лия ненавидела одиночество и всегда старалась окружать себя друзьями или родней. Все мои звонки на ее мобильный были переадресованы на голосовую почту, и подозрения, что она тайком встречается с Уэйном, казалось, подтвердились. С кем еще она могла быть?

Я добрался до Грин-роуд с опозданием больше чем на два часа, разрываясь между желанием выяснить, чем на самом деле занята Лия, и необходимостью помочь бывшей жене и детям, которые тоже могли быть в опасности. Я крикнул наверх –  ответа не последовало. Поднявшись, постучал в спальню Скарлет, затем открыл дверь и, увидев ее лежащей на кровати, мгновенно понял, что она мертва –  ее остекленевшие глаза застыли, уставившись в потолок. Я решил, что Скарлет приняла смертельную дозу таблеток. Многие годы я боялся, что она так и поступит.

Как мне удалось убедить полицию, что я ничего не знал о смерти бывшей жены, для меня загадка. Видимо, я чертовски хороший актер. Но что действительно врезалось в память той ночью и от чего меня до сих пор прошибает холодный пот –  это не ужас при виде безжизненного тела Скарлет… а едва слышный скрип на лестничной площадке, заставивший меня обернуться. Когда я увидел, что в дверях стоит моя дочь в пижаме, прижимая подушку к животу, у меня сердце в груди оборвалось.

К счастью, эта комната уже давно обустроена для девочек. Обои с очаровательным луговым узором, нежно-розовый ковер, белый гардероб во французском стиле и туалетный столик. Все произошло так быстро, что у меня не было времени на подготовку, поэтому я лишь постелила на две узкие кровати новое светло-розовое белье с цветочным рисунком. Поскольку сестры привыкли, что у них одна спальня на двоих, я решила пока оставить все как есть. Однако они могут передумать, узнав, что в доме есть еще одна свободная комната.

Мне удалось растормошить Элис, чтобы она почистила зубы и переоделась в пижаму, прежде чем снова рухнуть в постель. Через несколько минут она уже мирно спала. Дейзи тем временем нервно грызет ногти, сидя на кровати и прижимая к себе куклу, как маленькую дочку. Я предупредила ее, что мы поговорим о смерти матери, когда Элис уснет. Мне не хотелось, чтобы младшая сестра подслушала.

– Дейзи, –  шепчу я, подзывая ее пальцем. –  Иди сюда. –  Она закатывает глаза и пожимает плечами, но все же встает с кровати и следует за мной в коридор. –  Заходи. –  Я открываю дверь своей спальни, с легким стуком опираясь на трость.

Дейзи осматривает все широко раскрытыми глазами: антикварный кукольный домик георгианской эпохи, которого никогда не касались детские руки; яркие обои с глициниями и гармонирующие со стенами занавески с драпировкой; кровать из красного дерева с кучей подушек и тяжелым атласным покрывалом виноградного оттенка; винтажный туалетный столик с зеркалом, уставленный множеством фотографий в перламутровых резных рамках. На снимках –  члены семьи Касл в молодости, весьма привлекательные и довольно стройные. Несколько фотографий Чарльза: в черной мантии на выпускном, у реки с удочкой, на поле для гольфа в джемпере с ромбовым рисунком.

Центральное место занимает черно-белое свадебное фото: молодожены мистер и миссис Касл с конфетти в волосах пьют шампанское. Каждый раз, когда мой взгляд останавливается на нем, пальцы машинально касаются обручального кольца на левой руке –  напоминания, что я все еще замужняя женщина.

– Это мой дедушка? –  спрашивает Дейзи.

– Да. –  Я тепло улыбаюсь, давая понять, что ей ничего не грозит. –  О нем я расскажу как-нибудь в другой раз.

– А это ты в молодости? –  Дейзи подходит к туалетному столику, чтобы потрогать рамки.

– Именно. Я была хорошенькой, правда? –  хихикаю я, усаживаясь на кровать. Завязывая пояс длинного велюрового халата, я похлопываю по покрывалу, приглашая внучку присоединиться. Внутренний голос тихонько ворчит: «Как бы она не оставила жирных отпечатков на фотографиях». Однако вслух я говорю: – Теперь, Дейзи, расскажи, почему ты считаешь себя виноватой в том, что случилось с мамой?

Глаза Дейзи тут же наполняются слезами. Она заламывает руки точь-в-точь как тревожная старушка, затем подходит и садится на край кровати, не слишком близко ко мне. Опустив голову от стыда и глядя в сторону, она повторяет:

– Потому что это из-за меня…

– Что случилось? –  Я придвигаюсь ближе, но воздерживаюсь от того, чтобы обнять ее за плечи, рассудив, что она еще не готова к такой близости.

– Мама сильно плакала в тот вечер –  как всегда, когда много пила. Поэтому я помогла ей подняться наверх, раздела и уложила в кровать, –  выдавливает девочка между всхлипываниями.

– И что было дальше?

– Я знала, что она не заснет без своей таблетки, а я хотела спокойно дочитать книгу. Осталось всего сорок страниц. –  Дейзи замолкает и крепко зажмуривается, будто пытаясь прогнать воспоминание.

– И? –  мягко подталкиваю я. Думаю, наш разговор поможет ей избавиться от чувства вины.

Дейзи сглатывает.

– Так что я дала ей таблетку и немного воды.

– Таблетку, которую она, вероятно, принимала каждую ночь, –  уточняю я.

– Да, но из-за нее, когда плохой человек влез в дом, она не проснулась! –  Голос Дейзи срывается, а плечи напряженно приподнимаются. –  Если бы я не заставила ее выпить таблетку, она очнулась бы и смогла отбиться. Понимаешь?

Я глубоко вздыхаю. На плечах этой девочки будто лежат все беды мира.

– Я вижу, что ты была замечательной дочерью для своей мамы и очень ей помогала, –  говорю я, сдерживая желание театрально добавить: «Хотя это Скарлет должна была заботиться о своем ребенке, а не наоборот». Затем осторожно добавляю: – И вряд ли проснуться твоей маме помешало снотворное.

– Правда? –  Дейзи смотрит на меня с отвисшей челюстью.

– Когда в шестнадцать лет Скарлет начала употреблять алкоголь, она порой напивалась до такой степени, что полностью отключалась и долго не приходила в себя. Несмотря на все усилия, мы с твоим дедушкой часами не могли ее разбудить. Я боялась, что она захлебнется собственной рвотой. –  Дейзи морщится, но выглядит уже не мрачной, а скорее воодушевленной. В ее глазах мелькает проблеск надежды. –  Видишь, таблетка тут вообще ни при чем, –  успокаиваю я, продолжая в том же духе: – Увы, спиртное не оставило ей никаких шансов.

Дейзи хмурится, а затем решительно заявляет:

– Никогда не буду пить алкоголь. Даже когда вырасту.

Я одобрительно киваю.

– Молодец. Я сама почти не пью, разве что бокал портвейна на Рождество.

Дейзи улыбается, и мое сердце тает. Под нахмуренным лбом и колючим взглядом скрывается поразительная красота –  точь-в-точь как у ее матери. Элис может казаться более эмоциональной из двух сестер, но только потому, что старшая девочка прячет все глубоко внутри.

Дейзи нерешительно спрашивает:

– Значит, я не виновата, что мама умерла?

Я кладу морщинистую, покрытую пигментными пятнами ладонь на ее руку и чувствую благодарность, что она не отдергивает свою.

– В смерти твоей мамы виноват человек, который той ночью накрыл ее лицо подушкой.

Краска на дверной раме дома семь на Грин-роуд облупилась, а при входе увядают букеты. Лепестки поникли, целлофан плавится на солнце. Соседи оставили открытки с нелепыми надписями: «Одну из наших забрали трагические обстоятельства» и «Скарлет, ты всегда в нашей памяти». Сплошная ложь, потому что Скарлет так и не приняли в Нин-Филдс. Она выделялась –  манерой речи, поведением, –  а здесь такое не прощают. Добавьте к этому проблемы с психикой и вспыльчивость, и станет ясно, почему она так и не вписалась в местное общество.

Все перетянуто желто-черной лентой с надписью «место преступления», а шторы задернуты, чтобы любопытные не пялились в окна. Из интереса я обхожу дом сзади и вижу, что разбитое стекло в задней двери заколочено досками. И тут меня ждет шок: через эту дверь из дома выходит высокая стройная блондинка. Она не замечает меня, потому что стоит ко мне спиной, пытаясь вставить ключ в замочную скважину.

– Лия! –  резко выкрикиваю я, сразу узнав ее по мелированным волосам, поддельной дизайнерской сумочке через плечо и рваным обтягивающим джинсам.

От неожиданности она резко оборачивается, и ключ с металлическим лязгом падает на бетонную отмостку. Внутренний голос пронзительно кричит мне сохранять спокойствие, пока она смотрит на меня с едва скрываемой ненавистью и наклоняется, чтобы поднять ключ.

– Какого хрена?! –  визжит Лия, будто это я сделал что-то возмутительное.

– Я подумал то же самое, –  говорю я и засовываю руки в карманы шорт, глядя на нее.

Она сегодня ввалилась домой только около пяти утра, и я понятия не имею, где сейчас Сэффи –  скорее всего, снова брошена у ее матери.

– Какого черта ты здесь делаешь? И откуда у тебя ключ?

– Не бойся, не украла. Ты хранишь запасной на крючке на кухне. Просто взяла ненадолго, –  произносит она, закидывая прядь волос за ухо –  жест, который должен выглядеть соблазнительно, но на меня уже не действует.

– В доме сейчас нельзя находиться, –  мрачно предупреждаю я.

– Я кое-что забыла… –  невнятно бросает она. По лицу видно, как ей неловко.

– Что? Когда? –  Я в полном смятении. –  Ты же вообще здесь не бываешь.

– Я боялась, вдруг полиция поймет, что эта вещь не принадлежит Скарлет, –  горячится она, сжимая кулак. –  Оно мое.

Я делаю шаг вперед, пытаясь разглядеть, что Лия держит, однако она не спешит показывать. Тогда я тянусь к ее руке, но она резко отдергивает ее.

– Что ты могла забыть у Скарлет такого, ради чего стоило соваться на место преступления? –  требую я ответа, не решаясь вырвать предмет силой. Зная Лию и ее острые ногти, я точно останусь в проигрыше.

– Я потеряла кольцо. –  Вдруг покраснев, она раскрывает ладонь, показывая золотое колечко с мелким сверкающим камушком. Ее полные вины глаза на мгновение встречаются с моими, и она тут же снова их опускает. –  Оно настоящее, золотое, не подделка, –  добавляет Лия, как будто это ее оправдывает.

– И ты воспользовалась моим ключом, чтобы попасть внутрь… Но как твое кольцо оказалось у Скарлет? Странно.

Она пожимает плечами.

– Так уж вышло, и мне нужно было его найти, прежде чем полиция решит, что я как-то причастна к…

– К убийству Скарлет? Как они подумали про меня?

– Я же обеспечила тебе алиби! –  произносит она дрожащим голосом.

– Может, правильнее сказать, себе?

Мои слова попадают точно в цель: Лия щурится и вздергивает подбородок. Однако мозг просто взрывается, когда я понимаю, что именно она скрывает.

– Так ты была здесь, да? В тот вечер, когда умерла Скарлет?

Она на мгновение замирает, а потом кидается в истерику:

– Меня достало, что она постоянно тебе названивает и требует приехать! Понятно же было, что в тот вечер ты опять собирался к ней. Ты проводил с ней больше времени, чем со мной. Со своей, черт возьми, бывшей!

– И матерью моих детей, заметь.

– Какая из нее мать! –  язвительно бросает она. –  Алкашка и психопатка. Ты не хуже меня знаешь.

Я аж поежился от такой холодности. Боже, о чем я думал, когда бросил Скарлет ради нее? Помешательство, не иначе.

– Зачем ты приходила сюда? Что ты натворила?

– Тише! –  шипит Лия, озираясь по сторонам и нервно облизывая накрашенные вишневой помадой губы. –  Если уж так хочешь знать, я пришла припугнуть Скарлет, вот и все. Но в итоге я ее так и не увидела. Дверь была не заперта, стекло целое. Я постучала –  никто не ответил. Тогда я вошла, крикнула наверх –  опять тишина. И я ушла. Только потом заметила, что кольца нет. Наверное, выпало из кармана, потому что я помню, как сняла его по дороге.

Пока я пытаюсь сообразить, во сколько Лия могла быть у Скарлет тем вечером, до меня доходит, что мы едва разминулись, и мне повезло, что я не столкнулся с ней нос к носу. К ее приходу стекло в двери еще не было разбито, значит, Лия оказалась на Грин-роуд раньше меня. Не дай бог полиция узнает, что мы оба побывали на месте преступления…

– Матерь божья, Лия, из-за этого нас обоих могут посадить! –  Я провожу рукой по щетине, чувствуя, как меня окутывает безысходность. Одна мысль о тюремных стенах вызывает во мне дикий страх.

– А как они узнают, –  отмахивается она и сует мне ключ, который я тут же прячу в карман. –  Мы же не собираемся им рассказывать?

Ее нагловатая ухмылка говорит сама за себя.

– Ты уверена, что стекло не было разбито, когда ты пришла? –  Я пристально смотрю на нее, надеясь, что она сама себе выроет яму.

Лия с видимой скукой лопает жвачку.

– Ага, а что?

– Значит, ты пришла, когда Скарлет еще была жива.

– Ну и что? –  Она приподнимает нарисованную бровь и скрещивает руки под грудью. Я замечаю, что она без лифчика, и соски просвечивают сквозь топ.

– А то, что ты была на волосок, –  я прижимаю друг к другу большой и указательный пальцы для большего эффекта, –  от встречи с убийцей. –  Мне удается стереть улыбку с ее лица. –  Запросто могла оказаться в морге вместо Скарлет.

Ряд крепких зеленых деревьев-солдатиков окружает садовый участок, давая тень от палящего солнца. У меня довольно большая территория. У входа стоит покосившийся сарай для рассады и маленькая ржавая теплица. Калитка украшена табличкой с надписью «Добро пожаловать в сад Ивонн!» –  но это лукавство, потому что я редко кого сюда пускаю. Считаю это место своим личным убежищем, где можно укрыться от внешнего мира. Здесь, на лоне природы, я чувствую себя в гармонии с миром; возиться в земле, этой Божьей благодати, полезно и для души, и для здоровья. Однако сегодня со мной Дейзи и Элис –  не оставишь же их дома одних.

Элис помогает мне собирать клубнику, причем ягод у нее во рту оказывается куда больше, чем в корзинке. Она с энтузиазмом взялась за дело и копошится в ароматных зарослях, стоя на коленях, ее пальцы уже окрасились в сочный красный цвет. Нос покрыт слоем крема от загара, на голове –  потрепанная джинсовая панама. Дейзи сидит в сарае, приоткрыв дверь, чтобы наблюдать за нами, и притворяется, что читает, как это ни забавно, «Таинственный сад». Она не выносит солнца и открытого неба, упорно одеваясь в мрачную осеннюю одежду. Сестры удивительно разные, хотя я заметила, что Дейзи часто навязывает Элис свою волю.

Я многое успела выудить у Элис. Как я уже упоминала, у нее нет тормозов, и она охотно сплетничает. Дейзи смотрит неодобрительно, время от времени хмурясь. У меня такое чувство, что в мое отсутствие она щипала бы сестру или толкала локтями –  лишь бы та не болтала так много. Однако мне важно знать как можно больше о жизни девочек со Скарлет, поэтому я позволяю Элис трещать без остановки.

– Папа ушел от мамы к своей новой девушке Лие, когда узнал, что та беременна. Хотя она якобы пила таблетки. –  Элис небрежно пожимает плечами, будто это ее совсем не трогает.

Я шокирована.

– Откуда ты можешь такое знать?

Из сарая доносится возмущенный голос Дейзи:

– Папа нам все рассказывает. А если нет –  тогда мама. Рассказывала… –  Она шмыгает носом.

– Вы еще слишком маленькие, чтобы слышать такие интимные подробности о личной жизни отца! –  возражаю я.

– Папа еще у полицейских? –  Элис тревожно грызет нижнюю губу.

– Конечно нет! Он вообще ничего не сделал! –  фыркает Дейзи. –  К нему просто цепляются.

Не делая замечания Дейзи за привычку перебивать, я печально смотрю на опущенную голову Элис и ласково говорю:

– Нет, его отпустили, не стали ни в чем обвинять.

Элис поднимает глаза, несколько раз моргает и с надеждой спрашивает:

– Значит, они арестовали кого-то другого?

Теперь обе девочки уставились на меня. В их взгляде –  и отчаянное желание узнать больше, и в то же время явный страх.

– Боюсь, что нет. Но я уверена, полиция найдет того, кто в ответе за смерть вашей мамы.

Дейзи, не жалующая полицейских, саркастически хмыкает в ответ на мои слова –  и я склонна винить в этом ее отца. Да и не только в этом.

– Мы ведь не знаем наверняка, что ее убили! –  возражает Элис. –  Может, это был несчастный случай. Мама могла умереть во сне, как принцесса, которая не захотела просыпаться.

Бедная девочка.

– Возможно, ты права, Элис, –  соглашаюсь я, тепло ее обнимая.

Элис хмурится и засовывает в рот еще одну спелую ягоду, размышляя вслух:

– Мама с папой ругались так же сильно после развода, как и до него. Наверное, хорошо, что они разошлись.

В ярости Дейзи топает ногой, швыряет книгу на землю и кричит:

– Неправда! Они бы снова помирились, если бы не Лия! Они любили друг друга!

– Ну-ну, девочки, давайте хотя бы мы не будем ссориться, –  успокаиваю я их.

Внезапно я понимаю: они считают ссоры нормой. Сказывается воспитание в доме, где родители постоянно скандалили, напивались, угрожали и применяли силу. Я полагаю, что Элис, доверчивая и отчасти защищенная сестрой от влияния родителей, сможет преодолеть последствия такого халатного отношения к детям. Что касается Дейзи, возможно, уже слишком поздно. Старшая, считавшая себя ответственной за семью, не слишком ли она изранена прошлым, чтобы когда-нибудь обрести счастливую, гармоничную жизнь?

В отличие от девочек, я не могу притвориться, что меня не шокирует образ жизни других людей –  особенно Скарлет, которая росла совсем иначе. У той как раз было идеальное детство с заботливыми родителями и безопасным домом. Однако представьте, что мужчина, которого вы любили, пусть и «неподходящий», бросает вас ради другой, успев при этом сделать ей ребенка. Теперь я понимаю, в каком состоянии Скарлет была перед смертью. По-моему, ее бывший муж должен за многое ответить.

В кармане звонит телефон. Увидев на экране номер полиции Лестершира –  его дал мне констебль Картер, весьма приятный молодой человек, –  я прикладываю палец к губам, шикаю на девочек и беззвучно шепчу: «Полиция».

– Ивонн Касл, –  говорю я от волнения звонко. Дети переглядываются, раскрыв рты, и я нарочно поворачиваюсь к ним спиной.

– Миссис Касл, это констебль Андерсон. Мы приезжали к вам домой несколько дней назад.

– Конечно, здравствуйте, дорогая, –  отвечаю я слащавым тоном, как подобает «безобидной старушке с больным бедром».

– Поступили результаты вскрытия, –  сообщает она с опасливой ноткой в голосе, будто ожидает, что я устрою сцену.

– И? –  Я поднимаю брови и бросаю взгляд на девочек, стараясь до поры не выдать слишком много. Им, конечно, нужно будет рассказать о том, что случилось –  я не собираюсь ничего скрывать. Но сначала надо подобрать правильные слова, чтобы не травмировать их еще сильнее.

Она не ходит вокруг да около:

– Все как мы и предполагали. Смерть наступила в результате удушения.

– То есть… это убийство? –  бормочу я, неожиданно для себя смахивая слезу.

Пока констебль зачитывает жуткий отчет эксперта, мой взгляд падает на Дейзи, и я улавливаю в ее глазах страх. С виноватым видом девочка отворачивается и скрывается в темном сарае. Это наводит меня на мысль, что она рассказала мне не все подробности того вечера, когда умерла их мать.

Громкий стук в дверь застает меня в туалете, где я сижу, листая дурацкие видео, чтобы отвлечься от мыслей о Скарлет и девочках. Кричу Лии, чтобы открыла, но она отсыпается с похмелья и не слышит меня –  точнее, делает вид, что не слышит. Мы не разговаривали с тех пор, как сегодня утром я поймал ее на выходе из дома Скарлет. Я весьма обескуражен, не знаю, что и думать. Что на самом деле было на уме у Лии в тот вечер? Действительно ли она хотела только припугнуть Скарлет, или у моей лживой, манипулятивной подружки был куда менее безобидный мотив? Так или иначе, я не верю ни единому ее слову. Кто в здравом уме вернется в чужой дом ради дешевой безделушки, рискуя оставить на месте преступления свою ДНК?

Раздраженно ворча, я натягиваю шорты и иду вниз. Ступени скрипят, нарушая тишину дома. Когда я вижу крупный силуэт за матовым стеклом двери, то замираю. Первая мысль –  Уэйн пришел еще раз меня отделать. Неужели Лия провела полночи с ним, прежде чем приползти под утро? И если так… то что, черт возьми, с этим делать? Да и так ли меня волнует их связь? Сложно сказать. После того как Лия отказалась приютить моих девочек, мне сложно испытывать к ней теплые чувства. Я беспокоюсь лишь о Сэффи. Не могу позволить себе потерять еще одну дочь.

Сердце екает, когда я открываю дверь, готовясь получить удар в лицо, но, к моему удивлению, в проеме стоит детектив Миллс, заслоняя летнее небо своим медвежьим телом.

– Винс, –  кивает он с глубоко сосредоточенным видом.

– Что вам нужно? –  выпаливаю я, осматривая тротуар вместо того, чтобы смотреть ему в глаза. От его сурового вида можно обмочиться. Такой тип запросто может без спроса вломиться в дом, поэтому я прикрываю дверь за собой.

– Что, не пригласишь зайти? А я-то думал, мы старые приятели, –  усмехается Миллс. Своими манерами он напоминает профессионального киллера. Только сейчас я замечаю черный «мерседес» у тротуара с констеблем Фокс за рулем. Улица пустынна –  все местные, почуяв полицейских в гражданской одежде, делают то, что умеют лучше всего: уносят свои задницы подальше. Ненавижу легавых. Ни разу те не сделали мне ничего хорошего. Хотя бы в этом Лия со мной согласна –  пожалуй, единственное, что нас еще объединяет.

Моргнув несколько раз, я смотрю на него в оцепенении, опустив по швам татуированные руки.

– Это насчет Скарлет? –  нервно спрашиваю я.

Фальшивая ухмылка Миллса исчезает, уступая место деловому тону.

– Мы получили результаты вскрытия миссис Спенсер. Подозрения подтвердились –  смерть наступила в результате удушения.

Он отводит взгляд, сжав челюсти –  будто все еще подозревает меня.

– То есть… ее убили? Это не несчастный случай и не передоз?

Внутренний голос, мудрее меня самого, подсказывает, что поздно цепляться за «несчастный случай», на который я все это время тайно надеялся, хотя в глубине души понимал, что Скарлет не умерла мирно во сне.

– Мы собираемся допросить всех заново, теперь в рамках дела об убийстве.

Я твердо заявляю, опасаясь, что в голосе сквозит нотка страха:

– Я рассказал вам все, что знал.

– Тогда повторить не составит труда, верно? –  усмехается Миллс. –  Надеюсь, у тебя не запланирован отпуск на Бали или Мальдивах?

– Да бросьте! –  фыркаю я.

– Тем лучше. Однако мы все равно попросим сдать загранпаспорт на время.

– Откуда у меня паспорт?

– Так и думал, –  кивает Миллс, подпирая подбородок ладонью.

Пытаясь унять нарастающую панику, я спрашиваю:

– А что с телом?

– А что с телом? –  передразнивает он, как в детском саду. Как будто новости не должны меня потрясти до глубины души. Скарлет умерла. Я больше никогда ее не увижу.

– Ее нужно похоронить. Скарлет заслужила хотя бы достойные проводы, –  выдыхаю я.

– Как бывшего мужа, тебя это не касается, –  холодно отвечает Миллс. –  Тело передадут ближайшему родственнику.

– То есть ее матери, Ивонн Касл? Которая десять лет собственную дочь знать не хотела! –  Я начинаю закипать.

– Той самой, –  усмехается Миллс, и мне хочется вмазать по его самодовольной физиономии. Единственное, что меня останавливает, –  перспектива тут же оказаться в наручниках. А люди еще спрашивают, почему такие, как я, ненавидят полицию! Да те просто издеваются, пользуясь нашей беспомощностью.

– Уверен, она свяжется с тобой насчет похорон, –  небрежно бросает Миллс, прежде чем развернуться и зашагать прочь.

– Хренов легавый, –  едва слышно шепчу ему вслед.

Затем я захлопываю дверь с такой силой, что стекло дрожит в раме, бегу наверх, перепрыгивая через ступеньки, и, залетая в ванную, плюхаюсь на унитаз. Сидя там со спущенными до тощих лодыжек штанами, я закрываю вспотевшее лицо руками, чувствуя, как страх накатывает волной.

Против меня не может быть никаких улик. Есть у меня алиби или нет, я невиновен, и им нечего мне предъявить. Чего не скажешь о Лии, матери моего ребенка, которая врет как дышит. Но куда сильнее я беспокоюсь о своей дочери Дейзи.

В ту ночь, обнаружив на кровати тело Скарлет, я обернулся и увидел ее на лестничной площадке –  бледную, сжимающую подушку в руках. Она стояла как будто в трансе. Точно как в раннем детстве, когда ходила во сне. Тогда я списал это на шок от смерти матери.

Но чутье подсказывает: здесь что-то нечисто. Дейзи была не в себе –  странно для моей старшей, обычно более собранной, чем я сам. Я увел ее вниз, пытался утешить, пока она рыдала и винила себя в смерти мамы. Не могу забыть ужасные слова, которые она выкрикнула мне в плечо: «Я убила мамочку!» И она не выпускала из рук подушку –  орудие убийства, как теперь утверждают легавые, –  которую взяла с кровати Скарлет, хоть наволочка была уже насквозь мокрой от слез.

Начав неожиданно быстро соображать, я, будто опытный гангстер, подробно объяснил Дейзи, что ей делать и почему я не могу остаться и вызвать помощь сам –  окажусь первым подозреваемым, а из тюрьмы мне будет очень сложно защитить ее и сестру. Заставил ее повторять план, пока не убедился, что она все поняла: в какое время разбудить Элис для завтрака и что именно сказать, позвонив в службу спасения.

Однако я боюсь, что не смогу как следует позаботиться о ней. Тем более, если меня не будет рядом. Наверняка рано или поздно она кому-нибудь проболтается о том, что на самом деле случилось тем вечером. Нервы не выдержат. Дейзи, как и мать, страдает от тревожности. Бедный ребенок.

Если она признается бабке, та наверняка сразу побежит и расскажет все легавым из «чувства долга». И что тогда будет с моей дочерью? А вот что: либо тюрьма, либо детдом. В любом случае ее жизнь покатится под откос, а этого я допустить не могу. Лучше уж самому сесть. Хотя я всегда клялся, что не дам упечь себя за чужое преступление… но ради Дейзи –  другое дело. А что, если есть другой выход? Ответ у меня перед самым носом, словно кулак злобного боксера-тяжеловеса. Мне нужно любым способом забрать Дейзи и Элис у их бабушки. Только так я спасу старшую дочь. И себя, если уж на то пошло, –  от тюремных нар.

Я готов на все, чтобы защитить свою девочку. Поэтому в тот вечер, перед тем как уйти из дома номер семь по Грин-роуд, я ударил молотком по стеклу в задней двери и выбил оставшиеся осколки –  чтобы создать видимость, будто в дом кто-то вломился.

