Рисунки автора

© Коммунар Мила, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Один турист, которому все уши прожужжали про кондитерскую дядюшки Августа – к тому времени она стала городской достопримечательностью, – отправился на её поиски. Часок-другой, повинуясь аромату, он плутал по улочкам и закоулочкам. Пока он так путешествовал, воображение услужливо рисовало ему богатый, сияющий огнями магазин. Что же он увидел, когда добрался до места? Чуть перекошенную старенькую дверь, выкрашенную зелёной краской, скромную витрину, за которой что-то поблёскивало, и потрёпанную ветрами вывеску, нарисованную отнюдь не художником. Турист до того удивился, что даже не заглянул внутрь и ушёл разочарованный. И было ему невдомёк, что за невзрачной старенькой дверью жила сказка. Согласитесь, оказаться в сказке гораздо интереснее, чем скушать вкусный пирожок. А уж когда и то и другое…

Многие считали, что Август не просто кондитер, а самый настоящий волшебник. Завсегдатаи кондитерской не раз наблюдали, как кремовые бутончики, эти вечные кондитерские украшения тортиков и пирожных, распускались, прямо у них на глазах превращаясь в кремовые розы. Радовались крохотному фонтанчику фруктового сока, бьющего из глубины ароматного бисквита. Или ловили летающие в воздухе крохотные, пахнущие ванилью сердечки.

К слову сказать, эти сердечки были самыми любимыми пирожными посетителей. Никто не мог разгадать, в чём их секрет. И неудивительно! Ведь Август буквально изобретал каждое своё лакомство.

Когда-то в молодости он учился в столичном Университете, изучал науку химию и был лучшим студентом на факультете. Ему оставался всего один шаг до получения степени Бакалавра, когда он решил провести очередные студенческие каникулы дома.

Дорога была дальней. Билет на пароход стоил недёшево. Наш герой, не желая просить деньги у родителей, устроился рабочим на судно, которое шло как раз к его берегам. На камбузе, так называется корабельная кухня, требовался помощник.

Так Август впервые оказался среди котлов с супами и кастрюль с соусами.

До этого момента его представления о еде сводились к тому, что она бывает вкусной и не очень, а по дороге в университетскую аудиторию можно заправиться пирожком на ходу. Под крики морских чаек он сделал невероятное открытие: ему по вкусу поварское дело, особенно – приготовление десертов.

«Я-то думал, мне нравится переход вещества из твёрдого состояния в жидкое, а затем в газообразное. На самом-то деле, моя душа тосковала по переходу ТЕСТА из сырого в печёное, а, возможно, и в жареное. Предпочтительно с золотистой корочкой». Вот такая догадка неожиданно осенила нашего героя, когда он впервые надел белый фартук в обстановке корабельного камбуза.

Эта поездка перевернула всю его жизнь. Август твёрдо решил стать кондитером, понял, что назад пути нет, так что ему пришлось сообщить в Университет: он туда больше не вернётся. Профессор Кафедры химии был потрясён этим известием до глубины души.

– Вот тебе и раз! Пора в нашем Университете открывать Кафедру здравого смысла. Некоторые студенты бросают серьёзную науку ради, простите, кастрюль! – возмущался Профессор прямо в студенческой аудитории. – Мой любимый ученик! Блестящее будущее, звание Профессора химии – всё коту под хвост! На какое звание он теперь рассчитывает? Профессор кислых щей?

Его возмущение было так велико, что в конце своей пламенной речи он хлопнул об пол пробирку с каким-то химическим реагентом, она разлетелась на множество стеклянных осколков и долго дымилась на глазах у изумлённых и перепуганных студентов.

Лишь когда Профессору дали попробовать пирожок, предусмотрительно испечённый и посланный Августом в утешение, он подобрел и снисходительно пробубнил себе под нос, что не ел ничего вкуснее.

Кастрюли кастрюлями. Однако же Август не мог совсем выбросить науку из головы. Так что его кухня с самого начала походила на лабораторию. Всякая химическая посуда располагалась на всех полках и сбивала с толку тех немногих, кому посчастливилось туда заглянуть: «Это что? Кабинет химии?» Специальная посуда находилась здесь не просто так, в память о годах, проведённых в Университете, – она постоянно была в ходу. Колбы, реторты, штативы, газовые горелки – без этого не обходился ни один кулинарный эксперимент. Однако кроме химической посуды ни в одном из пирожных не было ничего «химического». В те времена органическая химия только зарождалась. Ни о каких пищевых добавках или, ни к ночи будь помянутых, усилителях вкуса, слыхом не слыхивали.

Перед тем как изобрести новое лакомство, Август закрывался в своей «лаборатории», просил его ни в коем случае не беспокоить и принимался за дело.

Дело было шумное: за дверью то и дело раздавались хлопки, шорохи, шипение, бульканье и свист. Иной раз Август пугал своего любимого племянника Бертика громкими криками: «Давай, давай!» Или вдруг тянул разочарованно: «Ну, что-о-о же ты?» Как будто его пирожные были живыми, дали маху и не оправдали надежд. Зато когда эксперимент удавался, Август радовался как ребёнок и, распахнув настежь дверь своей кухни-лаборатории, выбегал счастливый с новым десертом. Именно так случилось в тот раз, когда ему удалось наконец сотворить летающие сердечки, о которых он так давно мечтал. Поскольку кухня и собственно магазин находились под одной крышей, Август не удержался и вынес эти сердечки, ровно сто, прямо к прилавку. На большом блюде и под стеклянным колпаком. С торжествующим видом он снял колпак и…. ох! Все сто сердечек закружились в воздухе перед ошеломлёнными покупателями, которые от удивления перестали кушать то, что кушали.

Август поморщился и сказал: «Слишком воздушные. Я хотел сделать воздушные, но эти – слишком воздушные». На этот раз он был не совсем доволен своей работой.

Покупатели же, напротив, высоко оценили произведение кондитера-виртуоза, взахлёб хвалили летающие пирожные и в конце концов уговорили Августа не менять рецепт.

«Пусть сердечки летают, а мы будем их ловить», – объявили покупатели.

Это чудо кондитерского искусства так и назвали: «Слишком воздушные пирожные».

К слову сказать, всё, что выходило из-под рук мастера, было «на один зубок». Тортики были величиной с пирожные, пирожные – мелкие, как конфетки, а конфетки… Конфетки были и вовсе крохотные. Размером с таблетку или пилюлю. Ту, что ваша бабушка принимает перед сном. А всё потому, что Августу было негде развернуться. Купить себе помещение просторнее он не мог – вырученные деньги уходили на налоги. Просить помощи у родителей? Мы уже упоминали: это было не в его правилах. Получался замкнутый круг. Зато в этой вынужденной миниатюрности были свои плюсы: покупатели не ели чересчур много сладкого, что, как известно, здоровью пользы не приносит. Кроме того, пирожные обычного размера вряд ли бы летали. Не говоря уже о летающих тортиках – это уж и вовсе другая история.

Впрочем, возможно, мы недооцениваем силу таланта одарённого кондитера.

Разумеется, такая поездка вносила значительную сумятицу в жизнь наших героев. Соседка Агата была весьма недовольна отъездом Августа.

– Что за нужда ехать за тридевять земель, когда в доме полно забот? – ворчала она. – Ты же давно не имеешь с ними ничего общего, ну или почти ничего?

Август только пыхтел в ответ, словно поспевшее дрожжевое тесто. Ему и так было непросто. Каждый год, чтобы не закрывать кондитерскую перед праздником и не оставлять горожан без сладкого – это уж и вовсе было бы жестоко, – он ломал голову, как выйти из положения. Чаще всего выручали пряники, которые выпекались в виде зверушек, звёздочек или деревьев. Они могли храниться дольше пирожных и тортов (и здесь, в слове «тортов», мы советуем читателям ставить ударение на первом слоге этого замечательного слова). Тем более, что невозможно представить себе более «пряничное» время, чем Рождество.

Как-то раз Августу взбрело в голову испечь пряник в виде злого тролля. Он решил, что такого и съесть не жалко. Тролль вышел как живой и довольно страшный, как и положено. Покупатели, глядя на него, думали: «Ещё неизвестно, кто кого съест! Возьму-ка я, пожалуй, другой пряник». Так никто его и не купил. Не нашлось такого смельчака, который бы решился его скушать. Хорошо, что в лавку заглянул доблестный пожарный. Он прибыл с пожарных учений и до того проголодался, что без особых колебаний отправил пряничного тролля себе прямо в рот.

С тех пор дядюшка навсегда вычеркнул для себя фигурки злодеев. Но от этого его фантазия нисколько не пострадала. Готовясь к отъезду, он сделал столько пряников, что ими был набит весь их небольшой дом.

Однако, помимо продаж в кондитерской, Августу предстояло решить ещё один важный вопрос: брать ли с собой Бертика? В прошлом году на встречу выпускников они ездили вместе.

Эта поездка запомнилась Бертику на всю жизнь. Сидя рядом с дядюшкой в университетской аудитории, разделённой на две части – с одной стороны физики, с другой химики, – Бертик старался понять, о чём говорят учёные мужи. Речь шла о замечательных открытиях в области науки, которые повлияли на человечество и дали толчок развитию всяких технических устройств. В воздухе витали имена знаменитых учёных.

Когда выступления и доклады учёных закончились, предоставили слово Августу.

– Дорогие друзья! Я бесконечно уважаю физику и химию. Но кондитерское дело тоже не лыком шито, – начал он своё выступление. – Один замечательный учёный по имени Джозеф Пристли путём растворения сжатого воздуха в воде изобрёл газированную воду.

В ответ на это сообщение аудитория разразилась бурными аплодисментами и криками: «Наконец-то!»

Когда все немного успокоились, Август подробно рассказал об изобретении газировки и даже набросал на доске все формулы.

Бертик был безмерно горд за своего дядюшку, но загордился ещё больше, когда увидел финал его выступления. Вниманию аудитории Август представил большую шоколадную подзорную трубу. Система линз в этой трубе была сделана из прозрачнейшей карамели. Так что можно было свободно проводить астрономические наблюдения. Все присутствующие захотели тотчас в этом убедиться и выстроились в очередь к этому вкуснейшему прибору, который выставили в окошко и навели на луну. При этом дядюшке пришлось неотлучно находиться при своём кулинарно-техническим шедевре из опасения, что кто-нибудь из учёных не выдержит и скушает важную деталь.

Слава богу, демонстрация прошла без происшествий, разве что за исключением одного мелкого инцидента. Когда Август на секунду отвлёкся, какой-то Бакалавр всё же изловчился и лизнул трубу пару раз. Но, слава богу, это не нанесло прибору особого ущерба.

В тот день Бертик пришёл к выводу, что все учёные только и собираются ради выступлений его дядюшки. Август и сам понимал, что его приглашают «на десерт». Но ему это было даже лестно.

Прошлогодняя поездка была удачной, нет слов. Но у Агаты на этот счёт было своё мнение. В отсутствие Августа и Бертика всю заботу о кондитерской она брала на себя. Поэтому ни одно решение по поводу поездки не принималось без её участия.

– Нечего таскать мальчика по дорогам и гостиницам, – заявила она. – Довольно с него прошлогоднего путешествия – целый месяц потом лечили горло. Да и с этим «чудом» что делать? – И она кивнула в сторону Квита. – Взять его к себе я не могу. Мой кот этого не переживёт.

Тут Квит жалобно заскулил, давая понять, что, если все хозяева уедут, он сам этого не переживёт.

Август подумал: «В самом деле, я буду отсутствовать всего неделю. Стоит ли рисковать здоровьем Бертика?»

– Справишься без меня? – обратился он к своему племяннику.

Бертик кивнул. Он, конечно, не прочь был увидеть очередной дядюшкин триумф, но ещё больше – жалел Квита.

И Август решил, что поедет один. В тот год он, однако, не почувствовал значительных уколов совести, которые мучали его всякий раз, как ему приходилось покидать Бертика – племянник был уже совсем большой и самостоятельный.

– Передавай привет всем учёным и не забудь взять чистую белую рубашку, – напутствовал Бертик своего дядюшку.

«Нет. В таком мальчике я сомневаться не стану. Он даже позаботился о том, чтобы я не забыл чистую белую рубашку!» – подумал Август и пошёл собирать чемоданы. Их было два. Один с личными вещами, другой – с кулинарным шедевром, которым Августу предстояло поразить учёное сообщество.

С того дня, когда ранним утром Август сел в дилижанс, перекрестив всех на прощанье, и начались необычайные события.

– Постойте! – крикнул Бертик, подбежал к Чурменяке и протянул ей тортик.

Теперь Бертик видел её лицо – она смотрела на него с удивлением и благодарностью. Всё было понятно без слов.

Никаких слов Бертик и не ждал. Он заметил, как на тортике вспыхнули звёзды, кивнул и побежал назад.

– И чего все так её испугались? – размышлял он вечером, закрывая кондитерскую. – И что это за прозвище – Чурменяка?

Впервые в жизни Бертик был свидетелем, как покупатели удирали из любимой кондитерской. И так как он сам не мог понять, в чём причина такого бегства, за разъяснениями обратился к Агате.

– Люди боятся Чурменяку, – объяснила Агата. – Боятся её молчания. Была бы она обычной домохозяйкой, это были бы пустяки. Некоторым кумушкам полезно какое-то время держать свой рот на замке. Но Чурменяка не такая, как все. Она – внучка Домового. Вот люди и думают: «Что у неё на уме? Может, она сил набирается? Помолчит, помолчит, а потом каак всех ЗАКОЛДУЕТ! Лучше уж держаться от неё подальше».

– На самом деле, – подытожила Агата, – Чурменяка, хоть и немного странная, но хорошая, и бояться её глупо.

Утро следующего дня началось с метлы и лопаты. Бертику пришлось бежать на улицу, чтобы откопать уличную витрину – снега намело столько, что почти половина её утонула в снегу. Погода была прекрасная, и Бертик принялся за дело с удовольствием.

– Хорошо, что я заранее разложил всё по полочкам, – деловито размышлял он.

Очистив витрину от снега, Бертик уже собирался мести дорожку, когда вдруг заметил – в сугробе что-то блеснуло. Он поднял предмет. Это была брошка в виде рыбки.

«Где-то я уже такую штучку видел», – подумал он, бросил находку в карман и отправился заниматься своими делами.

