GRANDISSIMI № 2:

Leonardo da Vinci, genio senza tempo

Davide Morosinotto

© 2015, Edizioni EL S.r.l., Trieste Italy

© Наталья Николаева, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

В этой старой пословице таилась великая истина, и Верроккьо очень хорошо её знал. Несколько дней кряду он бродил по мастерской мрачный, как туча, и отказывался даже слово вымолвить. Впрочем, горевал он недолго. Вскоре он образумился, вновь взялся за работу и написал много других картин.

Надо признаться, что мой ангел и впрямь вышел на диво хорошо. К тому времени я стал вполне взрослым юношей, а значит, мог покинуть мастерскую Верроккьо и пуститься в собственное плавание. Я сообщил о своём решении отцу, и он помог мне получить первый заказ. Некий крестьянин, живший в городке Винчи, срубил фиговое дерево[3] и вырезал из ствола круглый деревянный щит, дабы повесить его на дверь своего дома. Но прежде ему хотелось украсить щит каким-нибудь рисунком. Сер Пьеро пришёл ко мне и осведомился, не возьму ли я на себя сей скромный труд.

– Что же мне следует нарисовать? – спросил я, беря в руки щит.

– Да что угодно, Леонардо, – ответил отец. – Мне всё равно, а крестьянину и подавно.

Тут я подумал: «А вот и случай сыграть с отцом славную шутку!» В предвкушении потехи я целыми днями рыскал по окрестностям Флоренции, пока не собрал целую коллекцию бабочек, кузнечиков, ящериц и прочих тварей. Затем я принёс всю эту живность в мастерскую и принялся за работу. Дело шло медленно – каждый раз, отправляясь на прогулку, я погружался в неведомый мир природы и пытался разгадать его тайны (хотя наверняка многие решили бы, что я зря теряю время и витаю в облаках).

В конце концов я выполнил заказ и попросил отца приехать за щитом. Сер Пьеро не замедлил явиться. Я отворил дверь, напустив на себя строгий вид, и кивком пригласил отца войти.

Перед его приходом я запер все окна – в мастерской царил полумрак. Лесная живность, трепыхаясь в клетках, производила поистине дьявольский грохот.

– Но что… – проговорил сер Пьеро, двигаясь на ощупь в потёмках. Вдруг он резко отпрянул – взору его открылось мерзкое чудище, покрытое чешуëй, из разинутой пасти которого вырывались огненные искры и языки пламени.

– Караул! – во всё горло завопил родитель. – Это что за страшилище?

Я звонко расхохотался:

– Помилуйте, отец, ужели вы не узнали ваш деревянный щит?

Дело в том, что чудище, которое отец принял за настоящее, было написано на куске дерева того самого крестьянина. Однако изображение было исполнено так живо и достоверно, что в полумраке немудрено было обмануться! Да и сам сер Пьеро, любуясь щитом при свете солнца, признал, что картина вышла на славу.

Поэтому он тотчас спросил:

– Сколько же ты просишь за работу?

– Забирайте щит и подарите его крестьянину, – ответил я. – Мне хотелось лишь проверить, поразит ли вас эта роспись, ведь истинное произведение искусства должно действовать на зрителя именно так.

Я, признаться, никогда не отличался деловой хваткой, зато отцу её было не занимать. Он немедля отправился на рынок и купил другой щит, на котором было начертано простое сердце. Его-то и вручили крестьянину.

Вскоре сер Пьеро показал мою картину миланским купцам, и они, не торгуясь, выложили за неё целых триста дукатов[4]!

Пока сер Пьеро проворачивал за моей спиной выгодное дельце, мне всё чаще приходилось сидеть без гроша в кармане. Я любил жить на широкую ногу и был большой охотник до нарядов и званых пирушек. В моей голове всегда вертелась дюжина идей, как потратить звонкие монеты, а как их заработать – ни одной.

– Леонардо! – твердили все вокруг. – Все твои беды оттого, что ты лишь прохлаждаешься и отлыниваешь от работы! Изволь взяться за ум и напиши картину, да побольше. В конце концов, живописец ты или нет?

Может, в их словах и была правда, да только на свете было кое-что и поинтереснее картин.

Я любил бродить по флорентийским улочкам и заносить в альбом всё, что видел вокруг. А как я забавлялся, рисуя лица прохожих и записывая истории, подслушанные по дороге! Толкуя с каменщиками, я узнавал, как строятся дома, а у ткачей выведывал секреты изготовления тканей. Всё это я подробно описал – кто знает, может, мои записи когда-нибудь и пригодятся!

Верроккьо любил повторять, что настоящий художник должен знать толк в анатомии. Поэтому я проникал в больницы и упрашивал лекарей пустить меня в покойницкую – там я изучал мертвецов и делал зарисовки в своём альбоме.