Я сижу в кровати, потягивая последние капли бренди янтарного цвета. Напиток приятно согревает горло и помогает притупить противную ноющую боль в недавно прооперированном бедре. Рядом свернулся клубочком и ритмично мурлычет Рыцарь, облачко серого меха с большими зелеными глазами. Не знаю точно, почему я сказала Дейзи, что не пью; наверное, увидела возможность завоевать ее одобрение. Не то чтобы я была выпивохой, отнюдь, но я не отказываю себе в удовольствии время от времени пригубить бренди –  помогает уснуть. Когда живешь такой жизнью, как я, сон, как и откровенность, становится редким гостем. По большому счету, что такое еще одна маленькая ложь во благо? А вот насчет лжи Скарлет…

Так ли необходимо было притворяться, что у нее нет матери? Она же понимала, как горько будет такое услышать. Зная Скарлет, можно предположить, что так и было задумано –  она не умела легко прощать. Единственный лучик света в этой мучительной ситуации –  она все-таки раскрыла свой секрет Дейзи. Значит, хотела, чтобы дочь знала, к кому обратиться, если семья попадет в беду. Неужели Скарлет предчувствовала, что с ней случится несчастье? И поэтому рассказала старшей дочери, что у той есть бабушка? Скарлет должна была понимать, что на отца девочек нельзя положиться в трудной ситуации. От него никогда не было никакого толку. Жаль, что она не послушала родителей много лет назад. Могла бы вернуться домой и растить дочерей вместе с их бабушкой и дедушкой.

Не буду скрывать: я чувствую себя подавленной от всего произошедшего и боюсь не справиться с тем, что еще предстоит. Для всех вокруг я –  любящая бабушка, готовая взять на себя заботу о двух драгоценных внучках, но не сказала бы, что это мне легко дается. Мой прежде тихий и размеренный образ жизни рухнул, и на голову вдруг свалилась ответственность за двух трудных детей, волнения по поводу расследования убийства и хлопоты с организацией похорон. Не говоря о том, что приходится молча справляться с собственной скорбью. Вдобавок ко всему меня ждет встреча лицом к лицу с виновником всех бед –  Винсентом Спенсером. Если бы не он, уверена, Скарлет была бы жива. Не знаю, как заставлю себя посмотреть ему в глаза на похоронах. Его уход и эмоциональное насилие явно усугубили ее депрессию и алкоголизм. Полиция, может, и исключила его из числа подозреваемых, но это не снимает с него ответственности за смерть Скарлет. Люди умирают и от разбитого сердца. Мне ли не знать.

Девушка из службы опеки, наверное, была права, предложив нам с девочками обратиться к психологу. Завтра первым делом займусь этим вопросом, а потом уже решу, стоит ли сестрам видеть мать во время панихиды и присутствовать на похоронах. Не ожидала, что в моем возрасте придется стоять перед таким трудным выбором, но я должна быть сильной ради Дейзи и Элис. Как заметил констебль Картер, теперь я –  все, что у них есть. Глубоко внутри у меня сидит чувство, что их переезд сюда может стать и моим спасением. Сложно отрицать, что последние годы мне было одиноко. Суровая правда жизни в том, что у вдовы не остается человека, для которого она была бы на первом месте.

Легкая дрожь пробегает по телу, когда я слышу приглушенный крик, эхом разносящийся по коридору. Пару мгновений уходит на осознание, что звук реален, а не плод моего воображения. Я отбрасываю атласное покрывало и свешиваю ноги с кровати, обнажая неприглядные варикозные вены. И без того напуганный Рыцарь еще шире распахивает глаза, почувствовав мой страх, и с шипением спрыгивает на пол.

– Иду! –  кричу я дрожащим от напряжения голосом, хромая по коридору. Распахнув дверь детской спальни, на ощупь включаю свет, и моему взору предстает картина: Элис и Дейзи в разгаре яростной схватки на одной из кроватей.

– Вы что устроили?! –  ахаю я, видя, как Элис, раскрасневшаяся и заплаканная, одной рукой решительно вцепилась в длинные волосы Дейзи и яростно их тянет. Дейзи оседлала сестру и крепко зажала той рот, чтобы не кричала. Во взгляде каждой –  ярость и боль. Изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, я разнимаю сестер. –  Я думала, вы близкие подруги. Что на вас нашло?

Дейзи плюхается на соседнюю кровать, испепеляя меня взглядом. Я всматриваюсь в ее лицо, мой разум гудит от вопросов, и я понимаю, что должна была это предвидеть. Атмосфера между девочками с самого их приезда постепенно накалялась. Интересно, однако, что именно стало причиной бури?

Тяжело дыша, Элис садится на колени и утыкается в меня головой. Ее крохотное тело сотрясают глубокие рыдания.

– Объясните, что происходит? Кто начал драку? –  строго спрашиваю я.

Судя по тому, как Дейзи виновато опускает глаза и начинает рассеянно ковырять ноготь, отрывая кусочек ярко-розовой кожи, ответ очевиден. Так что я поворачиваюсь к Элис и осторожно интересуюсь:

– Что случилось, Элис? Рассказывай, не бойся.

– Я ничего не выдумала, честное слово, бабушка, –  рыдает она, изо всех сил цепляясь за мое пухлое тело.

– Не сомневаюсь. Но о чем конкретно ты говоришь? –  Я нервно облизываю губы, гадая, что такого, по мнению девочки, она знает.

– Дейзи говорит, что я вру. –  Элис гневно тычет пальцем в сестру, прежде чем завыть: – А я не вру. Я их видела!

– Ты врунья! Вечно врешь! –  злобно отвечает Дейзи, вот-вот снова набросится на сестру. Затем она переводит пылающий взгляд на меня и добавляет: – Не верь ей! Ни одному слову.

Я громко выдыхаю.

– Что ж, я сама решу, спасибо, Дейзи. А теперь, Элис, –  я осторожно поднимаю ее голову с моих бедер, чтобы видеть ее маленькое возмущенное лицо, –  расскажи, что именно ты видела.

Дейзи рявкает сзади:

– Не смей!

Я беру Элис за подбородок и поворачиваю ее голову так, чтобы она смотрела только на меня.

– Говори.

– Дейзи сказала, что мне это приснилось, но я знаю, что нет. Кое-кто еще был там ночью, когда умерла мама.

Я изумленно восклицаю:

– В доме, ты имеешь в виду?

Элис робко кивает, словно боится реакции сестры, но я встаю, загораживая ей обзор. Это придает ей смелости. Голос крохи едва слышен.

– Что-то меня разбудило… шум, –  говорит она и храбро продолжает: – Дверь в спальню была открыта, а на лестнице горел свет. Тогда я их и увидела… –  Элис замолкает и осмеливается взглянуть на сестру через мое плечо. Я поворачиваюсь к Дейзи –  у той голова опущена. Она ссутулилась, будто потерпела поражение.

Элис вздрагивает, когда я кладу руку ей на плечо и сжимаю –  возможно, слишком сильно. Я ослабляю хватку и спрашиваю, стараясь говорить спокойно:

– Кого ты видела?

Я задерживаю дыхание, но в конце концов вынуждена сделать глубокий тяжелый вдох, потому что Элис в оцепенении и не может вымолвить ни слова. Затем она наклоняется и шепчет мне на ухо всего лишь пару слогов…

Я рывком раздвигаю грязные темно-серые занавески, впуская дневной свет, и думаю, что моя подружка, похоже, вампир. Оставь я Лию в покое –  вечно жила бы во тьме. На вопросы, почему все шторы и жалюзи в доме закрыты, она отмахивается: мол, не хочет, чтобы соседи подглядывали. Но я начинаю подозревать, что это первые признаки душевного расстройства. Благодаря Скарлет я блестяще научился их распознавать. Возможно, у нее послеродовая депрессия, и именно поэтому мы не так хорошо ладим, как раньше. И поэтому она отказалась приютить моих девочек.

Учитывая, что уже почти полдень, а она все еще валяется в кровати в темной комнате, я считаю свою догадку правдоподобной. Впрочем, насчет соседей Лия, вероятно, права –  несколько местных прямо сейчас перешептываются у себя во дворах, не сводя глаз с нашей двери. Наверняка видели, как меня привезли на полицейской машине несколько минут назад. Мимо них мышь не проскочит. Конечно, им любопытно, что происходит. Теперь только и разговоров, что об убийстве Скарлет. Каждая собака в округе уверена, что убийца –  я. Черт, да будь я игроком, сам поставил бы десятку на то, что виновен.

Весьма забавно, если можно так выразиться, что только детектив Миллс верит в мою невиновность. Потому что он знает то, о чем не догадываются остальные: в доме номер семь нашли ДНК, которое не совпадает ни с одним образцом из имеющихся у легавых. Меня никто не стал посвящать, где именно его обнаружили. Известно лишь, что следы ДНК не принадлежат ни Скарлет, ни ее детям или родственникам. Мое ДНК, как и ожидалось, повсюду –  я часто бывал в гостях. Однако новый образец указывает на другого, пока не установленного подозреваемого. «Лицо, представляющее интерес для следствия».

Для меня и Дейзи –  это отличные новости, я бы даже сказал, просто фантастические. Только не для Лии. Могло ли на месте преступления остаться ее ДНК? В отличие от меня, у Лии нет судимостей, а значит, нет и ее отпечатков пальцев и образцов крови в полицейских базах данных. Но кто еще мог побывать в доме, если не она? Насколько я знаю, Скарлет не принимала гостей и даже соседей на порог не пускала.

Умирая от жажды, захожу на кухню и ставлю чайник. Вода в нем холодная, значит, Лия еще не вставала. Удрученный, я достаю две кружки, для нее и для себя, кладу пакетики и насыпаю себе три ложки сахара. Затем открываю холодильник, достаю молоко и, уже налив его в чай, понимаю, что оно прокисло. Приходится заваривать заново.

С тяжелым сердцем я поднимаюсь по лестнице. Не уверен, что сейчас подходящий момент заводить с Лией разговор о депрессии. Он может сложиться по-разному. Либо плохо, либо из рук вон плохо. Наверное, стоит провести день просто ухаживая за Сэффи и прибираясь в доме. Так безопаснее. Если честно, я всегда трусил, когда дело касалось ссор с женщинами.

– Пора вставать, соня, –  бормочу я, опускаясь на скрипучую кровать и ставя две кружки на прикроватный столик, весь в следах от стаканов.

– Который час? –  стонет Лия из-под одеяла.

– Скоро вновь ложиться спать, –  усмехаюсь я, пытаясь придать голосу бодрость.

Хотя в спальне кромешная тьма, мельком замечаю, что Сэффи в кроватке в углу тоже спит. Наверное, Лия просто вымоталась –  она же недавно стала мамой. Притом очень молодой, ей всего двадцать два. Получается, Лия на два года старше, чем был я, когда встретил Скарлет. Теперь я понимаю, что мы оба были слишком молоды для семейной жизни. Неудивительно, что развелись. Вот одна из причин, почему я пока так и не сделал Лии предложение: зная ее возраст, не хочу повторять свою ошибку. Но, как я сказал, это лишь одна из причин. Другая, конечно, –  Уэйн.

– Я налил тебе чаю, –  говорю, стаскивая одеяло с ее лица.

Она зевает и потягивается, обнажая живот, и мне невольно приходит на ум собака, которая перевернулась на спину для почесывания.

Пару секунд она моргает, глядя на меня, будто не узнает. Или приняла за кого-то другого. За Уэйна?

– Где ты был? –  ворчит она раздраженно.

– Пришлось снова ехать в участок, уточнить показания.

Видно, как ее тело напрягается при этих словах. Она садится, проводит рукой по длинным спутанным волосам, уже с чернотой у корней, и спрашивает:

– Что-то выяснилось?

– Ничего особенного, –  вру я, решив на ходу, что рассказ о ДНК только напугает ее. К тому же Лия все-таки моя подруга и мать моего ребенка. Будь она способна на убийство, я бы знал. Какой бы ни была истинная цель ее визита к Скарлет тем вечером, причинить вред она не хотела, я почти не сомневаюсь. Почти… И все же, если выбирать между моей девушкой и старшей дочерью, кого бы я скорее заподозрил в убийстве Скарлет? Вопрос, на который у меня нет ответа. А пока все показывают пальцем на меня. В сложившихся обстоятельствах, возможно, это и к лучшему.

– Как Сэффи сегодня? –  говорю я, чтобы сменить тему.

– Задолбала капризничать, зубы режутся, –  бурчит Лия, сердито косясь на кроватку, что меня еще больше настораживает.

– Если хочешь, я могу взять ее, чтобы ты отдохнула.

– Ладно, –  соглашается она без возражений, делает большой глоток чая и съезжает ниже по кровати.

– Похороны в следующую пятницу, –  сообщаю я, морщась от запаха пота, исходящего от постели.

– Пойдешь? –  бросает мне Лия, приоткрыв один глаз.

Чувствую, как загораются щеки.

– Конечно. Она моя бывшая жена. К тому же там будут девочки, я смогу наконец их увидеть.

Ее гримаса говорит сама за себя. Лию мои слова не порадовали.

– Пойти с тобой?

Меня передергивает от этой мысли.

– Пожалуй, не стоит.

– Ладно, –  кивает она без всякого интереса.

Скривившись в подобии улыбки, я спрашиваю:

– Захватить чего-нибудь на ужин?

– Биг Мак. И принесешь мне сюда тостов?

– Хорошо.

Поднимаюсь с кровати и подхожу к кроватке дочери. От запаха мочи из подгузника щиплет глаза. Сэффи не просыпается, когда я беру ее на руки, прижимая к плечу повыше. Лия не смотрит в нашу сторону. По ее напряженному лицу невозможно определить, о чем она думает, но ясно, что ее что-то тяготит. То ли печаль, то ли разочарование, сложно сказать.

– Скоро вернусь, –  говорю шепотом, чтобы не разбудить Сэффи.

Голос Лии останавливает меня у самой двери.

– Винс, ты же поговоришь с бабкой? Насчет того, чтобы она оставила себе детей и помогла нам деньгами?

Хотя сейчас Лия избегает слова «шантаж», я чувствую порыв развернуться и крикнуть: «Да ни за что я не стану ползать на коленях перед этой стервой, ни ради тебя, ни ради кого бы то ни было еще!» Но, понимая, что от такого поступка станет только хуже, коротко бросаю:

– Посмотрим.

Возможно, я так и сделаю… Если иначе придется потерять младшую дочь. Видит бог, она без меня пропадет.

Когда я закрываю дверь, на лице Лии улыбка точь-в-точь как у спящей Сэффи. Обе умеют вить из меня веревки.

Дейзи, наполовину скрытая под большим красным зонтом, поднимает глаза от книги и неодобрительно хмурится, заметив, что я за ней наблюдаю. Несмотря на яркое солнце, на девочке тусклые серые леггинсы и мешковатый худи, под стать ее угрюмому выражению. Элис, во всех отношениях полная противоположность сестре, босиком танцует по лужайке, помогая поливать растения. Она одета в один из новых красивых нарядов, которые мы заказали в интернете: красочное платье из органического хлопка с рисунком даже ярче, чем цветы в моем саду. Подозреваю, что Дейзи не нравится это платье так же, как и мне, зато выбор очень в духе Элис и отражает ее открытую и жизнерадостную натуру. Напевая какую-то незнакомую мне песню, она продолжает лить воду на затопленные клумбы. Ее волосы, на несколько тонов светлее, чем у сестры, золотом сверкают на солнце.

Сестры забыли о вчерашней ссоре, будто ее и не было. Что меня сильнее всего тревожит, с самого утра ни одна из них ни разу не упомянула и шокирующее признание Элис. Если честно, я сама все еще обескуражена и не знаю, как поступить. Девочки, похоже, избегают разговоров о произошедшем, но я считаю, что нашей новой маленькой семье стоит еще раз все обсудить, прежде чем решать, что делать дальше. Их подход к жизни сильно отличается от моего. Я предпочитаю браться за проблемы сразу, а не притворяться, что их нет. Придется искать компромисс, ведь нам нужно приспособиться друг к другу.

– Здесь так скучно, –  тяжело вздыхает Дейзи, и прядь ее волос падает на лицо, отчего она хмурится еще сильнее.

– Сама ты скучная! –  смеется Элис, не выпуская из рук лейку.

Дейзи стонет, как будто устала от жизни.

– Почему мы не можем пойти в дом? Здесь слишком жарко.

– Неужели тебе не нравится? –  Я делаю размашистый жест в сторону просторной холмистой лужайки. Буйство мальв, маков, дельфиниумов и наперстянок на склоне перед нами красивее самой яркой открытки. Конечно, девочки к такому не привыкли. Благодарить за этот прекрасный сад стоит не меня –  я считаю себя лишь его временным хранителем. Стены коттеджа из безупречного светлого камня увиты красными розами и лиловыми цветками глицинии, которые видны из кухонных окон, а воздух вокруг наполнен мягким, умиротворяющим жужжанием пчел.

Возле белого кованого садового столика, за которым сидит Дейзи, грядка трав с лавандой, мятой, розмарином и тимьяном источает сильный аромат, который всегда меня успокаивает. Запах навевает мысли о странах, в которых я так и не побывала. Мы с мужем не увлекались путешествиями. Он был убежден, что и в Великобритании достаточно природных красот и интересных мест для посещения, а о перелетах даже слышать не хотел. Что ж, полагаю, такова обратная сторона замужества с мужчиной намного старше, с устоявшимися привычками. Жаль, я бы хотела посмотреть мир, посетить, скажем, Вьетнам, Японию или Индию…

Ловлю на себе неприветливый взгляд Дейзи; загородный образ жизни ее явно не прельщает. Надеюсь, эти до мозга костей городские дети со временем привыкнут к более спокойному ритму деревни.

Словно подтверждая мои сомнения, Элис внезапно отшвыривает лейку и издает душераздирающий крик, который точно встревожит моего пожилого соседа, уже перенесшего в этом году установку кардиостимулятора. Прежде чем я успеваю отреагировать, девочка начинает носиться по траве, тянуть себя за волосы и дико размахивать руками.

– Уберите их от меня! Скорее! –  визжит она.

– Что случилось, Элис? –  Я автоматически бросаюсь за ней, опираясь на трость, но Элис слишком быстра. Она на бегу врезается в сестру, ища защиты. Дейзи сама вскакивает, отталкивая стул, и теперь они обе кричат и машут руками в воздухе.

– За нами осы гонятся! –  вопит Дейзи, отпихивая сестру.

Элис теряет равновесие, звучно падает на попу посреди террасы и тут же начинает плакать навзрыд.

– Это пчелы, а не осы! –  кричу я, жестами показывая девочкам остановиться. –  Они вас не тронут, если вы замрете.

Дейзи шипит:

– Хрена с два, –  и продолжает яростно отмахиваться книгой, прежде чем броситься к открытой задней двери с воплем: – Черт возьми, ненавижу!

Когда дверь подчеркнуто громко захлопывается, я понимаю, что Дейзи впервые при мне выругалась, и не знаю, как с этим быть. В любом случае сейчас не время ее отчитывать. Мистер Берджесс по соседству наверняка все слышал и теперь думает бог знает что.

Оставшись с одним безутешным ребенком, я подхожу к Элис и помогаю ей встать. С гримасой боли она кладет руку на ушибленную ягодицу и бросается в мои объятия, оглушительно рыдая мне на ухо.

– Они улетели, бабушка? –  спрашивает малышка в отчаянии, пряча свой маленький носик в мою блузку на случай, если опасность еще не миновала. Она вся дрожит, будто ее ужалили раз десять, однако, рассмотрев ее как следует, ни одного укуса я не нахожу.

– Да-да, улетели, –  лгу я, уводя ее подальше от десятка черно-желтых полосатых пчел с бешено работающими крыльями. Насекомые все еще яростно защищают свой кусочек голубого неба.

– Я задохнусь от укусов, умру и попаду на небо, как мама?! –  воет Элис, на лице не то страх, не то взволнованное предвкушение своей судьбы.

– Тебя не ужалили, –  успокаиваю ее я, и она тут же обмякает у меня на руках. –  Пчелы жалят только в крайнем случае и очень дружелюбны к маленьким девочкам. Особенно к тем, кто потерял маму.

– Правда? –  Ее глаза широко распахнуты и полны благоговения, будто я могущественная волшебница. Признаюсь, я чувствую себя немного Энид Блайтон[26]. Однако это ощущение быстро рассеивается уже на дорожке к дому, куда я веду ее, обещая угостить клубникой со сливками и думая про себя, что эти дети сведут меня в могилу. Хватит ли у меня сил их воспитать? Надо постараться, иного выбора у них нет. Разве что жизнь в Нин-Филдс рядом с жестоким и грубым отцом. Который, как я теперь знаю благодаря Элис, солгал полиции, а на самом деле был в доме Скарлет, когда ее убили.

Я не носил галстук со школы, да и тогда это случалось нечасто. Честно говоря, я почти не появлялся на уроках, предпочитая прогуливать и болтаться без дела дома или на площадке, чтобы старшеклассники меня не отметелили. После того как мать сбежала с другим мужиком –  в чем мне сложно ее винить, –  остались только мы с отцом, и к обеду он обычно уже был пьян в стельку. Мы целыми днями избегали друг друга. Всю его заботу я получал в виде пряжки ремня, а воспитание касалось в основном того, чтобы я «умел за себя постоять». Я не скучаю по старому козлу, которого не стало семь лет назад, в октябре. Печень отказала в пятьдесят три года. Иногда я боюсь повторить судьбу моего старика; я не алкоголик, но это не значит, что я не люблю выпить, конечно.

Я и сейчас не прочь пропустить стаканчик, хотя только десять утра. Сегодня похороны Скарлет, и у меня сильный мандраж. Не могу отделаться от мысли, вдруг девочки будут злиться на меня, ведь мы не виделись несколько недель. Впрочем, в такой день они, наверное, вообще обо мне не думают. Кроме всего прочего, я с ужасом жду встречи с матерью Скарлет. Она в жизни не сказала обо мне ни одного доброго слова, и, если откровенно, эта неприязнь взаимна. Наверное, я должен быть благодарен ей за то, что она приютила моих детей, когда моя подружка отказалась, но от этого не легче. Лия велела мне быть с бабкой поласковее –  не из уважения к Скарлет, а из чисто эгоистических соображений.

Как я уже много раз убеждался, Лия всегда добивается своего, и прошлым вечером она решила это доказать, неожиданно предложив удовлетворить меня ртом. Она не стала заходить слишком далеко и намекать на полноценный секс –  после рождения ребенка ее влечение поубавилось. Я был близок к тому, чтобы согласиться… Однако, как бы старомодно это ни звучало, я почувствовал бы себя использованным, если бы поддался искушению, зная всю подоплеку. Как всегда, дело исключительно в деньгах! Лия убедила себя, что Ивонн Касл даст нам все, что мы захотим, лишь бы сохранить опеку над внучками. Возможно, так и есть, хотя меня терзают сомнения. Я никогда не встречался с Ивонн, но, судя по рассказам Скарлет, ее мать –  холодная и злопамятная особа. А Лия уже вбила себе в голову сумму в десять тысяч фунтов.

Когда я язвительно спросил: «Значит, дочери нынче идут по пять тысяч каждая?» –  она, надо отдать ей должное, выглядела пристыженной. Полагаю, уже прикинула, что как минимум тысячу потратит на комнатную собачку. Остальное, как пить дать, спустит на одежду и косметику. Я, конечно, обещал поразмышлять о том, как потребовать денег у старой стервы, но чем больше об этом думаю, тем сильнее мне противна эта идея. Не уверен, что смогу смотреть на себя в зеркало, если поступлю так с бабушкой Дейзи и Элис. Только представлю, что они обо мне подумают, если правда выплывет… С другой стороны, когда вернусь домой с пустыми руками, Лия точно обзовет меня беспомощным нытиком. И тогда впереди несколько недель мрачного настроения и игры в молчанку. Как это называется, токсичные отношения?

Заправив рубашку в брюки от костюма, я на пару шагов отступаю от треснувшего зеркала, покрытого пятнами от косметики и жирными отпечатками рук Лии.

– Не так уж плохо, надо сказать, –  произношу я вслух, оценив свое отражение.

Прическа уже не как у зэка –  волосы немного отросли, что мне определенно идет. Тешу себя мыслью, что похож на молодого Дэнни Дайера[27]. Не хватает только акцента кокни. Из-за дырки в зубах я редко улыбаюсь на людях. Лия издевается над мной за то, что я так по этому поводу комплексую. Не то чтобы я хотел покрасоваться, но зубы неплохо было бы сделать. Пробую улыбнуться в зеркало, стараясь не думать о цифрах на банковском счете миссис Касл. И, да –  безобразный черный промежуток сразу бросается в глаза. Вздохнув от того, что ничего не могу с ним поделать, я задумываюсь о том, что Лия даже не подозревает, какой я ранимый. Весь район обсуждает, что я убил Скарлет, но те, кто знает меня по-настоящему –  особенно мои дети, –  прекрасно понимают: я не способен никому навредить. Да, обычно я выгляжу как гопник –  хоть и не сегодня, в черном костюме с «Амазона», дешевом, как пачка чипсов, –  однако внутри я весьма чуткий.

Воротник рубашки скрывает большую часть татуировки с оскалившимся волком. И рубашка, и костюм, который мне пришлось отутюжить, чтобы разгладить складки, –  совсем новые, только что из упаковки. Я уже выполнил три обязательных «по»: помочился, помылся и побрился. Осталось явиться в церковь.

– Лучше некуда, чувак, –  бормочу себе под нос, поправляя черный галстук.

Неожиданно раздается голос Лии, которая тихонько вошла в комнату:

– Выглядишь неплохо. –  Она уже встала, но еще не переоделась –  на плечи накинута моя старая мятая футболка, а волосы небрежно собраны в пучок, из которого торчат темные и светлые пряди. Под глазами темные круги от недосыпа. –  М-м, и пахнешь приятно, –  слащаво тянет Лия, запуская руки в мой пиджак и поправляя галстук, хотя я только что идеально его завязал.

От нее же пахнет отвратительно. Неизвестно, когда она в последний раз причесывалась, не говоря уже о чистке зубов. В последнее время внешний вид беспокоит ее только перед тусовкой с подружками.

– Спасибо, –  отвечаю, стараясь не дать раздражению взять верх. Очевидно, ей что-то от меня нужно. С чего еще быть со мной такой милой?

– Когда вернешься? –  угрюмо спрашивает она, догадавшись, что ее раскусили.

Потому что Лии глубоко плевать, вернусь ли я вообще. Разве что в доме убрать и присмотреть за Сэффи. Я вздыхаю и снова поправляю галстук.

– Не знаю. Не уверен, что меня пригласят на поминки.

Лия обеспокоенно выгибает брови.

– Но если позовут, ты ведь пойдешь?

– Тебе-то какая разница? –  хмуро бросаю я, глядя на ее отражение.

– Понятно же! –  Лия закатывает глаза, демонстрируя в зубах жвачку цвета соплей. Она хитро ухмыляется и, посмеиваясь, добавляет: – Там будет мерзкая, но очень богатая бабка. И твоя задача –  очаровать ее. Только не в трусы к ней залазь, а в кошелек.

Я наконец поворачиваюсь к Лии лицом.

– А если ты ошибаешься насчет нее?

– В каком смысле? –  возмущенно фыркает она, как будто это просто немыслимо.

– Ну, что, если шантаж на нее не подействует?

– Еще как подействует. Она наверняка мечтает оставить внучек.

– А вдруг нет? –  еще раз спрашиваю я, снова вспоминая, как Скарлет описывала мать. На ум приходит фраза «холодная эгоистичная стерва». Такая вряд ли захочет долго возиться с двумя детьми.

Лия кривит лицо в недоумении.

– И кто она после этого будет?

– Не знаю. Сама подумай… –  Я намекаю на то, как сама Лия отказалась присмотреть за моими девочками, но мне не хватает духу сказать прямо.

– Если откажется платить, пригрозим забрать детей. Ты их отец, имеешь право.

– Ты себя слышишь вообще? –  рявкаю я, уже не в силах сдерживать гнев. –  Ты не захотела взять девочек даже на пару ночей, пока я сидел в камере, но готова отнять их у бабушки из-за денег?

Лия прищуривается, глядя на меня, а затем начинает оправдываться:

– Я сказала «пригрозим», вот и все. Не факт, что придется исполнять угрозу.