День прошёл неплохо. Пряники шли «на ура». Дверь в кондитерскую не закрывалась, дверной колокольчик звенел без конца. Пару раз приходила Агата с проверками, кульками и горшочками с едой. Бертик убедил её сегодня больше его не навещать.

В конце дня, закрыв магазин, Бертик побежал во двор прогуляться с Квитом. Он опустил руку в карман. Там ещё лежала найденная утром брошка. Бертик вдруг вспомнил, где он её видел: на клетчатом платке той странной Чурменяки, что приходила накануне в их кондитерскую.

«Должно быть, теперь она её ищет», – подумал Бертик и отправился к Агате, чтобы посоветоваться, как ему быть.

По дороге он передумал и завернул к своему другу Питеру, живущему по соседству. Питер был старше Бертика на целых три года, выше на две головы и уже давно ходил в школу, что, однако, не мешало ему то и дело просить помощи у Бертика в делах арифметики.

– Не думаю, что у неё полно брошек. Наверное, она огорчена. Как ты думаешь? – обратился Бертик к своему другу.

– Моя мама говорила, что Чурменяка – внучка Домового, – вместо ответа шёпотом сказал Питер. – Разве ты не знаешь, что она живёт в Полосатом доме? Там полно привидений.

– Тётенька как тётенька, – возразил Бертик.

И друзья принялись спорить и спорили до тех пор, пока Бертик не решил, что переубеждать Питера дело пустое.

После Питера Бертику совсем расхотелось советоваться с Агатой. Не дай бог, поднимет шум, да ещё Августу даст телеграмму: «Срочно возвращайся! Твой ненаглядный племянник собирается забраться в Полосатый дом, битком набитый привидениями!»

Пришлось держать совет с Квитом.

Тот выслушал хозяина и ничего не сказал. А что он мог сказать? Собаки ведь не говорят. Он просто глядел на Бертика своими весёлыми глазами, выставив наружу розовый язычок. И на том спасибо.

Оставалось вспомнить правило Августа, которому тот научил Бертика. Выведенное на листке бумаги, заключённое в рамку, оно висело у Бертика в комнате над кроватью и гласило:

«Не знаешь, как поступить – поступай благородно».

– Вряд ли эта Чурменяка ещё раз заглянет в нашу кондитерскую. Пожалуй, отнесу ей брошку, раз мне сейчас всё равно делать нечего, – пусть обрадуется, – так решил Бертик и отправился искать Полосатый дом.

Как известно, выйти на нужную дорогу в этом городе было не так-то просто. Просто было заблудиться. Бертик примерно представлял, какое взять направление, но всё же на всякий случай осведомился у прохожего господина: «Как пройти к Полосатому дому?» Прохожий испуганно поглядел на Бертика, ничего не ответил и, спрятав нос в воротник, быстро зашагал дальше. «Питер номер два», – усмехнулся Бертик. Однако что-то неприятное шевельнулось у него в душе. Он остановился, чтобы задать себе вопрос: «Трус я или нет?» Честно ответил на него: «Не знаю» – и пошёл дальше.

Хорошо, что он взял с собой Квита. Тот весело бежал впереди, то и дело оглядываясь на хозяина, подбадривая его всем своим видом.

Изрядно проплутав, проскочив через чужой огород, каменистыми тропинками между домами друзья, наконец, подошли к высокой ограде Полосатого дома.

Вокруг не было ни души. Лишь пара воробьёв восседала на железных завитушках ворот, наблюдая за всем, что происходит.

Бертик взглянул на дом. Тот стоял, окружённый заснеженным розовым садом. Давно не чищенные дорожки, плети засохшего плюща, уныло свисающие с колонн, засыпанные сухими листьями лестницы – на всём лежала тень грусти и запустения.

Зажав в кулачке брошку, Бертик встал немного поодаль с намерением ждать Чурменяку, пока не надоест.

Глядеть на Полосатый дом он больше не собирался. Особенно на окна. Не то чтобы он поверил Питеру насчёт привидений. Просто. На всякий случай. Вдруг в окне дома ему что-нибудь померещится?

Пока стоял в ожидании, Бертик наблюдал, как редкие прохожие обходят Полосатый дом стороной и заранее торопливо перебегают на противоположную сторону.

Правду сказать, их поведение было нормальным, если учесть, сколько тайн, слухов и мрачных легенд было связано с этим домом. Тем более, что слухи и легенды не рождаются ни с того ни с сего.

Начать хотя бы с того, что Полосатый дом после безвременной кончины его хозяйки Графини остался без наследника.

«Такой дом и без хозяина! – качали головой любители обсуждать чужие дела. – Подумать только, никто не заявил свои права на такую роскошную собственность!» Другие рассказывали, что все родственники Графини погибли во время войн и революций или умерли раньше неё. Вспоминали, что какой-то очень дальний родственник навещал Графиню в последнее время. Она почему-то не относилась к нему всерьёз и в конце концов не нашла ничего лучше, как составить Завещание на взятого ею на воспитание мальчика-сироту. И всё равно без толку – Завещание потом не нашли, а мальчика взял к себе кто-то из слуг.

Так горожане излагали свою версию событий пятилетней давности. Как правило, к этому рассказу прилагался ещё один, довольно жуткий. Якобы каждый божий день Графиня бродит по дому в поисках своего Завещания. На этот счёт все сходились во мнении: «Сама же написала, сама же куда-то и засунула».

По правде говоря, что касается поведения старушек, такая байка выглядела правдоподобно. Потому что со старушками такие происшествия – не редкость, не в обиду им будь сказано. Спрячут что-нибудь в чуланчике – и ищи свищи. Так, что и Домовой не найдёт. Но всё остальное – самая настоящая небылица. Если бы жители города были знакомы с Графиней ближе, при её жизни, они никогда бы такой чепухи не придумали.

Пока знатная старушка была жива, она ни капельки не сомневалась, что привидений не существует, и заявляла об этом тоном, не допускающим возражений. Став призраком в день и час, назначенный судьбой, она, теперь уже из упрямства, не желала отказываться от своих убеждений. Старушка и в Царствии небесном продолжала настаивать на своём и никогда «не являлась», не бродила по коридорам и комнатам Полосатого дома «из принципа».

Так что про привидение – это всё выдумки. По крайней мере, на тот момент, когда Бертик стоял у ограды Полосатого дома, поджидая Чурменяку. О её загадочном существовании в этом доме тоже ходили фантастические истории.

Горожан просто оторопь брала при мысли, что Чурменяка живёт в тесном чулане для садового инвентаря! Дверь этого чулана пряталась в фасаде дома, за водосточной трубой. Смельчаки, которые из любопытства совали туда свой нос, ничего похожего на признаки человеческого жилья там не находили. Лопаты, грабли, метёлки, прочий садовый хлам – это всё, что они могли обнаружить.

В этих ужасных, с точки зрения простого обывателя, условиях она жила при Графине и после. Когда хозяйка дома была жива – она благосклонно относилась к Чурменяке, даже была с ней дружна – внучке Домового неоднократно предлагали перебраться в одну из многочисленных комнат. Чурменяка неизменно отвечала отказом.

«Зачем теперь, когда Графиня покинула этот мир, Царствие ей небесное? Для чего теперь-то, когда все три этажа в её распоряжении, продолжать влачить жалкое существование в чулане размером с платяной шкаф? Зачем там ютиться вместе с граблями и лопатами, когда полным-полно комнат, в которых можно жить припеваючи? Ещё бы в мышеловке поселилась!» – возмущались горожане. При этом ни у кого не возникал вопрос, на каких правах Чурменяка вообще живёт в Полосатом доме? Но это же очевидно: у домовых свои права, особые. Уж не говоря о том, что жители города не могли себе представить Полосатый дом без Чурменяки.

Этот дом и Чурменяка в самом деле стали одним целым. Судьба Полосатого дома стала её судьбой.

Бертик уже раздумывал, не покинуть ли свой пост и не сбежать ли домой, когда тихий голос окликнул его: «Бертик!»

Это была Чурменяка, в своём клетчатом платке и старомодной шапочке.

– Не удивляйся, – начала она с объяснений. – В вашей кондитерской я и вправду не могла сказать ни слова. Так со мной случается, когда меня боятся или я кому-то не нравлюсь. Когда люди не улыбаются мне даже в ответ на мою улыбку, я теряю дар речи.

– Я нашёл вашу брошку, – сказал Бертик. Разжав кулачок, он протянул свою находку.

– Надо же! Нашлась! А я её везде искала. Это подарок дедушки. Кстати, у него сегодня день рождения. Так что, ещё раз спасибо за тортик, – сказала Чурменяка и неожиданно предложила:

– Пойдёмте к нам чай пить. Наверное, вы замёрзли.

Эти слова она произнесла так просто и с таким дружеским расположением, что Бертик сразу согласился. Однако удивился – оказывается, есть ещё и дедушка? И спросил: «А разве он ещё жив?»

– Конечно, – удивилась Чурменяка. – Разве Домовые умирают?

Бертик растерялся. Он не знал, как ответить на этот вопрос.

Вскоре – чудеса да и только! – рядом с дверцей Чурменяки нашлась ещё одна! Она была ещё меньше первой. Вовсе крохотная. Зато она была открыта. Изнутри дверцы шло тихое свечение, какое бывает у летающих светлячков.

– Посмотрим, посмотрим, – сказал Бертик, встал на колени и попытался заглянуть внутрь. Оказалось, что сделать это не так-то просто. Нужно было склониться в три погибели.

После очередной безуспешной попытки Бертик вздохнул:

– Ничего не выходит.

И всё же наклонился ещё немножко, потом ещё… Тени, пятна прыгали у него перед глазами. Он продолжал вглядываться. И вот что удивительно – чем больше он вглядывался, тем больше видел!

В конце концов он разглядел вот что.

За столом сидел господин, напоминающий не то таракана, не то сверчка. С вытаращенными глазами, длинными усами и чёрным котелком на голове. Перед господином на тарелке лежало что-то круглое.

Усач, будто заметив, что Бертик на него смотрит, поздоровался, приподнявшись на стуле и прикоснувшись к котелку.

К тому времени Бертик уже видел так ясно, что запросто смог бы, если б захотел, пересчитать все пуговицы на жилете странного господина. Во всяком случае, разглядеть, что стоит у него на столе, Бертику теперь не составляло труда.

– Пирог! У соседа на обед пирог с начинкой! – обрадовался Бертик.

Что за начинка была в пироге, яблочная или клубничная, Бертик выяснять не стал. Он понял, что они с Квитом уменьшились, и теперь ничто не мешает им открыть заветную дверцу в каморку Чурменяки.

Не каждый день появляется возможность побывать в гостях у внучки Домового. Прежде чем войти в каморку, Бертик заволновался: «А вдруг там творится такое… Что ни в сказке сказать, ни пером описать?» Однако отступать было поздно. Он зажмурился и, решительно дёрнув дверную ручку, шагнул внутрь.

Открыв глаза, Бертик ахнул от удивления.

Если бы вдруг он оказался в пещере или в лесу, даже на дне морском, он удивился бы меньше. Но оказаться в комнате, похожей на комнату тётушки Агаты? Такого он не ожидал.

Шкафчики, стульчики, два окошка с розовыми занавесками, с дверями, ведущими в другие комнаты. Всё как у всех. Как в домах, к которым все привыкли, с их керосиновыми лампами, чайниками, вениками и прочими нужными и ненужными вещами.

– Идёмте. Я вас представлю моему дедушке, – с радостью и без лишних церемоний предложила Чурменяка как только убедилась, что Бертик и Квит в каморке.

Бертик подошёл к висящему на стене портрету. На нём был изображён седобородый крестьянин на фоне осеннего пейзажа с копной сена.

– Гляди-ка, дедушка! – громко обратилась к портрету Чурменяка. – У нас гости. И какие! Бертик и Квит пришли поздравить тебя с днём рождения!

Тут Бертик засомневался насчет Чурменяки. Здорова ли она? Разговаривает с портретом, знакомит портрет с гостями.

Вдруг дедушка на портрете ожил. Он потянулся, зевнул и, повернув голову к Бертику, произнёс:

– А подарок? Подарок принёс?

Теперь уж Бертик онемел от удивления.

– Подарок сейчас будет на столе. Такой тортик ты отродясь не пробовал, – выручила Бертика Чурменяка. Она поняла, что её гость ещё не привык к говорящим портретам.

Представив Бертика и Квита дедушке, Чурменяка принялась хлопотать по хозяйству, бросив мимоходом, чтобы гости чувствовали себя как дома.

«Почему бы и не почувствовать себя, как дома?» – пожал плечами Бертик. Конечно, после разговора с портретом это было нелегко. Но Бертик стал стараться и понемногу успокоился. Надеясь, что ничего необычного больше не произойдёт, он из любопытства всё же заглянул под розовую занавеску, за которой предположительно должно было находиться окошко. И вздохнул с облегчением. Потому что увидел там то, что ожидал увидеть. Окошко, правда, было не настоящее, нарисованное. Нарисованным был и зеленеющий за окошком лужок с цветами, бабочками и пчёлками. Бертик хотел уже опустить занавеску, как вдруг заметил: одна из пчёлок забралась в самую середину большого цветка.

– В нашем подполье нет окошек. А без окошек нельзя. Пришлось рисовать, – улыбнулась Чурменяка.

– Мне бы такие краски! – подумал Бертик.

Надеясь, что с открытиями покончено, он отправился к старенькому диванчику присесть отдохнуть. Прошёл мимо кучи хлама, которая как-то некстати высилась в углу комнаты и противоречила общей чистоте и прибранности, и едва не подпрыгнул от неожиданности – куча ЗАШЕВЕЛИЛАСЬ!

– Извини, что не предупредила. Не бойся. Это наш родственник, Рождественский Божок, – улыбнулась Чурменяка. – Обычно он спит очень крепко. Не ворочается. А тут как нарочно.

– Не может быть! – удивился Бертик. Его испуг моментально сменился радостью. – Сам Рождественский Божок? Настоящий?