От такой работы кровь стыла в жилах! Но что делать, иначе не узнаешь, как устроено человеческое тело. Впрочем, когда общество покойников наводило на меня тоску, я облачался в самое нарядное платье и отправлялся ко двору правителя Флоренции. Его звали Лоренцо Медичи. Он устраивал столь блестящие и пышные празднества, что горожане прозвали его Великолепным. Я стал придумывать для него такие придворные увеселения, что у гостей дух захватывало от восторга.

На одном из таких праздников я свёл знакомство со странной личностью по прозвищу Зороастро.

– Во Флоренции все говорят, что вы из знатного рода, к тому же маг и волшебник! – воскликнул я.

– Вздор! Меня зовут Томмазо Мазини, и я сын простого садовника, – с усмешкой ответил он. – А занимаюсь я не только магией, моё дело – мастерить и изобретать.

Ах, можно ли описать словами, что это был за мастер! Он умел делать всевозможные механизмы, а мрамор, дерево и бронза так и оживали в его руках.

Стоит ли говорить, что очень скоро мы сделались большими друзьями и часто вели долгие беседы обо всём на свете. Зороастро поступил ко мне на службу, став верным и незаменимым помощником. Между тем мои денежные дела по-прежнему шли скверно. Вот почему я недолго размышлял, когда монахи из монастыря Сан-Донато предложили мне написать картину «Поклонение волхвов». За труды мне посулили щедрую плату, кров и стол.

Сперва я с головой окунулся в работу. В моём воображении возникло огромное полотно: пятьдесят семь фигур в движении, переплетаясь между собой, должны были составлять гигантский треугольник, в центре которого восседала бы Дева Мария с младенцем.

Замысел был грандиозный! Я месяцами испещрял свои тетради расчётами, набросками и эскизами. Но когда пришло время браться за кисти, мною овладело отчаяние. Возможно ли это – написать пятьдесят семь фигур в мельчайших подробностях: каждую складку на одежде, все морщинки на лицах, всякую волосинку и былинку. При одной мысли об этом у меня опускались руки. Такое занятие было не для меня. Про себя я решил, что брошу эту затею, но монахам и слова не сказал… Притворяясь, будто работаю над картиной, я продолжал жить и кормиться при монастыре. Так прошло несколько месяцев.

Я и по сей день удивляюсь, отчего люди не понимают столь простую мысль. Нет ничего прекраснее, чем давать волю воображению, погружаться в расчёты и вынашивать замысел. Но когда эскизы готовы и всё придумано, что может быть скучнее, чем браться за кисти и всё повторять с чистого листа? Нет уж, благодарю покорно. Я предпочитал занятия поинтересней.

К прискорбию, монахи, приютившие меня, думали иначе.

– О Леонардо, – говорили они, – эскизы, которые ты нам показал, поистине прекрасны, но нам-то нужна готовая картина. Не можем же мы повесить тетрадь с твоими эскизами на алтарь!

Шло время, и монахи начали подозревать неладное. Я чувствовал, что их терпение вот-вот лопнет и тогда мне несдобровать. Пришло время покинуть Флоренцию и попытать счастья в иных краях. Как раз в это время меня вызвал ко двору Лоренцо Медичи.

Оказалось, что владыка Милана, герцог Лодови´ко по прозванию Мóро[5], пожелал соорудить грандиозный конный памятник, дабы обессмертить память своего отца Франческо Сфорца. А поскольку во Флоренции в ту пору работали величайшие скульпторы, то Моро попросил Лоренцо посоветовать ему лучшего мастера… И тот указал на меня.

– Не упусти счастливый случай! – наставлял меня Лоренцо Великолепный. – Герцог обладает великой властью, к тому же при миланском дворе нынче все без ума от музыки, а ты превосходный музыкант. Не сомневаюсь, что твои таланты заметят.

Я склонился в нижайшем поклоне.

– Только уж будь любезен, – воскликнул Лоренцо, прощаясь со мной, – постарайся на этот раз довести дело до конца!

Я заверил, что по меньшей мере попробую, и вскоре в сопровождении моего друга Зороастро и горстки верных слуг покинул Флоренцию. Пускаясь в дорогу, я вздумал выкинуть ещё одну забавную шутку. Дело в том, что в Милане жил мой друг – литератор и писатель Бенедéтто Деи. Он попросил присылать ему весточки и рассказывать о нашем путешествии.

Дорога до Милана была неблизкой – много-много дней пешего пути. Чтобы скрасить столь дальнее странствие, я решил, что буду не спеша осматривать встречные селения. На каждой остановке я отправлял Бенедетто сказочные письма, полные небылиц. В одном письме я написал, что намерен отправиться в Вавилонию и свести знакомство с местным султаном. А чтобы мои россказни походили на правду, я вкладывал в каждое послание пару-тройку рисунков с изображением холмов Армении и других диковинных мест, где сам никогда не бывал!

Когда я собственной персоной объявился на пороге его дома, Бенедетто чуть не умер со страху! Бедняга был твёрдо уверен, что в ту самую минуту я разгуливал на другом краю света.