– Да, тебе правда нет равных! –  саркастически хохочу я.

– Не вижу ничего смешного, –  цедит она сквозь зубы.

– Смешно… нет, черт возьми, просто уморительно то, что ты не пустила моих девочек пожить у нас, зато с радостью поселишь здесь собачонку за тысячу фунтов, которая будет гадить по всему дому, потому что никто не будет ее выгуливать –  кроме меня!

– О, так мы снова об этом?

– Похоже на то, –  хмурюсь я, осознавая в тот же момент, что никогда не смогу простить Лие ее поступок. Семья для меня на первом месте.

Лия вызывающе выставляет вперед подбородок и скрещивает руки на груди.

– Так вот, повторяю: ты их отец, и у тебя есть права. Как и у меня. Не забывай, что дом арендован на мое имя, и я решаю, кто здесь может жить, а кто –  нет.

Пока я не успел сделать что-нибудь, о чем потом пожалею, я с грохотом вылетаю из спальни.

– И, как обычно, мое мнение никого не волнует!

Но ее следующие, на редкость правдивые, слова бьют ниже пояса:

– Это ты бросил жену и детей, Винс. Не я.

Хотя мы с Винсентом Спенсером никогда не встречались, я сразу поняла, кто он, по реакции девочек, когда они увидели его у церкви. Должна признать, он совсем не такой, каким я его представляла. Кто-то назовет меня снобом, но я ожидала увидеть неряшливого, покрытого татуировками молодчика, воняющего сигаретами и травкой. А не этого опрятного, скромного и даже в чем-то симпатичного мужчину, стоящего неподалеку. Его лицо озарилось, когда он заметил девочек, и прежде, чем я успела их остановить, они бросились к нему в объятия. Казалось, он искренне счастлив их видеть. Меня, однако, не так легко провести.

Я знаю, что он был в доме Скарлет в ночь ее убийства. Элис уверена, что видела и слышала отца, несмотря на яростные возражения Дейзи. Я склонна верить Элис, а не Дейзи, которая, вне всяких сомнений, папина дочка. Ее можно понять, она хочет его выгородить. Но какой ценой? И все же я еще не решила, что делать с этой информацией. Единственное, что удерживает меня от обращения в полицию, –  страх, что Дейзи сбежит, как грозилась вчера.

С такими мыслями я подхожу ближе и начинаю его разглядывать. Он не похож на человека, способного причинить кому-то вред. С другой стороны, а кто из преступников похож? Внешность, как известно, обманчива. К примеру, соседи считают меня самой доброй, набожной и благородной пожилой дамой…

Бывший муж Скарлет значительно ниже и гораздо худее, чем была она. Казалось бы, такая сильная и своенравная женщина легко дала бы ему отпор. Тем не менее нельзя забывать о ее звонках в службу спасения с обвинениями в физическом насилии. Должно быть, у этого подлеца комплекс неполноценности из-за своего роста.

– Миссис Касл, полагаю. –  Он протягивает руку с чистыми, на удивление аккуратно подстриженными ногтями.

Я не спешу ее пожимать. Не могу себя заставить.

– Да, а вы, должно быть, Винсент, отец девочек? – …и мучитель Скарлет!

Он почтительно кивает.

– Жаль, что нам пришлось познакомиться при таких обстоятельствах.

– Да… Что ж, не пройти ли нам внутрь? –  Я выразительно смотрю на одетых в черное девочек с выпрямленными прилизанными волосами. Дейзи пришлось надеть платье, и она явно от этого не в восторге. Я все твержу ей, чтобы она держалась прямо и расправила плечи, но она продолжает сутулиться, словно мне назло.

– Ты ведь пойдешь потом с нами в клуб на чай и сэндвичи, да, пап? –  упрашивает Дейзи, крепко сжимая его руку. Я стараюсь не обращать внимания на укол ревности, неприятно пронзающий мою грудь, и подавляю жгучее желание дать ему по руке, чтобы не прикасался к ней.

– Если ваша бабушка не против, –  смиренно бормочет Винс, глядя на свои начищенные черные туфли.

– Конечно, не против, –  лгу я ради детей, жестом приглашая их двигаться вперед, так как за нами на входе в церковь уже собралась очередь скорбящих. Никто из них мне не знаком. Мы все потные и липкие в черных траурных одеждах, и лично я жажду поскорее оказаться в прохладных каменных стенах церкви святого Ботольфа.

Пока мы усаживаемся на отведенные нам передние скамьи, я не прекращаю суетиться над девочками. Без конца убеждаюсь, что у них есть носовые платки, и часто –  чересчур часто –  спрашиваю, в порядке ли они. Ясно, что нет –  это похороны их матери. К счастью, по пути нам удалось оторваться от Винсента Спенсера, он сидит позади нас. Я краем глаза наблюдаю, как он возится с воротником рубашки и галстуком, будто они ему жмут, и ерзает на месте. Похоже, ему так же неуютно в церкви, как было бы самому черту. Очевидно, сказывается чувство вины. Дейзи то и дело оборачивается, чтобы громко с ним пошептаться, и в конце концов мне приходится указать ей на неуместность такого поведения. Теперь она время от времени бросает в мою сторону убийственные взгляды, зато, по крайней мере, делает, как велено. Во многом потому, что отец смотрит на нее предостерегающе, будто советуя слушаться меня, хотя сам является причиной беспокойства.

Когда викарий занимает место за кафедрой и жестом просит собравшихся встать, по залу пробегает волна перешептываний. Все головы поворачиваются –  через потертые дубовые двери вносят гроб, украшенный цветами. Тут я замечаю, как переполнена церковь. Ни одного свободного места, кто-то даже стоит. Это кажется странным, если учесть все, что я знаю о последних годах жизни Скарлет. По словам девочек и полиции, она была затворницей и не имела друзей. Поэтому я не могу не задаться вопросом, кто все эти люди. Я их точно не приглашала. Остается предположить, что они пришли из любопытства. Не каждый день молодую женщину убивают в ее собственном доме, пока двое маленьких детей крепко спят неподалеку. Все эти прохиндеи с мутными голубыми глазами и черной одеждой напоминают мне стервятников, ожидающих добычи.

Я опускаю голову, когда гроб проносят мимо, –  больше от стыда за выбор музыки девочками, чем из уважения. Может, я и чопорная старуха, но эта безвкусица «My Heart Will Go On» не годится для церемонии прощания. Я предпочла бы что-то более традиционное, например траурный гимн, но Дейзи и Элис настаивали на Селин Дион, а кто я такая, чтобы спорить? С тех пор как Скарлет не стало, все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы ее дети чувствовали себя желанными и ни в чем не нуждались. У меня не было времени прислушаться к своим чувствам или даже просто осмыслить ее кончину. Кто-то же должен был наконец поставить благополучие этих бедных девочек превыше всего.

Поэтому теперь я позволяю себе тихо поплакать, вспоминая всех, кого потеряла, пока убитые горем сестры провожают взглядом гроб их мамы. Почувствовав на себе чей-то взгляд, я оборачиваюсь и в трех рядах от себя вижу высокую элегантную женщину с карамельными волосами, которая смотрит прямо на меня. Она выглядит вполне респектабельной, в отличие от большинства присутствующих: примерно моего возраста, но гораздо более модно одетая –  в классическом черном платье из джерси и с жемчугом на шее. Она нерешительно машет и взволнованно шепчет одними губами: «Это я». Однако я понятия не имею, кто она. Ее вытянутое, с острыми чертами лицо, тонкие губы и выразительные скулы мне незнакомы, однако интуиция подсказывает, что ее присутствие не сулит мне ничего хорошего.

Атмосфера словно тут же становится враждебной, по спине пробегает холодок. Кто она такая? Нежданный призрак из прошлого? Я отворачиваюсь, не ответив на приветствие, и больше не обращаю на нее внимания. Господи, лишь бы она не появилась на поминках! Последнее, что мне нужно, –  чтобы кто-то узнал меня сейчас, после стольких лет.

Ивонн Касл почти такая, какой я ее себе представлял. Женщина, которую Скарлет описывала как холодную и суровую, действительно внушает трепет. Когда я впервые встретился с ее проницательным взглядом, то прочел в нем безжалостность, которой могла бы позавидовать даже Лия. У меня аж дыхание перехватило. И все же выражение ее лица смягчается, стоит ей посмотреть на моих дочерей. Похоже, они –  ее слабость, как и моя. Значит, у нас немало общего. Хотя она все равно пугает меня до чертиков.

Признаю, в ней есть хорошие черты. Например, она правда очень заботится о внучках. Но я не особо верю в образ убитой горем матери, который она так старательно рисует и который так растрогал присутствующих. Похоже, все прониклись сочувствием к старой карге, даже Элис. Только Дейзи, как и я, еще настороже. Яблочко от яблони. Возможно, мы предвзято к ней относимся из-за слов Скарлет. Не стоит забывать: когда дело касалось родителей, она сама была холодной и непримиримой. Как избалованный единственный ребенок, Скарлет, возможно, просто не смогла переступить через упрямство и гордость.

Больше всего бесит, что бывшая теща в самом деле может обеспечить моим девочкам достойную жизнь. Это не уменьшает желания их вернуть, но заставляет задуматься, не веду ли я себя как эгоист. Хороший отец поставил бы их благополучие выше своей прихоти.

Я пока не нашел в себе смелости подойти с этим разговором к бабушке, тем более ее внимание захватила высокая грациозная женщина в черном платье, которая в прошлом вполне могла быть моделью.

Тем временем Элис не отходит от стола с закусками, набивая рот бутербродами с огурцом и кусками лестерширского пирога со свининой. Поймав мой взгляд, она озорно ухмыляется –  и у меня замирает сердце.

– Пап, а когда нам можно будет вернуться? –  умоляющим тоном спрашивает Дейзи, дергая меня за руку. С тех пор как я нетвердой походкой вошел в актовый зал, чувствуя себя не в своей тарелке, она не отходит от меня ни на шаг.

– Ты хочешь домой, солнышко? –  тихо спрашиваю я, отхлебывая прозрачный, как моча младенца, чай из фарфоровой чашки.

– Не к тебе домой. Я про Грин-роуд, –  жалуется она, прижимаясь ко мне.

– Разве тебе не нравится у бабушки? –  Я улыбаюсь ей, отмечая, какая она чистая и нарядная –  что-то новенькое для девчонки-сорванца. –  Элис сказала, что у вас там большой сад для игр, своя комната и все такое, –  говорю я, делая вид, что радуюсь за нее, а не за себя.

– У нее кот, хотя она знает, что у меня аллергия, –  произносит Дейзи, сдвинув брови.

– Правда? С каких пор? –  хмурюсь я.

Дейзи трясет головой и протягивает руки.

– С тех пор как мы переехали. Смотри –  у меня от него сыпь.

– Э-э, как-то не похоже, Дейзи, –  ухмыляюсь я, не обнаружив ничего на ее молочно-белой коже. Похоже, она выдумывает.

– А еще у меня астма от кошачьей шерсти, –  продолжает она с тревогой в голосе, нарочно кашляя и изображая удушье. –  Это считается издевательством над детьми. Ты должен позвонить в специальную службу.

– Давай я сначала поговорю с бабушкой, ладно?

Дейзи закатывает глаза.

– Не называй ее так.

– Как скажешь, пусть будет «миссис Касл».

– Ладно, –  мычит она. –  Но, правда, когда мы уже будем жить с тобой?

Я вздыхаю, прежде чем ответить:

– Пока нельзя.

– Почему? –  ноет Дейзи, скорчив гримасу.

– Потому что… ну… –  Я не нахожу, что сказать.

– Лия нас не хочет, –  резко заканчивает за меня Дейзи.

– Она только что родила ребенка и еще не пришла в себя, –  неуверенно оправдываюсь я, чувствуя, как краска приливает к щекам.

Дейзи обдумывает мои слова, щурясь точь-в-точь как ее мать.

– Обещаешь, что не оставишь нас у нее навсегда? –  Ее взгляд, полный осуждения, скользит к Ивонн Касл.

Я сглатываю.

– Обещаю, –  говорю, хотя вовсе не уверен, что смогу сдержать слово.

– Поклянись! Руку на сердце.

– Клянусь, –  смеюсь, стараясь скрыть черную щель в зубах, и прикладываю руку к груди, где все явственнее ощущается пустота. Это ненадолго вызывает у Дейзи улыбку, но вдруг она снова хмурится. Во мне вспыхивает тревога.

– Что случилось, Дейзи?

– Элис рассказала миссис Касл, что ты был у нас дома той ночью… когда мы нашли маму. Сказала, что проснулась и видела тебя… ну, нас.

У меня внутри все сжимается. Как будто и так мало проблем! И все же я не могу допустить, чтобы Дейзи чувствовала себя виноватой, поэтому беру себя в руки и успокаиваю ее самым обыденным тоном:

– Не переживай, я все объясню.

Интересно, что я буду объяснять? Что соврал полиции о том, где был в ночь убийства? Или что обнаружил тело Скарлет задолго до них? Теперь наше с Лией алиби можно выбросить в урну. Если раньше я не был в глубокой заднице, то теперь уж точно.

Украдкой оглядываю переполненный зал, проверяя, не следит ли кто за нами, достаю из кармана маленькую коробочку и передаю ее Дейзи.

– Это тебе, –  шепчу, приложив палец к губам, давая ей понять, что это секрет. –  Чтобы ты могла связаться со мной, когда захочешь.

Дейзи открывает коробку, видит дешевый подержанный телефон и ахает. Затем бросает взгляд на бабушку и шипит:

– Мне нельзя иметь телефон, она сказала…

– Тсс! Это наш секрет. Остальным знать не обязательно. Даже если миссис Касл найдет его, тебя не накажут. Я об этом позабочусь.

– Ладно, –  неуверенно бормочет Дейзи, беспокойно озираясь в поисках бабушки, которая куда-то исчезла.

– Тебе не о чем волноваться, –  уверяю я ее. –  Ты не сделала ничего плохого той ночью. Даже если бы сделала –  я твой папа, и моя обязанность тебя защищать. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, –  говорю я и сам невольно начинаю искать глазами миссис Касл, не в силах подавить нарастающее чувство тревоги.

Я оказалась в облаке ядовитого дыма среди кучки курильщиков у входа в клуб, когда вышла, пытаясь сбежать от назойливой женщины в черном платье, от которой, кажется, невозможно избавиться. Она не понимает не то что намеков, но даже откровенного «извините, мне нужно пообщаться с другими», и преследует меня повсюду. В церкви я ее не узнала, а вот когда она представилась –  Джорджина Белл, –  воспоминания хлынули рекой.

– Нам обязательно нужно встретиться за кофе, причем как можно скорее, Ивонн, –  настаивает Джорджина, откидывая назад свои идеально прямые волосы. Заодно демонстрирует три сверкающих кольца на левой руке, словно заявляя, что она-то все еще замужем, тогда как я ношу свое обручальное кольцо лишь для вида.

– Непременно, –  соглашаюсь я, натягивая улыбку и стараясь вложить в голос побольше энтузиазма. Мой взгляд то и дело скользит к двери в поисках пути к отступлению. Зачем эта женщина притворяется давней подругой, ума не приложу. Если память мне не изменяет, мы встречались от силы три раза.

– Не могу поверить, как давно мы не виделись. –  Ее визгливый голос перекрывает шум, заставляя шатающихся у входа обернуться.

– О, и не говори, –  поддакиваю я, чувствуя, как в висках начинает пульсировать боль. –  Кажется, с прощального вечера Чарльза перед выходом на пенсию.

– Боже, пятнадцать лет назад!

Я киваю, хотя она ошибается. На самом деле шестнадцать.

– Я узнала о Скарлет от подруги –  ужасная беда! Поняла, что просто обязана приехать, конечно, чтобы повидать тебя. Кстати, я очень огорчилась, услышав о кончине Чарльза. Я так по нему скучаю. Мы пришли бы на похороны, если бы не были тогда в отпуске на Бора-Бора.

Выдавив из себя слабую улыбку, я спрашиваю:

– А как дела у Джорджа? –  Из-за схожести имен забыть эту парочку, Джорджа и Джорджину, просто невозможно. Думаю, она специально себе подыскивала мужа по этому принципу –  всегда обожала быть в центре внимания. Джорджина была весьма неприятной особой, еще когда только начала работать у Чарльза завучем по английскому языку. С тех пор, похоже, ничего не изменилось. Она сплетничала о людях за их спинами, а иногда и в открытую грубила. Полагаю, ее одержимость Чарльзом была единственной причиной, почему она пыталась подружиться с его женой. Джорджина тогда все еще была влюблена в Чарльза несмотря на то, что он отверг ее много лет назад, когда они вместе учились в университете.

– Ох, восстанавливается после очередного инфаркта, –  доверительно сообщает Джорджина, неискренне улыбаясь. –  Кто бы мог подумать, что у наших мужей окажутся проблемы с сердцем… Помнишь, Чарльз шутил, что ты убьешь его своей любовью к готовке? А ведь он был прав. Ты всегда отличалась намерением как следует всех накормить.

Я молчу, рассудив, что так лучше. Это удар ниже пояса, о чем она прекрасно осведомлена. Джорджина внимательно осматривает меня снизу вверх, задерживая взгляд на моей трости, прежде чем добавить с противной ухмылкой:

– Признаться, я сначала тебя не узнала.

Намекает на мой лишний вес? Какая же она мерзкая –  напоминать мне, как я себя запустила, в день похорон моей дочери. Как будто нож в спину воткнули.

– А ты, напротив, совсем не изменилась, –  говорю я. Джорджина замирает, наслаждаясь якобы комплиментом ее вечной молодости. Однако ее рот приоткрывается от недоумения, когда я громко добавляю: – Чудесно ухаживаешь за волосами! Как тебе удается заставить их расти из ноздрей? –  Ее холодные глаза металлического оттенка сужаются в щелки от оскорбления, в то время как окружающие хмыкают в кулаки. Начавшаяся головная боль отступает. –  А теперь, если позволишь, мне нужно найти внучек.

Когда я распахиваю дверь клуба и захожу внутрь, выпрямив спину от напряжения, ухмылка сходит с моего лица. Зачем мне враги? От мысли о ее возможной мести подкатывает тошнота; с другой стороны, что она может мне сделать? Даже если бы она что-то заподозрила –  какие у нее доказательства? Я тщательно заметала следы на каждом этапе, и ни один суд в этой стране не признает Ивонн Касл –  верную, любящую, преданную вдову –  виновной в причинении вреда кому бы то ни было. Успокоив себя тем, что моя тайна в безопасности, я отправляюсь на поиски Дейзи и Элис.

Младшую я замечаю сразу –  она все еще крутится у шведского стола. Если девочка не будет осторожна, то вскоре растолстеет, как я.

Хочу подойти к ней, чтобы отвлечь от жирных пирожных и булочек, как вдруг замечаю Дейзи и ее отца, которые о чем-то секретничают в углу. По крайней мере, так мне кажется, а видит бог, у меня есть чутье на такие вещи. И отец, и дочь прикрывают рты ладонями. Когда я вижу, как Дейзи неловко возится с какой-то коробочкой, прежде чем с виноватым видом сунуть ее в карман, мое любопытство пересиливает, и я направляюсь к ним.

Оба вздрагивают от неожиданности, услышав мой вопрос:

– Что у тебя там, Дейзи?

– Ничего, –  заявляет она, стиснув зубы.

Встревоженный вид и бегающие глаза Винсента, а также досада на лице Дейзи, пойманной с поличным, сразу обращают на себя внимание. Они что, думают, я вчера родилась? Опасно так меня недооценивать. Очевидно, личина кроткой, безобидной старушки, которую я надеваю каждое утро и снимаю только вечером у себя в спальне, чересчур убедительна.

Девочка пытается что-то от меня спрятать, но я знаю, где она хранит свои сокровища, поэтому решаю пока отпустить ситуацию, ведь рано или поздно я доберусь до этой вещи. Дейзи пришла бы в ужас, узнав, что я уже обнаружила ее тайник под матрасом. Где лежат, например, разноцветный браслет от бывшей подруги, рукописное любовное письмо от мальчика по имени Бен, которому девять лет, и фото ее родителей, сделанное в день их свадьбы. И еще одно зернистое черно-белое изображение –  ее матери, сидящей на крыльце дома семь по Грин-роуд; бледное усталое лицо, пытающееся изобразить улыбку, словно символизирует всю тяжесть борьбы с психическим расстройством в современном мире.

Дейзи склонна к скрытности и таинственности, как и я. Еще одно наше сходство –  она недоверчива и быстро не привязывается. Подружиться с этой девочкой –  сложная задача. Получится ли у меня? Или я подведу ее, как случилось со Скарлет? Элис легко полюбить, но я поняла, что любовь, которая приходит легко, так же легко теряется.

У большинства людей есть темная сторона, и я не исключение.

Я чуть в штаны не наложил, когда миссис Касл неожиданно подкралась к нам, и, судя по виноватому выражению лица Дейзи, она тоже. К счастью, дочь успела сунуть телефон в карман, прежде чем бабушка его заметила. Вроде бы пронесло. Щеки Дейзи покраснели из-за того, что мы чуть не спалились, и она быстро смылась к сестре, оставив нас, взрослых, впервые наедине.

– Хорошие проводы получились, –  бормочу я. –  Уверен, Скарлет была бы довольна. Особенно выбором песни. Она обожала Селин Дион, и фильм, наверное, сто раз смотрела.

Глубокие морщины прорезают лоб миссис Касл.

– Какой фильм?

– «Титаник». –  По ее задумчивому виду становится ясно, что она о нем никогда не слышала. –  В общем, –  вздыхаю я, оглядываясь в поисках дочерей, которые уже куда-то сбежали, –  нам, наверное, стоит поговорить о девочках.

– Пожалуй, да, –  соглашается она с еще более тяжелым вздохом.

– Присядем? –  Стараясь вести себя по-джентльменски, как я это себе представляю, я жестом указываю на свободный столик.

Большинство скорбящих уже разошлись, но около десятка соседей Скарлет все еще толпятся у бесплатного бара, превращая мероприятие в типичные «поминки по-нинфилдски». «Сирые и убогие», как она их называла, представители низшего класса на похоронах гуляют на полную катушку. Сомневаюсь, что церковь сегодня получила много пожертвований; половина присутствующих скорее стащит деньги из ящика для сбора, чем положит туда свои.

У меня не выходит из головы та женщина, которую я видел ранее с моей бывшей тещей. Интересно, что между ними произошло? Несколько минут назад она выбежала в слезах. Впрочем, мы на похоронах… Не знаю, кем она приходилась Скарлет. Скорее всего, старая подруга миссис Касл.

– Принести вам выпить? –  вежливо предлагаю я, пока старуха устраивается за столом.

Она отвечает с неприятной улыбкой:

– Я не пью, а вы, пожалуйста, не стесняйтесь. Уверена, вам до смерти хочется.

Стерва, конечно, попала в точку, но я из чувства противоречия опускаюсь на стул. Она совсем охренела, говорить мне такие вещи?

Прервав молчание, миссис Касл произносит с дрожью в голосе:

– Простите. Очень некрасиво с моей стороны говорить вам такие вещи.

Как будто прочитала мои мысли! Может, я все же ее недооцениваю? Могла бы и не извиняться; я бы на ее месте вряд ли стал бы.

Тишина между нами затянулась, и на этот раз ее нарушил я, неуверенно пробормотав:

– Ничего страшного.

– О чем конкретно вы хотели поговорить?

Смотрю в стол.

– Ну, как вы, наверное, знаете, сейчас я не в том положении, чтобы девочки жили со мной. Надеюсь, что в будущем все изменится… когда найду работу или кто-то даст мне шанс… –  Ловлю себя на мысли: неужели я прощупываю почву? Похоже на то. Закидываю удочку, чтобы узнать, не поможет ли она деньгами. Боже, до чего же я опустился. Только последние мерзавцы грабят беззащитных старух. –  В общем, пока я надеюсь забирать их на выходные, –  тихо заканчиваю я, мечтая провалиться сквозь землю.

– С ночевкой? –  интересуется она, беря со стола картонную подставку для стакана и безжалостно ее сминая.

– Нет. У нас мало места, новорожденный ребенок и все такое… –  Наши взгляды встречаются. Готов поклясться, она видит меня насквозь. Но я ни за что не признаюсь, что моя новая подружка не разрешит им оставаться. –  Только днем, в субботу или воскресенье, если вам удобно.

Миссис Касл откидывается на спинку стула и оценивает меня взглядом, как соперника на сельской выставке овощей.

– Мы с Дейзи и Элис только начинаем узнавать друг друга, поэтому я бы в любом случае предпочла, чтобы они нигде кроме дома не оставались на ночь.

Под ощутимый стук сердца я проговариваю:

– Хорошо. Значит, договорились?

Она кивает.

– Вы намерены проводить этот день у себя дома? Мне бы хотелось знать ваши планы.

Я ерзаю от неловкости.

– К нам будет неудобно –  малышка, –  так что мы просто сходим куда-нибудь.

– Придется тратить деньги, –  замечает миссис Касл.

– Как-нибудь справлюсь.

Она закатывает глаза.

– Не сомневаюсь. –  Не понимаю, издевается она или нет. Прежде чем я успеваю ответить, она продолжает: – Я буду давать вам по сто фунтов каждую субботу, когда вы будете их забирать, чтобы вы могли достойно провести с ними время.

У меня буквально челюсть отвисает. Она только что вручила мне ключ от наручников, которыми я был прикован к батарее, потому что теперь мне есть что подать Лие как свою победу.

– Спасибо, вы очень добры.

– О, я не вам оказываю любезность, –  безучастно отмахивается она, с досадой надувая щеки. –  Я просто хочу, чтобы о моих внучках хорошо заботились, вот и все. Имейте в виду, я буду ждать чеки. Еда, бензин, входные билеты в парки или музеи, все в таком роде.

Вот зараза. С другой стороны, а чего я хотел? Говорят, дареному коню в зубы не смотрят, а я как раз это и делаю. Она мудрая женщина, чего уж там. Наверняка догадалась, что часть денег ушла бы на сигареты, пиво или косметику для Лии. Да хоть бы и на подгузники для малышки.

– Могу я быть с вами откровенной, Винсент? –  спрашивает она, прищурившись.

– Конечно, –  отвечаю я со вздохом. Даже не знаю, чего бояться.

– Вы, без сомнения, в курсе, что я никогда не одобряла брак моей дочери с вами. Мой покойный муж считал вас недостойным ее, и я разделяла его мнение.

– Потому что я беден? –  вскидываюсь я, задетый такой несправедливостью.

– Не только, хотя, не буду скрывать, это тоже имеет значение. Но когда мы узнали про наркотики, да еще и побои… –  При этих словах у меня щеки начинают гореть от стыда. Я больше ее не перебиваю –  мне нечего сказать в свое оправдание. Пусть и дальше втаптывает меня в грязь, раз уж я нажил такую репутацию. –  Как вам известно, я поклялась не разговаривать со Скарлет, пока она не одумается насчет вас. Но она так и не изменила своего мнения, а если изменила, все равно была слишком горда, чтобы признаться. Вы, наверное, думаете, что упрямой до чертиков она была в меня –  мы обе стоили друг друга.

Я киваю, наблюдая, как она чертит круги на полу концом своей трости.

– Так или иначе, прошлое не исправить, однако мне жаль, что мы с ней так обошлись. Нельзя было ее бросать. Теперь я намереваюсь как-то искупить нашу вину.

Старуха выпрямляется в кресле, и в ее глазах блестят слезы.

– Значит, и вам не чуждо ничто человеческое? –  шучу я, надеясь, что у нас есть небольшой шанс поладить. Не то чтобы подружиться, но хотя бы найти общий язык.

Ее следующие слова стирают меня в порошок вместе с моими надеждами.

– Я не дурочка, так что не ждите от меня ни пенни сверх той суммы, которая была озвучена.

Хотя я только что фактически обвинила мужчину передо мной в корысти, меня гложут сомнения, не беспочвенны ли мои подозрения. Охотится он за деньгами или искренне любит дочерей? Его непросто разгадать. У Винсента Спенсера должны быть какие-то положительные качества, раз он покорил сердце Скарлет. Она явно видела в нем что-то особенное, если решила связать с ним жизнь и родить от него детей.