Рождественский Божок, кто-то средний между домовым и Санта-Клаусом, в самом деле устроил здесь, в каморке Чурменяки, свою спаленку. Хлопот он не доставлял, просыпался лишь на Рождество. В остальное время спал как привык: в куче хлама, в тепле, подальше от людей. Между тем Чурменяке стоило немалых трудов, чтобы заполучить его к себе на целый год. Все домовые в городе мечтали, чтобы волшебная спаленка располагалась именно у них. Ещё бы! Рождественский Божок в доме – жди исполнения самых сокровенных желаний. Вот и Чурменяка надеялась, что это Рождество будет в её жизни особенным.

Наконец чайные приготовления были закончены. На круглом столе, накрытом скатертью, стояло угощение: банка варенья и тортик, тот самый, с месяцем и звёздами. Свечек по случаю дедушкиного дня рождения на нём не было – их требовалось слишком много.

Тут Бертик спохватился и достал из карманов пряники, которые захватил из дома на всякий случай. Как говаривала Агата: «Как знал». Выкладывая их на стол, он заметил, что Чурменяка расставила вокруг стола ни много ни мало семь стульев.

– Зачем столько стульев? Кажется, сюрпризы ещё не кончились. Нас всего двое – я да Чурменяка. Остальные, по-моему, к чаепитию не очень готовы. Один спит в углу, как косолапый мишка. Другой – портрет в рамке. А третий и вовсе мой Квит. Впрочем, Бертик уже понял, что в каморке домовых нельзя быть ни в чём уверенным до конца.

Как будто в подтверждение этой его мысли, Чурменяка сняла портрет дедушки со стены и поставила на один из стульев, предупредив, что остальных гостей придётся немного подождать.

– Так, так, – с этим стулом, по крайней мере, всё ясно, – отметил про себя Бертик.

– Полюбуйся-ка пока на дедушкину коллекцию, – предложила Чурменяка, с гордостью протянув Бертику небольшой холщовый мешок.

Бертик, недолго думая, высыпал всё, что было в мешке, прямо на диван и ахнул: перед ним лежала длинная пёстрая лента из собранных на суровую нить множества пуговиц всех цветов и размеров. Среди них были такие красивые, глаз не отведёшь. Золотые и серебряные, перламутровые, жемчужные. Со вставками из драгоценных камней. И даже бриллиантовые. Были и замысловатые пуговицы: пуговицы-бубенчики, пуговицы с изображёнными на них пейзажами, купидонами и пастушками.

Эти пуговицы попали в каморку домовых не вчера. Когда-то они красовались на шитых золотом и серебром камзолах кавалеров, реже на роскошных причудливых нарядах дам. В стародавние времена пуговицы в дамских платьях использовали редко, в основном как украшение.

Были и совсем скромные пуговицы: стеклянные, железные и даже деревянные, размером с горошину.

– А у Чурменяки только одна брошка в виде рыбки. Видно, все коллекционеры одинаковы. Даже и из домовых, – вздохнул Бертик.

Тут в комнату, откуда ни возьмись, ворвался Бельчонок. Судя по всему, ему не пришлось совать свой нос к усатому соседу Чурменяки, чтобы уменьшиться. При его росте он мог заходить в каморку домовых когда угодно и без церемоний. Прошлым летом Чурменяка вылечила ему лапку, которую он поранил об острую ветку, когда взбирался по стволу дерева. Они подружились.

К слову сказать, внучка Домового частенько помогала попавшим в беду зверушкам. До Бельчонка был галчонок, а до галчонка котёнок, а до котёнка… Всех и не перечесть.

– Прошу к столу, – сказала Чурменяка. Все, кто был в комнате, расселись по местам. Все, кроме спящего в углу.

Бертик давно понял, что в каморке домовых чудеса на каждом шагу. Поэтому он лишь покосился на Квита, когда тот вскарабкался на стул, очевидно отведённый лично ему.

«Хотя, если подумать, чем он хуже Бельчонка?» – рассудил про себя Бертик и тут же задумался: «Ну, это же не значит, что я и дома должен сажать его за стол?»

– Торт! Я никогда не ел торт! – радостно запищал Бельчонок, как только взглянул на угощение.

– Говорящий Бельчонок? – изумился Бертик. – Неужто и мой Квит заговорит?

Не успел он так подумать, как пёсик повернулся к бельчонку и чётко произнёс:

– А я ел.

Тут за дверью послышался шорох.

Вошла нарядная Мышка. Она скромно остановилась у двери, сложив лапки, разглядывая присутствующих своими глазками-бусинками. Потом, осмелев, уселась за стол ближе к пряникам, рядом с Бертиком.

Незанятым оставался ещё один стул.

Пока Чурменяка разливала чай, Бертик рискнул заговорить с Мышкой:

– Как поживаете?

Та охотно ответила, что поживает хорошо.

Бертику, конечно, хотелось побеседовать и с Квитом. Но, как ни странно, он не знал, что у него спросить. Разве что сказать, как он его любит.

– А вот и наш сосед, – представила Чурменяка внезапно появившегося в каморке уже знакомого Бертику усача. Тот неслышно проследовал к столу и занял последний свободный стул.

Поздравив дедушку Домового с днём рождения, все стали пить чай.

Отхлебнув из чашки, именинник неожиданно заговорил:

– Помню, в этот дом приезжал один титулованный выскочка.

Чурменяка сразу повернулась к дедушке и приготовилась слушать. Судя по всему, она слышала эту историю тысячу раз.

– И был он всего-навсего… – дедушка засопел, припоминая нужное слово.

– Барон, – подсказала Чурменяка.

– Да, да. Барон. Он вёл себя так, будто не Графиня, а он в этом доме хозяин. А жена его вела себя и того хуже. До того капризная дама! Платье на ней было шире наших ворот. Боком в дверь входила. Парик до потолка! Всех слуг замучила своими капризами. Это не так. То не эдак. Не могли дождаться, когда же парочка уедет. Вот как-то раз, перед тем как лечь спать, разложила она свой… этот…

– Парик, – привычно подсказала Чурменяка.

– Вот-вот. Отлучилась на минутку, я и украсил её паричок колючками репейника. Ох и злилась она на следующее утро. Без парика-то она – никуда. Весь день сидела в своей комнате, выдирая колючки. Зато мы от неё отдохнули, – засмеялся дедушка.

Чурменяка тоже засмеялась, видно, как и всякий раз, когда дедушка вспоминал эту историю.

Похоже, все присутствующие воспользовались дедушкиным рассказом, чтобы попробовать всё, что лежало на столе. Так что к тому времени, когда именинник перестал смеяться, с угощением было покончено. Присутствующим ничего не оставалось, как спеть. Тут, конечно, все забеспокоились: «А как же Рождественский Божок? Не дай бог, растревожить его раньше времени!» Чурменяка всех успокоила: «До Рождества его и пушкой не разбудишь».

Дедушка Домовой очередной раз удивил Бертика. Неведомо откуда он достал старинный струнный инструмент и ловко заиграл. Звуки были для слуха непривычные, но саму бойкую мелодию все знали. Бертик слышал её от уличных музыкантов, и под неё можно было петь куплеты про что угодно.

Первой тоненьким голоском запела Мышка. Конечно, про сыр.

Сыры бывают твёрдые,Кусочками и тёртые,Дырявые, зелёные,Вонючие, солёные,В коробочке, с верёвочкой,С тёмно-жёлтой корочкой.

После выступления Мышки дедушка дал сначала небольшой проигрыш и только потом снова заиграл основную мелодию.

Тут вступил Квит. Он запел про носы, и Бертик, который почти перестал удивляться чему бы то ни было, отметил, что голос у его пёсика довольно приятный.

Носы бывают чистые,Сухие и мясистые,Горячие, блестящие,Тупые и сопящие,Тёплые, приятные,Не всегда опрятные.

После песенки Квита дедушка снова дал проигрыш, и Бертик забеспокоился – уж не придётся ли и ему… Но как только началась основная мелодия, слова песенки всплыли в его голове, и он, сам себе удивляясь, уверенно запел.

Дома бывают с крышами,С балконами и нишами,С буфетами, картинами,Каминами, гардинами,С собаками и кошками,И всегда с окошками.

Настала очередь Бельчонка. Но тот дремал, объевшись пряников. Пришлось петь соседу. Он пел так тихо, что ничего нельзя было разобрать.

Дедушка Домовой дал ещё проигрыш, а потом ещё один, уговаривая спеть свою внучку. Но та просила её извинить: после посещения рынка она всё ещё не в голосе.

Закончив игру, дедушка швырнул инструмент за раму и встал в свою обычную портретную позу.

Вскоре Бертик заметил, что Квит и Мышка тихонько беседуют между собой. То Мышка что-то рассказывает Квиту, а тот усмехается или сочувственно качает головой и вздыхает. То Квит что-то доверительно нашёптывает Мышке, и уже она, в свою очередь, слушая его откровения, восклицает: «Какой кошмар!», закатывает глазки и кивает.

Бертику стало любопытно: о чём беседуют эти двое? Пришлось прислушаться. Оказалось, темой разговора были кошки. Квит и Мышка сплетничали. Иначе говоря, они «мыли кошкам кости».

Разумеется, это было некрасиво. Разумеется, у кошек есть свои недостатки. А у кого их нет? У собак, что ли, нет недостатков? Или у мышей? Даже у воробьёв! У воробьёв – и то есть свои недостатки!

Бертик уже собирался сказать Квиту и Мышке, что сплетничать нехорошо, открыл рот … и ничего не сказал. Ему вдруг пришло в голову, что прислушиваться к чужим разговорам, как это сделал он только что, неприлично. Дальше – больше. Бертик подумал, что и замечания делать, находясь в гостях, никуда не годится и ни в какие ворота не лезет. Пришлось оставить всё как есть.

Пока он так размышлял, до его ушей вдруг долетел неприятный, заунывный звук, напоминающий детский плач.

– Кстати, о кошках, – нахмурился на портрете дедушка Домовой, который, кажется, тоже услышал, о чём говорят его гости. – Кошку забыла покормить?

Последний вопрос предназначался Чурменяке.

– Что же это я? – всплеснула руками внучка Домового и предложила Бертику идти вместе с ней кормить кошку, предупредив, что, хотя дедушка и называет ЭТО кошкой, это не совсем кошка.

Оставив Мышку и Квита, которые оказались друг для друга прекрасными собеседниками, Бертик и Чурменяка отправились к самому верхнему этажу Полосатого дома. Это были совсем другие двери и лестницы, и потому для начала они снова вернулись к своему обычному росту. Оказалось, что сделать это легче лёгкого: выйти из каморки и хлопнуть себя по лбу. С одной стороны, это куда как просто. Проще не бывает. А с другой стороны, если этого не знать, не догадаешься.

Со свечами в руках Бертик и Чурменяка ступенька за ступенькой поднимались наверх под жуткое мяуканье, которое становилось всё громче и громче. Так что Бертик приготовился увидеть чудо-юдо на цепи. Однако, когда пришли к месту, никакое чудовище он там не увидел. Чердак был пуст. Треснутое блюдце и холщовая подстилка – это всё, что там было.

Чурменяка объяснила, что здесь обитает невидимый призрак кошки. Он достался ей по наследству от дедушки вместе с каморкой.

– Каждый день я должна наполнять это блюдце призраком молока, – вздохнула она.

С этими словами Чурменяка наполнила треснутое блюдце незримым молоком из пустого кувшина, стоящего в тёмном углу.

– Дело сделано, – объявила Чурменяка, как только послышалось довольное урчание. – Можем прогуляться по дому.

– А другие призраки? А привидения? – затаив дыхание, поинтересовался Бертик.

– Привидения нас не жалуют. Даже скучно, – вздохнула Чурменяка и закрыла чердак.

Они отправились осматривать комнаты. Начали с верхнего, третьего этажа.

Здесь было множество вещей, выглядевших так, будто к ним сто лет никто не прикасался: вычурных вееров, статуэток, сундучков и вазочек, зеркал, обрамлённых замысловатыми окладами, канделябров и давным-давно засохших букетов. Больше всего Бертику понравились табакерка с вылетающим неожиданно чёртиком и музыкальная шкатулка с тремя танцовщицами. Она была до сих пор исправна, и танцовщицы кружились под музыку, словно им было безразлично всё на свете.

Чурменяка пожаловалась на вековую пыль:

– На все комнаты в доме сил не хватает. Приходится поддерживать порядок только в гостиной и в спальне.

Они спустились на второй этаж.

Гостиная, в которой когда-то устраивались грандиозные балы, поразила Бертика своей торжественностью: золочёная лепнина по потолку и на стенах, живописные плафоны, стулья, обитые бархатом, стоящие вдоль стен, деревянная обшивка которых была скрыта чудесными шпалерами и гобеленами, затканными золотом.

После грандиозной обстановки гостиной спальня выглядела даже уютной. Тут до сих пор пахло жасминовыми духами и каким-то лекарством. Под расшитым золотом балдахином в форме шатра стояла огромная кровать с позолоченной резной спинкой. Рядом, на круглом столике, сверкала боками серебряная чаша. С потолка каскадом свисала старинная хрустальная люстра.

Внимание Бертика привлекли высокие напольные часы. Их мощный бронзовый маятник плавно раскачивался за стеклом, а тикали они так громко – хоть уши затыкай. Не успел Бертик спросить у Чурменяки: как Графиня могла засыпать под такое громкое тиканье, как внутри часов что-то заскрипело, заскрежетало и они выдали такой громкий и густой бой, что Бертик вздрогнул от неожиданности. Часы пробили восемь раз.

– Наверное, мне пора домой, – сказал Бертик.

– Понимаю. Время уже позднее, – согласилась Чурменяка, помолодевшая за время встречи настолько, что её можно было принять за молоденькую девушку.

Было решено, что Бертик уйдёт домой, не прощаясь.

– А Квит?

– За Квита не волнуйся. Он тебя догонит, – успокоила его Чурменяка.

Так и случилось. Не успел Бертик дойти до середины улицы, как верный пёсик уже бежал рядом. Он снова был таким, как прежде, весёлым и беззаботным.

Не успели друзья вернуться домой, как прибежала встревоженная Агата.

– Август прислал телеграмму!

В телеграмме сообщалось: «Заболел. Высокая температура. Задержусь на неделю. Август».

Бертик, конечно, никак не ожидал, что ему придётся без дядюшки так долго хозяйничать в кондитерской, но, немного подумав, заявил Агате, что они с Квитом будут стараться и преодолеют все трудности.