Подумать только, если когда-нибудь учёные обнаружат мои письма, они, верно, примутся озадаченно почёсывать затылки. А был ли Леонардо в Вавилонии на самом деле? Вот будет потеха!

Прибыв в Милан, я стал раздумывать, как бы мне добиться аудиенции у герцога и снискать его благосклонность. Лодовико Моро был человеком крутого нрава, беспощадным к врагам. Друзья предупреждали меня, что ему лучше не перечить.

Наконец я осмелился написать герцогу длинное послание. Вначале я заметил, что ему крупно повезло заполучить меня ко двору. Упомянув, что буду ему всячески полезен, я кратко перечислил свои умения, коих было немало. Я умел делать чертежи переносных мостов для переправы через реку войск, бегущих от врага или нападающих на оного; мастерить катапульты и орудия для метания ядер. А ещё мог рыть тайные лазы, отводить воды рек, возводить плотины, строить дома и дворцы, устраивать водопроводы, выводить сточные воды и сооружать крытые железом повозки, способные вызвать смятение в рядах неприятеля. Вдобавок я предложил изменить форму каналов Милана. Ещё добавил, что наделён даром бесподобно писать картины и ваять скульптуры из мрамора, глины и бронзы. В подтверждение своих слов я был готов взяться за работу по отливке бронзового коня, о котором говорил Лоренцо Великолепный.

Откровенно говоря, в письме я кое-что приукрасил, но уж очень хотелось удивить герцога. И, право слово, мне это удалось. В один прекрасный день Моро пригласил меня во дворец. Он пристально посмотрел на меня, а потом воскликнул:

– Так ты и вправду всё это умеешь делать?

– Да, ваша светлость, – ответил я. – Я ещё и не то могу!

И сейчас же показал герцогу мои эскизы для грандиозной конной статуи. Моро пришёл в восхищение и сказал, что мой проект превосходен, но… уж больно дорог. А посему решил немножко подумать.

Между тем герцог соизволил дать мне другое задание. С некоторых пор он был очарован одной прелестной девушкой по имени Чечилия Галлерани. Герцогу было угодно, чтобы я написал её портрет.

Я охотно согласился. Незадолго до этого Моро стал рыцарем ордена Горностая[6], поэтому я решил изобразить прекрасную Чечилию с белоснежным зверьком на руках. Когда я показал готовый портрет, все так и ахнули от восторга и принялись восклицать, что отродясь не видывали подобной красоты. О картине «Дама с горностаем» пошла такая слава, что полюбоваться на неё приезжали издалека, а знатные дамы со всех итальянских земель наперебой приглашали меня писать их портреты.

Я не желал покидать Милан, а потому решительно отказывался от таких предложений. Да и то сказать – при дворе герцога дел у меня было хоть отбавляй: я развлекал вельмож, придумывал ребусы, музицировал, рисовал, создавал костюмы и декорации для празднеств. Вместе с Зороастро мы мастерили такие театральные машины, что у публики дух захватывало от изумления. Таков был механический лев, что ходил на лапах, точно живой. Диво, да и только!

Снискав расположение герцога, я продолжил занятия анатомией – мне было позволено свободно посещать больницы и покойницкие. Я вознамерился составить атлас человеческого тела – он мог послужить наглядным пособием для хирургов и лекарей всех мастей.

А ещё мне предстояло перестроить каналы Милана, не говоря уже о других идеях, о которых я то и дело докладывал герцогу. Я лелеял надежду, что в один прекрасный день он поручит мне настоящее инженерное дело.

Словом, жизнь пошла на лад. Наконец-то я мог посвятить себя всем замыслам, что роились в моей голове.

С малых лет я был одиночкой и привык жить сам по себе. Однако в Милане меня с утра до вечера окружали люди. Мало того, ко мне потянулся люд со всякими просьбами. Однажды на пороге моего дома объявился некий Пьетро со своим сынишкой Джакомо.

Он слёзно просил взять мальчугана в подмастерья. Пока мы беседовали, этот проказник подкрался ко мне и попытался стянуть мешочек с монетами, висевший у меня на поясе.

Я цепко схватил его за руку – попался, голубчик! Но он и бровью не повёл, а ответил столь дерзкой ухмылкой, что я лишился дара речи.

– Простите его, мессер Леонардо, – взмолился родитель. – Джакомо – отъявленный плут, врунишка, упрямец и обжора. Эх, теперь вы и подавно его не возьмёте.

Я улыбнулся:

– Нет, отчего же, пусть остаётся. Держу пари – у меня он станет как шёлковый.

Правду сказать, сам не знаю, почему я согласился взять этого сорванца… Может, дело в том, что я достиг солидных лет и не был женат. Джакомо мог стать мне сыном, которым я так и не обзавёлся.

Я хотел сделать из него живописца и передать ему секреты мастерства, но увы! Негодник то и дело тянул всё, что плохо лежало, и досаждал всем вокруг. За это он получил от меня прозвище Салаи, то есть «чертëнок».