Девочки дурно отзываются о своей так называемой мачехе, но ни разу не заикнулись, что папа плохой. Это о многом говорит. В любом случае, я не могу запретить ему видеться с ними. Как их родной отец, он имеет право на встречи с детьми. И тем не менее. С виду он может и не казаться злодеем, каким я его всегда представляла, но я буду начеку, пока не выясню, каковы его истинные мотивы в отношении девочек. Тошнотворное чувство вины охватывает меня всякий раз, когда я думаю о судьбе Скарлет. Поэтому я сделаю все возможное, чтобы ее дочери были в безопасности.

Когда Винсент внезапно отодвигает стул и направляется к бару, я решаю, что разговор окончен, однако он возвращается через несколько минут с кружкой пенного «Гиннесса». Садится, делает большой глоток и вытирает рот тыльной стороной ладони. Какой-то унылый и потрепанный. Его бледное лицо и потухший взгляд напоминают мне Дейзи.

Будто собираясь сделать важное заявление, Винсент подается вперед и кладет обе ладони на стол. Заметив, что я разглядываю татуировку с оскалившимся волком на его шее, едва видимую под воротником, он замирает и вздергивает подбородок. В его голосе появляется жесткость.

– Я также хотел поговорить с вами о коте.

У меня кровь отливает от лица.

– Вы имеете в виду моего кота Рыцаря?

– Интересное имя…

– Какое вам дело до моего кота? –  выпаливаю я, сбитая с толку.

Винсент опускает взгляд на свою кружку и бормочет:

– У Дейзи на него аллергия.

– С каких пор?! –  спрашиваю я громче, чем планировала.

Он напрягается и неуверенно бормочет:

– Похоже, с тех пор, как они переехали к вам.

Мои губы искривляются в усмешке.

– Чушь! Соцработник предупредила бы меня.

– Может, у девочки всегда была аллергия, но, поскольку у нас не было кошек, она не проявлялась, –  логично предполагает Винсент.

Он верит в свою версию не больше, чем я. Так или иначе Винсент меня переиграл –  точнее, Дейзи, –  потому что мне не разрешат оставить любимого кота, если он угрожает здоровью девочки.

– Что именно ее беспокоит и почему она мне не сказала?

– Думаю, боялась вас разозлить. Она считает, что из-за шерсти у нее приступы астмы и сыпь на руках и ногах. Странно, что вы не заметили, как она изо всех сил старается избегать кота.

Даже если он прав насчет отношения Дейзи к Рыцарю, я не могу не пойти в контратаку. Глядя на него с негодованием, я хриплю от ярости:

– Вы намекаете, что моя внучка боится меня? И что я пренебрегаю ее здоровьем? –  Да как он, изменник, курильщик и бывший наркоман, смеет критиковать меня, когда сам бросил свою семью?

Он отшатывается, будто получив удар в лицо, и вздыхает:

– Эй, не стреляйте в гонца, ладно?

В горле пересохло, как в пустыне.

– Что ж, у меня тоже есть для вас послание, Винсент Спенсер. –  Я делаю паузу, чтобы набрать в легкие побольше воздуха. –  Девочки сказали, что вы были в доме тем вечером, когда Скарлет умерла.

Он понижает голос, взгляд становится уклончивым:

– Все знают, что я был там, мы спорили об алиментах. Это все есть в моих показаниях.

Я сразу пресекаю попытку запудрить мне мозги.

– Только полиция не знает, что вы вернулись в дом позже, когда девочки уже спали.

– Миссис Касл, Дейзи мне все рассказала. Элис вам говорила, что якобы видела меня в доме. Но, уверяю вас, ей это просто приснилось…

– Вряд ли, –  перебиваю я. –  Вы были там, и то, что вы солгали об этом, снова делает вас подозреваемым.

Он издает долгий вздох.

– Клянусь жизнями девочек, я не трогал Скарлет.

– Разве не то же самое вы говорили полиции, поставив ей очередной синяк?

– Это другое, –  хмурится Винсент, понимая, видимо, что проиграл.

– Вы считаете?

В его глазах мелькает тень сожаления.

– Ваша дочь бывала агрессивной. Иногда мне приходилось защищаться.

– Думаете, я в это поверю? –  усмехаюсь я, закатывая глаза.

– Так почему вы еще не пошли в полицию? –  спрашивает он с вызовом.

– Потому что мы оба знаем, что Дейзи никогда мне этого не простит, –  шиплю я. –  К тому же, полагаю, если это вы убили Скарлет, полиция в конце концов поймает вас и без моей помощи.

Тут к столу подбегают сестрички. Запыхавшиеся, с румяными щеками, они заливисто смеются, бросаясь в объятия Винсента, а он притворяется, будто они его перебарывают. Когда Элис устраивается у него на коленях, а Дейзи повисает на его руке, у меня внутри все сжимается от зависти –  я уже привыкла считать их своими девочками. Они довольны, хотя сегодня для них грустный день –  хоронят мать.

– Похоже, субботу мы проведем только втроем, девочки. Чем хотите заняться? –  буднично спрашивает он, не глядя в мою сторону.

Дейзи устремляет на меня взгляд своих ярко-зеленых глаз и спрашивает:

– А так можно?

– Конечно, –  хихикаю я, как будто и мне это нравится.

– Спасибо, бабуля! –  визжит Элис, извиваясь у отца на коленях в попытках увернуться от щекотки.

– Может, учитывая обстоятельства, стоит удвоить плату? –  бормочет Винсент, бросая на меня взгляд.

– О чем вы? –  произношу я в недоумении.

– Как насчет двухсот фунтов в день? –  Он многозначительно поглядывает на девочек: – Как думаете, они того стоят?

Его слова гирей падают мне на грудь; приходится прижать ладонь к сердцу, чтобы успокоиться. Все-таки его истинная цель –  тянуть из меня деньги. И теперь он знает, что я не собираюсь сообщать в полицию о его ночном визите в дом Скарлет. Ситуация выходит из-под контроля, что мне категорически не нравится. Я недооценила его, но больше не повторю такой ошибки.

– Эй, расслабьтесь, Ивонн, я шучу! Вы же не приняли мои слова всерьез? –  Винсент притворяется оскорбленным и со смехом продолжает: – Не надо считать меня преступником, способным на шантаж. Или на что похуже.

Я вернулся в пустой –  опять! –  дом и вынужден был распахнуть все шторы и жалюзи, чтобы разогнать мрак, ведь я живу с кровососущим оборотнем под личиной подружки. Несмотря на утренние разглагольствования о том, что нужно потребовать деньги у бабушки девочек, Лия не соизволила дождаться и узнать, чем все закончилось. Мало того, еще и раковина забита грязной посудой, мусорное ведро переполнено, а весь дом провонял горелым маслом. Приходится открывать все окна на первом этаже, чтобы впустить немного свежего воздуха. Затем я берусь за мытье посуды –  в шкафу не осталось ни одной чистой тарелки.

Через пятнадцать минут я жадно уплетаю бутерброд с жареным яйцом, щедро сдобренный кетчупом, и гадаю, не в магазин ли пошла Лия –  холодильник почти пустой. Сегодня последний день месяца, а значит, нам должно прийти пособие. Вчера вечером, когда я проверял баланс, на нашем общем счете оставалось жалких три фунта и девяноста два пенса –  даже на банку детской смеси не хватит.

Как всегда, неделю мы поживем на широкую ногу, а остальные три будем подбирать крошки. Это никуда не годится. Зато день выплат дает нам повод для радости. Можно пополнить баланс телефона, возобновить подписку на нетфликс, заказать еды из китайского ресторана и купить пару банок пива на вечер. Хватит еще на новый комбинезон для Сэффи, а Лия побалует себя блеском для губ или очередной поддельной сумочкой. Конечно, еще одна ей без надобности, но если покупка сделает ее счастливее, хоть ненадолго, то оно того стоит, правда?

Поскольку Лия убеждена, что после смерти Скарлет я не должен больше платить алименты, мне любопытно, перечислят ли их теперь Ивонн Касл. Хотя богатой старухе мои пятнадцать фунтов и сорок пенсов в неделю точно не нужны. Как любила говорить Скарлет: «На эти деньги и собаку не прокормишь». «Не слишком прожорливую –  можно», –  однажды ехидно заметил я. И все же хоть что-то я платил. Вернее, платило государство –  вычитало из пособия.

Наверное, не стоило дразнить миссис Касл намеками на еще большие суммы за прогулки с детьми. Она сама напросилась своими инсинуациями –  вот каких слов я нахватался, –  что я планирую клянчить у нее деньги. Хрен ей, не настолько я бесстыжий. Хотя мы с Лией и спорили, для себя я уже решил, что не опущусь до шантажа бабушки своих детей. Не скажу, что такая мысль не приходила мне в голову, просто не хочу, чтобы Дейзи или Элис плохо обо мне подумали. В конце концов, они славные девочки, и, если выпадет шанс, думаю, я мог бы стать для них неплохим отцом. Все, что мне нужно, –  это нормальная работа, которая даст уверенность в завтрашнем дне. Однако найти ее такому, как я, как раз и не светит. Без образования, навыков и опыта –  куда мне?

Я листаю в телефоне сайты с вакансиями, вбивая «работа в окрестностях Питерборо без опыта», будто хочу лишний раз убедиться в своей никчемности. Сразу выскакивает куча предложений: сиделки, фасовщики. Но зарплаты и рядом не стоят с нашими пособиями –  даже аренду не покроют, не говоря о всем остальном. Старикам задницы подтирать не хочется, зато можно устроиться упаковывать продукты. Вряд ли это очень сложно. С грудным ребенком государство наверняка бы еще и помогало, если получки не хватит платить по счетам. Как работающий мужчина, я бы тогда наконец заслужил хоть немного уважения от Лии. Правда, если подумать, как тяжело ей сейчас одной с Сэффи, оставлять их каждый день –  не лучшая идея.

Может, стоит попробовать волонтерство пару вечеров в неделю, например, в «Самаритянах» –  ради опыта. Лия описается от смеха, если узнает, что я сам как-то звонил им, когда хотел выговориться. Даже рыдал в трубку пару раз. Не то чтобы я всерьез думал о суициде, но понимаю тех, кто на это решается. Наверное, потому что слишком долго жил со Скарлет и наблюдал ее отчаяние вблизи. Стыдно, что не помогал ей больше. Я тогда и сам выгорел, поэтому считал, что должен позаботиться о себе. Эгоистично, знаю. Если бы можно было все вернуть, я бы никогда не бросил ее с двумя детьми. Зато появилась Сэффи. Она значит для меня не меньше, чем Дейзи и Элис. Жаль, что я так плохо учился в школе –  мог бы поступить в колледж или даже университет, выучиться, к примеру, на медбрата в клинике для душевнобольных. Помогать людям –  это ведь благородно…

Лия справедливо называет меня «мечтателем». Она права, когда говорит, я слишком мягкий, чтобы мне доставался лучший кусок. Будь я здоровым и крутым мужиком –  как ее идеал, Уэйн, –  я бы без зазрения совести тянул деньги из старухи. Однако я кое-что упускаю: у Ивонн Касл есть на меня компромат. Ничто не мешает ей сообщить полиции, куда я ходил в ночь смерти Скарлет. Тогда мне конец. И не только мне, но и Лие –  за то, что меня покрывала. С нашим везением у бедной Сэффи оба родителя вполне могут оказаться за решеткой. Кое-кто из местных, в том числе мать Лии, скажут, что так для ребенка даже лучше в долгосрочной перспективе. Возможно, они и правы.

Я сижу в подавленном настроении и вдруг осознаю: миссис Касл сама влипла не меньше моего, не сообщив полиции правду. Разве это не равносильно лжесвидетельству? И все же в идеале мне бы убедить Элис, что ее «воспоминания» о той ночи –  всего лишь сон. А для этого понадобится помощь Дейзи. Не стоит забывать, что она тоже как-то замешана в происшествии, и нет задачи важнее, чем защитить ее.

С моральной точки зрения, в споре с миссис Касл правда на моей стороне. Если она действительно убеждена, что я убил Скарлет, то своим молчанием доказала: она готова позволить убийце дочери разгуливать на свободе, лишь бы не потерять опеку над внучками. Почему? Скорее, мне назло, чем по какой-то другой причине. Она не производит впечатления заботливой бабушки, а уж тем более убитой горем матери. Сколько ни прикидывайся добренькой старушкой, меня не проведешь –  хладнокровная стерва. Никогда не поверю в ее отговорку, почему она не сдала меня полиции. Боязнь расстроить Дейзи –  жалкая ложь. Значит, у нее есть другая причина избегать общения с полицейскими.

Чего может бояться уважаемая законопослушная гражданка? Что она скрывает?

Я вздрагиваю от неожиданности и роняю ключ на пол, когда детский голос за спиной с любопытством спрашивает:

– Почему ты всегда запираешь эту дверь?

Прямо за мной стоит Дейзи и смотрит на дверь моего чердачного кабинета, прикусив нижнюю губу и скрестив руки на груди.

– Дейзи! Ты до смерти меня напугала! –  Я хватаюсь за сердце, которое бешено колотится в груди, и опираюсь другой рукой на стену. Опять потеряла свою треклятую трость. Бедро идет на поправку, так что я все чаще обхожусь без нее. Правда, такие встряски мне пока не по силам.

– Прости, –  не очень искренне бормочет девочка, и ее лицо краснеет в тон волосам.

– Здесь хранятся важные документы. Вот я и закрываю дверь на ключ, чтобы они не попали в чужие руки, –  дружелюбно объясняю я, гадая, почему она не двигается с места. Дейзи, кажется, намеренно преграждает мне путь.

– В чужие руки? В мои или Элис? –  хмурится она.

– Что за вздор! –  фыркаю я, а сама думаю, чья бы корова мычала. Я ведь уже выяснила, что эта маленькая хитрюга прячет под матрасом телефон, который дал ей отец сегодня днем. –  Хочешь заглянуть?

Она кивает после секундного колебания –  видимо, не ожидала такой реакции. Я нагибаюсь, подбираю ключ и открываю дверь, жестом приглашая войти. Несколько ступенек с ковровым покрытием ведут в комнату, залитую одинаковыми полосами солнечного света. Дейзи с удивлением оглядывает потолок с деревянными балками и большие мансардные окна. У одной из стен находится встроенный шкаф с полками, доверху заполненный книгами. Под окном стоит полированный дубовый стол, а по бокам от него –  два мягких кожаных кресла бордового цвета.

– Ого! Чьи это книги?

– Мои, –  отвечаю я.

– Ты же говорила, что не любишь читать, –  возражает Дейзи таким тоном, будто владеть книгами и не читать их –  преступление.

– Я много читала раньше, когда была маленькая. –  Я подхожу к книжному шкафу и снимаю с полки небольшой томик в твердом переплете. –  Но ты права, большинство из этих книг принадлежало твоему дедушке.

Дейзи приближается и изучает обложку.

– Наверное, он очень любил читать.

Я хихикаю:

– Ну, он преподавал английский, прежде чем стал директором школы. Скорее всего, тебе передалась его любовь к книгам.

– Видимо, да, –  смущенно улыбается девочка, явно довольная этой связью. –  Дедушка Касл… –  Она впервые пробует произнести его имя, хотя меня до сих пор ни разу не назвала «бабушкой».

Вдруг Дейзи ахает, увидев название книги –  «Лев, колдунья и платяной шкаф», –  и проводит розовыми кончиками пальцев по обложке раннего издания, выцветшей и с потрепанными углами.

– Я ее читала, –  доверительно произносит она.

– Я тоже, много лет назад, конечно. Хочешь перечитать? –  спрашиваю я, протягивая книгу, словно оливковую ветвь мира.

Дейзи не спешит ее брать и слегка отстраняется, то ли от книги, то ли от меня.

– Она очень старая. И стоит, наверное, кучу денег?

– Возможно, –  киваю я. –  Но то, что она старая, не значит, что от нее не должно быть никакого толку. Книги не для того, чтобы пылиться в шкафу, как говорил Чарльз.

– Думаю, мы бы с дедушкой подружились, –  бойко говорит Дейзи.

– Он бы тебя обожал, –  подтверждаю я и снова предлагаю книгу.

Она все еще колеблется. Возможно, у нее вызывают сомнения мои мотивы, и она думает, что я потребую что-то взамен. Например, перейти на мою сторону. Грустно, что ребенок в ее возрасте уже столь недоверчив. В этом надо винить родителей. Причем обоих.

– Это тебе, бери. И любые другие, которые захочешь прочитать. Скажи, когда закончишь эту, и я приведу тебя сюда, чтобы ты выбрала следующую.

Дейзи берет книгу и прижимает ее к груди.

– Спасибо, –  говорит она, не глядя на меня, а затем добавляет: – Обещаю ее беречь.

– В этом я не сомневаюсь, Дейзи. –  У бедняжки слезы на глаза наворачиваются, и если я не возьму себя в руки, то сама вот-вот расплачусь, глядя на нее. Чтобы отвлечь нас обеих, я открываю ящик стола и показываю, где храню все свои бумаги. –  Если бы не эти документы –  завещания, свидетельства о рождении и смерти, право собственности на дом, –  я бы держала дверь открытой, чтобы ты могла приходить, когда захочешь. Но пока… –  Я замолкаю, чувствуя, что мои слова звучат неубедительно. Потому что, будем честны, мне есть что скрывать, кроме нескольких бумажек.

– Ничего страшного… –  Дейзи делает паузу, будто подбирая слова, и наконец выдавливает: – Миссис Касл. –  А затем поясняет: – У меня есть младшая сестра, так что я знаю, как важно иметь безопасное место для своих вещей.

Мне кажется или в ее тоне звучат саркастические нотки? Будь я менее опытной, могла бы предположить, что она догадалась: я знаю, где она прячет свои секреты. Но я быстро прогоняю эту мысль. Я годами всюду прокрадываюсь и подглядываю, и меня никогда не ловили. Ребенок не смог бы меня раскусить, раз уж полиция за все эти годы ничего не заподозрила.

– Не обязательно обращаться ко мне «миссис Касл», –  говорю я, приподнимая брови. –  Давай, ты будешь называть меня Ивонн.

– Ивонн? –  повторяет она, хмурясь.

– Если ты не против. «Миссис Касл» звучит чересчур формально, а мы ведь семья.

Дейзи опускает взгляд на книгу в своих руках, затем неожиданно улыбается и поднимает глаза.

– Хорошо, Ивонн.

– Отлично! –  Я одобрительно щелкаю языком и похлопываю по карманам фартука в знак торжества. –  А теперь пойдем посмотрим, что у нас на ужин. –  Девочка послушно следует за мной из комнаты и ждет, пока я запираю дверь. –  Беги найди сестру, встретимся на кухне, –  предлагаю я.

– Хорошо, Ивонн, –  повторяет она с невинной улыбкой и отправляется на поиски сестры, громко крича: – Элис, пора ужинать!

Как только она уходит, я осторожно открываю дверь в столовую и бесшумно проскальзываю внутрь. Эта редко используемая комната заметно темнее остального дома: блестящий готический обеденный стол со стульями, резные шкафы, полные хрустальной посуды, а также тяжелые парчовые шторы от пола до потолка, частично задернутые, что добавляет мрачной атмосферы. Я направляюсь к викторианскому камину, выложенному плиткой, и почти черный полированный деревянный пол скрипит под ногами.

Я уже собираюсь положить ключ от кабинета обратно в тайник –  внутри открытой решетки камина, где никому не придет в голову искать, –  когда слышу скрип позади себя, будто кто-то вошел в комнату и наступил на ту же скрипучую половицу, что и я. Глубоко вдыхаю, гадая, не вернулась ли Дейзи тайком подсмотреть, где я прячу ключ, чтобы покопаться в моих личных вещах. Я резко оборачиваюсь, намереваясь ее застукать, но никого нет. А ведь я могла поклясться…

Впервые за долгое время мы собрались всей семьей. Валяемся на диване, уплетая китайскую еду. Сэффи в своем прыгунке мусолит кулачки и пускает молочные пузыри. Когда раздается громкий стук в дверь, меня прошибает пот –  вдруг полиция. Пока я не смогу убедить Ивонн Касл, что в ночь убийства Скарлет меня не было в ее доме, а Элис все перепутала, угроза ареста будет висеть надо мной дамокловым мечом. Ясно, что миссис Касл не станет молчать вечно.

Поднявшись с дивана и на цыпочках подойдя к двери, я прикладываю палец к губам и бросаю Лие предостерегающий взгляд. Замерев с кусочком курицы в кисло-сладком соусе, она беззвучно шевелит блестящими от жира губами: «Легавые?» В ее глазах читается паника. Пожимаю плечами –  откуда мне знать? –  и закрываю за собой внутреннюю дверь. Не успеваю спросить, кто снаружи, как щель почтового ящика со скрипом приоткрывается, и знакомый прокуренный голос, когда-то внушавший ужас, рявкает:

– Спенсер, тащи свою задницу сюда!

– Гэз… –  выдыхаю я с удивлением и легкой тревогой.

На пороге стоит не кто иной, как Гэри Пирс. Как всегда, бритоголовый, со щетиной, одетый в уличном стиле от макушки до кроссовок и с золотой цепью на бычьей шее.

– Как жизнь? Слышал, ты теперь местная знаменитость, –  говорит он с наигранным акцентом, подражая Джейсону Стэтхему. Наш Гэз всегда на понтах.

– Чего? –  хмурюсь, делая вид, что не понимаю.

– Говорят, легавые тебя повязали из-за твоей бывшей.

– Просто задали пару вопросов для отчета, –  пожимаю я плечами. Унизительный допрос у детектива Миллса до сих пор стоит перед глазами.

– Как скажешь. –  Гэз заглядывает мне за спину в коридор, будто проверяя, один ли я.

– Лия дома, –  многозначительно произношу я.

Он понижает голос:

– Понял, брат.

– Так чего ты хотел? –  перехожу я к делу, беспокоясь, что Лия самостоятельно прикончит мой чоу-мейн с говядиной.

– Есть для тебя работенка, если интересно, –  говорит он, затягиваясь сигаретой. В отличие от меня, он может позволить себе качественный табак.

– Какая именно? –  недоверчиво спрашиваю я.

Он кашляет в кулак и шепотом бормочет:

– Коммерческое помещение.

– Точно не жилое?

– Брат, я хоть раз тебе врал? –  Гэз цинично усмехается. С приятелем в баре можно было бы посмеяться вместе, но когда у тебя на пороге стоит такой опасный тип, уже не до веселья.

– Ты ведь знаешь, я не лезу в дома, –  шиплю я, затем добавляю сквозь зубы: – И никого не калечу.

– Слова «честного вора», которому светит вышка за убийство жены.

– Я же сказал, у них…

– Просто была пара вопросов. Плавали, знаем, –  перебивает он саркастически, закатывая красные от употребления препаратов глаза.

Прищурившись, я оглядываю его с ног до головы, пытаясь понять, врет он или нет.

– Я могу тебе доверять, Гэри? После прошлого раза…

– Давай, на хрен, пни еще разок, –  бормочет он в шутку, затем лезет в карман и вытаскивает пачку двадцаток. Я прикрываю дверь, чтобы не просекла Лия. У этой девчонки нюх на деньги, как у собаки. Но если я соглашусь на дело, ее жадные лапы до них не доберутся. У меня несколько другие планы.

Я так и не собрался с духом сообщить Лие плохие новости: миссис Касл держит меня на коротком поводке и не собирается так легко расставаться с деньгами. Вместо этого я невнятно пробормотал, что буду «постепенно решать вопрос», и сменил тему. Зато когда я признался, что старая кляча отваливает по сотне фунтов каждую субботу, Лия завизжала от радости –  мол, «отличное начало».

Тем временем Гэри понтуется:

– Я человек слова, но если тебе этого мало, держи сотню в знак доброй воли.

– Не знаю, Гэри… –  Я качаю головой, все еще в сомнении.

– Тогда две сотни. –  Он отсчитывает еще несколько банкнот, будто это фантики из «Монополии». –  Аванс, так сказать.

Купюры оказываются у меня в руках еще до того, как он заканчивает считать. Я уже не смогу заставить себя их отдать. Ничто не сравнится с ощущением новеньких хрустящих банкнот. И пахнут они чертовски приятно.

– Двести фунтов –  серьезные деньги, –  осторожно замечаю я, бросая взгляд через улицу на соседа, внимание которого привлек блестящий черный пикап Гэри. Двигатель все еще работает, а окно водителя приспущено. Довольно опрометчиво. Гэри оборачивается, проследив направление моего взгляда, и дружелюбно показывает моему соседу большой палец. Ему даже в голову не приходит, что кто-то осмелится украсть или повредить его вещи.

– Можешь получить намного больше, –  усмехается Гэри, пряча остальные купюры в карман. На глаз –  у него с собой тысяча, не меньше. Таких, как он, никто не грабит. Все знают Гэри Пирса. И в курсе –  у него наверняка припрятан в кармане нож.

Нервы сдают, и я спрашиваю:

– Сколько дашь, если соглашусь?

– Двадцать штук на четверых.

– А кто остальные трое?

– Вспомни правила, –  цедит Гэри, хмурясь. –  Узнаешь в «день икс». Так ты в деле или подумать надо?

Надо ли мне подумать? Пять тысяч за ночь работы –  хватит на аренду жилья и адвоката, который поможет вернуть девочек. Но если что-то пойдет не так и меня поймают? За решетку, без вариантов –  снисхождения в суде мне больше не видать. Никаких штрафов или исправительных работ, срок за ограбление –  четыре или пять лет. И тогда с девочками придется попрощаться навсегда. С Лией и Сэффи, скорее всего, тоже. Кого я обманываю? К ним тут же переедет Уэйн.

Впрочем, наверное, им будет только лучше без меня. Дейзи. Элис. Сэффи. Я жалкий неудачник и всегда им был. Правильно говорила миссис Касл своей дочери много лет назад. Но если я проверну это дело и не попадусь, то буду при деньгах. Кто знает, может, Лия даже ляжет со мной в постель.

Прежде чем я успеваю передумать, пальцы сами сжимают купюры, а изо рта вылетают слова:

– Я в деле.

«Слишком рано…» –  вот и все, что крутится у меня в голове, пока я смотрю, как дети топают вниз по лестнице в безупречно выглаженных школьных костюмах. Дейзи, как и ожидалось, выбрала серые брюки, белую рубашку с коротким рукавом и фиолетово-серый полосатый галстук на клипсе, в то время как Элис одета в летнее ситцевое платье в фиолетовую клетку и белые гольфы. На обеих –  простые и практичные черные туфли, а их длинные волосы качаются из стороны в сторону, как лошадиные хвосты.

– Выглядите потрясающе! –  восклицаю я, с восхищением хлопая в ладоши. Честно говоря, этой мой способ не расплакаться. Самой удивительно, насколько меня переполняет гордость. Глупая старуха. Дейзи, капризный подросток, конечно, закатывает глаза и пожимает плечами, а Элис спускается по последним ступенькам, вышагивая, как модель на подиуме.

После долгих споров соцработник настояла, вопреки моему мнению, чтобы девочки пошли в новую школу уже сейчас, за несколько недель до каникул. Якобы это поможет им справиться с горем. Я была склонна не согласиться, особенно учитывая, что бедняжки только что похоронили мать, тем не менее в итоге решила, что мне лучше не идти с ней на конфликт. Но, боже мой, насколько тяжело восприняла эту новость Дейзи! Элис, как и следовало ожидать, в полном восторге и с нетерпением ждет знакомства с новыми друзьями. А вот за показным равнодушием и кислым взглядом Дейзи, подозреваю, скрывается страх перед этой перспективой.

– Приготовила ваш любимый завтрак –  яичницу-болтунью, –  объявляю я, стараясь, чтобы голос звучал пободрее, хотя внутри все сжимается от тревоги за Дейзи. Как она справится?

– Терпеть не могу яйца. Они отвратительные, –  дуется старшая сестра.