Агата оценила мужественное желание Бертика и дальше нести бремя ответственности за кондитерскую, однако подумала, что с этого дня большую часть обязанностей возьмёт на себя: «Нельзя же мальчику целыми днями торговать пряниками. Ему только шесть лет!»

Вместо ответа Чурменяка, осознав, что церемонии тут ни к чему, указала непрошеному гостю на дверь. Вот так!

– Греби мимо, мамаша! – смерив Чурменяку взглядом, прохрипел в ответ бородач, после чего снова рухнул на кровать и захрапел.

– Вот так номер! – удивилась Чурменяка. – Что за «греби мимо»? Что за «мамаша»? Тут Чурменяке сама собой пришла в голову мысль позвать полицейского.

Желание обратиться за помощью к полицейскому – намерение естественное. Для обычного человека. Только не для домовых. Эти про стражей порядка даже не вспоминают. Хоть бери с них пример в деле избавления от неприятностей без посторонней помощи.

Чурменяка реагировала на происходящее как обычная дама. Что ж. Всё к тому и шло. Этого и следовало ожидать. За последние годы внучка Домового привыкла жить среди людей и всё чаще думала и рассуждала, как люди. Похоже, дедушкина каморка – это последнее, что у неё осталось от всех её предков. Хорошо хоть с памятью у неё всё было в порядке. Спускаясь по лестнице, она вспомнила, как лет эдак триста назад в бухту города зашла шхуна под чёрным флагом. Все тогда очень перепугались, позакрывали двери и носа из дома не выказывали. Чурменяка выказывала. Из любопытства. Она могла себе это позволить – стоило только стать невидимой. Тогда-то юная Чурменяка и насмотрелась на пиратов и разбойников и хорошо изучила эту разудалую публику.

Теперь, воскрешая в памяти прошлое, Чурменяка подумала, что свалившийся ей как снег на голову проходимец, сильно смахивает на эту давно забытую породу людей. Она не ошиблась – бородач и впрямь был из «бывших». Трагедия его жизни состояла в том, что пиратские времена уходили в прошлое. Впереди маячил век пара и электричества. Шхуна, на которой он ходил («ходил», а не «плавал» – говорят настоящие морские волки), превратилась в «старую калошу». До того технически отсталую, что пиратская команда собственноручно, обливаясь слезами, поставила её на прикол. После этого пиратам ничего не оставалось, как золото поделить, пистолеты выбросить и разойтись как в море корабли.

Рыжебородый Дик, так звали бородача, остался не у дел. Идти ему было некуда. О том, как живут люди на суше, он имел смутное представление. Промаявшись какое-то время по побережью, он догадался: без крыши над головой не проживёшь. А после того как ему пришлось, стуча зубами, ночевать в пустой бочке из-под товара прямо на пристани, он испугался: так недолго и в ящик сыграть! После такой ночёвки он готов был безо всяких церемоний подселиться хоть к привидению или вломиться в какую попало дверь.

В поисках пристанища Дик потащился куда глаза глядят, и неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы ему на пути не попался Полосатый дом.

– Полосатый, как моя тельняшка! – удивился Дик.

Понаблюдав за домом денёк-другой и убедившись, что ни одно из окон не светится ни днём, ни ночью, бывший пират понял – в доме никто не живёт! А замки? Никаких замков! Все двери были нараспашку. Не дом, а подарок для бродяги! Ему оставалось лишь выбрать комнату, принять бутылку рома «на борт» и «причалить» к большой кровати под балдахином.

В одном просчитался бывший пират – дом, который он выбрал, находился под присмотром внучки Домового.

– Я тебе покажу «мамашу»! – Чурменяка была настроена решительно. Накинув на плечи клетчатый платок, она поспешила к пожарному расчёту.

Почему к пожарному расчёту? Почему не к полицейскому участку?

Пару лет назад Самый Главный Начальник полиции упразднил единственный в этом городе полицейский участок, а горожанам сказал: «Если что, обращайтесь к пожарным».

Хотите – верьте, хотите – нет, но здесь до прихода бывшего пирата царила тишь да гладь да божья благодать. В связи с падением преступности до нуля начальству пришлось сокращать личный состав полицейских. Сокращали его, сокращали и досокращали до одного единственного блюстителя порядка.

Этим полицейским оказался некий Бобин. И поскольку смены у него не было, он дежурил круглосуточно. Бобин ещё не успел обзавестись семьёй, и поэтому мог пропадать на работе день и ночь. Жить и служить одновременно, приспосабливаясь к сложившимся обстоятельствам, так сказать.

С самого начала Бобин не растерялся. Он придал комнате временного содержания правонарушителей кое-какие уютные черты: на окно с решёткой повесил миленькие кружевные занавески, пол застелил мягким ковром, на узкую койку набросил стёганое одеяло, в изголовье же положил пушистую подушку. Справедливости ради надо заметить, что весь этот домашний текстиль он приобретал не в рабочее время, а в обеденный перерыв.

Послушайте, ну его можно понять: легко ли находиться день и ночь в казённой обстановке?

Вскоре у него на столе появилась вышитая скатерть и вазочка с цветочками.

Вот с этой-то вазочки всё и началось.

– Какие красивые цветочки! – восхищался Бобин, от нечего делать, поглядывая на букет. – Засушу один на память!

И засушил. А потом ещё один и ещё… Когда букет кончился, он поставил в вазу другой. И так день за днём, день за днём… Затем перешёл на травы. И опять, его можно понять! Попробуйте-ка целыми днями поскучайте без правонарушителей! К тому же в участке, как нарочно, хранилась когда-то кем-то конфискованная книга: «Травы европейской полосы» с картинками, что само по себе толкало его к этому постороннему занятию.

Вскоре Бобин уже составлял настоящий гербарий и осваивал «европейскую полосу» вокруг своего участка, с увлечением выискивая редко и часто упоминаемые в книге растения и похожие на них, уходя по спирали всё дальше и дальше от исходной точки.

Тут самое время задать читателям вопрос: вам никогда не приходилось задумываться, отчего всякие травы и растения носят причудливые названия? Скорее всего, вы не обращали на это ни малейшего внимания. Что о травах-то задумываться? Ну, травы и травы. Благослови их Господь. А задуматься есть о чём. Такие названия как – Петрушка посевная, Колокольчик равнолистный, Волчье лыко или Ослиная колючка – это ещё, куда ни шло. Но ОСТРОЛОДОЧНИК ОТОГНУТЫЙ? Или ШАФРАН КАНДЕЛЯБРСКИЙ? А как вам это: Рябчик обёрточный? Или – Дремлик дюнный?

Нарочно такие названия не придумаешь. Сплошное недоразумение. Вместе с тем, какую фантазию они пробуждают! Только держись!

Взять хотя бы название «Рябчик обёрточный».

Тут можно вообразить такую историю.

Приходит покупатель в магазин, совершает покупку и думает: во что бы это её завернуть? И тут смотрит – О! Рябчик! Да не просто рябчик, а рябчик обёрточный! Вот повезло! Заворачивает покупку в рябчика и уходит довольный домой.

Тема, конечно, увлекательная. Но вернёмся всё же к нашему герою. Его нисколько не смущали вычурные названия трав. Напротив, они его даже вдохновляли. Он стал вносить их – куда бы вы думали? – в журнал дежурного полицейского.

Прежде, раз в сутки, сдавая участок самому себе и у себя самого его же принимая, он делал записи, которые выглядели так:

8.00 Участок принял. Бобин

8.00 Происшествий нет. Участок сдал. Бобин

На другие сутки снова:

8.00 Участок принял. Бобин

8.00 Происшествий нет. Участок сдал. Бобин

И так – одно и то же изо дня в день, из месяца в месяц. Сто толстых журналов были исписаны этими ровными скучными колонками.

Теперь в журналах завелись совсем другие записи. Такие, например:

8.00 У забора нашёл Дрок красильный. Бобин

Или:14.00 Рядом со свалкой обнаружил кое-что, похожее на Кошачью лапку двудомную. Бобин

И так далее, и так далее…

Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день начальство не нагрянуло с проверкой.

– Какой ещё ЗЮЗНИК? – грохнув кулаком по столу, вскричал Начальник, когда прочитал запись, что в 17.30 найден Зюзник европейский – Кто ПРОДЫРЯВЛЕННЫЙ? ЗВЕРОБОЙ ПРОДЫРЯВЛЕННЫЙ?

Надеюсь, вы поняли, что Зюзник и Зверобой продырявленный – это всё травы европейской полосы.

Тут цвет лица у Начальника принял багровый оттенок, и все, кто его сопровождал, догадались, что его кровяное давление подскочило. Пришлось уложить беднягу в койку для правонарушителей. Одеяло и подушка пришлись тут как нельзя кстати.

Неудивительно, что после такой проверки последний полицейский участок в городе закрыли. Жителям сказали: «Если что, обращайтесь к пожарным». Пожарным приказали служить на два фронта. Теперь в их шкафчиках висели две формы: одна – полицейского, другая – пожарного, дабы они переодевались в зависимости от ситуации. При этом табличку «ПОЖАРНЫЙ РАСЧЁТ» забыли поменять на другую: «ПОЖАРНЫЙ РАСЧЁТ и ПОЛИЦИЯ».

Вот почему Чурменяка отправилась к пожарному расчёту в поисках полицейского.

Едва не заблудившись, Чурменяка пришла наконец к этому гибридному учреждению. Здесь её ждало полное разочарование. Ничто, даже отдалённо напоминающее улыбку, не озаряло ни одну из физиономий присутствующих в ту минуту на службе пожарных-полицейских. Дар речи у Чурменяки моментально и некстати пропал. Пришлось оставить полицейских-пожарных в недоумении и молча удалиться.

Слава богу, пожарные-полицейские поняли, что дело не связано с огнём, и посоветовали ей обстоятельно изложить всё на бумаге и тогда уж явиться снова.

По дороге домой Чурменяке в голову полезли совсем другие мысли. Она начала сомневаться.

– Проще простого выбросить человека на улицу. Возможно, этому гражданину некуда идти. Возможно, он будет сидеть в спальне тихо, вести себя прилично и ничего плохого не натворит.

В итоге она решила не горячиться, немного подождать и посмотреть, что будет дальше.

А дальше было вот что.

Придя в свою каморку, усталая, она присела на диванчик отдохнуть, как вдруг до её ушей долетел страшный грохот. Стены дома затряслись и задрожали, да так, что даже Рождественский Божок завертелся в своём углу.

Чурменяка бросилась в спальню Графини и увидела такую картину.

Хорошо отдохнувший бородач веселился. Он плясал под бряцание серебряных ножей, вилок и ложек, которыми были набиты его необъятные карманы, напевая при этом пиратскую песенку.

Спальня, в которой веселье шло коромыслом, на глазах теряла свой музейный вид. По стенам расползались трещины. С потолка сыпалась штукатурка, а люстра, будто пустившись в пляс вместе с незваным гостем, звеня хрустальными подвесками, раскачивалась из стороны в сторону. Под ногами тоже было полное безобразие. Разбросанные повсюду объедки бородач втаптывал в ковёр тысячелетней давности своими огромными сапожищами.

Перед тем как снова повалиться на кровать, он плюнул в серебряную чашу, ту, что стояла на столике, и это явилось последней каплей, переполнившей чашу терпения Чурменяки.

«Всё ясно! – Нахмурилась Чурменяка. – Если позволить этому дикарю здесь жить и оставить всё как есть, дом просто развалится».

Она уже села за стол писать заявление в пожарную полицию или в полицейскую пожарную, когда вдруг заговорил висящий на стене портрет дедушки:

«Гордо неси звание внучки Домового и решай все свои проблемы сама!»

Дедушкины слова Чурменяку как громом поразили.

Она скомкала бумагу и задумалась.

В самом деле, почему бы не попробовать другие средства? «Дедушкины» способы? Правда, придётся сильно напрячься, чтоб вспомнить хоть один. Кроме превращения перед каморкой и после, она давно не практиковалась.

Хорошенько подумав, она выбрала-таки один способ, с помощью которого можно избавить дом от проходимца. Она придумала, как избавиться от непрошеного гостя так, чтобы ему не взбрело в голову искать пристанище где-нибудь ещё. При этом учтите: Чурменяка не была способна и мухи прихлопнуть.

К слову сказать, в городе, где о таких ужасных вещах, как всякие скверные поступки и преступления, и думать забыли, никто двери не закрывал. Уж если полный всякого добра Полосатый дом обходился без замков, что говорить о других домах? Случайный хулиган, явись он в город, мог легко проникнуть в чужое жилище с недобрыми намерениями. Возможно, сильные и смелые граждане не растерялись бы и дали бы отпор наглецу. Но ведь были и другие. Те, кто слабее. Старики, например.

Особенно Чурменяка беспокоилась по поводу одной старушки с соседней улицы. Предупреждай её, не предупреждай, она всё равно оставляла дверь открытой. Когда в прошлом году из зоопарка сбежал большой крокодил, и всех на этот счёт предупредили, её дверь, несмотря ни на что, была гостеприимно распахнута. Хорошо, что крокодил прополз мимо, и ему не взбрело в голову заглянуть к старушке «на огонёк». А то бы беды не миновать.

Посоветовавшись со своим дедушкой – Домовой был большой хитрец и проказник – и получив его одобрение, Чурменяка приступила к делу. Так что бородач Джо и охнуть не успел, как оказался в каморке домовых.

Неизвестно, как это волшебство свершилось. Как превращение, собственно, произошло, какие манипуляции проделала Чурменяка. Заманила? Обманула? Одурманила? Применила старый «дедушкин рецепт» и околдовала? Было ли это связано с её усачом-соседом или просто – абракадабра и – готово? Какая, в общем-то, разница? Главное – для всех в городе бородач исчез.

Если бы горожане относились к Чурменяке менее настороженно, чуточку добрее, все газеты в городе сейчас же запестрели бы заголовками:

ЧУРМЕНЯКА УМЕНЬШИЛА НАГЛЕЦА И УДЕРЖИВАЕТ ЕГО В СВОЕЙ КАМОРКЕ!

Или: ВОЛШЕБНОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ ОТ ВЕДУЩЕГО СЕБЯ ПО-СВИНСКИ!