Слава обо мне гремела по всему Милану, я же продолжал трудиться над конной статуей для Лодовико Моро. Целыми днями я наблюдал за тем, как двигаются боевые кони, изучал их норов и повадки.

Как только эскизы были закончены, я изготовил глиняную модель в натуральную величину. Конь семи с лишним метров в высоту, по общему суждению, имел поистине грозный и величавый облик.

Оставалось лишь отлить его из бронзы. Однако для такого гиганта требовалось почти шесть тысяч пудов металла… И в последний момент герцог пошёл на попятную.

– Да из этой бронзы можно отлить целую батарею пушек! – отрезал он. – Конь долго ждал – подождёт ещё немного.

Как раз в ту пору монахи из монастыря Санта-Мария-делле-Грацие[7] попросили меня украсить их трáпезную[8] росписью на тему Тайной вечери. Обычно в этой сцене художники изображали торжественную минуту, когда Иисус преломляет хлеб и раздаёт его апостолам. После долгих раздумий я решил пойти по совершенно новому пути – показать Иисуса в тот момент, когда он объявляет друзьям, что среди них таится предатель. При этих словах апостолы резко вскакивают с мест – кто-то ошеломлённо бормочет, кто-то бледнеет как полотно, объятый ужасом и стыдом. Я не сомневался, что моя живопись произведёт ошеломительный эффект.

Но тут возникла одна трудность – монахи желали получить фреску, то есть роспись, выполненную прямо на стене.

– Что ж тут трудного? – удивился наивный Салаи.

– Видишь ли, – ответил я, – фреска так называется именно потому, что пишут её по сырой штукатурке, а главное, очень быстро, пока она не просохла. Тут уж не зевай, пиши уверенной кистью и будь скорым на руку.

– А вы разве не скорый на руку? – переспросил подмастерье, хитро улыбаясь.

О нет, я таким не был. Сказать по правде, я всегда был несколько медлителен. И долго доводил до совершенства мельчайшие детали картины.

Тогда я решил испробовать новый рецепт красок – смешать их с особыми маслами и добавить… яичный желток. К моему несчастью, что-то пошло не так. Скоро я обнаружил, что краска никуда не годилась – роспись стала покрываться мелкими трещинками. Правда, они были столь крохотными, что их никто не замечал, но я-то сразу понял – фреска долго не протянет. Не пройдёт и пары лет, как краска начнёт отслаиваться, а потом и вовсе исчезнет, словно песок, смытый морской волной.

Вообразите себе моё отчаяние! Я был готов бросить работу, не закончив. К пущему несчастью, настоятель[9] монастыря оказался редким занудой. Едва я появлялся в трапезной, как он вздыхал с облегчением, но стоило мне направиться к выходу (иногда не пробыв и минуты), он принимался сердито ворчать:

– Ишь ты! Монахи гнут хребет в огороде от рассвета до заката, а Леонардо берёт кисти раз в неделю, да и то на пару минут! Пока роспись не закончена, нам даже в трапезную не войти – так и вкушаем пищу стоя на кухне!

В конце концов этот cклочник отправился ябедничать самому герцогу. Тот немедля вызвал меня во дворец.

– Скажи на милость, отчего ты медлишь с «Тайной вечерей»? – строго спросил он.

– Это не так-то просто! – отозвался я. – Мне осталось написать лицо Иуды[10], но никак не пойму, какая рожа должна быть у этого предателя из предателей? Неделями брожу по Милану, всматриваюсь в лица прохожих, да всё без толку! – тут я усмехнулся и добавил: – Впрочем, если настоятель так торопится, я могу взять за образец его физиономию!

Герцог залился смехом и сказал настоятелю, что, если тот не прекратит мне досаждать, то Иуда будет похож на него как две капли воды. Вздорный старик так перепугался, что навсегда оставил меня в покое.

Однако тянуть с фреской я больше не мог – ведь рано или поздно трещины начнут расползаться, и тогда тайное станет явным. Я поспешил дописать лицо Иуды. Люди, увидев готовую работу, сказали, что в жизни не видали столь чудесной росписи.

– «Тайная вечеря» – истинный шедевр! На всём белом свете не сыщешь ничего подобного! – восклицали они.

Даже вредный настоятель посматривал на фреску, важный как индюк, и тянул елейным голосом:

– Сия работа будет прославлена в веках!

Я лишь кивал в ответ, а сам думал, что скоро от росписи останутся лишь пятнистые разводы, покрытые трещинами.

Тем временем моё пребывание в Милане подходило к концу. На беду, наш город приглянулся королю Франции. Вскоре он объявил войну герцогу Моро и во главе французского войска перешёл через Альпы.

Я тотчас предложил Лодовико свои услуги и показал чертежи новых орудий. Но герцог решительно отказался от помощи. Дело принимало скверный оборот. Тут я понял, что нам с Зороастро и Салаи лучше уносить ноги подобру-поздорову. Я спешно собрал свои пожитки и покинул Милан. А в скором времени французы захватили замок герцога.