– Неправда, Дейзи, на прошлой неделе ты говорила, что их обожаешь, –  качаю я головой, заводя обеих девочек на кухню.

Элис садится за стол и сразу же делает глоток апельсинового сока. Дейзи остается стоять, скрестив руки на груди.

– Глупо идти в другую школу, когда через пару недель каникулы, –  в сотый раз заявляет она.

– Не спорю. –  Я тяжело вздыхаю, думая: «только снова не начинай». Затем отодвигаю стул. –  Садись, милая.

Дейзи плюхается на стул и, опустив голову, трет глаза, которые блестят от выступивших слез.

Я раскладываю по тарелкам яичницу и тосты, и Элис с жадностью набрасывается на еду, размазывая желток по щекам. Когда я сажусь рядом, она одаряет меня широкой улыбкой. Видя, что Дейзи отказывается прикасаться к еде, я прищуриваюсь и говорю:

– Тебе нужно что-то проглотить.

Она хватает нож и вилку и начинает яростно кромсать завтрак.

– Во сколько мы выходим? –  интересуется Элис, словно не замечая напряженной атмосферы за столом.

Сделав глоток «Эрл Грея» из фарфоровой чашки с блюдцем, я отвечаю:

– Без двадцати пяти, не раньше. Тут недалеко.

– Не понимаю, почему нас не может отвезти папа, –  жалуется Дейзи.

– Он живет слишком далеко, глупая, –  подсказывает Элис, но Дейзи рассчитывала услышать другое и в ответ корчит сестре злобную гримасу. Впрочем, голод, кажется, берет верх, и она начинает медленно грызть краешек тоста.

– Папа всегда провожал нас в школу, –  цедит она сквозь зубы.

– Суббота уже через пару дней, скоро вы с ним увидитесь, –  напоминаю я.

– Я хочу видеть его сейчас! –  взрывается Дейзи, швыряя столовые приборы так, что кусочки яичницы разлетаются по всему столу.

Элис бросает на сестру испуганный взгляд, словно говоря: «Ну ты и влипла». Однако, вместо того чтобы отчитать Дейзи, я как можно мягче спрашиваю:

– Как ты смотришь на то, чтобы коротко позвонить ему перед уходом?

По щеке Дейзи скатывается слеза, но взгляд смягчается, и она с благодарностью произносит:

– Хотелось бы, спасибо.

– Иди, милая. Ты знаешь, где телефон, –  говорю я, имея в виду стационарный телефон в гостиной, а не секретный мобильный под матрасом.

Дейзи отодвигает стул и стыдливо пытается собрать крошки со стола, прежде чем выйти из комнаты.

– Бабушка, по-моему, Дейзи не хочет идти в школу, –  бормочет Элис, качая головой, будто сказала что-то немыслимое.

– Да что ты говоришь! –  Я разражаюсь смехом, думая про себя, какая она прелесть. Элис всегда меня радует, хотя, надо признать, она не самый проницательный ребенок, в отличие от сестры.

Решив, что успею загрузить посудомойку до ухода, я встаю из-за стола. Элис продолжает о чем-то щебетать за моей спиной, но я пропускаю большую часть мимо ушей –  она может часами молоть языком без остановки. И вдруг ее слова привлекают мое внимание.

– Бабушка, а где Рыцарь? Я что-то его сегодня не видела.

Я замираю, услышав это, но не оборачиваюсь –  боюсь выдать себя.

– Не разговаривай с набитым ртом, Элис, будь хорошей девочкой.

– Ты даже не смотришь на меня! –  возмущается она. –  Откуда ты знаешь, что я ем и говорю одновременно?

Продолжая расставлять тарелки в посудомойке, я парирую, не в силах сдержать улыбку:

– Просто чувствую, и все.

Наступает пауза, Элис доедает.

– Так где Рыцарь? –  вновь спрашивает она.

Моя рука непроизвольно скользит в карман фартука. Пальцы сентиментально сжимают голубой бархатный ошейник с металлической биркой в форме рыбки, на которой выгравировано слово «Рыцарь». Зажмурив глаза, я подавляю всхлип и ровным тоном отвечаю:

– Наверняка тут где-то бегает.

Слезы наворачиваются на глаза, когда я смотрю на ребят, проходящих через школьные ворота. Раньше я сам был среди родителей, провожающих детей в школу, а сейчас просто жмусь к стене, засунув руки в карманы, и чувствую себя посторонним. Дейзи и Элис ходили в «Академию Нин-Филдс» на Соук-драйв, но сегодня они не увидят друзей детства и любимых учителей. Из-за меня им придется пойти в новую школу, где они никого не знают. Говорят, это небольшая хорошая школа при англиканской церкви –  хоть какое-то утешение.

– Поехали, Сэффи. –  Я хватаю ручку коляски и направляюсь к Грин-Роуд. Сегодня лучше убраться из дома и дать Лие побыть одной –  у нее опять мигрень. Пес его знает, сколько нам придется болтаться на улице, так что я на всякий случай приготовил несколько бутылочек с детской смесью. Сэффи пока спит, а если проснется и начнет капризничать, можно заскочить к матери Лии.

В любом случае, нужно чем-то себя занять, а то снова начну мусолить в голове прошлое. Скарлет, девочки, мои отношения с Лией. А еще меня сильно нервирует ожидание звонка от Гэри Пирса, который должен сообщить, когда придет время идти «на дело». Если дам заднюю –  я покойник.

Мы заворачиваем за угол и, хотя сейчас разгар лета, с неба начинает лить, как из унитазного бачка. Бегу под навес, чудом не грохнувшись задницей на мокрый асфальт, и вскакиваю на крыльцо дома номер семь, успев промокнуть до нитки. Дождь утихать не собирается, над головой гремит гром, молнии рассекают тучи. Сэффи начинает плакать: вода просочилась в коляску и попала ей на лицо. Надо же было угодить в чертов ураган с орущим младенцем на руках…

Вдруг до меня доходит, что я в тех же шортах, что и в день, когда Лия вернула мне запасной ключ от нашего со Скарлет старого дома. Точно, ключ все еще в кармане. Я счастлив, будто выиграл в лотерею. Осталось только пробежать через двор к черному ходу.

Оказавшись внутри, хватаю еще теплую бутылочку с молоком и начинаю кормить Сэффи, прижимая ее к себе мокрыми от дождя руками. Бледно-голубые глазки пристально смотрят на меня, пока она жадно глотает молоко. Забота о ней пробуждает во мне первобытные инстинкты: я готов на все, чтобы защитить ее. Защитить всех своих детей.

Держа малышку на руках, я осматриваю комнаты на первом этаже –  нет ли следов взлома или повреждений. Какая ирония: сам-то я только что подписался на очередную «работенку» Пирса. Полиция уже закончила обыски, так что мне больше не запрещено сюда приходить. Оглядывая сырые, покрытые плесенью потолки и облупившуюся краску, я думаю, что станет с домом. Сдадут ли его кому-то другому? Или у меня есть шанс его вернуть? Насколько я знаю, Скарлет так и не вычеркнула меня из договора аренды, хотя я больше не платил свою долю.

Но как же тогда наша семья с Лией? Вряд ли она согласится жить раздельно, оставаясь со мной в отношениях, лишь бы я получил право опеки над девочками. Да я уже и не уверен, что хочу быть с ней вместе. Однако и уйти не могу –  после того, как поступил со Скарлет, я усвоил урок. И все же меня гложет злость на Лию: она заставляет меня выбирать между ней и моими детьми. Если бы речь шла только о ней, я бы не колебался. Дейзи и Элис всегда будут на первом месте.

Так почему же раньше не были? Я бросил их, когда они во мне нуждались. И ради чего? Да уж, не мне упрекать других в эгоизме. Никогда не прощу себе, как обошелся с их матерью и с ними. Теперь приходится метаться между младенцем и старшими дочками –  ведь я не в силах удержать всех. У мужчины может быть только один дом. Как ни странно, хотя оба здания одинаковы, в этих стенах мне всегда было уютнее, чем у Лии.

Сюда бы свежей краски, комнаты бы засияли. Зачем Скарлет выкрасила стены в темно-фиолетовый? Специально, под стать своему настроению? Слишком мрачно, очень давит. Хотя Скарлет была помешана на чистоте и поддерживала идеальный порядок, я мог бы сделать дом комфортнее –  ради детей. Руки бы не отвалились прибить полки, покосить газон –  мелкий ремонт, в общем… Впрочем, одна известная особа этого бы не оценила.

Гневно вибрирует телефон: Лия, словно прочитав мои мысли, шлет сообщение. Перехватив Сэффи, открываю смс: «ПАРАЦЕТАМОЛ!!!». Отвечаю в том же духе: «ОК!!!»

Сэффи снова мирно засыпает, и я не решаюсь ее будить, чтобы сменить подгузник, так что осторожно кладу малышку в коляску и поднимаюсь наверх. На площадке второго этажа сердце начинает гулко стучать в висках. Осторожно толкаю дверь в спальню Скарлет, заранее до смерти напуганный, что кто-то на меня выскочит. Лия постоянно издевается надо мной за то, что я прыгаю под потолок от малейшей страшилки. Я действительно не высидел бы до конца фильм ужасов, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Вот и сейчас не могу заставить себя перешагнуть порог комнаты.

Стоя в дверях, я представляю все в точности, как в ту ночь, и слезы застилают глаза. Передо мной на кровати лежало безжизненное тело Скарлет с характерным отпечатком на щеке… Скрип на лестнице заставил меня обернуться, и сердце оборвалось: в дверях стояла Дейзи в пижаме, прижимая к себе подушку. Она, как парализованная, смотрела мимо меня, явно потрясенная, и вдруг пронзительно закричала, разбудив младшую сестренку: «Я убила ее! Я убила мамочку!». Этот крик до сих стоит у меня в ушах, несмотря на все попытки стереть его из памяти.

Внезапно –  будто в романе Стивена Кинга –  снизу раздается лязг почтового клапана, а следом глухой звук падающего на коврик предмета. Чуть не обделавшись от страха, я кубарем скатываюсь с лестницы. Приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы унять дрожь. На долю секунды мне показалось, что это послание с того света, будто Скарлет хочет меня о чем-то предупредить. Так глупо… Не верю я ни в Бога, ни тем более в призраков. Нужно взять себя в руки.

Стараясь стряхнуть с себя мрак спальни, я поднимаю с пола листовку. Увидев, что это буклет от «Самаритян» с призывом записываться волонтерами, я засомневался в своих убеждениях. Только что ведь обдумывал, не присоединиться ли к ним! Разве бывают такие совпадения? «Каждые десять секунд мы помогаем кому-то изменить жизнь», –  гласит яркая шапка. Неужели Скарлет все-таки посылает мне знак, что пора искупить прошлые ошибки?

Должна сказать, весьма приятно наконец побыть дома одной. Я успела полюбить Дейзи и Элис, но воспитание двух маленьких девочек не обходится без трудностей. Например, сборы на учебу. Проводив улыбающуюся Элис и несчастную Дейзи до ворот школы, я поспешила домой и с головой погрузилась в стирку, глажку и мытье пола. Надо занять себя делами, чтобы не волноваться за Дейзи. Сейчас я копошусь в саду, пропалываю грядки и поливаю цветы, срезая увядшие бутоны. Помимо выпечки, это мое любимое времяпрепровождение, хоть мне и очень грустно без моего привычного компаньона. Глаза щиплет каждый раз, когда я ловлю себя на том, что машинально ищу Рыцаря в его излюбленных укрытиях, вспоминая, как он выглядывал из-за кустов, вылизывался в тени яблони или охотился за мышами в дровяном сарае. Мне будет очень не хватать любимого кота.

Вот-вот пора забирать детей из школы. Время пролетело незаметно. Зайдя в дом, я смотрюсь в овальное зеркало в прихожей, прибирая выбившиеся пряди волос, а затем наношу на свои тонкие губы кокосовый бальзам. Наконец, перед самым выходом меняю садовые сабо на сандалии и беру кошелек. Девочки заслуживают небольшого угощения после школы.

День чудесный, солнце ласково греет мою морщинистую кожу, пока я иду мимо церкви и кладбища к школе на Черч-стрит. Здороваясь по пути с другими родителями, я с гордостью чувствую себя частью сообщества жителей нашего маленького поселка. Хотя близость кладбища и ветхие покосившиеся надгробия, не скрою, вызывают у меня дрожь. Надеюсь у входа в церковь не столкнуться с викарием, –  в последнее время я пропустила несколько воскресных служб. Уверена, когда расскажу все про детей и мои новые обязанности бабушки, он поймет.

Райхолл –  очаровательное место для жизни, мне здесь хорошо. Я в восторге от симпатичных каменных домиков и прекрасного деревенского пруда с утками, которых дети обожают кормить. Безопаснее места для семей с малышами и придумать нельзя. В отличие от Питерборо. Я содрогаюсь при мысли о том, что Дейзи и Элис пришлось бы расти в ужасном городском муравейнике с кучей преступников и переполненными школами. Им гораздо лучше со мной.

Церковная школа, куда теперь ходят девочки, признана «выдающейся». В ней меньше двухсот учеников –  от подготовительного года до шестого класса, –  и каждому обеспечены забота и внимание, а также первоклассное обучение. Девочки должны здесь преуспеть. Дейзи в пятом классе, который называется «Толеторп», а Элис в третьем –  «Бергли». Я уже встречалась с их учительницами, мисс Чейз и мисс Найтингейл, а также с директором, который, как я замечаю на подходе к школьным воротам, решительно шагает ко мне с глазами, полными тревоги.

Неужели его безрадостный взгляд имеет какое-то отношение ко мне? Не может быть. Я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть за ним Дейзи или Элис. Девочек нигде не видно, хотя звонок уже прозвенел, и другие дети выходят из школьного двора за руки с родителями.

– Миссис Касл… –  Директор резко останавливается на дорожке прямо передо мной и нервно грызет внутреннюю сторону щеки. Он высокий, худощавый и довольно симпатичный, но его легкое косоглазие немного меня смущает –  трудно поймать его взгляд.

Выбрав точку на переносице, я смотрю на нее и прямо спрашиваю:

– Все в порядке, мистер Редбонд?

Он угрюмо отвечает:

– Боюсь, что нет. Давайте пройдем внутрь, и я все объясню.

Пока мы идем к его кабинету, люди открыто на нас пялятся. Я делаю вид, что не замечаю взглядов, однако глубоко вздыхаю, готовясь к худшему. Мы заходим в здание, поворачиваем то туда, то сюда, и наконец оказываемся в тихом коридоре у дверей приемной, где уже сидят Дейзи и Элис. Они поднимают на меня заплаканные глаза.

– Бабушка, –  всхлипывает Элис, бросаясь в мои объятия. Но когда следом Дейзи встает рядом и вкладывает дрожащую руку в мою, у меня отвисает челюсть. Должно быть, дела и правда плохи, раз она тянется ко мне.

– Что, девочки? Что произошло? –  в смятении спрашиваю я.

– Здесь паршиво, –  хмурится Дейзи, бросая на директора свирепый взгляд.

Кивая в знак согласия, Элис в слезах шепчет:

– Мы хотим домой.

– Они издевались над Элис и обзывали ее толстухой, –  гневно заявляет Дейзи.

– Кто? –  спрашиваю я, сбитая с толку.

– Стервы из ее класса.

– Такие выражения недопустимы! –  делает замечание директор, после чего слащавым тоном добавляет: – И, строго говоря, все было немного иначе…

Дейзи вздергивает подбородок, что не сулит ничего хорошего.

– Да ни хрена!

– Дейзи! –  в ужасе восклицаю я. Повернувшись к директору с виноватым лицом, вижу, что тот онемел от шока.

– В мой кабинет, пожалуйста, –  холодно предлагает он, указывая на дверь.

Мы заходим внутрь, директор обходит стол и садится в кожаное кресло, оставляя нас с девочками стоять.

– Как насчет обещанного объяснения? –  раздраженно требую я, заботливо обнимая девочек. Гнев Дейзи не ослабевает, а Элис продолжает истерически рыдать.

– Боюсь, во время перемены в школьном дворе произошел небольшой инцидент. Несколько девочек из третьего класса отказались принять Элис в игру.

– Не слишком «инклюзивно» для «выдающегося учебного заведения», –  хмуро цитирую характеристику, данную школе правительственной комиссией.

– Да уж, конечно, –  отвечает директор, морщась от моей колкости. –  Одна из учениц невзначай заметила, что Элис, ну… самую малость полновата. Как вы можете себе представить, это очень ее расстроило.

– Да уж, конечно, –  передразниваю я. Однако, присмотревшись к Элис, я понимаю, что девочки из класса правы. За несколько недель у меня под крылом она немного набрала вес, и в этом есть моя вина. Правду говорят: дети могут быть очень жестоки. Взять хотя бы Скарлет, чье холодное безразличие к родителям с раннего возраста привело в итоге к полному разрыву отношений.

– Но это еще не все, –  встревает Дейзи, и ее глаза сужаются в щелки. –  Когда я попросила их не обижать мою сестру, они обозвали нас отбросами из трущоб!

Мне будто пощечину влепили. Да как они посмели?! Дейзи права, называя одноклассниц Элис стервами. Полностью поддерживаю. Чувствуя, как меня захлестывает негодование, я обращаю возмущенный взгляд на директора и требовательным тоном спрашиваю:

– Это правда?

Он нервно кашляет в кулак.

– Ни в коем случае не утверждаю, что Дейзи преувеличивает или лжет, но мне трудно поверить, что семилетние дети могли в таких выражениях высказаться о…

– Высказаться о чем?! –  перебиваю я, раздраженно надувая щеки.

Он несколько раз сглатывает, словно боится сказать что-то лишнее, и делает попытку объяснить:

– О семьях, проживающих в домах для малоимущих…

Я не могу поверить своим ушам.

– Да как вам не совестно!

– Плевать, я никогда не вернусь в эту дыру! –  воет Дейзи, гневно тыча пальцем в директора. –  Не заставите! Я просто сбегу, если попробуете!

Элис громко топает в знак солидарности с сестрой и кричит:

– И я с тобой!

Позвонили. Сегодня ночью идем на дело. Как и ожидалось, я наложил в штаны от страха. Даже Лия, которой в последнее время на меня подчеркнуто наплевать, почувствовала: что-то назревает. То и дело бросала на меня странные взгляды. После смерти Скарлет она перестала допрашивать меня по каждому поводу, так что легко проглотила мою отмазку: «выскочу ненадолго помочь дружку».

И вот я здесь, с этим самым «дружком». Вернее, с тремя. Сидим в черном фургоне с левыми номерами. Я водитель, и чертовски хороший. Собственно, поэтому Гэри меня и уговаривал. Быстрый отход –  вот что важно. Двоих парней знаю: Скид и Спэд. Третий –  Зум –  мне не знаком: неряшливый пучок на голове, мутные глаза, тату на лице в виде племенного узора. Имена, конечно, липовые, как и номера машины. Меня сегодня зовут Танк.

Мы остановились в темном проезде у гипермаркета «Букерс» в Вудстоне. Я подогнал фургон вплотную к служебному входу, скрывая машину от случайных глаз. Надеваем маски и перчатки. Скид и Спэд, вооружившись ломами, первыми выскакивают наружу и вскрывают дверь, пока я стою на шухере. Как только дверь поддается, Зум проникает внутрь, и тут же раздается вой сигнализации. У него ровно тридцать секунд, чтобы найти панель управления и отключить сирену, иначе мы в полной заднице. На всякий случай я не глушу мотор. Внезапно тревога смолкает. Я с облегчением вскидываю кулак в воздух и только тогда понимаю, что все это время не дышал.

– Бинго! –  Скид и Спэд бьют друг другу по рукам и исчезают в здании.

Я открываю задние двери фургона, закуриваю самокрутку, пытаясь унять дрожь в руках, и думаю о пяти тысячах. У нас максимум пятнадцать минут –  столько у легавых уходит, чтобы засечь движение на камерах и выслать патруль. Но я и столько не могу высидеть. Нервы на пределе. Я слишком стар для этого дерьма. Даю себе слово: сегодня –  последний раз. С завтрашнего дня завязываю. Гэри пусть ищет другого водилу. Тюрьма –  не вариант. Я нужен моим девочкам.

Лучше бы я полез внутрь помогать остальным, вместо того чтобы торчать тут одному, пялясь на пустую парковку. По крайней мере, мне бы каждую минуту не мерещилась полицейская сирена. Залезаю обратно в кабину и пугаюсь своего отражения в зеркале. Глаза в темноте бликуют, как фары. По спине бежит пот, я без остановки проверяю время на телефоне. Десять, одиннадцать, двенадцать минут. Снова закуриваю, глушу банку «ред булла», вглядываюсь в темноту до рези в глазах. Что они там копаются, мать их? Время на исходе.

Слава богу, Скид, Спэд и Зум вываливаются через развороченную дверь, как призраки в полумраке. Я тут же выпрыгиваю, чтобы помочь загрузить добычу. Улов, судя по всему, неплохой. Только сигареты и табак потянут на четверть миллиона, не считая ящиков виски и налички из кассы.

Забрасываем последние коробки и залезаем в фургон. Скид и Спэд –  рядом. Зум –  сзади. Поймав его взгляд в зеркале заднего вида, я отвожу глаза. Что-то с ним не так. Не могу понять, что именно, но чувствую, что доверять ему нельзя.

Сирена вдалеке. На этот раз мне не чудится, так что я жму на газ.

– Далеко еще, можно не волноваться, –  бормочет Спэд, срывая маску.

Коротко кивнув, я выруливаю к воротам –  мы специально оставили их открытыми. Зум сломал замок, когда мы приехали. Фары выключены –  чтобы не привлекать внимания. Включу их на шоссе.

Сирена все ближе, и я набираю скорость. Мы едем уже под шестьдесят пять миль при разрешенных сорока. В такое время других машин на дороге нет. Кроме полицейской, которая, должно быть, сейчас въезжает с другой стороны Морли-уэй. Пока они доедут до «Букерс», нас уже и след простынет.

– Блин, стой! –  орет Спэд и вскидывает руку, как будто закрываясь от удара.

Я в панике бью по тормозам.

– Что там?

Раздается глухой стук, как будто плоть с хрустом врезается в металл. От удара фургон идет юзом, вылетает на тротуар и замирает.

В ужасе мы вчетвером молча переглядываемся, пытаясь осознать, что произошло. Я сижу, сжимая руль, и не могу пошевелиться –  мышцы как будто свело судорогой.

– Боже, скажите, что мы никого не сбили… –  умоляющим тоном произношу я, не в силах поверить в случившееся.

– Не мы, а ты, –  язвит Зум сзади. С самого начала было ясно, что он не командный игрок.

Спэд смотрит на меня с жалостью:

– Старик с собакой.

– Какому кретину пришло в голову выгуливать собаку ночью на дороге?! –  в бешенстве орет Скид.

– Эй, погоди, ты куда? –  хрипит Зум, хватая меня за плечо, когда я отстегиваюсь и открываю водительскую дверцу.

Я с отвращением сбрасываю его руку.

– Посмотреть, как он.

– Ему хреново! Ты его трехтонным фургоном переехал!

Не обращая внимания, я вываливаюсь на асфальт и цепенею от ужаса, увидев безжизненное тело в двадцати метрах от нас.

– Что там? –  подходит Спэд, бледный как мел.

Скид хватается за голову.

– Е-мое… Не шевелится.

– Да ты гонишь! –  издевательски бросает Зум.

Мы вчетвером подходим к телу. Старик, на вид лет семьдесят. Лежит на спине, уставившись остекленевшими глазами в угольно-черное небо. Лицо все в грязи и липких пятнах крови.

– Готов…Чтоб его! –  выкрикиваю я в панике, чувствуя, как подкашиваются ноги. Грохнусь рядом на асфальт, так мне и надо.

– Ему ничем не поможешь. Сваливаем. –  Зум уже озирается, а сирена ревет все ближе.

Я поворачиваюсь к нему и ору:

– Нельзя просто так уезжать!

– Это почему? –  пожимает он плечами.

– П… потому что он человек! –  заикаясь, выпаливаю я.

– Зум прав, –  тихо говорит Спэд, всем видом показывая, как ему противно соглашаться с этим куском дерьма. –  Надо дергать, пока не нагрянули легавые.

– Поехали, Танк. –  Скид ободряюще хлопает меня по спине. –  Нет смысла мотать срок из-за трупа, которому уже все равно.

– Это неправильно, –  упрямо твержу я, хотя понимаю, что он прав.

Очевидно, что я в меньшинстве. Зум разворачивается и молча идет к фургону, остальные за ним.

– Я не хотел… простите… это несчастный случай, –  со слезами на глазах шепчу я покойнику.

Уже собираюсь рвануть обратно вслед за подельниками, как вдруг к ногам подбегает маленькая белая пушистая собачка и виляет хвостом. На ошейнике болтается поводок. Похоже, это собака погибшего, и ей каким-то чудом удалось не попасть под колеса.

Когда песик начинает тявкать и скрести лапкой хозяина, будто пытаясь разбудить, я не раздумывая хватаю его под мышку. Старику не поможешь, но собаку я ни за что не оставлю ночью посреди улицы. Мало ли что может случиться.

– Не спрашивайте, –  бросаю я в ответ на вытаращенные глаза трех подельников, когда я забираюсь в фургон и усаживаю собаку к себе на колени.

– Мы пришли извиниться, –  с теплой, хоть и слегка настороженной улыбкой произносит женщина у моего порога. Ее точеные скулы пылают от смущения, когда она протягивает руку с безупречным французским маникюром в знак приветствия. –  Меня зовут Розалинд Ноулз. А это, –  она смотрит вниз на свою белокурую, необыкновенно хорошенькую, точно кукла Барби, дочку, которая робко выглядывает из-за ее ног, –  Верити.

Озадаченная, я машинально пожимаю липкую от крема руку.

– Ну а я –  миссис Касл. А за что вы извиняетесь? –  бодро спрашиваю я.

За моей спиной вздыхают –  Дейзи и Элис в ужасе смотрят на посетителей. Они явно знакомы с Розалинд или ее дочерью, тогда как я, кажется, никогда их не встречала. Прежде чем я успеваю что-то сказать, сестры убегают в дом. Я снова поворачиваюсь к гостям.

– Верити рассказала мне о происшествии в школе. Боюсь, она была среди девочек, которые обидели ваших внучек, –  продолжает объяснять Розалинд, еще больше краснея.

После этих слов я выпрямляюсь во весь рост, упираю руки в бедра и говорю не слишком дружелюбным тоном:

– Что ж, тогда вам лучше войти. Я не из тех, кто выносит сор из избы.

Розалинд, кажется, не понимает этого старомодного выражения, но покорно следует за мной внутрь, подталкивая дочь. Похоже, она недовольна своим ребенком. Я бы тоже была не в восторге. Возникает неловкий момент, когда я жестом прошу их снять обувь, однако они без колебаний подчиняются. Впрочем, во взгляде девочки читается упрямство. Сомневаюсь, что она так уж раскаивается, как хочется ее матери.

– Сюда, –  командую я, нарушая напряженную тишину, и иду в гостиную. Гости идут следом, их одинаковые голубые глаза внимательно изучают обстановку.

Усевшись в свое внушительное кресло, я жду, пока Розалинд закончит осматривать комнату, вероятно, желая убедиться, что она безопасна и достаточно чиста для ее маленькой принцессы. Мать и дочь устраиваются рядом на большом диване.

– Весьма неприятная ситуация, –  замечает Розалинд, избегая моего взгляда. Затем вздыхает и признает: – Не могу понять, что нашло на Верити и других девочек. Обычно они такие дружелюбные и приветливые…

Во мне вспыхивает приступ гнева.

– Вы намекаете, что их отвратительное поведение было каким-то образом спровоцировано моими внучками?

– Нет, конечно, нет! Я совсем не это имела в виду! –  Сконфуженная, Розалинд заламывает руки. –  Просто не хочу, чтобы вы думали, будто для моей дочери привычно так себя вести.

– А что для нее привычно? –  спрашиваю я с ноткой сарказма.