К сожалению, ни один гражданин или гражданка ни о чём таком даже не подозревали. Не успев заметить появление бородача, они не заметили и его исчезновения. Кроме, разве, одного единственного случая. Тогда некий житель города, проходя мимо Полосатого дома, бросил взгляд на одно из окон и увидел тень. Это случилось как раз, когда бородач Дик выбирал, в какой из комнат ему «бросить якорь» и расхаживал по дому со свечой и кружкой кваса. На минуту он остановился в задумчивости, и его тень, отброшенная пламенем свечи, упала на занавеску. Тут-то случайный прохожий и увидел то, что принял за призрак Графини.

На другой день он рассказывал своим соседям последние новости «с того света»:

– Графиня в Царствии небесном ужасно располнела!

– Не может быть! Графиня всегда была худая, как осина, – засомневалась его соседка.

– Я вам больше скажу, – с видом знатока привидений, не обращая внимания на сомнения собеседницы, продолжал этот случайный прохожий. – У неё появилась борода.

– Ну, это уж дудки! Насчёт того, что растолстела, ещё можно поверить, но всё остальное…

– Как хотите, а борода у неё всё-таки была! – оставил за собой последнее слово случайный прохожий.

За исключением этого эпизода, никто ничего не заметил и, слава богу, не пострадал. Всё благодаря Чурменяке. Она отвела опасность от жителей города. Да что там мелочиться – от всего государства! И ведь никто не сказал ей «спасибо!» И даже не улыбнулся!

Ну и пусть! Внучка Домового привыкла к неблагодарности. Об этом она даже не думала. После того как бродяга Джо оказался в её каморке, ей вообще было не до этого. Первым делом она решила хорошенько отмыть бродягу. Разумеется, дав ему перед этим время осознать случившееся и смириться со своей участью.

Сказать, что этот этап проходил ужасно, ничего не сказать!

Бывший пират Дик был ленив и, как следствие, глуп. Немногим умнее атлантической селёдки, не в обиду ей будь сказано. Бездельник до такой степени, что не смог сделать карьеру даже на разбойничьем судне, так и не поднявшись выше должности пороховой обезьяны. Так называли тех, кто таскал порох и ядра к пушечному расчёту. Обычно такую работу выполняли самые молодые и неопытные разбойники, салаги. Все они мечтали достичь большего: например, стать канонирами, ответственными за исправность пушек. Или квартмейстерами, делящими разбойничью добычу. А то и боцманами. Да чего уж скромничать – помощниками капитана! Во как! Но если вы думаете, что достичь высот карьерного роста на таком судне было легко: веди себя безобразно, и дело в шляпе – вы ошибаетесь. На разбойничьем судне все как один были плохими ребятами, так что выделиться среди них в этом смысле не было никакой возможности. Выделялись другие – те, кто хорошо знали морское дело. И тут Рыжебородому не повезло, потому что из-за чудовищной лени его голова сопротивлялась усвоению знаний с силой десятибалльного шторма.

– Какие ещё бом-брамсели? – заливался смехом юный нелюбознательный Дик, когда вся команда изучала устройство парусов и мачт. Они носили названия не менее вычурные, чем иные растения и травы.

– Какие ещё марсели, стаксели-шмаксели? – хохотал он. – Пропади они пропадом. В гробу я видел крюйс-бом-брамсели и уж тем более фор-стеньга-стаксели.

Это наводило боцмана, обучающего матросов, на всякие нехорошие мысли: не постучать ли – бом-бом-бом – по голове этого наглого матроса, «акула ему в глотку»?

Дик был нелюбознателен до такой степени, что, в конце концов, пришлось-таки оставить его в покое. Даже самые кровожадные вздыхали: «Что с таким лентяем поделаешь?»

К слову сказать, одна способность у него всё же была: к месту и не к месту произносить всякие морские ругательства. На пиратском судне такой талант ценился. Разумеется, кроме разбойников, эта способность больше не ценилась никем и нигде. Вот и Чурменяка не оценила его злословие – назвать её сухопутной крысой! И не просто не оценила – разозлилась, что с ней не случалось лет сто.

Внучек Домовых трудно вывести из себя. Но уж если они злятся – тут только держись!

– Довольно! Прикуси-ка свой язык! – прикрикнула на бородача Чурменяка таким голосом, какого она сама от себя не ожидала.

Обычно тихая и застенчивая, умолкающая от любого косого взгляда, Чурменяка вдруг почувствовала, как в ней пробуждается волшебная сила её предков. Под её гневным взглядом – казалось, из её глаз сыпались искры – бывший пират ощутил себя мелким и ничтожным, вроде морской креветки.

– Марш купаться! – скомандовала она.

Рыжебородый Дик тут же дал лево руля и, шмыгнув носом, нырнул в заранее приготовленную ванну. Прямо в одежде и шляпе.

Конечно, Чурменяке пришлось его просвещать: объяснять, для чего существуют мыло и мочалка. После чего она предоставила бородача самому себе и удалилась на кухню.

Тем временем бывший пират, который не мылся едва ли не полвека, разумеется, за исключением ситуаций, какие бывают на море, как-то: шторм или случайное падение за борт, – не подозревал, что эта процедура окажется такой приятной. Неожиданно для самого себя ему захотелось спеть во время процесса. Он открыл было рот с намерением прохрипеть что-то вроде «Пей, и дьявол тебя доведёт до конца!», но вспомнил про Чурменяку и предпочёл ограничиться одним мотивчиком.

Банно-прачечная процедура обернулась для бородача очередным преображением. На этот раз не таким ужасным, как волшебное уменьшение, но таким же полезным для окружающих – он стал опрятным. Бывшие его товарищи вряд ли узнали бы его, окажись они в тот момент рядом.

Чурменяка, оглядев своего нового подопечного с головы до ног, пришла к выводу: не такой уж он и страшный!

Её гнев давно улетучился.

Скоро ей понадобилось выйти из дома.

– Веди себя прилично и не вздумай сбежать – попадёшь под лошадь! – предупредила Чурменяка Рыжебородого и удалилась, оставив, как обычно, дверь открытой. Вероятность побега она исключала – глуп, но не сумасшедший же!

Как только остался один, Рыжебородый Дик засуетился.

– Тысяча чертей! Ядро мне в корму!

Ему смертельно захотелось сняться с якоря, то есть дать дёру. Но как жить на воле старому морскому волку ростом с портовую крысу?

– Попадёшь под лошадь! – передразнил он Чурменяку. – Каналья! Думает, я ей гнилая деревяшка.

Бежать или не бежать. Вот в чём, как говорится, был вопрос.

Рыжебородый Дик мучительно соображал. Страдания умножал дедушка Домовой, который со своего портрета следил за подопечным внучки, куда бы тот ни направлялся. Между прочим, это – свойство всех портретов, не только волшебных. Можете проверить.

Бывший пират про такую иллюзию зрения, конечно, не знал и злился всякий раз, пробегая мимо портрета: «Проклятый дед, ядро мне в корму!» Он то бегал по комнате, то садился на диванчик, то выбегал из каморки за дверь. Снова бежал обратно. Опять повторял тот же маршрут, пока, наконец, не решил: удирать, удирать, удирать! И плевать на малый рост!

Напялив сапоги как попало, он с криком: «Отдать концы!» выскочил за дверь. И тут же спохватился:

– Эх! Шляпу забыл!

С досады он хлопнул себя по лбу.

Как известно, этот жест снимает колдовские чары, и, в мгновение ока, бородач с гулькин нос, обернулся будь здоров бородачом. Он так и не понял, как и почему вдруг принял прежнее обличье и, конечно, в первую минуту страшно обрадовался, а во вторую сообразил, что за шляпой вернуться уже не сможет. Но это же такая ничтожная плата за свободу! Подумать только – избавиться от плена! Нетрудно догадаться, что скоро его и след простыл.

Можно понять Чурменяку, когда, обнаружив по возвращении, что её каморка пуста, она не слишком огорчилась. К тому же дома её ждал ещё один сюрприз: из всех щелей струился запах жасмина. «Духи Графини!» – догадалась Чурменяка. Такое могло быть только в двух случаях: либо кто-то разбил флакон с духами, хранящимися с тех самых пор, либо… Она поспешила наверх, вспомнив примету: запах духов предшествует появлению привидений.

На пороге спальни Чурменяка еле удержалась, чтобы не полететь носом вперёд – под ноги попалось что-то скользкое. Объедки!

Так и есть! На кровати под балдахином снова храпел всё тот же Рыжебородый.

Чурменяка перевела взгляд: в кресле напротив, с кружевным платочком в руках, в своем розовом платье, украшенном розочками, сидела сама Графиня.

Махнув рукой на пирата, Чурменяка поспешила к сошедшей с небес.

– Ваша светлость! Сколько лет, сколько зим! Как мило с вашей стороны, что вы нас навестили! – воскликнула она. С грустью кивнула в сторону кровати:

– Жаль, что мы встречаемся в такой обстановке.

– Ну что вы, дорогая! Не нужно оправдываться. Чего только в жизни не бывает. До меня дошли слухи… – протирая очки кружевным платочком, сбивчиво заговорила Графиня.

– Как? И в Царствии небесном слухи? – удивилась Чурменяка.

– Ну, конечно! Мне нашептали, дорогая, что вы не знаете, как справиться с этим варваром. Ради исключения я решила «явиться». Хотя, вы же знаете – это не в моих правилах.

– Ума не приложу, как он догадался снять с себя колдовство, – удивилась Чурменяка.

Графиня продолжала:

– Видно, нагулялся, замёрз и вернулся. Знаете, когда он сел на кровати и достал из кармана куриную ножку, я села в кресло прямо перед ним. Думала, он испугается и пулей вылетит из дома. А он… знаете, что он сказал?

– Знаю, ваша светлость: «Греби мимо, мамаша!»

Графиня тихонько засмеялась, приложив кружевной платочек ко рту.

– Разбойник – разбойник и есть! – вздохнула Чурменяка. – Но вы не волнуйтесь. Теперь уж я с ним справлюсь. И если вы не возражаете, пусть этот человек останется в доме. Здесь он, по крайней мере, будет под моим присмотром и не сможет никому навредить.

Беседовать в спальне по понятным причинам подруги не захотели и удалились в гостиную, чтобы обменяться новостями, накопившимися за те годы, что они не виделись.

Как они могли стать подругами? Одна – внучка Домового, другая – дама знатного происхождения?

Всё вышло само собой. Как-то раз Графиня вошла в спальню, а Чурменяка забыла исчезнуть. Графиня сделала вид, что ничего особенного не произошло, и заговорила с внучкой Домового как ни в чём не бывало. С тех пор Чурменяка стала исчезать всё реже, пока окончательно не махнула рукой на правило, принятое у домовых. Теперь она открыто проживала в Полосатом доме, не оставляя, однако, свою каморку.

Следует заметить, что эта дружба была полезной не только для Чурменяки. Зная семейство Торнтон до четвёртого колена, Чурменяка могла рассказать о предках Графини всё, что отсутствовало в скучных документах или не попало в семейные предания.

– Ох и ловкач был ваш двоюродный прадедушка по материнской линии! – вспоминала, например, Чурменяка. – Так ухаживать за дамами! Настоящий был кавалер! Умел, умел красавец сочетать грубость с кокетством!

– А ваш прапрадедушка! По линии вашего батюшки! – в другой раз, качая головой, рассказывала Чурменяка. – Уж до чего одарённый был человек! И пел, и играл на музыкальных инструментах, танцевал, ездил верхом, прекрасно фехтовал и даже писал научные и философские трактаты, заметьте, на латыни! Неудивительно, что его в числе немногих приняли на королевскую службу.

Иногда в доверительной беседе Чурменяка не стеснялась рассказывать и о проделках домовых. Больше, разумеется, вспоминала свои.

– Как-то раз я запрятала гребень вашей прапрабабушки в цветочный горшок. Его обнаружили, когда поливали цветы. А однажды я бросила в суп две ложки сахара. Но ваша двоюродная прабабушка, родная сестра вашей прапрабабушки, нашла его не только съедобным, но даже по-особенному вкусным. После чего прибавила повару жалованье.

– Надеюсь, ты не сыпала сахар мне в жаркое, – смеялась Графиня.

– Что вы, что вы… Тогда ещё я была молодая, – смеялась Чурменяка в ответ.

Теперь, когда подруг разделила вечность, Графиня начала с комплимента:

– Чудесно выглядишь, дорогая.

– Вы выглядите замечательно, ваша светлость.

Такой ритуальный обмен любезностями у всех дам на свете обязателен. Частенько, чтобы друг друга не огорчать, они говорят неправду.

Ни Чурменяка, ни Графиня не заблуждались насчёт своего внешнего вида. Скоро они перешли к откровенности.

– Что у тебя с родственниками? Всё по-прежнему? – спрашивала Графиня.

– К сожалению, по-прежнему, – вздыхала Чурменяка. – Мои родственники считают, что я не уважаю традиции домовых, и совсем от меня отдалились.

– А в городе? Как в городе к тебе относятся?

– Все меня боятся.

– Мне так жаль, дорогая, – посочувствовала Графиня. – Расскажи-ка мне лучше про Бертика.

– За него не волнуйтесь. С ним всё благополучно. Помните вашего бывшего кондитера?

– Как не помнить? Правда, не столько Августа, сколько его пирожные.

– Так вот. После того как вы нас покинули, Август взял Бертика к себе жить и очень его любит.

– Неужели Август и Бертик тоже смотрят на тебя косо?

– Нет, нет. Что вы! С Бертиком мы подружились. И Август замечательный человек.

– Ах, боже мой! Как же мне жаль, что Завещание куда-то запропастилось! Склероз, будь он неладен! Погоди-ка, погоди-ка… – задумалась Графиня. – Я помню, что перевязала Завещание розовой ленточкой, свернула в трубочку и опустила… – тут её личико просветлело, – в китайскую вазочку, ту что с драконами!

Внезапно Графиня сорвалась с места и полетела в так называемую китайскую комнату, которая так называлась, потому что вся мебель и все предметы в этой комнате были изготовлены китайскими мастерами.

Чурменяке пришлось сломя голову бежать по лестнице, чтобы за ней успеть.

В китайской комнате Графиня схватила китайскую вазочку и стала её трясти. Обнаружив, что вазочка пуста, Графиня недовольно сморщилась. Немного подумав, она радостно объявила, что теперь не сомневается ни секунды: Завещание спрятано за портретом её троюродной бабушки по отцовской линии.