И знаете, что случилось потом? Солдаты обнаружили в саду моего глиняного скакуна и устроили потеху, пуская в него стрелы. От славного коня осталась лишь груда черепков.

После стольких лет, проведённых вдали от Флоренции, я чувствовал себя совсем другим человеком. Я достиг зрелых лет и стал, осмелюсь сказать, прославленным художником. Но как меня встретят мои бывшие соотечественники? Этого я не знал. Вместо того чтобы направиться прямиком во Флоренцию, я решил сделать небольшой крюк.

Прежде всего я устремился в Мантую ко двору Изабеллы д’Эсте. Эта настырная знатная особа уже давно осаждала меня просьбами написать её портрет. Не имея ни малейшего желания это делать, я, впрочем, воспользовался гостеприимством Изабеллы и охотно отведал её превосходные кушанья. Затем, не теряя времени, я двинулся в сторону Венеции.

Этот город на воде, что покоится на тысячах свай, совершенно очаровал меня. Целыми днями я завороженно следил за приливами и отливами, изучал бесконечное движение вод лагуны[11] и записывал данные наблюдений.

Там меня посетила дерзкая мысль: а что, если построить лодку, способную плавать под водой и тайно перемещаться на глубине, словно рыба? А если морякам придёт охота прогуляться по дну морскому, я смастерю аппараты для дыхания под водой. Дело это нехитрое – достаточно изготовить заплечный бак для воздуха, защитные очки да маску из кожи…

В крайнем волнении я заперся один в своей комнате, чтобы хорошенько обдумать эту невероятную затею. Я знал, что Зороастро способен в два счёта соорудить подводную лодку. Вот бы посмотреть на физиономии венецианцев в тот момент, когда я вынырну из канала прямо перед их носом!

Но вскоре я сообразил, что изобретением смогут воспользоваться не только добрые, но и дурные люди. И тогда лодка станет орудием, несущим гибель. Они обучат моих водолазов пускать ко дну вражьи корабли и губить тысячи жизней.

Но я был изобретателем, а не душегубцем. А потому взял я свои чертежи, да и спрятал их поглубже в дорожный сундук. Людям лучше не знать о таких секретах хотя бы до поры до времени.

Потерпев такую неудачу, я вдруг ясно понял – пора возвращаться во Флоренцию! Едва прибыв в город, я отправился на поиски сносного пристанища.

– Если тебе угодно, могу выручить, – сказал мой друг Филиппино Липпи. – Монахи из одного монастыря обратились ко мне с просьбой написать образ Святой Анны для алтаря, а у меня нынче дел по горло. Так и быть, уступлю эту работу тебе.

Я от всего сердца поблагодарил друга и отправился к монахам. Те были рады-радëшеньки и предложили мне с учениками немного пожить в монастыре.

К прискорбию, среди художников нашлись завистники, которые явились предостеречь добрых монахов.

– Одумайтесь! Вы совершаете большую ошибку, – предупредили они. – Леонардо никогда не заканчивает то, что начал. Он годами будет у вас жить на всём готовеньком, а при первом удобном случае сбежит – только его и видели!

Сказать по правде, именно так я и собирался поступить. Но когда монахи пригрозили выставить меня за дверь, я живо взялся за дело. В считаные дни я написал огромный рисунок, на котором изобразил величавую Святую Анну. Она была столь прекрасна, что флорентийцы со всего города приходили на неё посмотреть и только диву давались.

Но, как вы уже знаете, одно дело – сделать подготовительный рисунок, и совсем другое – написать настоящую алтарную картину. До поры до времени монахи продолжали ласково смотреть на меня.

Я же, пользуясь случаем, взял ещё один заказ. Некий Франческо Джокондо, весьма богатый и почтенный торговец, попросил меня написать портрет его жены Моны Лизы. Джоконда[12] была чудо как хороша. В её лице таилось нечто пленительное – какая-то странная печаль сквозила в её дивной улыбке.

Мне захотелось непременно передать это таинственное выражение. Но это оказалось непросто. Я работал как одержимый, не замечая времени, но, как ни старался, портрет закончить не смог. В конце концов я с повинной головой явился к серу Франческо, умоляя дать мне срок, чтобы поразмыслить и спокойно завершить работу. Я чувствовал, что было в этой Джоконде что-то особенное, какая-то ускользающая красота, и поклялся себе разгадать её тайну. Правда, дописать портрет мне удалось лишь через много-много лет.

Тем временем у меня появилось столько новых замыслов! К примеру, я придумал, как поднять здание флорентийской крестильни[13], да не по частям, а всё целиком. Надо лишь покрепче обмотать её канатами и пустить в ход мои подъёмные машины. Тогда под зданием можно выстроить прекрасные лестницы, ну а потом поставить крестильню на место, словно всё так и было.