Розалинд открывает и закрывает рот, не находя нужных слов, и наконец выдавливает:

– Не могли бы мы увидеться с Дейзи и Элис, чтобы Верити могла лично сказать, как она сожалеет? –  В ее голосе проскальзывает эссекский акцент.

– Вы не местная, –  ехидно замечаю я.

– Нет. Из Дагенхэма.

– Рыбак рыбака… –  заговорщически улыбаюсь я.

– Не может быть! –  Она оживляется, явно радуясь такому повороту разговора. Между тем ее дочь закатывает глаза от скуки.

– Откуда именно? –  интересуюсь я.

Розалинд бросает осторожный взгляд на девочку, затем негромко произносит:

– Беконтри.

Мой пульс учащается.

– Знакомое место.

– Вы тоже выросли в том районе?

Но я и так сказала слишком много, поэтому встаю и, подойдя к двери, кричу:

– Дейзи, Элис, будьте любезны, спуститесь в гостиную!

Мы ждем, пока они с грохотом сбегут по лестнице, я тем временем ругаю себя. Одного упоминания о моем прежнем доме хватило, чтобы наивно расслабиться. Никто не должен знать, откуда я родом. И, смею предположить, молодая женщина, сидящая напротив, испытывает такой же стыд, как и я. Это хотя бы объясняет, почему она так расстроена из-за нападок на Дейзи. Розалинд Ноулз не понаслышке знает, что такое «отбросы из трущоб». Беконтри, возможно, худший район во всей стране. Гораздо хуже, чем Нин-Филдс. В числе прочего меня с Дейзи и Элис объединяет то, что я тоже выросла в жилье для бедных. Хотя от меня они об этом не узнают. Я потратила годы, чтобы заново построить свою жизнь. Не хватало еще так глупо себя разоблачить.

Грудь сжимается от тоски, когда девочки с недовольством входят в комнату. Увидев куклу, болтающуюся в руке Дейзи, я внутренне вздыхаю. Верити тоже обратила на нее внимание –  еще бы, повод для новых насмешек. Как бы мне хотелось, чтобы Дейзи поскорее забросила эту куклу! Так или иначе сестры слышали наш разговор и понимают, что им придется столкнуться со своей мучительницей –  которая, к слову, небрежно болтает ногами, задевая пятками мой диван, как будто жизнь прекрасна и никто не собирается ее отчитывать.

Я решаю не ходить вокруг да около и сразу заявляю:

– Верити пришла извиниться за то, как некрасиво и жестоко она вела себя с вами. –  Розалинд напрягается, как будто ее задевают мои слова, но меня это вполне устраивает, так что я продолжаю истязание: – Верно, Розалинд?

– Верити… –  обращается та к дочери, жестом прося ее встать.

Справедливости ради, девочка встает достаточно охотно и бросает осторожный взгляд на Дейзи и Элис, словно хочет убедиться, что они примут извинения.

– Прости, что назвала тебя толстой, Элис. На самом деле ты не такая, просто другие девочки все время меня дразнили, и я подумала, раз появилась ты, может, они перестанут…

Храбрая девочка, даже хочется похвалить. Но я воздерживаюсь от окончательных суждений, ведь это все еще может оказаться спектаклем –  Верити производит впечатление не по годам развитого ребенка. Меня не удивляет, однако, что в глазах Элис, которая еще недавно смотрела с вызовом, теперь читается сочувствие и даже… желание сблизиться. В конце концов, она самая добрая, мягкая и всепрощающая девочка из всех, кого я знаю. В отличие от Дейзи, которая явно пока не готова опустить щит.

Верити, похоже, боится старшую сестру и не спешит извиняться перед Дейзи, поэтому Розалинд вмешивается:

– Верити объяснила мне, что, хотя она и присоединилась к насмешкам других девочек, она не понимала, что говорит. Она никогда раньше не слышала термина «жилье для малоимущих», не говоря уже о другом неприятном слове.

– Вы имеете в виду «отбросы»? Почему бы прямо не сказать? –  бросает Дейзи.

– Дейзи, это лишнее, –  строго одергиваю я. –  Розалинд и ее дочь здесь, чтобы извиниться, и они наши гости.

Пристыженная, Дейзи опускает голову, и мое сердце обливается кровью. В ней, должно быть, бушует целый ураган эмоций. Я поворачиваюсь к Элис и Верити, которые разглядывают друг друга, слегка улыбаясь, и говорю:

– Элис, почему бы тебе не показать Верити свою комнату, пока мы с Дейзи приготовим чай для всех?

Девочки робко выходят из гостиной, и вскоре сверху доносится их оживленная болтовня –  Элис устраивает экскурсию для новой подруги.

– Какой чай вы предпочитаете, Розалинд?

Заметив, как я опираюсь на трость, она отвечает:

– Спасибо, мне неловко вас беспокоить.

– Пустяки, –  квохчу я, будто наседка.

– Тогда с молоком, без сахара, пожалуйста. –  Розалинд вежливо улыбается. Дочь поступила правильно, теперь можно быть довольной.

– И, рискну предположить, морковный торт –  ваш любимый, –  без натуги улыбаюсь я, хотя поддерживать маску безобидной старушки становится немного утомительно.

– Именно! Как вы догадались? –  хихикает Розалинд. Понятно. Морковный торт настолько соответствует стереотипам про средний класс, что это очевидный выбор для тех, кто пытается откреститься от своего рабочего происхождения. Уж я-то знаю. –  О, миссис Касл, я уверена, в вашем чудесном морковном торте их нет, но, пожалуйста, никаких орехов для Верити. У нее аллергия.

Сморщив лоб от беспокойства, я произношу:

– Ох, какая досада.

– К счастью, ничего серьезного. –  Розалинд решает оказать мне любезность и рассказать подробнее. –  У Верити появляется сыпь и опухают губы, если она случайно съест орех. Иногда ее даже тошнит.

– Бедняжка, –  киваю я, всем видом излучая сочувствие, а затем делаю тонкий укол в адрес Дейзи, невинно замечая: – Так много детей в наши дни страдают от аллергии. –  Конечно, на ум мне приходит мой кот Рыцарь.

– Не можешь их выставить? –  шипит Дейзи, как только мы входим на кухню и остаемся наедине.

– Всему свое время, Дейзи, –  успокаиваю я ее, ставлю чайник и нарезаю куски пирога, а затем достаю красивую посуду. Дейзи завороженно смотрит, как я открываю пакет молотых орехов и аккуратно посыпаю ими самый большой, невероятно соблазнительный кусок торта.

Дейзи широко распахивает глаза от изумления.

– Что ты делаешь?

Я подмигиваю ей.

– Слышала, у Верити аллергия на орехи?

Я брезгливо отталкиваю тарелку с невкусными сосисками, фасолью и картошкой фри.

– Кусок в горло не лезет!

Лия, сидящая за кухонным столом напротив, прищуривается.

– Не похоже на тебя, –  произносит она, не упуская возможности схватить одну из моих подгоревших сосисок.

С грохотом отодвинув стул, я залпом допиваю колу и громко рыгаю.

– Кажется, меня сейчас вырвет.

Не теряя ни секунды, я вылетаю через заднюю дверь и блюю прямо на выжженную солнцем траву у мусорных баков. Следом семенит маленький белый пес, который не отходит от меня с тех пор, как я притащил его домой под утро.

– Фу, какая мерзость, –  доносится из дома голос Лии.

– Да ладно тебе! –  кричу я в ответ. –  Я бы просто не добежал до сортира.

Лия появляется в дверях, уперев руки в бока, и смотрит на меня с холодным презрением.

– Что с тобой? Что там вчера случилось?

– Даже не начинай, –  предупреждаю я. Лучше ей не знать. Она совершенно не способна держать язык за зубами.

– О боже! –  вдруг визжит она, прикрывая рот ладонью. –  Эта псина ест твою блевотину?!

– Везунчик, фу! –  командую я, мягко отпихивая грязную мордочку собаки от пенистой лужи из моей рвоты.

– Везунчик?! –  фыркает Лия. –  И в чем этой псине повезло?

«Эту псину», как Лия окрестила лохматую дворняжку, я опрометчиво преподнес ей сегодня утром в постели со словами: «У меня для тебя сюрприз!»

– Ты же хотела собаку, –  вздыхаю я, проводя рукой по волосам. В голове эхом отдается крик несчастного старика. А потом хруст костей при ударе о металл. От воспоминаний о растерзанном теле на асфальте у меня раскалывается голова.

– Я просила чихуахуа! –  заявляет Лия, широко распахнув глаза и выдвинув подбородок вперед.

– Ну, мы не всегда получаем то, что хотим, –  огрызаюсь я, имея в виду своих девчонок, хотя и не говорю этого вслух. Больная тема. Подбородок Лии дрожит –  плохой знак. Я подхватываю пса и прижимаю к себе, на случай если Лия захочет выместить на нем свой гнев. –  Надеюсь, ты к нему привыкнешь. Они с Сэффи поладили.

Как по команде, Сэффи просыпается и начинает плакать. Лия смотрит на открытое окно спальни, откуда доносится плач.

– Замечательно, –  бормочет она и уходит, громко топая.

– Я сам! –  предлагаю я, пытаясь сгладить ситуацию. Но она делает вид, что меня не существует. Даже не бросает злобного взгляда и не обзывает «никчемным безработным лентяем» –  ее любимым ласковым прозвищем для меня. Никто не умеет гнобить так, как моя подружка. Да уж, мы та еще сладкая парочка. Стерва и убийца –  отличная команда.

Хотя, если честно, нарочно я бы и мухи не обидел. Я пускал кулаки в ход только защищаясь, когда Скарлет в пьяном угаре кидалась со мной в драку. Почему же я не сделал все возможное, чтобы ей помочь, а просто сбежал, когда стало слишком трудно? Если бы можно было повернуть время вспять, я бы все сделал по-другому. Не вел бы себя как эгоистичный ублюдок, а подумал бы, как сделать, чтобы ей стало легче. Она была чертовски хорошей. Самой лучшей. Я это понимаю –  теперь, когда слишком поздно. Мне придется жить со своей ошибкой до конца дней. Как и моим детям.

При мысли о них по щеке катится слеза. Похоже, с возрастом я размяк. Если тридцать два –  это возраст. Лия сказала бы, что да, а мне кажется, я в расцвете сил. Она считает меня законченным неудачником, и мне нечего на это возразить. Ни работы, ни перспектив. Могу рассчитывать только на пособие. Кое-как перебиваться и наблюдать, как дети идут по моим стопам. Причем еще повезет, если я не загремлю за решетку до конца своих дней. За брехню в полиции о том, где я был в ночь смерти Скарлет. Или за то, что сбил старика, удирая с места преступления.

Пока я несу Везунчика обратно в дом, он изо всех сил пытается лизнуть мне губы, от которых наверняка еще пахнет рвотой. Я ставлю его на потрескавшийся линолеум и наливаю в миску свежей воды.

– Хороший мальчик… –  Я глажу его по голове, и он начинает вилять хвостом в десять раз быстрее.

Первое, что я замечаю, вернувшись на кухню-столовую, –  как мрачно и уныло выглядит наш дом с задернутыми шторами. Мебель пропитана запахом жареной еды, в воздухе витает дымка от подгоревшего масла. Остатки пищи сохнут на потрескавшихся тарелках. Интересно, жил ли убитый мной мужчина в такой же убогой дыре или он из приличного района. Я не знал другой жизни, кроме как в Нин-Филдс, но всегда мечтал о лучшем. Ради Дейзи и Элис, ради Сэффи. Может, даже ради Лии –  с натяжкой. Только потому, что она мать Сэффи. Листаю местные новости на телефоне; пока о наезде ни слова. Скоро кто-нибудь хватится старика, и полиция объявит его в розыск. Возможно, тело уже опознали и сообщили его жене или взрослым детям. Может, он был любящим дедушкой целой оравы внуков. Представляю, как сейчас переживает его семья. И все из-за меня!

Но не могу же я пойти в полицию и признаться. Конечно, тогда его семья узнает, что это был несчастный случай и что я не сбивал старика нарочно, лишь бы побыстрее смотаться… С другой стороны, разве это что-то изменит? А если я хоть как-то подставлю Гэри Пирса и его банду –  мне конец. К тому же я не стукач. Лия тоже, просто у нее язык без костей. И у меня миллион причин ей не доверять. Так или иначе, она не доберется до этих пяти тысяч. Она хотела меня –  получила. Хотела ребенка –  у нее есть ребенок. Хотела собаку –  я принес ей собаку. Однако сейчас Лия не получит того, чего хочет. Я собирался потратить эти деньги на адвоката, чтобы побороться за право опеки над детьми. Правда, уже сомневаюсь. Не стоит ли отдать их семье погибшего? Как минимум, я могу внести пожертвование на похороны. Анонимно, конечно. Но как же тогда Дейзи и Элис? Без этих денег я в полной заднице. У меня нет права на бесплатную помощь в суде против миссис Касл. Да и вообще порой мне кажется, что им лучше с ней, чем с таким неудачником, как я. Однако что-то в их бабушке меня настораживает. Хоть я пока не могу понять, что именно.

Мои мучительные раздумья прерывает уведомление на экране:

Ни хрена себе! Выходит, я оказал миру услугу, прикончив этого больного ублюдка. Кто бы мог подумать, что никчемный безработный лентяй станет супергероем?

– Как она себя чувствует? –  искренне интересуюсь я, протягивая гостинец –  большую корзинку клубники с моего огорода. –  Элис сказала, что Верити обожает клубнику, и я решила поднять ей настроение.

Розалинд удивленно смотрит на меня:

– О, миссис Касл, как мило с вашей стороны! Ей гораздо лучше, рвота прекратилась. Не зайдете, чтобы она сама вас поблагодарила?

– Боюсь, мне нельзя задерживаться, –  качаю я головой. –  Девочки ищут моего пропавшего кота, и я не хочу надолго их оставлять. Просто думала проведать Верити, мне так неудобно из-за вчерашнего…

Розалинд с тревогой в глазах перебивает:

– О, пожалуйста, не стоит. Не вы же дали ей орехи. Наверное, она случайно съела их в школе утром. В наши дни этикеткам доверять нельзя. –  Она цокает языком и продолжает: – Хотя школа обычно внимательна к таким вещам.

– Вам стоит пожаловаться мистеру Редбонду, –  подначиваю я, хитрая, как лиса. После того как он столь грубо разговаривал со мной и девочками, я не упущу возможности поспособствовать, чтобы его поставили на место.

– Не сомневайтесь, так и сделаю, –  угрожающе отвечает Розалинд, скрестив руки.

За ее спиной проглядывает мир красивых бежевых ковров, обшитых светлыми деревянными панелями стен, золотых люстр и элегантных зеркал. Этот просторный каменный дом, конечно, разительно отличается от того, в котором выросла Розалинд Ноулз. Полагаю, она, как и я, предпочитает держать свое прошлое в тайне. Ее муж, насколько я знаю, архитектор. Девчонка из «города солонины»[28] хорошо устроилась.

– Верити, даст бог, завтра вернется в школу. –  Розалинд замолкает, будто колеблется, стоит ли спрашивать. –  Ваши внучки будут там?

– Элис –  да. Дейзи –  нет, –  откровенно признаюсь я.

Она хмурится.

– Очень жаль.

– Да, девочка обожает книги и все схватывает на лету, но мне рекомендовали перевести ее на домашнее обучение.

– Если она так любит читать, я буду рада видеть ее в своем книжном клубе, миссис Касл.

– Пожалуйста, зовите меня Ивонн, –  говорю я.

Розалинд устало улыбается.

– Хорошо, Ивонн…

– У вас свой книжный клуб?

– На самом деле, он общественный, я просто его веду. Мы собираемся по средам в семь. Всех рады видеть, даже девятилеток. Мы инклюзивны не только на словах.

– Если удастся уговорить Дейзи, мы обязательно придем!

– Было бы чудесно! –  сияет Розалинд, кажется, вполне искренне.

Я чувствую укол совести из-за Верити. Однако нельзя сказать, что она не заслужила наказания за то, как обошлась с Дейзи и Элис. Так что ей был преподан урок. А как насчет урока мне? Ведь я солгала девочкам, сказав наконец, что Рыцарь пропал. И теперь они с ног сбились в поисках, хотя у них нет ни малейшего шанса найти котика. Почему я сразу не призналась, что отдала его другим людям? Моя скрытность выходит за рамки разумного.

Попрощавшись, я бреду по очень длинной дорожке и выхожу за калитку. Тук-тук-тук –  стучит трость по декоративной брусчатке. Я поднимаю взгляд на дом и вижу Верити, которая уставилась на меня из окна наверху. С комично сдвинутыми бровями, она –  воплощение дерзости. В отличие от чересчур доверчивой матери, она не так простодушна и, похоже, винит меня в своем внезапном недомогании. Верити по-детски высовывает язык, а я в ответ тайком показываю два средних пальца. Я была права, она хитра не по годам.

Быстро вернувшись домой, я открываю входную дверь и с порога слышу перепалку. Что случилось на этот раз? Меня не было всего десять минут, и девочки обещали, что справятся сами. Бегу на кухню, откуда доносятся крики.

С багровым от ярости лицом Элис орет на сестру:

– Это ты во всем виновата!

Дейзи выглядит пристыженной. Когда она замечает меня в дверях, ее щеки густо краснеют.

– В чем виновата? –  устало спрашиваю я, прижимая руку ко лбу от раздражения.

Элис тычет пальцем в сестру и визжит:

– Она хотела от него избавиться, и теперь его нет!

– Кого? –  озадаченно спрашиваю я.

Глаза Элис светятся негодованием.

– Рыцаря. Я его везде искала, во всех обычных местах. И звала его много раз… –  Элис много не надо, чтобы разрыдаться, она уже безуспешно пытается сморгнуть слезы.

– Я не виновата, что мы его не нашли, –  упрямо возражает Дейзи.

Элис дрожит от гнева.

– Он пропал из-за тебя!

– Почему ты так решила? –  хмурюсь я.

– Дейзи ненавидела его и притворялась, что у нее аллергия, хотя все было в порядке, –  обвиняет сестру Элис, испепеляя ту взглядом. –  Ты знала, что бабушка любила кота, и все выдумала, чтобы она его прогнала. Он обиделся и сбежал!

Не веря своим ушам, я повышаю голос:

– Это правда, Дейзи?

Напуганная и загнанная в угол, Дейзи мучительно подбирает слова:

– Я, э-э…

– Вот видишь, я же говорила! –  взрывается Элис.

– Я очень в тебе разочарована, –  ледяным тоном говорю я, обращаясь к Дейзи.

Дейзи стоит с багровым лицом, глаза, кажется, готовы вылезти из орбит. Она отворачивается и опускает голову.

– Простите, я не хотела…

Сжав зубы от гнева, я командую:

– Марш в свою комнату!

Остолбенев от моего свирепого настроя, обе девочки застывают.

– Живо! –  повторяю я, делая угрожающий шаг вперед. –  Пока я не оттаскала тебя за волосы!

Смахивая слезы, Дейзи вылетает из комнаты, хлопая дверью. С лестницы доносятся ее рыдания вместе с громким топотом.

Я поворачиваюсь к дрожащей Элис, которая отшатнулась от меня, будто я худшая бабушка в мире. Возможно, так и есть.

Смягчив голос, я делаю признание:

– Элис, я не была полностью честна насчет Рыцаря. Мне следовало с самого начала сказать правду…

– Папа, нам страшно… –  тихо произносит Дейзи, и от этих слов у меня холод ползет по спине, а волосы на руках встают дыбом. Прежде чем я успеваю ответить, она срывается на испуганный шепот: – Все, пока! Бабушка идет по лестнице, вдруг…

Телефон внезапно замолкает. Я закусываю губу с такой силой, что во рту появляется привкус крови. Что моя дочь хотела сказать? Боится, что бабушка обидит ее? Или, не дай бог, ударит? Сердце начинает бешено колотиться, а тело сковывает ярость. Дейзи только что подтвердила мои подозрения насчет миссис Касл –  с той явно что-то не так. При всех она ловко прикидывается «милой старушкой», но эта женщина угрожала силой выволочь Дейзи из комнаты, если та не подчинится. Разве любящая бабушка так себя ведет? Старая злобная ведьма. Скарлет в гробу перевернулась бы, если бы узнала.

Бутылка пива уже почти у губ, но я резко швыряю ее через гостиную. Звон разбивающегося стекла немного успокаивает. Я сижу в темноте в своем старом доме на Грин-роуд. Пришел сюда, чтобы хоть немного отдохнуть от нытья Лии. Меня достали ее восхищенные рассказы о новой работе Уэйна. Тот устроился вышибалой в стрип-клуб «Ангелы». Хоть бы подцепил что-нибудь от танцовщицы, сволочь.

Теперь у меня есть отличный предлог для побегов из дома –  надо выгуливать собаку. Везунчик даже не шелохнулся, когда я бросил бутылку в стену. Наверное, и не такое видел, живя с тем подонком. А я еще сочувствовал этому гребаному извращенцу! Даже думал оплатить его похороны. Надеюсь, для тех, кто насилует детей, в аду стоит отдельный котел.

Вскакиваю на ноги, приняв наконец решение, которое давно напрашивалось.

– Так, ну все! Пора постоять за себя!

Я не допущу, чтобы эта выходка сошла матери Скарлет с рук. Теперь ясно, что девочкам лучше со мной. Завтра первым делом найду адвоката, который поможет мне их вернуть. Конечно, опеку не оформят за один день, но по крайней мере работа пойдет. А пока… выбора нет, придется оставить их там. В самом деле, не будет же родная бабушка причинять им боль? Социальная служба не станет ничего предпринимать без доказательств, что миссис Касл –  ненадежный опекун. В конце концов, кому они поверят? Мне –  опустившемуся типу с кучей арестов? Или «респектабельной вдове»? Даже если Дейзи согласится рассказать правду, старуха заявит, что все подстроено специально, чтобы отправить детей обратно к папаше –  «наркоману и преступнику».

Что ж, я покажу этой старой гадюке, вот увидите! Легавые убедятся, что были неправы. Я стану тем, кем всегда хотел быть –  достойным человеком. Скарлет верила в меня, твердила, что я добьюсь успеха, если захочу. Она стала на мою сторону, даже когда ее собственные родители поливали меня грязью! Говорила, что сердцем чувствует –  Винс хороший человек. Любила и всегда поддерживала. Печально, что не дождалась от меня ответной преданности.

Почувствовав тошноту, бреду на кухню и выпиваю стакан теплой воды. Свет не включаю –  не хочу привлекать внимание соседей. Так и крадусь в темноте, как вор. Кем я и был. Но теперь с этим покончено. К прошлому возврата нет. И никаких наркотиков! Моя цель –  обеспечить дом для девочек и быть им хорошим отцом.

Часть меня все еще жаждет мести. Голос в голове подначивает прямо сейчас поехать к миссис Касл и –  плевать, что будет потом –  забрать своих дочерей. Однако второй голос –  мудрый и осторожный, который, как мне хочется верить, принадлежит Скарлет –  советует «все обдумать». Предупреждает, что, совершив безрассудство, я не только могу навсегда потерять Дэйзи и Элис, но даже лишиться права их навещать.

Ярость начинает уходить, уступая место чувству бессилия. Я плетусь в гостиную и плюхаюсь на диван, обхватив голову. Как я до этого докатился? Моим детям грозит опасность! Почему я не настоял, чтобы они переехали к нам? Я что, правда такой слабак, как говорит Лия? «Тряпка». Или «трус» –  как называл меня отец всякий раз, когда я не мог дать сдачи старшим парням. Таким, как Гэри Пирс, который до сих пор мной помыкает.

– Соберись, шевели мозгами! –  велю я себе, отчаянно теребя волосы. Хоть мне и не терпится высказать этой женщине все, что я о ней думаю, нельзя позволять гневу взять верх. Придется пока играть по правилам миссис Касл, а значит, выполнять ее требования. Забирать девочек в субботу, как договорились. Вести себя, будто ничего не случилось. Брать ее деньги и весело проводить время с дочерьми. Будет нелегко, но по-другому не получится защитить Дейзи, пока она живет под крышей у своей бабки. Если Ивонн Касл узнает, что внучка мне все рассказала… Дейзи окажется в еще большей опасности.

Я изо всех сил буду налаживать свою жизнь. Решено: пора вернуться в дом номер семь по Грин-роуд и стать настоящим отцом. Плевать, кто что подумает. Мое имя вписано в договор аренды. Не выселят же меня, когда я объясню, что это единственный дом, который есть у девочек. Ну, кроме бабушкиного. Ничего, скоро они вернутся ко мне, своему отцу, человеку, который сумел встать на ноги. И когда этот день настанет… Миссис Касл даже не поймет, как так случилось.

– Дейзи, пожалуйста, не повышай голос. Ты потревожишь мистера Берджесса по соседству, а ему и так нездоровится. –  «Как и мне», мысленно добавляю я, опираясь на здоровую ногу и жалея, что вообще согласилась на операцию. В шестьдесят пять мои кости подводят, чувствую себя старой и немощной.

– Ты же сказала Элис, что Рыцарь не пропал! Что это была ложь, и на самом деле ты его отдала! –  яростно протестует Дейзи, размахивая у меня перед лицом голубым ошейником моего кота. Она держит его между большим и указательным пальцами, будто улику.

– Все верно, отдала. И мы обе знаем почему, –  намекаю я, раздраженно вздохнув. Затем продолжаю утешительным тоном: – Он живет у моей подруги, церковной служительницы на пенсии, в замечательном доме в соседнем городке.

– Тогда почему его ошейник валяется в мусоре? –  плаксиво визжит Дейзи и сует его мне под нос.

Как бы мне ни хотелось дать ей по руке, я зажмуриваю глаза и считаю до трех. Открыв их, невольно устремляю взгляд на мусорные баки, спрятанные за эстетичной травянисто-зеленой решеткой. Зачем, черт возьми, эта девчонка полезла на помойку?

Я покусываю губу и привожу логичное объяснение:

– Потому что на бирке мой почтовый адрес, который не нужен новому владельцу.

– А почему у тебя все руки исцарапаны? –  прищуривается Дейзи.

Эта девчонка ничего не упускает! Спутанные волосы делают ее похожей на дикарку. В отличие от маленькой Элис, которая утром ушла в школу с идеальными косичками, в клетчатом платье и блестящих туфельках.

Я угрюмо поправляю рукав блузки, тщетно пытаясь прикрыть следы от когтей на запястьях. Рыцарь терпеть не мог переноску, и, хотя обычно был послушным и спокойным, всякий раз когда я пыталась его туда запихнуть, он шипел, кусался и царапался. Никогда не забуду, с каким укором на меня смотрели его великолепные зеленые глаза, когда я предательски оставила его у нового владельца. Жалобное мяуканье преследовало меня до самых ворот.

С обидой в голосе я произношу:

– Не знаю, на что ты намекаешь, Дейзи. Ты понятия не имеешь, как больно мне было расстаться с Рыцарем… –  Достаточно произнести вслух его кличку, чтобы мой подбородок задрожал. –  Долгие годы он был моим единственным спутником, пока не появились вы с Элис.

Дейзи понижает голос до шепота.

– Значит, ты его не убила?

– Конечно, нет! –  ахаю я. –  Как ты вообще могла такое подумать?

Дейзи продолжает настороженно меня разглядывать, будто обдумывая следующий ход. Ждать приходится недолго.

– Верити заболела из-за тебя! Ты специально дала ей орехи, зная про аллергию, –  бросает следующее обвинение моя внучка.

Я неожиданно для нее усмехаюсь.

– Разве?

– Конечно, –  говорит Дейзи, однако ее голос слегка дрогнул.

– Если мне не изменяет память, именно ты при всех подала ей кусок торта. И вполне могла посыпать его ореховой крошкой. У кого была веская причина отомстить за обзывательство? Как думаешь, милая? –  спрашиваю я елейным тоном.

Дейзи распахивает было рот, но быстро смыкает губы и прищуривается. То-то же, девочка моя.

– Я тебя ненавижу, –  хмуро цедит она сквозь зубы, явно надеясь ранить меня этими словами, и тут же бежит в дом.

Не пытаясь ее остановить, я бросаю через плечо:

– Не забудь, в десять у нас онлайн-урок религиозного воспитания.