Окрылённая этой своей догадкой, она устремилась к лестнице этажом ниже. За портретом не оказалось ничего, кроме лохматого паучка и большого количества пыли.

Несколько раз чихнув, она с досады пробубнила себе под нос что-то неразборчивое, после чего задумалась, сидя на перилах лестницы. Вдруг она воскликнула: «Знаю, где искать! В будуаре, в кованом сундуке!»

– Конечно, в кованом сундуке, – усмехнулась про себя Чурменяка. – А то мы, домовые, не догадались бы!

Идея с будуаром оказалась пустячной, как и все предыдущие. В сундуке лежало старое изъеденное молью одеяло.

Очередная неудача, однако, не охладила пыл Графини. Неутомимая старушка оставила комнату для гостей с новой идеей – проверить чердак.

Вихрем она устремилась наверх, влетела в проём чердачной двери и насмерть перепугала призрака кошки. Во всяком случае, так всё выглядело – блюдце с призраком молока неожиданно подскочило к самому потолку.

Но и после этого Графиня не успокоилась. На предмет поиска Завещания, она принялась обследовать всё, что попадалось на её пути. Шарила под коврами и половиками, трясла старую скомканную перину, которую давным-давно следовало бы выбросить, осматривала трубы в доме, летая по ним вверх и вниз, и вконец замучила Чурменяку своими перемещениями.

Когда Графиня дошла до того, что принялась ворошить золу в камине, Чурменяка не выдержала:

– Ваша светлость! Вы устали. Отложим поиски до следующего раза.

Внучка Домового следовала за Графиней по всем этажам исключительно из уважения. Она знала: Завещания в доме нет.

Когда Графиня умерла и все в доме носились в поисках этой бумаги, Чурменяка отправилась к дедушке, который знал в доме всё до последнего гвоздя.

– Её светлость, упокой Господи её душу, куда-то так запрятала своё Завещание, что мы не можем его найти. Помоги, дедушка!

– Не могу, внучка, – ответил Домовой.

– Но почему?

– А его в доме нет. Не то я б давно его отыскал. Мы, домовые, догадливые-то только в доме. А как за порог – мы бестолковые, как все люди.

– Если Завещание не в доме, где ж оно? – удивилась Чурменяка.

– Кто ж его знает? Сгинуло.

Этот разговор с дедушкой Чурменяка решила Графине не пересказывать. Не оставлять же добрую старушку без надежды!

– Жаль, невозможно написать новую бумагу. Ни один нотариус не заверит своей подписью Завещание от привидения, – с грустью заметила Графиня.

С самого начала знатная старушка имела бледный вид. Теперь, после бурных полётов по дому, Графиня стала почти прозрачной и с каждой минутой становилась всё прозрачнее. Сквозь неё уже можно было читать книгу. Скоро Чурменяка уже с трудом её различала и больше услышала, чем увидела, что следующую фразу Графиня произнесла с грустной улыбкой:

– А теперь я должна исчезнуть. Счастлива была повидаться с тобой, дорогая.

– Я тоже была рада Вас видеть, ваша светлость. Не забывайте нас. Являйтесь к нам ещё!

– Теперь уж вы к нам!

– Уж лучше вы к нам!

После обмена любезностями еле видимая фигура Графини начала терять свои очертания, пока совсем не растаяла в воздухе. Какое-то время ещё можно было услышать её слабый шёпот: «Прощайте… прощайте… прощайте…»

После «явления» Графини чердак Полосатого дома опустел. Теперь никто не донимал Чурменяку заунывным мяуканьем, и ей не приходилось каждый день бегать наверх, чтобы наполнить блюдце призраком молока из пустого кувшина.

Похоже, несмотря на испуг, призрак кошки всё-таки признал в Графине свою хозяйку и последовал за ней прямиком на небеса.

На колючих, пахнущих хвоей ветвях Бертик развесил игрушки и пряники. На самом видном месте красовалась фигурка повара. Вместе с Августом они слепили её в позапрошлом году из теста, в котором соли было больше, чем муки. Застыв, фигурка стала твёрдой, как камень, после чего можно было раскрашивать её как угодно. Бертик и раскрасил.

В Канун Рождества горожане бросали в камин записки с желаниями. Они верили, что их желания превратятся в дым. А уж дым пойдёт наверх и попадёт куда надо. Считалось, что это надёжнее, чем писать письма, ждать, когда их прочтёт Рождественский Божок. Что, если письмо потеряется?

Бертику не пришлось долго думать, какое желание загадать.

«Пусть мой дядюшка Август поскорее вернётся домой!»

Его записка вспыхнула и сгорела в одно мгновение.

На другой день Бертик проснулся весёлый и счастливый, потому что наступило Рождество. Конечно, Август ещё не был рядом. Но Бертик не сомневался – скоро они увидятся.

День выдался солнечным. Всему городу несказанно повезло: Рождество было белое. Белое значит снежное. В тех краях снег не был такой уж редкостью, но на Рождество выпадал далеко не всегда.

Усидеть дома в такой день было невозможно. Бертик, его друг Питер и с ними Квит целый день провели на улице, катаясь с горки и играя в снежки. Друзья разошлись по домам далеко за полдень, оставив большую снежную бабу с метлой и старой корзиной на голове сторожить двор.

Дома Бертику на глаза попалась большая коробка с печеньем.

– Рождество на дворе, а я ещё Чурменяку не поздравил, – спохватился Бертик и побежал снова натягивать основательно промокшие ботинки. Потом попытался расшевелить соню Квита, чтобы взять его с собой. Но куда там… Пёсик, лёжа на боку, едва шевельнулся, намекая, что после дня, проведённого во дворе, ни за какие коврижки не покинет уютное местечко возле печки.

С приходом Рождества Полосатый дом было не узнать. В самом большом его окне прохожие замечали ёлку уже издалека:

– Полюбуйтесь-ка, Чурменяка ёлку нарядила, – шептали они друг другу.

Бертик тоже увидел ёлку в окне гостиной, поэтому сразу поспешил на второй этаж. Пока он взбирался по лестнице, до его ушей долетали обрывки разговора, который вели наверху загадочные двое. Преодолев в два счёта последний пролёт, Бертик вбежал в гостиную.

Гостиная сияла огнями. Казалось, здесь были собраны канделябры и подсвечники со всего дома. Они были расставлены повсюду: на подоконниках, на столиках между рамами высоких окон, на полке мраморного камина. Даже на стульях. В этом сияющем окружении рядом с ёлкой стоял стол и два кресла. Одно из кресел занимал портрет дедушки Домового. В другом кресле ножка на ножку, в красной шапочке и круглых очках на носу, утопая в бархате, сидел – чудеса, да и только! – сам Рождественский Божок.

Судя по разложенным на столе картам, старики играли в подкидного.

– А вот и Бертик пришёл, – лизнув пальцы и перебирая потрёпанные карты, сказал Божок. По-свойски, будто они с Бертиком старые приятели.

Дедушка Домовой, едва бросив взгляд на Бертика, поинтересовался:

– Что у тебя в коробке-то?

– Печенье, – ответил Бертик и, стараясь не задеть разложенные карты, поставил коробку на стол.

– Божок! Отчего бы нам не сыграть на эту коробку? Кто выигрывает, тот ест, – предложил Домовой.

– И угощает других. А кто проигрывает? – прищурился Божок.

– Что победитель скажет, то и будет делать.

Божок согласно кивнул и попросил Бертика наблюдать за игрой и следить, чтобы никто не жульничал. Бертик согласился. Кто же откажется присматривать за такими игроками?

Во время игры старики два раза спорили, три раза ссорились и мирились. Кончилось тем, что Божок оставил дедушку домового «в дураках».

С победным видом, подмигнув Бертику, Божок откинулся в кресле. Шутка ли сказать! Обыграть самого Домового!

Домовой прямо на глазах ссутулился и позеленел. Как и положено – победитель торжествует, проигравший зеленеет с досады.

Немного подумав, Божок приказал Домовому:

– Пляши!

На что Домовой нехотя достал из-за рамы своего портрета старинный струнный инструмент, молча передал его своему родственнику и, сдвинув шляпу на затылок, буркнул, что зрителей маловато.

Позвали как обычно хлопотавшую по хозяйству Чурменяку. Та всё оставила и, кликнув Мышку, побежала в гостиную. Не каждый же день приходится видеть, как пляшет родной дедушка!

– Сейчас присядет несколько раз, держась за поясницу, и скажет: «Готово!» – Представил себе Бертик дедушкин танец.

Божок заиграл «плясовую». Все обратились во внимание.

Начал дедушка Домовой так, как предполагал Бертик – шаркнул ножкой, держась за поясницу.

Бертик уже приготовился немножко поскучать, как вдруг Домовой, не сойдя с места, совершил акробатический кульбит, перевернувшись через голову. Потом ещё раз и ещё…

Буквально превратившись в веретено, он пошёл пулей летать во все углы своего портрета.

Когда прозвучал последний аккорд, Домовой достал из кармана два кусочка сахара, подбросил их и ловко поймал один за другим. Они упали прямо ему в рот, а Домовой застыл неподвижно, держась за вывернутые карманы.

– Браво! – закричали все.

Несмотря на удачное выступление и всеобщий восторг, дедушкина физиономия осталась такой же зелёной.

– Божок! – крикнул он. – Играем снова. Сдавай!

Старики опять взялись за карты. На этот раз игра закончилась победой дедушки Домового. Отыграв коробку с печеньем, он порозовел и, вдруг сделавшись добродушным, разрешил проигравшему самому выбрать для себя наказание. Что Божок и сделал. Правду сказать, не без удовольствия. В нём проснулся актёр, который, можете не сомневаться, сидит во всех Санта-Клаусах и им подобных.

Божок запел:

Всем счастливым, несчастливым,Некрасивым и красивым,Всем девчонкам и мальчишкам,Всем собачкам, кошкам, мышкамАнгел дарит торжество,Снова с нами Рождество!

Едва он открыл рот, чтобы петь дальше, как нежданно-негаданно, в гостиной зазвучал хриплый голос. То был Рыжебородый Дик, чёрную фигуру которого до этого момента никто не замечал за мешками с углём для камина. Сами собой из его горла вырвались такие стишки:

Всех неряшливых, ленивых,Наглых, хитрых и сопливых,Грубых, глупых и ужасных,Всех нахальных и горластыхПоздравляю, а потомПо затылку и бегом!

Бертик, который видел бородача в первый раз, с удивлением спросил у Чурменяки: «Кто это?»

Чурменяка объяснила Бертику, что это – гость, ряженый в пирата.

К тому времени Рыжебородый Дик и в самом деле уже не был пиратом в полном смысле слова. Последнее время он вёл себя как примерный гражданин: не орал, не бросался объедками, не топал ногами. Теперь он подчинялся Чурменяке так, как матросы подчиняются капитану корабля. Разве она не была капитаном Полосатого дома? Корабль был большой, капитан суровый. В простецкой душе бородача всё встало на свои места. Разумеется, измениться полностью он сразу не мог. Потому и пропел такую пиратскую песенку.

Не успел Дик прохрипеть свой куплет, как Божок всех удивил. Он засмеялся, захлопал в ладоши и объявил, что этот ребёнок должен сейчас же получить вознаграждение. С этими словами он достал большую хлопушку из своего холщового мешка для подарков. Но отдать её не успел, потому что дедушка Домовой выступил резко «против».

– Ужасная песенка! И за такую песенку ты хочешь его наградить? – возмутился он. – Это этот вот бородатый – ребёнок? Тоже мне, ребёночек нашёлся! Карапуз!

Божок упирался. Он так привык выдавать детям подарки после их выступлений, что совершенно перестал слушать, о чём они поют, и часто не замечал, что перед ним порой вообще не дети.

Дедушки отстаивали каждый своё. Каждый тянул хлопушку в свою сторону. Пока она с оглушительным грохотом не взорвалась, осыпав всех присутствующих дождём разноцветных конфетти.

Тут Божок сдался, тем более, что Дик не проявил к подарку никакого интереса и даже не повернул головы, продолжая сидеть у камина и глядеть на огонь.

Чтобы поскорее замять возникшую неловкость, Божок вручил ещё одну хлопушку Чурменяке. Совсем крохотную хлопушку он вручил Мышке. После, почесав в затылке, достал из мешка ещё одну хлопушку и протянул её дедушке Домовому. Тот не преминул поддеть своего родственника:

– Божок. А ты чего ж мне не сказал: «Держи, мальчик!»?

После чего Божок стал прощаться, оправдываясь тем, что у него слишком плотный график.

– А Бертик? Как же Бертик? Где его хлопушка? – дёрнула Божка за рукав Чурменяка.

Божок долго шарил в своём мешке.

– А для Бертика у меня хлопушки нет, – растерялся он. – Мой мешок пуст.

Тут Божок принялся расхаживать по гостиной взад-вперёд, протирая свои очки, задумчиво рассуждая:

– Очень странно. Этого просто не может быть! Чтобы в моём мешке и не хватило для всех хлопушек!?

И дальше обратился к присутствующим:

– Вот что, друзья! Это неспроста. Это что-то значит. Оставьте меня одного. Я буду думать.

Все вышли из гостиной. И Мышка, и Рыжебородый Дик. Даже портрет с Дедушкой Домовым вынесли.

Какое-то время все ждали, затаив дыхание. Наконец двери гостиной распахнулись. Вышел Божок и, подняв вверх указательный палец, произнёс:

– В почтовом ящике!

– Я так и знала! – воскликнула Чурменяка. Накинув клетчатый платок, она бросилась вниз по лестнице. Остальные побежали следом, оставив дедушку Домового в одиночестве. Тот с досады, что за пределами портрета не в силах проявить свою прыть, нырнул за раму, превратив портрет в безлюдный осенний пейзаж с копной сена.

Чурменяка выбежала в сад. Потом за ограду. Бежала дальше, до самого конца улицы. Там она остановилась у большого деревянного столба с древним чугунным почтовым ящиком для сбора писем и почтовых карточек. Такие ящики были в ходу во времена зарождения почтовой службы. Позже их заменили на более лёгкие, железные и даже деревянные, а прежние чугунные убрали вместе со столбами, на которых они висели. Видимо, по недоразумению именно этот допотопный столб с чугунным ящиком остался стоять там, где стоял. Сто лет им никто не пользовался, а почтовая инспекция забыла о нём и думать и перестала проверять.