А ещё мне пришла идея повернуть течение реки Арно[14]. Так можно было убить сразу двух зайцев: во-первых, отрезать от воды наших заклятых врагов из Пизы, а во-вторых, подарить Флоренции чудесный каскад, чьи прозрачные воды могли бы питать все городские дворцы. К моему огорчению, эти дуралеи флорентийцы ничего не поняли и даже вообразили, что я тронулся умом.

– Поднять всю крестильню целиком! – восклицали они. – Где ж это видано! Надо же такое придумать!

Я хотел было показать им свои расчёты и чертежи, да они и слушать не стали – развернулись и ушли.

Оставалась ещё надежда, что правители не откажутся от идеи повернуть реку Арно, но те, поразмыслив, решили, что уж слишком это дорого и хлопотно. И дали мне от ворот поворот. Что ж, тем хуже для них!

Но если уж художник хочет отразить природу человеческую со знанием дела, ему придётся долго учиться. Следует одолеть не только перспективу и анатомию, но и механику с математикой.

– Леонардо, ты же живописец! Твоё дело – писать картины, – твердили мне все вокруг, – а расчётами пусть занимаются профессора!

В ответ я лишь кивал, пропуская их слова мимо ушей. Придёт время, и я докажу, как они ошибались.

Тем временем во Флоренции на сцену вышло новое поколение художников. Среди них был юный Рафаэль из Урбино и некий Микеланджело, тоже тосканец[15], как и я. Этот вечно мрачный тип имел прескверный характер.

Как-то раз я заприметил бесхозную глыбу прекрасного мрамора и думал пустить её в работу. Узнав об этом, Микеланджело проявил завидную прыткость и увёл мрамор прямо у меня из-под носа. Из этой глыбины он принялся ваять огромную статую Давида[16].

Пролетело три года. Наконец изваяние было готово. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: это был настоящий шедевр. Когда флорентийцы обратились ко мне за советом, куда бы поставить это сокровище, я указал на лоджию Синьории. Место было славное, к тому же под крышей нежному мрамору была не страшна дурная погода.

Но Микеланджело и не думал меня благодарить. Он счёл, что его творение заслуживает места получше, а я из вредности ставлю ему палки в колеса. Лишь бы он не прославился! Скульптор пришёл в бешенство и потребовал, чтобы статую установили посреди площади. Впрочем, окончательно наши пути разошлись после другой истории.

Однажды вечером у нас с друзьями вышел спор о стихах Данте[17]. Как раз в эту минуту мимо проходил Микеланджело, который был тонким знатоком поэзии. Я, желая выказать ему почтение, обратился к своим собеседникам:

– Вот идёт Микеланджело! Пусть он разрешит наш спор.

Но этот олух вообразил, что над ним издеваются, и ехидно ответил:

– Эй, Леонардо, ты так и не научился доводить дело до конца? Я слыхал, что ты годами ваял какую-то бронзовую лошадь. Делал-делал, да так и не доделал!

Разумеется, он говорил о памятнике для Лодовико Моро, в который я вложил столько труда. Какая дерзость! С тех пор я потерял всякое расположение к этому несносному мальчишке.

Вскоре вся Флоренция заговорила о вражде Леонардо и Микеланджело – немолодого мастера и юного скульптора. Случилось так, что именно в эту пору Пьеро Содерини, гонфалоньéру[18] города, в голову пришла одна гениальная идея. А дело было так. Как-то раз Содерини шёл по залу Совета, что в палаццо Веккьо[19], где обычно заседало правительство города. Внезапно он остановился и огляделся – на него печально смотрели белые и пустые стены.

– Решено! – воскликнул он. – Я попрошу Леонардо расписать одну стену, а другую пусть распишет… Микеланджело!

Это значило, что флорентийцы смогут без труда сравнить наши росписи – ведь они будут находиться рядышком, в одном зале. Да это настоящий поединок! Я, признаться, с удовольствием проучил бы этого хвастливого юнца Микеланджело.

И вот я решил изобразить на фреске битву при Ангиари[20], когда флорентийские солдаты наголову разбили миланцев. Я уже рисовал в своём воображении великолепную сцену, где в едином вихре сплетались скачущие кони, воины, сцепившиеся в яростной схватке, острые копья и мечи. О, я мог создать величайший шедевр, невиданный до сего дня!

Но тут возникла всё та же трудность. Я должен был выполнить фреску, а такую живопись пишут с быстротой молнии. Мне же требовалось время. Я перерыл гору книг, пытаясь найти спасительное решение. Наконец мне попался один старинный рецепт, о котором знали ещё древние римляне. Казалось, он идеально подходил для моего случая. Речь шла о технике живописи под названием энкáустика[21]. Мне следовало приготовить особую смесь и нанести её на стену. Днём я мог преспокойно работать, а под вечер оставалось развести жаркий огонь, чтобы краска хорошенько просохла. Лучше не придумаешь!

– Печальная история «Тайной вечери» не повторится. Уж на этот раз я сделаю всё как следует! – признался я Зороастро.