Исполненная гнева, Дейзи громко топает по лестнице и кричит:

– Мне плевать на религию и Бога!

– Мне тоже, Дейзи, –  проговариваю я, не так громко, чтобы она услышала. –  Но, опять же, я не подписывалась быть твоей домашней учительницей. И на все остальное…

Тяжело вздохнув, я поднимаю ошейник Рыцаря, брошенный Дейзи на террасе, и провожу кончиками пальцев по его выгравированной кличке. Волна эмоций сдавливает грудь, глаза наполняются слезами.

Дейзи явно вымещает на мне злость, потому что винит себя в судьбе кота. Она умышленно симулировала аллергию, зная, как больно мне будет его отдавать. Теперь, когда правда вскрылась, я понимаю, что все, через что нам с Рыцарем пришлось пройти, было напрасно. Такое трудно простить. После скандала в школе, отказа Дейзи возвращаться, нескольких ссор между девочками, бесконечных слез и прощания с моим драгоценным котом, я спрашиваю себя, может ли эта неделя стать еще хуже?

Ответа не приходится долго ждать: задняя калитка неожиданно открывается, мелькают шелковистые карамельные волосы, и в тот же миг раздается пронзительный голос:

– Ку-ку, Ивонн, это всего лишь я.

Хуже того: едва я понимаю, что меня решила навестить проклятая Джорджина Белл, и успеваю спросить себя, как, во имя всего святого, она узнала мой адрес, из-за садового забора высовывается голова ворчливого пожилого мужчины с жалобой:

– Миссис Касл, ругань вашей внучки должна прекратиться. У нас был приличный район…

Я перестаю слушать соседа, потому что в ушах начинает громко звенеть, и дело вовсе не в пчелах, жужжащих по всему саду. Потирая виски кулаками, я поворачиваюсь и ору остолбеневшему мистеру Берджессу:

– Да пошел ты в жопу!

Я возвращаюсь домой в полдень, чувствуя себя властителем мира. Впервые за долгое время Лия не валяется в постели, а сидит во дворе, держа Сэффи на руках, –  загорает: запрокинула голову, подставляя лицо солнцу, длинные волосы развеваются за спиной. Белая кожа уже розовеет.

– Осторожней, обгоришь, –  предупреждаю я, стягивая футболку и обнажая бледную грудь с проступающими синими венами и редкими черными волосками. Ченнинг Татум из меня так себе.

– Ты мне кто, мама? –  кривит губы Лия, приоткрывая один глаз. Потом добавляет с подозрением: – А ты чего такой довольный? Выиграл в лотерею?

– Почти, –  хвастаю я, стараясь отвечать непринужденно.

– Почти? –  переспрашивает она, вскидывая брови и наклоняясь вперед.

– Нашел работу, –  объявляю и, поддавшись порыву, крепко обнимаю ее.

– Да ладно?! –  ахает Лия и отталкивает меня, чтобы заглянуть мне в глаза. –  Не шутишь?

– Не-а, не шучу, –  смеюсь я в ответ. А когда она вскакивает и начинает прыгать по двору босиком, переполошив Сэффи, смеюсь еще громче.

– Потрясающие новости! –  восклицает Лия, одобрительно хлопая меня по плечу, пока я беру на руки Сэффи. Сонная малышка тут же прижимается к моей шее, и, как всегда, я чувствую прилив нежности. –  А куда ты устроился?

Не желая портить момент, я уклоняюсь от прямого ответа.

– Начинаю на следующей неделе, –  говорю я, усаживаясь на свободный пластиковый стул.

Лия чует подвох, садится рядом, и черты ее лица как будто слегка заостряются.

– Сколько платят? –  спрашивает она уже мрачнее.

– Сначала будет что-то вроде стажировки, пару вечеров в неделю, –  тараторю я, внутренне умоляя ее не докапываться.

– Значит, не на полную ставку…

– Нет, –  признаю я, от неловкости ерзая на месте. –  Но это может перерасти во что-то большее.

– Ну да, может… –  Теперь в ее голосе слышатся скепсис и скука.

Она жует жвачку своими желтоватыми нечищеными зубами. Мне приходит в голову, что я никогда не видел ее рот пустым. Если из него не сыпятся оскорбления и ложь, он всегда чем-то занят: сигаретой, жвачкой, куриными наггетсами в кисло-сладком соусе, гороховым пюре… А время от времени наверняка еще членом Уэйна.

Мне бы хотелось потянуть время, но перед смертью не надышишься.

– Есть один минус, –  неохотно признаюсь я.

Лия злобно меня перебивает:

– Платить тебе не собираются, да?

Надо отдать ей должное, она быстро сообразила. Но, опять же, она слишком хорошо меня знает. Прилив воодушевления, который я испытал, когда ее не было рядом, постепенно сходит на нет.

– Это волонтерская работа в «Самаритянах», –  говорю я, неубедительно изображая улыбку и пытаясь сохранять энтузиазм. –  Я буду помогать людям изменить свою жизнь, Лия.

Она запрокидывает голову и заливается смехом.

– Неужели? –  Оскалив зубы, Лия выглядит злее бойцовской собаки. Даже Везунчик от нее прячется. –  Я всегда знала, что ты никчемный кусок дерьма! Как можно быть таким тупым?!

Жар разливается по моей шее и щекам.

– Вот именно, взять и променять порядочную женщину на… –  Я прикусываю язык. Сейчас не время.

– На кого?! –  орет она мне в лицо. Ей плевать, что соседи могут услышать нашу ссору.

– Неважно, –  бурчу я, уставившись на свои испачканные травой кроссовки. Меня аж выворачивает от злости. Я дал себе слово, что сегодня поговорю с Лией начистоту: пора настоять на своем насчет детей. Делаю глубокий вдох, чтобы не выпалить то, о чем могу потом пожалеть. Когда я наконец открываю рот, то говорю на удивление мягко и терпеливо, хотя в душе еще бурлят эмоции. –  Слушай. Я был у адвоката. Она поможет мне получить право опеки над девочками.

В ледяном взгляде голубых глаз Лии мелькает удивление.

– И как ты собираешься платить за ее услуги? Тебе не светит бесплатный юрист. –  Она надменно скрещивает руки на груди. Ее поза напоминает мне о школьных хулиганах: будь Лия парнем, всех держала бы в страхе.

– Ничего, управлюсь, –  упрямо ворчу я и, чтобы не встречаться с ее холодным взглядом, продолжаю изучать свои потрепанные кроссовки. На шее пульсирует вена, и я представляю, как она оживляет татуировку рычащего волка. Жаль, он не в состоянии броситься на мою подружку.

– Да что ты говоришь? –  тянет она. Снова щелчок жвачки во рту. По громкости жевания можно замерять уровень ее ярости. Прямо сейчас, по шкале от одного до десяти, я бы дал семь или восемь. –  И где ты намерен жить, если все получится?

– Пока у меня два варианта. –  Я прижимаю Сэффи поближе, чтобы почувствовать ее мягкую кожу.

– Ну давай, озвучь первый, –  язвительно усмехается Лия.

Я хочу воззвать к спрятанному в ней человеколюбию, но меня мучают сомнения, не поступлю ли я как засранец, попросив ее взять еще двоих детей. С другой стороны, я не рассчитываю, что она будет их воспитывать. Я отец, мне о них и заботиться.

– В общем, для начала здесь. Тогда мы будем подлежать переселению, –  воодушевленно говорю я. –  Только представь, у нас будет дом гораздо лучше, с тремя или четырьмя спальнями. Будем жить как настоящая большая семья.

Лия ненадолго задумывается, прежде чем отвергнуть мое предложение.

– Моя семья –  это Сэффи, –  отрезает она. –  Тебе придется найти особняк, чтобы я согласилась взять твоих детей.

– Этот дом такой же мой, как и твой, –  слабо возражаю я, кивая в сторону входной двери.

– Да неужели? –  язвит она. –  Что-то я не видела твоего имени в договоре!

– Но я плачу за аренду! –  бросаю в ответ я, понимая, что крыть мне почти нечем.

– Ни хрена ты не платишь! Деньги идут из моих пособий.

– Наших пособий, если уж на то пошло, –  напоминаю я, постукивая себя по груди, как обезьяна. –  Так что черта с два ты мне помешаешь перевезти сюда дочерей.

Лия подходит ближе, ее глаза полны ненависти.

– Только попробуй… Я скажу полиции, что ты меня избиваешь. Тебя вышвырнут, и ты на пушечный выстрел не подойдешь ко мне и Сэффи!

Я в ужасе отшатываюсь.

– У тебя хватит совести?

– Хочешь проверить? –  рычит она, окончательно меня добивая.

Я ошибся, оценив ее гнев на семь или восемь. Ее ярость тянет на десятку. Никто больше не умеет говорить самые жестокие вещи приторно сладким голосом. Ужас в том, что ей все поверят, особенно легавые. Если Лия осуществит свою угрозу, не видать мне дочерей.

Я стискиваю зубы.

– Как скажешь. Остановимся на втором варианте.

Застигнутая врасплох, я суетливо хлопочу вокруг стола на террасе. Разливая кофе по крошечным чашкам, случайно забрызгиваю белую стеганую сумочку Джорджины, чего она предпочитает не заметить. Меня так смущает ее лебединая грация, что руки не перестают дрожать, даже когда я даю им занятие, например выкладываю на тарелку разноцветные макаруны.

– Пришла проверить, все ли в порядке, –  повторяет Джорджина, будто я не расслышала ее в первый раз.

Так и знала, что не стоило оскорблять ее на похоронах Скарлет. Еще тогда мои варикозные вены сжались от дурного предчувствия. Теперь расплачиваюсь. Пока она не выиграет этот спор, покоя мне не видать.

– А почему, собственно, что-то должно быть не так? –  хмурюсь я, глядя на нее поверх очков.

– Может, я просто сумасшедшая старуха, но что-то не дает мне покоя с нашей последней встречи, и как бы я ни старалась отогнать эти мысли, не получается.

– Тебе всегда было не занимать упорства, –  пытаюсь я ее задобрить. Лесть весьма эффективно действует на женщин, которые так тщательно за собой ухаживают. Все, что угодно, лишь бы она перестала изводить меня своими догадками. И глазеть так, будто что-то знает.

– Что верно, то верно, –  выдержав паузу, соглашается она.

Сажусь напротив и натягиваю улыбку. Джорджина заправляет прядь волос за ухо.

– Я хотела поговорить о Чарльзе, –  объявляет она заговорщическим шепотом, словно мы близкие подружки, привыкшие друг с другом секретничать.

Решив прикинуться дурочкой, я уточняю:

– В смысле, о моем муже Чарльзе?

Джорджина недовольно ежится, как будто ей неприятно напоминание, что он был женат не на ней. Неудивительно. Я давно поняла, что она по нему сохла.

– Довольно деликатная тема, –  признает она, краснея.

– Когда это тебя останавливало?

Ее щеки снова вспыхивают. Тут я замечаю затхлый старческий запах, витающий вокруг нас. Румяна. Пудра. Ландыш. Ваниль. Лаванда. Будто Бог наградил женщин нашего возраста особым ароматом, чтобы нам было проще находить друг друга. То же самое касается и наших платочков с монограммами и эластичных поясов.

Отведя взгляд, Джорджина подчеркнуто непринужденно произносит:

– Как ни странно, я не узнала бы тебя, пройди ты мимо на улице. Вроде бы я упоминала на похоронах Скарлет…

– Это вежливый способ сказать, что старость мне не к лицу? –  гримасничаю я, ставя ее в неловкое положение.

Она сдавленно усмехается.

– Нет, конечно, нет.

– Что ты хотела узнать о Чарльзе? –  Я вздыхаю, изображая скуку, хотя на самом деле я взволнована и максимально бдительна.

Отпив кофе, она смотрит мне в глаза поверх чашки и меланхолично произносит:

– Было таким шоком узнать, что он умер.

– И осталось шоком спустя три года? –  спрашиваю я напрямик, замечая, как ее глаза заблестели, словно в них вот-вот выступят слезы.

Дрожащим голосом она отвечает:

– Он был таким здоровым и полным сил…

Джорджина многозначительно умолкает. Готова поспорить, вспоминает их былые постельные утехи. Раньше я еще сомневалась, не оставались ли их отношения исключительно платоническими, но теперь убеждена, что у них был роман. Бывшая завуч по английскому, сидящая напротив меня с фальшивой улыбкой, наверняка скакала на Чарльзе, как на диком мустанге, цитируя отрывки из Шекспира. От этой мысли в висках начинает пульсировать боль, и на меня накатывает смертельная усталость. Даже кофе не помогает.

Джорджина продолжает:

– Сердечный приступ случился так внезапно и неожиданно… Я полагаю, вскрытие проводили?

Я озадаченно качаю головой.

– Не было необходимости. Чарльз страдал от болезни сердца и в предшествующие годы пережил несколько микроинфарктов.

– Вот как! Я не знала.

Джорджина явно потрясена и, вероятно, обижена, что Чарльз скрывал от нее свое недомогание. Она теребит жемчужные пуговицы на шелковой блузке и наконец произносит:

– Он никогда об этом не упоминал. Странно, учитывая, как тесно мы работали вместе.

Да уж, это еще мягко сказано.

– Насколько тесно? –  фыркаю я.

Ее лицо как будто опадает, и приторный аромат пудры в смеси с духами заполняет мои ноздри, вызывая приступ тошноты.

– Мы были просто друзьями, ничего больше, –  надменно заявляет Джорджина. Однако следом она украдкой бросает на меня косой взгляд, выдавая тем самым, что солгала.

Сдерживая злорадный смех, я парирую:

– Вот именно. А Чарльз делился личным только с теми, кого любил.

Удар ниже пояса, но более чем заслуженный, и я вполне вправе насладиться моментом триумфа, видя, как по ее лицу расползается тень грусти. Лживая, похотливая старая ведьма. Когда ко мне переехали Дейзи и Элис, я думала, что начинаю новую главу в жизни и прошлое осталось позади. А потом словно из ниоткуда появляется эта женщина и пытается вставлять мне палки в колеса. Только она понятия не имеет, с кем связалась.

– Вы были наедине с Чарльзом, когда он умер? Рядом находился фельдшер или врач? Ты ведь вызвала «скорую»? –  Вопросы, все как один касающиеся смерти мужа, вылетают из нее, как пули, нацеленные в мой лоб.

– Джорджина… Ты меня в чем-то подозреваешь?

Всю дорогу до Грин-роуд злобные слова Лии кинжалами вонзаются мне в спину. «Я скажу полиции, что ты меня избиваешь. Тебя вышвырнут, и ты на пушечный выстрел не подойдешь ко мне и Сэффи». Неужели она действительно пойдет на это просто мне назло? Я был слишком взбешен и не стал собирать вещи –  лучше уйти, пока мы оба не наговорили лишнего. Машину и остатки своих пожитков заберу завтра, когда мы с Лией остынем. Последнее, что я увидел перед тем, как хлопнуть дверью, прижимая к себе Везунчика, –  ее ехидную ухмылку. Вот же коза…

Второй вариант очевиден: вернуться в дом номер семь и потом разбираться с властями. Если бы не пришлось оставить Сэффи с Лией, меня бы полностью устроило это решение, хотя каждый шаг в этом доме будет напоминать мне о Скарлет. Ее отсутствие ощущается во всех тихих и пустых комнатах, но особенно сильно –  в спальне, где мы с Дейзи обнаружили безжизненное тело. Ее образ навсегда врезался мне в память: остекленевший взгляд, приоткрытый рот, слегка повернутая на бок голова, как будто в последний момент Скарлет что-то увидела в дверях. И ворсинки с наволочки на посиневших губах. А самое страшное –  вмятина на щеке в том месте, где была прижата подушка, и леденящий душу вопль Дейзи: «Я убила мамочку!»

Поводок в моей руке провисает –  Везунчик остановился и рычит, хвост трубой.

– В чем дело, парень? –  хмурюсь я.

Подняв голову, сразу вижу, почему он не хочет идти дальше. Не мудрено: Гэри Пирс и его огромный пес нагло прутся нам навстречу, занимая весь тротуар.

Здоровенная собака, с мускулистыми плечами, как у борца-тяжеловеса. Ежу понятно, что это американский питбуль –  запрещенная порода, –  а Гэри делает вид, что выгуливает безобидного стаффордширского бультерьера. Пса зовут Буч, он наводит ужас на весь район, расхаживая без поводка, где вздумается. Сейчас Буч с презрением смотрит на моего Везунчика и, кажется, вот-вот набросится. В последний момент Гэри хватает его за ошейник.

– Это что, собака дохлого педофила? –  с отвращением спрашивает он, будто пес сам выбрал того ублюдка своим хозяином.

– Кто-то варежку раскрыл, –  сухо замечаю я. Наверняка Зум. Видно было, он не из тех, кто держит язык за зубами.

– А чего ты ожидал? –  усмехается Гэри.

Я отступаю на пару шагов, не желая, чтобы собаки оказались слишком близко друг к другу. Буч одним махом перекусит Везунчика пополам. Но Гэри продолжает подначивать своего пса «поздороваться», словно это какая-то забавная игра.

И тут Везунчик вдруг осаживает гораздо более крупного, однако молодого и неопытного пса точным укусом, ловко сбивая с того спесь. Мы с Гэри застываем в шоке. Буч скулит и съеживается в покорной позе, поджав хвост. Я едва сдерживаю смех, но Гэри, похоже, воспринимает это как личное оскорбление. Униженный, он шипит на своего питомца:

– Тряпка!

Как ни жаль Буча, я не могу удержаться от колкости.

– Размер –  не всегда признак храбрости.

Это выпад в адрес Гэри, который много лет назад избил меня за то, что я был «тощим коротышкой».

Мой приятель выдавливает из себя кривую улыбку.

– Слышал, ты собрался завязать. Это правда?

В его голосе сквозит угроза, и у меня внутри все сжимается. Или мне мерещится? Я как параноик, постоянно жду подвоха, будто весь мир против меня. Но ведь это не так. Адвокат, например, явно на моей стороне и считает, что у меня есть все шансы выиграть дело об опеке. Рэйчел Уинтерс мне понравилась. Она не смотрела свысока, не сыпала заумными адвокатскими словечками. К тому же она весьма симпатичная. Впрочем, я усвоил урок насчет привлекательных женщин –  больше не поведусь на смазливую мордашку. Ну так вот, Пирс… Вытянув губы в ровную линию, я делаю глубокий вдох, прежде чем ответить:

– Самое время. Мне уже тридцать два, у меня трое детей.

Спрятав мимолетное разочарование, Гэри ухмыляется.

– Молодец. Будь у меня ребенок, я поступил бы так же.

Такой реакции я не ожидал. Я думал, он попытается меня отговорить, в своем стиле –  угрозами и посулами. Что еще удивительнее –  он тут же уходит, не сказав ни слова, будто мы вообще не знакомы, что меня более чем устраивает. Его пес покорно следует за ним, обходя Везунчика подальше –  у того все еще шерсть дыбом. Я закусываю губу, глядя им вслед, а мысли уже уносятся в другом направлении.

Может, наконец, в моей жизни наступает светлая полоса? С личным адвокатом, какой-никакой работой, каким-никаким домом и без криминального влияния Гэри у меня есть реальный шанс вернуть семью и начать все заново. Как и обещали в «Самаритянах». Пусть Лия хоть описается от смеха, я действительно хочу измениться. Ради дочерей. Но прежде всего –  чтобы искупить вину перед Скарлет. Она была прекрасным человеком, несмотря на проблемы с психикой, и не заслуживала того, как я с ней поступил.

Карма настигла меня в образе ангельски красивой женщины, которая умела манипулировать лучше, чем целая политическая партия. Я вздрагиваю, вновь ощутив всю жестокость, которую недавно выплеснула на меня Лия. Все утро я волновался, как она отреагирует на мое решение работать бесплатно, однако такого скандала не ожидал. Это лишний раз доказывает: ты никогда не знаешь человека по-настоящему. Даже самого близкого. Что возвращает меня к размышлениям о том…

С кем Скарлет говорила по телефону в тот вечер? Она испугалась за свою жизнь –  и, как видно, не зря. Зачем к ней приходила Лия? Правда ли, что она вернулась потом ради потерянного кольца? И самый важный вопрос: могла ли моя добрая и чуткая красавица-дочь, которой всего девять лет, убить собственную мать?

Дейзи старательно улыбается и впервые за долгое время не отшатывается от моего прикосновения, когда я заправляю прядь шелковистых медных волос ей за ухо. Думаю, это потому, что отец ждет их в машине, и она не хочет рисковать: вдруг наказание помешает ей уйти. После вчерашней ссоры мы обе старательно не упоминаем ни кота, ни происшествие с орехами. Из нас троих только Элис ведет себя непринужденно, как и положено семилетней девочке. Мы с Дейзи, возможно, на время заключили перемирие, и все же наши отношения, по-моему, катятся под гору. Я твердо намерена работать над этим, начиная с сегодняшнего дня, и прямо сейчас предпринимаю неловкую попытку.

– Надеюсь, вы чудесно проведете день с папой. Дома вас будет ждать особенный ужин.

– Спагетти болоньезе? –  Элис врывается на кухню, как миниатюрный тасманский дьявол. Клянусь, она слышит любое упоминание еды с другого конца улицы. Я тут же гоню прочь эту немилосердную мысль.

– Нет, мисс Любопытство!

– Тогда макароны с сыром? –  вставляет Дейзи, как будто поддерживая мирные переговоры.

– От тебя ничего не утаишь! –  восклицаю я, делая вид, что впечатлена.

Дейзи смотрит на меня из-под бледных ресниц и кивает, будто говоря: «А то я не знаю». Впрочем, тягаться со мной в хитрости ей рановато.

– Ну, девочки, вы все взяли?

Обе кивают. Элис вдруг бросается мне на шею, крепко сжимает в объятиях и звонко целует в щеку. Меня до сих пор немного смущают такие бурные проявления чувств, но Элис, кажется, не придает значения тому, как я ловко высвобождаюсь из ее хватки. Порой эта девочка слишком активна. Дейзи тем временем уже вышла из дома и мчится к машине отца. На этот раз, слава богу, без своей драной куклы.

– Беги, милая, –  говорю я, провожая Элис до порога, а затем понуро стою в дверях и смотрю, как девочки садятся в помятую ржавую развалюху, на которой ездит их отец. Господи, сердце кровью обливается. Там хоть подушки безопасности есть?

– Будьте осторожны! –  кричу я им вслед, а затем, специально для Винса: – И не задерживайтесь!

Он и взглядом меня не удостаивает. Хам.

Вернувшись на кухню, я смахиваю случайную слезинку, и меня накрывает чувство утраты. Чем я буду заниматься целый день без детей? Я достаточно хорошо знаю себя, чтобы понимать: если бы они проводили время с кем угодно, кроме Винса, я бы и близко так не переживала. Не будь его влияния, уверена, и Дейзи не бунтовала бы. Его исчезновение стало бы лучшим подарком. Интересно, есть ли в нашей добропорядочной округе наемный убийца? А если серьезно, оставшись без отца, Дейзи пришлось бы полагаться только на меня. Нам очень не хватает взаимного доверия, и можно сказать, что я сама себе злейший враг. Забываю про таблетки, из-за чего настроение сильно портится. Без коктейля из бета-блокаторов и антидепрессантов я становлюсь крайне раздражительной и быстро погружаюсь в меланхолию.

Мы с Дейзи обе знаем, кто подсыпал орехи в торт, так что напрасно я дразнилась, в шутку выставляя ее виноватой. Она обиделась, и неизвестно, простит ли меня когда-нибудь. Сама порой не понимаю, что на меня находит, будто дьявол вселяется. Вот и сейчас, вместо того чтобы вытирать пятна на окнах, заметные в ярком солнечном свете, я подумываю, не сесть ли в машину и не поехать ли следом за Винсом и девочками –  приглядеть за ними и убедиться, что все хорошо. А если меня увидят? Ну, буду осторожна, говорю я себе. В конце концов, тайком подсматривать за людьми у меня получается лучше всего. Шпионить, как сказал бы кто-то. Но, как ни назови, я годами умудрялась проделывать это, оставаясь незамеченной.

Еще есть время пуститься в погоню, они не успели даже выехать из поселка. Поддавшись порыву, хватаю ключи, трость, сумочку, скидываю фартук и тапочки, надеваю удобные туфли и выхожу за дверь. Моя почти новая бирюзовая «мини» с автоматической коробкой передач и электромотором ждет с торца дома у зарядной станции. Наверное, надо было предложить Винсу взять мою машину. Хотя бы ради безопасности детей. Увы, поздно спохватилась. Сажусь за руль, включаю передачу, и машина плавно трогается с места. Вскоре я еду через очаровательный белоснежный мостик над прудом и поворачиваю налево на Райхолл-роуд.

Не знаю точно, каким маршрутом они поехали, так что у меня два варианта. Можно либо свернуть на шоссе A1 в сторону Питерборо, либо продолжать путь по этой дороге через Стэмфорд. Предполагая, что Винс едет прямиком в Питерборо, я выезжаю на A1 и почти сразу замечаю его потрепанную колымагу. Они, должно быть, задержались, потому что он всего в трех машинах впереди. Я пристраиваюсь за другим автомобилем, чтобы следить за ними, оставаясь вне поля зрения. Клубы дыма из выхлопной трубы Винса сильно упрощают задачу.

Следующие сорок минут я слушаю скучную пьесу по радио «Би-би-си 4», скриплю зубами и ругаюсь себе под нос на водителей грузовиков, которые постоянно норовят подтолкнуть меня сзади. Один даже набрался наглости посигналить мне за то, что я еду недостаточно быстро. Вероятно, думает, что седая старушка за рулем «мини» не умеет водить. Однако настоящая причина в том, что Винс еле тащится. Честно, с него толку, как с козла молока.

Когда очередной нетерпеливый дальнобойщик стремительно обгоняет меня и бросает злобный взгляд, я ору:

– Пошел ты, придурок! –  и подношу два пальца ко рту. Выражение его лица бесценно, и я развязно хихикаю. Однако мой смех быстро угасает, когда я понимаю, куда мы направляемся…

Дейзи, переодевшись в свою старую одежду, которую мы нашли наверху, помогает мне красить гостиную в нежно-голубой цвет. Элис дизайн интерьеров абсолютно не интересен. Она устроилась на диване с огромным пакетом хрустящих шариков и без остановки смотрит «Дисней». Стоит нам с Дейзи издать хоть один звук, как она яростно шикает, не сводя глаз с принцесс на экране, и я каждый раз не могу сдержать улыбку. Девочки явно рады вернуться домой, несмотря на то, что здесь умерла их мама. Поначалу я боялся везти их сюда –  детей не заставишь сидеть тихо. Но потом подумал: соседи услышат, ну и пусть. Чем быстрее все узнают, что я вернулся, тем лучше. Люди поднимут шум, если меня попробуют выселить –  особенно если будут в курсе моего плана вернуть дочерей. После победы в суде, конечно.

Чуть ранее Дейзи вручила мне конверт с моим именем.

– Мне велели отдать это тебе. Еще она просила напомнить про чеки.

Моя старшая никогда не называет миссис Касл «бабушкой», только «она».

– Спасибо, родная, –  пробормотал я, прикидывая, как долго еще смогу тянуть, не отчитываясь о расходах. Злая ирония –  тратить деньги миссис Касл на подготовку к суду против нее. По сотне фунтов в неделю можно быстро накопить неплохую сумму, –  адвокаты вроде Рэйчел Уинтерс обходятся недешево.

Съесть большую тарелку рыбы в кляре с жареной картошкой перед тем, как браться за ремонт, оказалось не лучшей идеей. Меня мучает тяжесть в животе, зато в доме уже стало гораздо светлее. Старый грязный ковер выброшен, жирные следы рук и пятна на стенах скрыты под свежим слоем краски. Я обещал девочкам съездить с ними на могилу мамы, прежде чем отвезти обратно к бабушке. Вряд ли миссис Касл представляла себе такую программу на выходной день, когда предлагала финансировать наши встречи, но будь я проклят, если буду транжирить деньги на развлечения, когда нужно обустраивать дом, чтобы девочкам жилось в нем комфортнее.