Чурменяка с трудом подняла тяжёлую крышку ящика и засунула руку внутрь, стараясь достать до самого дна.

Бертик, Мышка, Божок и Дик замерли в ожидании.

Наконец-то! В руках у Чурменяки оказалась хлопушка, которую она сразу же и вручила Бертику. Все зааплодировали. А Рождественский Божок стал кланяться как знаменитый, всеми признанный, артист. Сомневаться не приходится, аплодисменты были предназначены по большей части ему. Хотя и Чурменяка сыграла тут не последнюю роль. Мало ли на свете почтовых ящиков? А она догадалась, что нужно бежать именно к этому.

После того как Божок получил свою порцию аплодисментов, все принялись поздравлять Бертика, высказывали пожелания. Чурменяка тоже пыталась что-то сказать, но её слов было не разобрать из-за грохота фейерверков.

Бертику вдруг стало ужасно весело. А тут ещё пошёл снег. В воздухе закружились белые хлопья. Или это были не хлопья? «Уж не почудилось ли мне?» – удивился Бертик. Несколько белых сердечек пролетели мимо. Да это же пирожные! Слишком воздушные пирожные! Никто, кроме его дядюшки, не мог сотворить такие сердечки. Каким-то ветром их занесло к Полосатому дому. Их появление могло означать лишь одно: Август вернулся!

Едва попрощавшись с друзьями, спрятав хлопушку за пазуху, Бертик бросился домой со всех ног.

Чурменяка и Божок ещё что-то кричали ему вслед, но Бертик уже ничего не слышал.

Бертик добежал до конца улицы, после свернул в тёмный переулок. Тут он едва не угодил в сугроб – кто-то налетел на него со всей силой. Что ж… бывает… Бертик хотел извиниться и бежать дальше, но гражданин, сбивший его с ног, встал у него на пути и вдруг заговорил:

– Постой, мальчик. Не стану ходить вокруг да около. Так случилось, я остался без подарка. В такой-то праздник! Вот беда! Печально, не правда ли? У меня к тебе м-а-аленькая просьба – отдай мне свою хлопушку. А ты купишь себе другую.

Всё это случилось до того неожиданно, что Бертик сразу не сообразил, о чём идет речь, чего от него хотят. Задыхаясь от быстрого бега, он с удивлением взглянул на встречного-поперечного. Перед ним стоял старик, в котелке и с тросточкой. Почему-то Бертику он сразу не понравился.

Пока Бертик минуту-другую приходил в себя, старик скороговоркой повторял и повторял свою просьбу. При этом он то и дело озирался по сторонам.

Наконец Бертик собрался с мыслями и решительно сказал:

– Как же я отдам вам свою хлопушку? Мне её сам Рождественский Божок подарил!

– Сам Рождественский Божок! – захихикал старик. – Да ты знаешь, кто на самом деле этот ваш хвалёный Божок? Бездельник он, вот он кто! Работает только в конце декабря и в начале января, а после весь год баклуши бьёт.

Бертик за «бездельника» очень обиделся, но спорить со стариком не захотел.

– Дайте пройти, дедушка. Я очень спешу.

Но старик всё не унимался.

– Давай меняться! Ты умеешь меняться? Я тебя научу. Ты – мне, я – тебе. Ты мне – старую, облезлую, пожелтевшую, бесполезную, скучную, никому не нужную и тебе ненужную хлопушку, а я тебе… а я тебе… э-э-э… А я тебя век не забуду и в поминанье запишу! Вот! Идёт?

Бертик снова не согласился и только поглубже упрятал за пазуху свой подарок.

– Понял. Не хочешь, значит, меняться? Ну ты и ж-а-адина!

С этими словами старик вдруг отбросил тросточку в сторону. В следующее мгновение он протянул к Бертику свои длинные руки. Бертик такого он не ожидал. Ловко увернувшись от старика, он бросился было бежать, но коварный любитель чужих хлопушек успел схватить мальчика за шиворот.

И тут прогремело:

– Греби мимо, папаша! – внушительная фигура Рыжебородого Дика, на всякий случай посланного Чурменякой следом за Бертиком, выросла в переулке.

Старик мгновенно отскочил в сторону.

– А я что? Я ничего. Мы тут играли. Мальчик такой славный, такой славный!

Тут послышался звон колокольчика, в воздухе разлился запах жасмина, и в переулок вихрем ворвались белые санки. Правила санками седая, с высокой прической дама. В розовом платье, украшенном розочками.

– Вас подвезти? – строго обратилась она к старику.

Старик не ответил. Смертельно побледнев, он попятился и чуть не повалился прямо в сугроб. Рыжебородый Дик вовремя подхватил его могучей пятернёй и усадил в белые санки. Дама, не мешкая, тронула поводья. Санки полетели… Куда-то вдаль, потом вверх… и скоро скрылись в снежной кутерьме.

Когда остался один, последний, свёрток, Бертик полюбопытствовал:

– А это кому?

Тут Квит встал на задние лапы и замахал хвостом. Если бы он мог говорить, как в каморке Чурменяки, непременно бы сказал: «Вкусно пахнет! Это мне!»

Август был бы не Август, если бы не привёз домой целый ворох записей и чуть ли не библиотеку всяких пособий и рекомендаций по приготовлению ранее неизвестного десерта и нового увлечения народов мира – мороженого. Правильно сделал! Кому же, как ни Августу двигать прогресс в этом смысле? Тем более, в городе, где он жил и творил?

Трудно поверить, Бертик на тот момент к этому лакомству относился прохладно. Больше того – в голове не укладывается – он его не любил. А как он мог его любить? Он его ни разу не пробовал – это, во-первых. Во-вторых, он на него разобиделся: «Август связался с этим мороженым и угодил в больницу».

Бертик будет дуться на мороженое до тех пор, пока его не попробует. Между прочим, так было со всеми, без исключения. Так было и с Августом: лишь после первого кусочка он заболел этим лакомством. На тот раз без температуры. Разумеется, в поездке он дал себе волю и увлёкся. Только подумайте! Он не пропустил ни одно кафе, где подавали замороженный десерт в маленьких вазочках с серебряной ложечкой. Он перепробовал все сорта французского пломбира. Обошёл все будки со сладким товаром и даже завёл дружбу со всеми бродячими разносчиками, таскающими ящики, полные колотого льда.

Едва речь заходила о мороженом, Август пускался в рассуждения о способах его приготовления. Многое из того, что говорил Август, Бертику было непонятно. Но слушатель он был прилежный.

– Можно получать мягкое мороженое, если повысить в нём содержание воздуха, – мечтательно причмокивал Август, ероша свою густую шевелюру. – А можно готовить фруктовое, если заморозить сок до кремообразного состояния. Да что там говорить! Мороженое с добавлением фруктов, миндаля, шоколада. Мороженое с добавлением взбитых сливок. А главное лёд! – не унимался он. – Его можно быстро получать, смешивая воду с солью, селитрой и хлоридом кальция.

Бертик не без труда переключил дядюшкино внимание на другие вопросы. А именно: как прошло его выступление в Университете на встрече выдающихся выпускников? Скромный Август ответил, что неплохо.

Неплохо!? Никакого тщеславия! На этот раз Август представил учёным сливочную тянучку. Такой они ещё не видели. Подумать только! Учёные десять раз опоясали этой конфеткой Университет со всеми прилегающими территориями, включая сад, огород, хозяйственные постройки и общежитие! Это был далеко не конец, но, к сожалению, презентацию пришлось остановить по причине переутомления кое-кого из именитых учёных почтенного возраста. Зато в аудитории презентация продолжилась. Всем приглашённым было предложено отведать шоколадные трюфели. Учёные сразу согласились, и скоро их силы были восстановлены. Более того. Они развеселились. Буквально впали в детство. Многие вспомнили детские игры, прятки, салки-догонялки и даже пятнашки. Обстановка в аудитории вышла из берегов. В одном конце сражались в крестики-нолики, в другом – дрались на шпагах, простите, на указках. Держался лишь Ректор Университета. Предположительно, из соображений солидности. Но скоро и он сдался и показал язык всей аудитории. Заметьте, это было задолго до того, как Альберт Эйнштейн со своего фотопортрета показал язык всему человечеству!

Дело кончилось тем, что руководство Университета сделало Августу лестное предложение: открыть в Университете Кафедру кондитерского искусства. Он обещал подумать.

На другое утро солнце светило ослепительно-ярко, по-весеннему. Легкомысленные воробьи тут же вообразили, что зима кончилась, и принялись щебетать так оглушительно, что Квиту пришлось забраться в самый дальний уголок дома, чтобы выспаться в тишине.

Поглядев в окошко, Август сказал:

– Без выходных нам не обойтись.

Это означало: не нужно никуда спешить, можно распоряжаться своим временем как угодно.

Такой возможностью было грех не воспользоваться, и Бертик в то утро оставался в кровати дольше обычного, слушая, как в соседней комнате Август напевает себе под нос какую-то мелодию, гремит кастрюлями и сковородками.

На душе у Бертика пели птицы. Возможно, это были воробьи.

Вспоминая события вчерашнего дня, Бертик пожалел, что так быстро убежал из Полосатого дома, и решил в ближайшее время ещё раз всех навестить. Про странную встречу в переулке вспоминать не хотелось.

Завтрак прошёл весело. Август поставил на стол омлет с блестящими глазами-оливами, с носом из куска сыра с двумя дырочками – одна больше, другая меньше, и улыбающимся ртом из тонкой сосиски.

После завтрака Бертик никак не мог выбрать, чем ему лучше заняться. Взяться за рисование? Поиграть в солдатиков? Или лучше явиться к Питеру в маске с красным носом, немножко его припугнуть?

Наконец он вспомнил, что у него есть ещё один подарок. Тот, что подарил ему Рождественский Божок. Хлопушка. Как он мог про неё забыть? Кстати, где же она? Бертик нашёл её на полу, рядом с ботинками.

– Ну и ну, – вздохнул Бертик. – Какой же я растяпа! – И показал хлопушку Августу.

– Гляди-ка, Август, какую хлопушку мне Божок подарил. Мы нашли её в старом почтовом ящике.

– Вот так хлопушка! – повертев её в руках, удивился Август. – Что-то на хлопушку не похожа.

Он развязал бледную розовую ленточку, которой та была перевязана. Оказалось, что хлопушка – это свёрнутый в трубочку листок пожелтевшей от времени бумаги без рисунков и пожеланий.

– Что-то не пойму, в чём тут соль, – так Август говорил всегда, когда ему что-нибудь было неясно.

– Ну, наверное, соль в том, – неуверенно протянул Бертик, – что на этом листке можно что-нибудь нарисовать. – И потянулся к цветным карандашам.

– Постой, постой, – остановил его Август.

Он сбегал в свою комнату, нашёл небольшой пузырёк с таинственной жидкостью. Взял чистую кисть – он всегда имел запас таких плоских кистей, чтобы смазывать ими для блеска пирожки и пасхальные яйца постным маслом – окунул её в пузырёк и со словами: «Да здравствует, сернистый аммоний!» провёл кистью по поверхности бумаги. И тут на бумаге – о, чудо! – стали проступать буквы, буквы стали складываться в слова, слова в предложения. Строка за строкой.

Август и Бертик не верили своим глазам.

Перед ними лежало ЗАВЕЩАНИЕ ГРАФИНИ.

С таким текстом:

Я, Графиня, урождённая Торнтон, настоящим Завещанием делаю следующее распоряжение:

Всё моё имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чём бы таковое ни заключалось, я завещаю Бертику, мальчику, взятому мною на воспитание.

Текст завещания написан мною лично.

Дальше стояло число и подпись.

И ещё ниже – подпись Нотариуса.

Откровенно говоря, чуда-то на этот раз никакого не было. Способ оживления выцвевших чернил с помощью сернистого аммония знали все, кто имел дело с рукописями. Август познакомился с этим методом в университетской библиотеке и на всякий случай с тех самых пор хранил ценный пузырёк.

– Подумать только! Значит, все эти годы завещание лежало в старом почтовом ящике. – Август был необычайно взволнован.

– Кто его туда бросил? – удивился Бертик.

– Это одному Богу известно, – пожал плечами Август. – Возможно, Графиня и бросила. Посчитала, что это место самое надёжное, а после позабыла.

– Хорошо, что Рождественский Божок всё исправил, – сказал Бертик и поведал наконец Августу про случай в тёмном переулке, чем необычайно взволновал своего дядюшку.

После некоторых раздумий Август предположил:

– Думаю, это был фальшивый родственник Графини! Барон. Выходит, он тоже не знал, где спрятано Завещание. Выжидал, выслеживал, вынюхивал, пока не дождался случая… Ну и ну! Вот так история…

Август долго не мог успокоиться.

Спустя какое-то время Бертик спросил: «А у этого Барона был этот … аммоний, как думаешь?»

«Думаю, две столовые ложки на литр будет достаточно», – ответил Август, и Бертик понял: дядюшкины мысли наконец пошли совсем в другом, в кондитерском, направлении.

После этого разговора, Бертик на время вернулся к подаркам, а после не удержался – сбегал к своему другу Питеру и рассказал ему обо всём, что произошло.

На другой день дядюшка и племянник решили навестить Чурменяку.

Не успел Август приготовить к этому визиту пирожные, как все планы пошли насмарку – вокруг кондитерской начали происходить странные события.

Ни с того ни с сего к уличной витрине со всех концов города потянулись дети с узелками и корзинками с разной снедью. Как оказалось, родители этих детей были убеждены, что Августу, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, некогда и супчик сварить, и они с Бертиком голодают.

Не успел Август поблагодарить детей и их родителей за заботу и вознаградить их волшебными леденцами, как в кондитерскую ворвался пожарный. Наставив на Бертика и Августа пожарную трубу, он потребовал указать, да побыстрей, где именно очаг возгорания в их доме.

Августу целый час пришлось объяснять, что в доме и в кондитерской всё благополучно. После чего пожарные уехали переодеваться в полицейских для того, чтобы приехать снова и уже в качестве полицейских составить протокол об отсутствии происшествий в доме и кондитерской дядюшки Августа.

Прежде чем газеты успели написать про найденное Завещание, новость со сказочной скоростью разнеслась по городу. Как обычно в таких случаях, граждане пересказывали друг другу факты очень вольно. Приукрашивали, и даже изменяли их. Некоторые – до неузнаваемости, до такой степени, что обращали их в полную противоположность. Так что недоразумения в кондитерской возникли из-за сплетен и слухов. А сплетни и слухи расползаются, когда газеты не успевают за новостями.