Одной тёмной ночью мы крадучись проникли в зал Совета. В самом углу я написал небольшую фигурку на пробу, разжёг огонь и строго следовал всем предписаниям. На следующую ночь вернулся, чтобы проверить, всё ли вышло, как надо, через ночь – опять. Словом, я долго выжидал, пока не убедился, что новый метод работает. Лишь всё тщательно проверив, я приступил к делу.

Как вы уже знаете, мне случалось совершать ошибки, а порой и вовсе бросать работу на полпути. Но теперь на кону стояла моя честь. Я должен был доказать этому зазнайке Микеланджело, да и всему городу, на что я способен. И я решил превзойти самого себя.

Я целиком погрузился в работу над «Битвой при Ангиари» – написал десятки эскизов, изучил анатомию воинов и скакунов, разработал перспективу. Мне хотелось показать боевую схватку во всём своём величии – подобной урагану, дикому вихрю энергии и ярости. Я принялся расписывать стену в технике энкаустики. Днём я работал, а под вечер мы с подмастерьями разводили огонь пожарче и ждали, пока краска просохнет.

Всё шло как по маслу… до тех пор, пока я не стал расписывать верхнюю часть стены. Чтобы добраться до неё, мне пришлось подняться на подмостки. В тот день я написал огромный кусок фрески прямо под потолком. Вечером мы разожгли огонь, и я, к своему ужасу, увидел, что тепла не хватает, чтобы прогреть самый верхний участок, – сырая краска начала медленно сползать вниз.

– Мало жару! – тревожно вскричал я. – Подбросьте дров! Больше дров!

Зороастр стал лихорадочно кидать в огонь поленья одно за другим. А я велел подмастерьям придвинуть пылающий огонь поближе к стенке.

– Поосторожней, учитель! – сказал один из них. – Чего доброго, полыхнёт весь дворец!

Но мне было всё равно, я не сводил глаз с драгоценной фрески – ей с минуты на минуту грозила гибель! Неужто мне это не мерещится и по стене поползли капли?

– Поддайте жару, огня не хватает! Больше огня! – приказал я.

Увы, было слишком поздно. Краска дождём закапала из-под потолка, усеивая пятнами всю стену. Мало того – гигантские языки пламени обжигали нижнюю часть фрески, которая тотчас пошла пузырями и трещинами, один вид которых вызывал содрогание.

– Что нам делать, учитель? – закричали подмастерья.

Горькая истина заключалась в том, что я не знал. Впервые в жизни я совершенно не знал, что делать.

Пожалуй, на этот раз я перешёл дозволенные границы и замахнулся слишком высоко.

Я заранее мог сказать, что произойдёт потом. Явится гонфалоньер Содерини и попросит начать всё сначала – соскоблить испорченную фреску и заново расписать стену. Но я знал, что у меня никогда не хватит духу вернуться в тот зал и взглянуть на столь горестную картину. Так что я решил покинуть Флоренцию и немного пожить в деревне. Со мной, по обыкновению, отправились верные друзья. Среди них был преданный Зороастро – он растирал краски для фрески «Битва при Ангиари», а потому лучше других понимал моё отчаяние.

– Не горюй, Леонардо! – сказал он. – На этот раз счастье отвернулось от нас, но впереди у тебя ещё столько свершений! Только не падай духом!

Я заметил, что под мышкой он держал какие-то свитки. Это были мои рисунки, посвящённые полёту птиц. С раннего детства меня завораживали хищные птицы, что парили высоко-высоко в небе над городком Винчи. Став старше, я со страстью принялся изучать пернатых – подолгу наблюдал за их движениями, пытался понять, как они держатся в воздухе, и разгадать секрет их крыльев.

Шли годы. И вот я поделился с Зороастро результатами своих исследований. Сколько раз мы мечтали создать машину-птицу, на которой человек сможет оторваться от земли и полететь!

– Не следует желать невозможного, – заметил я.

– Что ж тут невозможного, – возразил Зороастро. – Ты мне сам объяснял, что полёт – дело научное. Все твои исследования показывают, что человек способен подняться в воздух. Поверь, у нас всё получится!

Увлечённость Зороастро передалась и мне. Я стал придумывать всякие устройства для полётов. К примеру, полотняный купол в форме пирамиды, похожий на зонтик[22]. С ним человек мог прыгнуть с высокой башни и плавно опуститься на землю в целости и сохранности.

Но я мечтал не о том, чтобы медленно падать, нет – я хотел летать! Тогда я изобрёл воздушный винт – своего рода пропеллер: вертясь, как волчок, он мог подниматься в воздух[23]. Затем я решил смастерить искусственные крылья – точь-в-точь как у птиц. С такими крыльями человек мог бы улететь далеко-далеко.

Но сделать их мне было не под силу. Поразмыслив, я решил упростить задачу. Пусть это будет лёгкое крыло из дерева и холста, его можно привязать к спине испытателя[24]. С таким крылом человек мог бы кататься на ветре. Он мог бы летать!