– Мне скучно, –  внезапно заявляет Элис, перекатываясь на спину и вздыхая.

– Ты же вроде кино смотришь.

Она выразительно закатывает глаза.

– Сто раз видела.

– Может, поиграешь с Везунчиком в саду?

Услышав свое имя, белый песик навострил уши. Девочки сразу влюбились в него, а он в них, как я и предполагал. В нашей семье нет «кошатников».

– Ладно, –  неохотно соглашается Элис, будто ее попросили прочистить дымоход. –  Пошли, Везунчик! –  И они оба исчезают за дверью.

Теперь, наедине с Дейзи, я не нахожу нужных слов. У меня столько вопросов… Например: «это ты убила свою маму?» Но я боюсь услышать ответ. Как бы там ни было, мой долг –  защищать дочку.

– Ну, Дейзи, –  начинаю я, –  как у вас с бабушкой после нашего прошлого разговора? –  Девочка закатывает глаза даже более театрально, чем Элис. –  Она сказала или сделала что-нибудь, что тебя расстроило?

– Нет. –  Дейзи опускает взгляд, и я делаю вывод, что она врет. Только зачем обманывать меня, она ведь знает, что я сам не слишком высокого мнения об Ивонн Касл? Все же дети –  сложные создания. Особенно моя дочь.

– Ты сказала бы мне, если бы она тебя обидела? –  продолжаю допытываться я. Хочется заботливо прижать ее к себе, однако Дейзи считает себя слишком взрослой для объятий, так что я обычно жду, когда она сама захочет ласки и внимания.

– Пап! –  фыркает она, будто предпочла бы поговорить о чем угодно, только не о бабушке.

Я понимаю намек и меняю тему:

– Как считаешь, хорошая идея –  мне вернуться сюда жить?

Она задумчиво пожимает плечами.

– А как же Лия?

– У нас все сложно. Боюсь, нам придется расстаться.

На лице Дейзи отражается тревога.

– А что будет с Сэффи?

Справедливый вопрос. Я тоже об этом думаю, хоть и не говорю вслух. На самом деле я места себе не нахожу от мыслей, как Лия справится одна с ребенком. Мы так и не пообщались нормально; я собираюсь заскочить к ней позже, когда отвезу девочек, чтобы попробовать обо всем договориться. Я знаю, она любит Сэффи и никогда не причинит ей вреда намеренно, просто одной слишком тяжело, и что-то может произойти по недосмотру. Я с радостью буду проводить время с Сэффи, однако подозреваю, что мать Лии будет против. Как и миссис Касл, она меня терпеть не может. Почему мне так не везет с тещами?

– Пап… Па-а-ап!

Только сейчас я замечаю, что Дейзи пытается привлечь мое внимание и уже раздражена тем, что я витаю в облаках. Я мотаю головой, пытаясь вытряхнуть из нее тревожные мысли. Куда там…

– Что, солнышко?

Дейзи тихо бормочет:

– Можно рассказать тебе секрет?

Боже… Прямо сейчас? Я со страхом ждал этого момента. Вот-вот моя дочь признается в убийстве… Нет, я не хочу этого знать.

Я сглатываю огромный ком в горле.

– Конечно, Дейзи, ты можешь рассказать мне что угодно.

Она оглядывается на окно, проверяя, что сестра еще в саду, и шепчет:

– Поклянись никому не говорить, а то… –  Она немного медлит, а затем загадочно добавляет: – Мне точно влетит.

Твою мать! Черт! Вот же хрень…

– Чтоб я сдох, –  говорю я, прижимая руку к сердцу, которое сейчас бьется только ради нее, моей Дейзи, любимой дочери. Которую я буду любить, несмотря ни на что. Если кто и должен взять на себя вину за смерть Скарлет –  так это я.

То, что она произносит дальше, чуть не сбивает меня с ног.

– Я думаю, она… миссис Касл… отравила одну девочку из школы.

Передо мной выстроились унылые серые дома с уродливыми бетонными фасадами и облупившимися входными дверями. Моя новенькая машина смотрится на Грин-роуд так же чужеродно, как и я сама. Металлические заборы с шипами ограждают ряды участков, скученных, как зубы на вставной челюсти, а кое-где на подъездных дорожках ржавеют разбитые машины и старые холодильники. Мусорные баки, выставленные на улице, давно переполнены, и их содержимое вываливается на клочки жухлой травы.

По пути сюда я проехала местный супермаркет, вокруг которого толпились подростки в капюшонах. Они оценивающе разглядывали и меня, и мою машину. К счастью, я всего лишь чья-то безобидная бабушка, так что они быстро потеряли ко мне интерес. В очередной раз повторю: есть свои плюсы в том, чтобы быть невидимой. Старушка с седыми волосами –  идеальный камуфляж, и он сослужил мне неплохую службу. Но какое же это депрессивное место! У тех, кто здесь застрял, практически нет шансов выбраться. Район Нин-Филдс похож на струп, который раз за разом сдирали, пока он не начал гноиться.

Впрочем, я выросла в Беконтри, так что нищета и лишения мне не в новинку. Мы с этими людьми –  одного поля ягоды, и я смогла бы здесь постоять за себя. Хотя они об этом никогда бы не догадались. Меня всегда забавляло, насколько озадачены бывают окружающие, когда старики ведут себя «не по правилам». Взять хотя бы ту худенькую блондинку с коляской, которую я чуть не переехала, когда на секунду потеряла из виду машину Винса и рванула на красный… Увидев, как я проношусь мимо, не обращая внимания ни на нее, ни на ее орущего младенца, она глазам не поверила. Аж рот разинула –  жевательная резинка так и застыла между зубами.

А теперь я стою в пяти домах от старого адреса Скарлет, спрятавшись за большим белым фургоном без номеров, и гадаю: какого черта Винс с девочками делают в этом доме, когда он обещал отвезти их в «Ферри Медоуз»[29]? Я уже собираюсь выйти и разузнать побольше –  подглядывать в чужие окна для меня не впервой, –  как вдруг громкий стук по стеклу заставляет меня вздрогнуть.

В окно с любопытством заглядывает лысый мужчина, весь в черном, с золотыми цепями на бычьей шее. Рядом с ним огромный слюнявый пес, который, похоже, ест людей на завтрак, с точно такой же цепью. Я с опаской приоткрываю окно.

– Что, слежку устроили? –  спрашивает лысый, посмеиваясь.

– Очень остроумно, –  язвительно отвечаю я и тут же нажимаю кнопку, чтобы поднять стекло.

Я знаю таких. Типичный кретин, зато твердый, как гвоздь для гроба. Скорее всего, наркодилер или вор. Со списком судимостей длиннее моей медкарты. Стоит ли мне его опасаться –  пока не ясно.

– А, понятно, под прикрытием! –  орет он через стекло, будто пытается удержать мое внимание.

Я снова опускаю окно и вежливо интересуюсь:

– У вас есть кнопка выключения?

– Чего? –  хмурится он.

Я киваю и язвительно отрезаю:

– Так и думала.

Его лицо мрачнеет, и я понимаю, что он не отстанет… видимо, чутье подсказало, что над ним издеваются. Пытаясь стать хозяином положения, он вновь презрительно усмехается:

– Явно не местная, на такой машине… Приехали в гости?

– А какое, позвольте спросить, вам до этого дело? –  высокомерно отвечаю я, втайне наслаждаясь перепалкой. Чертовски весело разрешить себе снять маску там, где тебя никто не знает.

Он рычит:

– Дамочка, у нас тут принято заботиться о своих…

– И вы полагаете, что кто-то вроде меня представляет угрозу для местных бандитов, насильников и бывших заключенных? –  невинно комментирую я.

Он фыркает, выпячивая мускулистую грудь, как императорский пингвин.

– Я тебя раньше не видел, значит, ты приехала не к родне, –  и продолжает уже в откровенно агрессивной манере: – Так какого хрена ты здесь забыла?

– Я бы могла изобразить звериный оскал, но вы бы перепутали меня с зеркалом.

– Заканчивай умничать, –  предупреждает лысый, прищурившись.

– К счастью, глупость –  не преступление. –  Я одариваю его очаровательной улыбкой и одновременно начинаю поднимать окно. –  Так что вы можете быть свободны.

Растерялся, не знает, что делать. Этот тип явно никогда не сталкивался с такой, как я. С одной стороны, безобидная старушка –  старая шарманка, карга, перечница, ходячий труп; с другой стороны –  я все-таки его оскорбила. Причем трижды. Не настолько же он тупой, чтобы не понять, когда над ним смеются. Теперь есть два варианта. Он может вытащить меня из машины и вмазать или решить, что я того не стою, махнуть рукой и уйти. Будет не слишком красиво, если дружки застанут его за избиением беззащитной старушки.

– Лярва старая… думает, она лучше нас, –  бормочет лысый и идет дальше, таща за собой собаку и пнув по пути какой-то мусор.

Поглядывая на него одним глазом в боковое зеркало, я выдыхаю и спрашиваю себя, какого черта было ввязываться. Зачем лишний раз рисковать? Открыв бардачок, пытаюсь нащупать пачку таблеток. Обычно у меня где-то здесь есть запас.

Да, вот они. Пропранолол и сертралин, в одинаково лошадиных дозах. «Вдовье лекарство», как я их называю. Закидываю две таблетки в рот и проглатываю без воды. Сурово –  в моем духе.

Чуть позже, когда таблетки начинают действовать и меня чуть отпускает, Винс и девочки вдруг выходят из дома. Я пригибаюсь на сиденье, но они даже не смотрят в мою сторону, так что мне удается остаться незамеченной. Когда на его корыте включается поворотник, я завожу мотор и выезжаю на улицу вслед за ними.

На этот раз я веду спокойнее и не чувствую потребности орать на других водителей или гневно трясти кулаком. Я даже пропускаю старика с тростью и терпеливо жду, пока он перейдет дорогу, тем временем громко подпевая нашему любимому церковному гимну: «Дай мне радость в сердце».

Кладбище на Истфилд-роуд утопает в зелени: аллеи по бокам обсажены деревьями, которые возвышаются над кирпичными могилами в старой секции и черными полированными надгробиями в новой, где похоронена Скарлет. Дейзи убежала вперед и уже стоит на коленях перед памятником матери, расставляя цветы в каменной вазе с надписью «Для мамы». Яркий букет мы купили на заправке, где залили полный бак бензина –  на деньги миссис Касл, разумеется.

Элис, непривычно тихая и задумчивая, идет рядом, крепко держа мою руку. Время от времени поглядывает на меня, словно хочет о чем-то спросить.

– Что, родная? –  подбадриваю я, сжимая ее ладошку.

– Пап, а кто такой Иисус? –  озадаченно спрашивает она.

Наконец-то вопрос полегче.

– Сын Божий. Разве вам в школе не рассказывали?

– Если он был сыном самого Бога, почему его папа позволил ему умереть?

Ладно, признаю, этот вопрос уже не так прост. Впрочем, моя родительская репутация спасена –  я нахожу объяснение:

– Чтобы Иисус мог спасти всех нас.

– Вот прямо всех? –  Элис в сомнении морщит нос.

Семь лет, а уже рассуждает как атеистка. Куда катится мир?

– Именно так, –  киваю я.

Элис возмущенно качает головой.

– Но если он умер, чтобы спасти всех, почему люди умирают, как мама?

Ее глаза блестят от слез; мои, кажется, тоже. Пытаюсь понять, что творится у нее в голове, и в потоке мыслей одна –  о том, что кто-то из моих детей может умереть, –  заставляет меня содрогнуться.

– Не знаю, –  честно говорю я.

– Правда? –  удивляется она.

Считается, что отец должен знать все. Увы, не в моем случае. Готов поспорить, Дейзи и Элис уже умнее меня, ведь я бросил учебу в шестнадцать, не сдав ни одного экзамена. На память о школе у меня остались только куча старых ран, которые, кто бы что ни говорил, так и не заживают.

– Этого никто не знает, –  вздыхаю я, мечтая вдруг обрести ответы на все вопросы. Самое удивительное в родительстве –  как сильно тебя боготворят дети, пока маленькие. И как же больно, когда они подрастают и понимают, что ты такой же, как остальные взрослые, которые врут и думают больше всего о себе. Если бы я мог притворяться всезнающим хотя бы еще немного… К сожалению, я не могу разгадать даже самые простые загадки. Например, какого дьявола эта проклятая старуха здесь делает?!

Проследив мой взгляд, Элис радостно восклицает:

– Это же бабушка! –  и начинает подпрыгивать на месте.

Значит, я был прав. Она следила за нами. Меня давно не покидало ощущение, что за мной наблюдают, но, оглядываясь, я никого не видел. В дороге, однако, я пару раз замечал в зеркале заднего вида голубую машину, но не стал говорить об этом девочкам –  вдруг показалось. Миссис Касл притворяется удивленной, словно не ожидала встретить нас на кладбище. Пока она ковыляет нам навстречу, нарушая тишину кладбища раздражающим стуком трости, ее лицо постепенно принимает привычное холодное и непроницаемое выражение.

– Какая неожиданность! Я так удивилась, когда поняла, что это вы! –  восклицает миссис Касл, широко улыбаясь Элис, которая тут же обнимает ее за талию, едва не сбив с ног.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать: «Не надо держать меня за идиота». Вместо этого я натянуто улыбаюсь и с легкой иронией в голосе откликаюсь:

– С языка сняли!

Миссис Касл, явно испытывая некоторую неловкость, поворачивается ко мне и многозначительно произносит:

– Я думала, вы проведете день в «Ферри-Медоуз»…

Мне показалось или в ее тоне сквозит упрек? Откуда ей знать, где мы провели день, если только она не следила за нами до самого дома –  чему я бы не удивился? Элис нервно переминается с ноги на ногу, и я решаю промолчать.

Внимательные глаза миссис Касл останавливаются на ее старшей внучке, которая перестала раскладывать цветы и враждебно на нас смотрит.

– Дейзи принесла цветы на могилу мамы. Как трогательно…

Вдруг меня осеняет: очень странно, что миссис Касл пришла сюда с пустыми руками. Люди ее поколения обычно несут на кладбище цветы. Она мельком бросает взгляд на свои ладони, будто осознав свой промах. Я уже готов отпустить по этому поводу замечание, однако Элис меня опережает:

– Ты тоже пришла навестить маму? –  с энтузиазмом спрашивает она, словно пытаясь сменить тему, чтобы не пришлось врать о «Ферри-Медоуз».

– Да, но раз уж вы здесь, не буду мешать.

– Вам вовсе не обязательно уходить, –  возражаю я из вежливости.

– Нет-нет. –  Она решительно трясет головой. –  Я все равно собиралась навестить Чарльза.

– А кто такой Чарльз? –  интересуется Элис, задирая голову.

– Ваш дедушка Касл.

Брови Элис удивленно взлетают.

– А можно посмотреть, где его похоронили?

Почему-то миссис Касл этот вопрос как будто ставит в тупик, и на ее лице мелькает тень беспокойства. Такое ощущение, что она что-то от нас скрывает.

– Лучше побудь с отцом, –  бормочет она, избегая моего взгляда.

– Ничего страшного, –  непринужденно бросаю я, а внутри злорадствую, особенно когда губы старухи начинают подергиваться от раздражения. Ее терпение тает на глазах, и я коварно добавляю: – Мы все можем пойти туда, когда проведаем Скарлет.

– Нет, в самом деле… –  начинает она.

Элис перебивает:

– Правда, бабушка! Пойдем все вместе. Как настоящая семья.

Мы с Ивонн Касл открываем рты от удивления. Элис берет за руку бабушку, затем меня, и мы втроем, словно связанные цепочкой, идем к могиле Скарлет, где нас уже ждет раздосадованная Дейзи.

– Я готова была поклясться, что мы на месте, –  робко признаюсь я, с позором роняя подбородок на грудь, пока моя морщинистая ладонь с синеватыми венами скользит по холодному надгробию какого-то незнакомца.

– Как можно забыть, где похоронен муж? –  раздраженно спрашивает Дейзи. Совершенно справедливо. Как я могла потеряться на кладбище, где лежит Чарльз? Какая из меня после этого вдова? Едва ли «безутешная»…

– Вчера старая знакомая расстроила меня визитом без приглашения… А на ночь я выпила снотворное, –  лгу я. Про вождение под антидепрессантами им знать ни к чему. –  Видимо, оно еще до конца не выветрилось. Либо я впадаю в маразм… –  Попытка пошутить выходит боком: они обмениваются тревожными взглядами, будто всерьез верят, что у меня деменция. Хотя, пожалуй, это даже кстати. Сойдет как оправдание моему странному поведению в последнее время. Дейзи уж точно придется меня простить.

Пользуясь моментом, чтобы разжалобить их и избежать подозрений, я негромко всхлипываю и, запинаясь, произношу:

– Старость –  не радость. Когда ты молод, никто не предупреждает, что однажды начнешь терять память. Забудешь и хорошее, и плохое…

– Ты не старая, бабушка! –  Элис, храни ее Господь, тут же приходит на помощь. Я, конечно, так и знала и очень на нее рассчитывала.

Смотрю на сотни надгробий, и слезы катятся по щекам.

– Где же ты, Чарльз? –  причитаю я.

Когда я спотыкаюсь и чуть не падаю, первым меня подхватывает Винс.

– Осторожнее, –  предупреждает он вполне искренне. Забавно: казалось бы, он только и мечтает от меня избавиться. Какой же горькой иронией будет, если из-за возраста меня сочтут неспособной растить девочек, и их воспитанием займется лжец и изменщик, к тому же вор и бывший наркоман.

– Должно быть, адская жара всех выматывает, –  оправдываюсь я.

– Я помогу найти дедушку! –  вызывается Элис, прикусив нижнюю губу, словно мой растерянный вид ее расстраивает.

– Спасибо, родная, –  умиляюсь я, наклоняя голову, будто у меня еще и со слухом проблемы.

– Я тоже помогу, –  негромко произносит Дейзи.

Тронутая ее предложением, я расплываюсь в улыбке. Наконец-то в девочке просыпается что-то помимо злости и недоверия. Не упуская шанса, я хватаю ее за руку и наваливаюсь, будто и нет под рукой трости, вполне подходящей для ходьбы.

– Думаю, я смогу найти в себе силы двигаться дальше, если ты позволишь мне на тебя опереться, милая, пока Элис поищет могилу дедушки.

Дейзи безропотно соглашается, и Элис скачет вперед, зачитывая вслух имена. Винс холодно меня игнорирует, давая понять, что не верит в мою внезапную слабость.

– Ричард Райт, Энни с буквой «и» Кларк, Джен без «й» Армстронг, –  мелодично объявляет Элис, называя одно имя за другим.

– Пока мы вдвоем, я хочу тебе кое-что показать, –  говорю я Дейзи достаточно громко, чтобы услышал Винс. Важно, чтобы он был в курсе, на случай если Дейзи поделилась с ним своими подозрениями про кота. Она не так часто бывает ко мне добра, и я намерена извлечь из нашей прогулки максимум пользы.

– Насчет Рыцаря, –  продолжаю я, свободной рукой доставая из кармана мятый конверт и протягивая ей. Дейзи заметно напрягается при упоминании имени кота, но ее взгляд смягчается, когда я говорю: – Вот записка от его новой хозяйки. Она рассказывает, как хорошо ему живется. Даже прислала фото, смотри.

Я украдкой бросаю взгляд на внучку и с радостью замечаю, как сомнение на ее лице сменяется облегчением. Слава богу, она верит. Наконец-то с меня сняты подозрения в немыслимом преступлении –  причинении вреда любимому коту.

Дейзи нерешительно берет письмо с фотографией и внимательно их изучает.

– Хоуп Уайт, так зовут его новую хозяйку? –  спрашивает она.

– Да, милая, –  киваю я.

– Кажется, он правда счастлив у нее, –  тихо замечает Дейзи, глядя на меня. В ее глазах больше нет гнева.

– Похоже на то, –  соглашаюсь я с улыбкой. –  Что ж, твой отец был прав, когда настаивал, чтобы мы от него избавились.

Дейзи прищуривается и бросает на отца внимательный взгляд. Она явно не знала, что он обсуждал со мной судьбу Рыцаря. Я почти вижу, как она перебирает в уме, о чем еще он мог умолчать. Приятно для разнообразия быть свидетелем, как она смотрит на него с мыслью, будто произошедшее –  его вина. Победа маленькая, но я все равно довольна.

– Мы же не могли рисковать здоровьем Дейзи, правда? –  бросаю я Винсу, оглядываясь через плечо.

– Конечно, нет, –  загнанный в ловушку, отвечает он срывающимся голосом.

– После ужасных высыпаний на ее руках и ногах, кашля, хрипов… Бедняжка… у нас не осталось выбора, кроме как отдать Рыцаря, –  продолжаю я. Брови Дейзи взлетают на лоб. «Еще одна ложь», подумает она, однако я взглядом прошу ее проявить терпение. –  Это просто неудачное стечение обстоятельств. Ничьей вины тут нет. Верно, Дейзи? –  буднично спрашиваю я.

Выдержав короткую паузу, в течение которой она пристально меня изучает, Дейзи принимает дар, который я ей протягиваю –  возможность не чувствовать себя виноватой в исчезновении Рыцаря, –  и одаривает меня неловкой кривой улыбкой, энергично кивая.

– Да, бабушка.

А вот выражение лица Винса в этот момент… скажем так, тужась на унитазе, он выглядел бы привлекательнее.

– Я нашла его! Я нашла Чарльза! –  восторженно кричит Элис из-за черного блестящего памятника.

– Беги, дорогая, –  отпускаю я Дейзи, великодушно махнув рукой. –  Я догоню.

Она уносится прочь, ласково похлопав меня по руке, давая понять, что не забудет то, что я для нее сделала. Винс мчится следом –  оставаться со мной наедине ему явно не хочется. Пока они собираются у могилы покойного Чарльза Касла, моя память, которая, к слову, работает превосходно, переносит меня в тот день, когда я встретила на этом кладбище женщину, изменившую мою жизнь навсегда. Настоящую Ивонн Касл…

Я бреду по Саксон-роуд, засунув руки в карманы и уворачиваясь от малолетних велосипедистов под их громкую ругань. Затем сворачиваю на Ромэн Корт, где хулиганство и воровство так же привычны, как окурки и мусор под ногами. Пока отец был жив, мы с ним занимали дом семьдесят девять, а у Лии –  и у меня до недавнего времени –  номер сорок шесть. Переполненные дома, забитые до отказа мусорные баки, облупившаяся краска, граффити на гаражах, заколоченные досками окна… Ржавые хлипкие строительные леса сковывают каждый второй дом, будто только они удерживают стены от обрушения. Запущенная улица выглядит так, будто по ней протащило рухнувший самолет. Я, кстати, никогда не летал –  не мог себе позволить, как и множество других вещей. Сейчас я и сам чувствую себя развалиной. Трудно сохранять оптимизм, когда идешь ко дну. Причем выгребной ямы.

Перемена в Дейзи, когда ее бабушка внезапно зашаталась и сделала вид, будто вот-вот грохнется в обморок, выбила меня из колеи. Я вновь задумался: правильно ли я поступаю, пытаясь забрать девочек у миссис Касл? Если честно, она может дать им гораздо больше, чем я: хорошую школу и достойных соседей. В ее доме у них будет все. Кроме отца, конечно. До сегодняшнего дня я был уверен, что Дейзи, в отличие от Элис, не поддается чарам миссис Касл и что старшая дочь на моей стороне. Однако вид бабушки, слабой и нуждающейся в помощи, тронул ее –  не зря она так хорошо заботилась о маме. Дейзи не может иначе. Она прирожденная сиделка.

Как по мне, миссис Касл –  опытная актриса, которая знает, когда пустить слезу, чтобы ее пожалели. Значит, мне предстоит еще более тяжелая битва, чем я ожидал. Только представлю, что в итоге девочки решат остаться с бабушкой… И все же, если я ошибаюсь, и ее беспомощность –  не притворство… Вдруг у нее правда едет крыша и она скоро впадет в маразм. Тогда у меня все козыри на руках. Ни один судья не сможет заикнуться, что я –  не лучший кандидат на роль опекуна для своих детей. Конечно, я бы и злейшему врагу не пожелал потерять рассудок… Но, черт возьми, как только я подумал, что все складывается в мою пользу, она снова меня переиграла!

С какой самодовольной ухмылкой старуха заявила, что видела сыпь у Дейзи и слышала ее хрипы… Чушь! От первого до последнего слова. Она просто поддержала внучку, которая выдумала себе аллергию на кошек. Интересно, сколько еще хитростей в запасе у старой ведьмы? Как бы Дейзи ни жаловалась на бабушку, она явно превращается в любящую внучку. Клянусь, миссис Касл увезла сегодня детей с собой назло мне, зная, как я дорожу каждым часом рядом с ними. Стала причитать, поджав губы в своей чопорной манере: «Мне совсем не сложно, зато вам не придется делать крюк». Хватило же наглости притворяться, что одолжение мне делает! При этом опиралась на обеих моих девочек так, словно за малым сознание не теряет.

Так или иначе, теперь у меня есть лишний час, чтобы по-доброму договориться с Лией. Особой надежды, конечно, нет. Но теперь, когда у обоих было время остыть, не вижу причин, почему бы не пойти друг другу навстречу… Хотя бы ради Сэффи. Увы, мирный настрой летит псу под хвост, как только я поворачиваю за угол. При виде у ее дома блестящего, только что вымытого и отполированного до блеска черного двухдверного «БМВ» Уэйна глаза застилает красная пелена.

Я луплю по стеклу входной двери с такой силой, что оно едва выдерживает, и на миг переношусь мысленно в ту ночь, когда выбил стекло в доме Скарлет, чтобы создать видимость взлома. У меня была цель –  защитить дочь. Потом мне пришлось прикрыть Лию, которую я застал на выходе из дома номер семь. Она мне наплела, что искала кольцо, и призналась, что тоже была у Скарлет накануне убийства. Да если бы не я, Лию уже арестовали бы за проникновение на место преступления и вранье полиции насчет нашего алиби. И вот ее благодарность!

Лия приоткрывает дверь на пару сантиметров, не пуская меня на порог, словно чужого, и шипит сквозь щель:

– Тебе чего?

– Что происходит, Лия? –  с нажимом спрашиваю я, махнув рукой в сторону шикарной тачки Уэйна.

Понятно, что он в доме. Лия наверняка велела ему не высовываться от греха подальше. И лучше бы он не смел трогать своими грязными лапами пульт моего драгоценного сорокадюймового телека –  того самого, который… э-э, выпал из кузова грузовика, как и добрая половина вещей в нашем доме. Увести женщину –  это еще куда ни шло, но отжать телевизор нового поколения с ультравысоким разрешением…

Лия глубоко вздыхает и проводит пальцами по свежевыкрашенным волосам, которые, как ни странно, выглядят чистыми. На ней самой новый комбинезон, на вид довольно дорогой.

– Мы больше не вместе, Винс, –  пожимает она плечами, будто не обязана мне ничего объяснять. И, возможно, так оно и есть –  я ведь сам от нее ушел. Однако мне все равно обидно, поэтому я саркастически бросаю:

– И сколько тебе понадобилось, чтобы меня заменить? Час?

– У него есть работа, –  сухо произносит она.

– У меня тоже есть работа, –  отвечаю я с возмущением.

– Только ему за нее платят, –  фыркает Лия, приподнимая бровь.

Интересно, воротит ли Уэйна от нарисованных карандашом бровей так же, как меня?

– Я хотел помогать людям, –  оправдываюсь я, как нытик, даже самому противно.

Она вскипает:

– А мне и Сэффи ты помочь не хотел?!

– Я делаю достаточно.

– Да неужто?! –  В ее словах есть резон, хоть вслух я этого не признаю. –  Ты собирался оставлять нас одних по ночам, чтобы помогать каким-то алкашам и наркоманам! Тем, кому давно плевать на свою жизнь.

– Я уверен, что могу изменить их жизнь, –  упорствую я, пытаясь донести, как важен для меня этот шаг.