Кстати о журналистах.

Не успели Август и Бертик опомниться от вторжения пожарных, как прибежал запыхавшийся Питер. Он рассказал, что час назад вышел во двор в маске с красным носом, которую Бертик дал ему на время. Пока он так прогуливался, вокруг него кругами ходил молодой сотрудник местной газеты. Он умолял Питера признаться в том, что он, Питер, вовсе не Питер, а мальчик Бертик, и что он только прикидывается Питером. Специально, чтобы не отвечать на вопросы газетчиков.

Бертик поблагодарили своего друга, что тот не снял маску и не направил журналиста к их дому. Ему совсем не хотелось давать интервью.

Чего ему действительно хотелось, это навестить Полосатый дом. Они с Августом решили, что завтра они сделают это непременно.

А назавтра так вышло, что они вынуждены были весь день сидеть дома, как пришитые.

С утра пораньше к ним заглянул Главный Нотариус и пожелал ознакомиться с Завещанием. Август предоставил ему удобное место у окна, чтоб было лучше видно.

Достав из своего саквояжа старомодный лорнет, Нотариус принялся изучать предъявленную ему бумагу.

Он читал Завещание сверху вниз и снизу вверх. Слева направо и справа налево. По горизонтали, по вертикали, по диагонали. Он буквально возил носом по бумаге, вдыхал её запах, вертел в руках и с прищуром смотрел на её поверхность под углом и на просвет. В итоге процедура, которая, по мнению Августа, должна была бы закончиться в пять минут, заняла целый день.

Шутка ли сказать, Нотариусу, не отходя от рабочего места, пришлось два раза отвлекаться на ланч. Позже прерывать свою экспертизу ради обеда из трёх блюд. И всё это не считая многочисленных перерывов на чай с пирожными.

При этом Нотариус настоятельно рекомендовал потенциальному наследнику и потенциальному опекуну не отлучаться ни на секунду, пока идёт работа над документом.

И лишь когда на улице совсем стемнело, Нотариус наконец торжественно объявил, что признаёт Завещание подлинным – он сам составлял его вместе с Графиней пять лет назад, и что её подпись действительна. А здесь – он указал на завитушку под текстом – стоит его личная подпись. И что он с уверенностью подтвердит их подлинность в Городском Совете. Кроме того, Нотариус обещал свидетельствовать, что Август и Бертик – это Август и Бертик, потому что он, Нотариус, был не только поверенным Графини во всех её делах, но и свидетелем всех событий пятилетней давности. И вообще, Августа он сразу узнал.

Нужно ли объяснять, дорогие читатели, с каким облегчением все вздохнули, включая Квита, когда за Нотариусом закрылась дверь.

А визит к Чурменяке пришлось снова перенести на завтра.

Вы не поверите, но и на следующий день Август и Бертик не пошли к Полосатому дому.

С утра пораньше Август обнаружил, что под их окнами снова собралась толпа. Граждане опасались, что Август забросит своё кондитерское дело. Ведь теперь как опекун Бертика он только и будет делать, что опекать Бертика. Они умоляли Августа развеять их сомнения и тревоги.

Августу пришлось долго их утешать с помощью пирожных и уверять, что расставаться со своей профессией он не собирается.

Когда толпа нехотя разошлась, пришла Агата с приглашением у неё отобедать. Отказаться было невозможно.

Во время обеда зашла речь о Полосатом доме.

– Там, в саду, кроме розовых кустов, целые заросли мяты. Даю слово – летом будем уплетать мятное мороженое! – пообещал Август.

На что Агата со смехом заметила, что у Августа одно на уме…

Не успели Бертик и Август отблагодарить Агату за вкусный обед, распрощаться и выйти за дверь, как увидели, что к ним навстречу бежит Питер. Со слезами на глазах он напомнил Бертику, что тот уже давно обещал ему показать своих новых солдатиков и, если сейчас же этого не сделает, Питер обидится навсегда.

Вечером этого дня, засыпая, Бертик думал:

– Ну уж завтра-то, я надеюсь, нам ничто не помешает навестить Чурменяку.

А на другой день неожиданно нагрянули гости. Давние приятели Августа по Университету. Они много лет с Августом не виделись, поскольку не бывали на ежегодных встречах выдающихся выпускников. К сожалению, его друзья не были настолько успешными, чтобы их туда приглашали.

Бертик не стал напоминать своему дядюшке про Полосатый дом и пошёл туда один и даже без Квита – тот где-то бегал по своим делам.

Бертик начал сразу со второго этажа. Здесь он думал найти если не всех, то хотя бы Чурменяку.

В гостиной уже не было ёлки, украшенной ёлочными игрушками. Два пустых кресла стояли у камина с давно остывшей золой. Бертик проверил, не прячется ли кто-нибудь за мешками с углём – раз уж никто ему тут не встретился, он был согласен на бородача. Но за мешками не было даже мышки, не то что гостя, ряженого в пирата.

После безмолвной гостиной Бертик побежал в спальню – и там никого. Большие напольные часы молчали. За стеклом тускло поблёскивал неподвижный маятник.

«Придётся искать Чурменяку в каморке», – вздохнул Бертик и побежал в чулан для садового инвентаря.

Там он присел на корточки.

Грабли, лопаты, старая штукатурка… Где же дверца?

Дверцы не было!

– Не может быть! – удивился Бертик.

Он внимательно осмотрел стену, но ничего похожего на дверцу не нашёл. Чтобы убедиться, что зрение его не обманывает, Бертик ощупал стену руками вдоль и поперёк:

– Куда же всё подевалось?

Какое-то время он ещё оставался в чулане, слушая, как в саду шумит ветер. Потом ему стало грустно, и он пошёл домой.

Вечер Бертик провёл за альбомом для рисования. Он рисовал дедушку Домового, Бельчонка, Мышку, и, конечно, Чурменяку.

– А ты неплохо рисуешь. Может, тебе стать художником? – разглядывая его рисунки, спросил Август, который оставил на время своих приятелей и заглянул в комнату проведать Бертика.

– Чурменяка пропала, – сказал Бертик.

– Я знаю, – вздохнул Август. – Только не пропала, а уехала. Агата видела: Чурменяка с портретом дедушки садилась в дилижанс. Всё собирался тебе сказать. Не думал, что ты пойдёшь в Полосатый дом один.

– Почему она уехала?

Август только пожал плечами.

– Послушай-ка, Август, – немного подумав, сказал Бертик. – Если мы станем жить в доме Графини, мы должны будем, если не каждый день, то хотя бы через день, вытирать пыль со всяких там вазочек. Нам некогда будет заниматься другими делами. А если мы останемся жить здесь? Тогда нам придётся, если уж не каждый день, то хотя бы два раза в неделю, ходить в Полосатый дом и заниматься там уборкой. На эту пыль мы угробим всё наше свободное время.

– Это ты верно заметил, – согласился Август. – Нам придётся несладко.

– И как же нам быть?

И они стали думать, как же им быть. Прикидывали так и эдак. В конце концов, как всегда, помогло правило Августа. Конечно, это правило не всегда подходило ко всем подряд обстоятельствам, но кое-какое направление мысли оно давало. Дядюшка и племянник решили: жить там, где жили, а Полосатый дом подарить всему городу и открыть там кафе-мороженое.

– И кондитерскую, – добавил Бертик.

– И кондитерскую, – согласился Август.

Так они и поступили.

Начали с ремонта. Городской Совет не остался в стороне и прислал рабочих. Рабочие укрепляли кладку, лестничные пролёты, заделывали щели, меняли разбитые стёкла окон и при этом весело шутили, что очищают дом от привидений.

Но это было только начало. Разумеется, переделать жилой дом под кондитерскую задача нелёгкая. Для этого пришлось освободить дом от вещей Графини. С ними обошлись почтительно, отправив в Музей старинного быта. Оставили лишь большие напольные часы и хрустальную люстру. Ту, что висела в спальне.

Перевозка мебели Графини далась нелегко. Кроме носильщиков, пришлось привлечь ещё и пожарных. Иные вещи весили столько, что их ставили на телеги и подводы целой командой.

Один пожарный нервничал по этому поводу больше других и то и дело с досады поминал «дохлую акулу». А когда нужно было подняться на третий этаж, кричал: «Свистать всех наверх!» Возможно, это был бывший пират Дик, который ушёл из Полосатого дома в тот же день, когда его покинула Чурменяка. Возможно, он записался в пожарные и тогда, по случаю новой профессии, стал безбородым – для пожарных, имеющих дело с огнём, борода – вещь чрезвычайно опасная – во время пожара она может вспыхнуть в любой момент.

Все очень старались, и к весне работы были закончены.

После ремонта Полосатый дом было не узнать. Он словно помолодел. Его новые окна сверкали, как глаза весёлого юноши. Свежевыкрашенные двери поблёскивали новыми латунными ручками. Белоснежные колонны сияли. Фасад, избавленный от трещин и плюща, предстал перед горожанами во всей своей красе. Похоже, печальные мысли и чувства, которые он внушал прежде, навсегда ушли в прошлое.

На открытие новой кондитерской явился едва ли не весь город. Все хотели увидеть своими глазами, как преобразился печально известный дом. Тем более, что повсюду ходили слухи о новом чудесном изобретении Августа.

Гениальный мастер не разочаровал своих земляков. К открытию кондитерской, которую так и назвали «Полосатый дом», он действительно изобрёл новое сладкое чудо. Обжаренные в кипящем масле, украшенные глазурью и усыпанные сахарной пудрой лепестки роз складывались, словно живые крылья бабочки, как только к пирожному прикасались, чтобы любитель сладкого смог легко отправить их себе в рот.

На этом кулинарном шедевре долгое время было сосредоточено всё внимание городской общественности. Кстати, в кондитерской повсюду стояли большие рамки с газетами для удобства чтения. Кроме того, посетителям предоставлялись бумага для заметок и чернила. Одним словом, «Полосатый дом» стал у горожан не только местом, где можно полакомиться конфетами, пирожными и новомодным мороженым, но и провести время с пользой. А чтобы посетители не теряли ощущение времени, строгие большие напольные часы своим громким боем напоминали, что за поеданием сладкого не стоит забывать обо всём на свете.

К тому времени, когда Полосатый дом гостеприимно распахнул свои двери для посетителей, Бертик уже записался в школу. Причём сразу во второй класс. «Мог бы и в третий», – так сказал директор школы, который проверял знания нового ученика. Август, однако, решил, что не стоит бежать впереди паровоза. Что означает: «Пусть всё идёт своим чередом».

Эта весна для Августа и Бертика была отмечена знаменательными событиями. От Чурменяки пришло письмо.

Она писала, что не попрощалась, потому что в день её отъезда возле кондитерской стояла толпа; что теперь они с дедушкой живут в большом городе, где её никто не знает и все ей улыбаются. «Разве ты отказался бы жить там, где тебе все улыбаются?» – писала Чурменяка. Дальше она сообщала, что исполнилась её давняя мечта – она стала учителем истории. Ведь многие события, происходившие за последние четыреста лет, она видела собственными глазами. Такой поворот судьбы в её жизни произошёл не вдруг. Конечно, помог Рождественский Божок. Без него не обошлось. Зря, что ли, он спал у них в каморке целый год? Это с одной стороны. А с другой – они с дедушкой давно решили, что покинут Полосатый дом, как только найдётся Завещание, и теперь очень рады, что воля Графини исполнена.

В заключение Чурменяка просила Бертика передавать привет всем, с кем он познакомился в её каморке. Правда, она подозревает, это будет не так-то просто. Рождественский Божок всякий год спит у разных родственников; Мышка и сосед Чурменяки по каморке, хоть и остались в доме, но их легко спутать с другими мышками и сверчками. А Гость, ряженный в пирата, до того повзрослел за последнее время, что Бертик может его не узнать. По поводу Бельчонка Чурменяка уверена – и без всяких просьб с её стороны Бертик не оставит его без пряников.

Когда Бертик дочитал письмо, из конверта ему в ладошку выпала брошка в виде рыбки.

Полосатый дом прославился. В город хлынули туристы и приезжие. Население города выросло в два раза. Прежде тихая пристань превратилась в большой торговый порт. Самый значительный из всех портов (и тут мы советуем читателям, как и в слове «торты», делать ударение на первом слоге этого замечательного слова) на всём побережье. Кроме того, с лёгкой руки Августа многие кондитеры стали всё чаще отдавать предпочтение миниатюрным изделиям. Можно с уверенностью сказать, что эта мода родом из волшебной кондитерской дядюшки Августа.

Что касается Бертика, его дальнейшей судьбы, тут горожане расходятся в своих воспоминаниях. Одни утверждают: он стал историком и учился у самой Чурменяки, ставшей знаменитой на всю страну учительницей. Другие возражают: «Вы ошибаетесь – он стал путешественником». На самом деле, правы и те и другие: Бертик стал историком и путешественником. Эти профессии не только не противоречат друг другу, но необычайно друг друга дополняют. Разве что можно уточнить: Бертик стал ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫМ историком и ОТВАЖНЫМ путешественником. В поисках следов древних цивилизаций он участвовал в раскопках, изучал рукописи, старинные книги, события прошлого. Он совершал дальние походы. Спускался в глубокие ущелья, взбирался на высокие горы, пересекал пустыни, бродил по тропическим лесам и джунглям. Он летал на воздушном шаре, жил в палатках, а то и в чистом поле. Но куда бы ни забросила его судьба, что бы с ним ни случилось, Бертик знал, что дома его ждёт любимый дядюшка Август. Представьте, Бертик везде носил с собой его письма. Он хранил их в особом отделении походной сумки. Кроме писем, с ним всегда была ещё одна вещица из родного дома – маленькая серебряная рыбка, подарок Чурменяки. Эта рыбка превратилась в его талисман. Некоторые верят, что талисманы, небольшие предметы, часто хранимые нами с детства в память о ком-то или о чём-то, приносят удачу, другие – что они берегут от неприятностей. Ещё больше тех, кто считает, что проку от талисманов нет никакого. Так или иначе, все сходятся в одном – стоит взять их в руки, на душе становится чуть теплее. Проверьте сами.

Конец