Зороастро взялся соорудить конструкцию, похожую на крыло летучей мыши. Работа вышла на славу. Но в последний момент я отступил.

– Полёт – дело мудрëное, – проворчал я. – Сперва надо хорошенько изучить воздушные потоки, рассчитать нагрузки и силы. Да и негоже нам летать на старости лет, долго ли до беды…

– Ты ли это говоришь? Не узнаю´ тебя, Леонардо, – покачал головой Зороастро. – Просто поверь в свои силы, старина! И в моё мастерство механика!

Он так был уверен в успехе, что вызвался на себе испытать этот необыкновенный летательный аппарат.

– Подумать только, – воскликнул Зороастро, – я стану первым человеком, покорившим небо!

В день, назначенный для первого полёта, мы с друзьями забрались на Лебединую гору в окрестностях Флоренции. Я собственными руками проверил все узлы и крепления аппарата. Затем мой друг водрузил его себе на спину, разбежался и… бросился вниз с отвесной скалы.

Крыло, подхваченное потоком воздуха, резко взмыло в небо. Моё сердце чуть не выпрыгнуло из груди вслед за ним, а на глазах задрожали слёзы. Он летел! Он и в самом деле летел! Но полёт длился лишь мгновение.

Яростным порывом ветра крыло сильно накренило и вдруг – хрусть! – разломило пополам. Верёвки стали звонко лопаться одна за другой. Зороастро рухнул на цветущий луг, оказавшись под грудой ломаных деревяшек и рваного холста.

– Ты жив? – закричали мы, со всех ног устремляясь к нему.

К несчастью, дорогой друг пребольно ушибся и так стонал, что сердце у меня разрывалось на части. Один юнец положил Зороастро на своего коня и во весь опор поскакал в город, где бедняге могли помочь лекари.

Оставшись один, я с тяжёлым сердцем побрёл домой. На просёлочной дороге мне повстречалась повозка с двумя торговцами.

Едва я её миновал, как один из них повернулся к другому и тихо спросил:

– Знаешь, кто этот старик?

– Нет, – ответил приятель.

– Это Леонардо да Винчи, – объяснил первый. – Он умеет поворачивать реки и создавать фигуры, что двигаются сами по себе. Этот человек изобрёл военные орудия великой силы и повозки, способные ездить без лошадей. А ещё написал чудесные картины. Люди говорят, что Леонардо – величайший гений всех времён и народов. Величайший гений.

Я с улыбкой оглянулся на них. Торговцы пришли в изумление и почтительно приподняли шляпы. Они и подумать не могли, что меня изрядно позабавил их разговор. Помилуйте, какой же я гений? Это я-то, седовласый старик с глубокими морщинами на лице, вся жизнь которого – сплошная череда ошибок?

В моих записных книжках не счесть изобретений – они так и останутся на бумаге. А сколько было мечтаний! Им не суждено было свершиться. Позади – длинная вереница начатых картин, фресок, брошенных на полпути, и неоконченных эскизов. Я без устали учился, размышлял и изобретал, но понял лишь одно – в сущности, я всё ещё был глупцом.

Гений я иль нет, не всё ли мне равно? Я продолжу идти своим путём, с любопытством изучая всё, что откроется моему взору. Оставлю великое множество записей и рисунков. Буду заниматься исследованиями, предаваться сомнениям и постигать истину. Дерзать, терпеть неудачи и ошибаться. Падать и подниматься. И снова, и снова, и снова. И так до конца своих дней.

«Потому что в лавке под названием судьба нам продадут всё, что пожелаем, только цена всегда одна – наш труд».

Леонардо родился под Флоренцией 15 апреля 1452 года, а умер во Франции 2 мая 1519 года. Если когда-нибудь судьба занесёт вас в городок Винчи, обязательно загляните в дом, где, по всей вероятности, художник родился. И не забудьте посетить музей Леонардо да Винчи, расположенный в самом центре города.

В итальянских землях в давние времена «мессер» означало «господин». «Сер» – краткая форма слова «мессер» (здесь и далее прим. переводчика).

Лютьé называли мастеров по изготовлению струнных инструментов, среди которых были и лютни. Известно, что Леонардо да Винчи превосходно играл на лютне.

Фиговое дерево именуют также инжиром и смоковницей.

Дукáт (итал. ducato, от лат. ducātus – герцогство) – золотые или серебряные монеты, а также денежные единицы многих европейских государств. Впервые дукаты были выпущены в 1284 году Венецианской республикой как подражание флорентийским флоринам.

Герцог Милана Лодовико Сфорца (1452–1508) получил прозвище Моро, что по-итальянски означает Мавр. По одной из версий, его так прозвали за тёмный цвет лица.

Орден Горностая – союз рыцарей, основанный королем Неаполя в XV веке. Девиз ордена – «Лучше смерть, чем позор». Горностай – столь чистоплотный зверëк, что предпочитает попасть в руки охотников, чем ступить в грязное место и замарать свой беленький мех.

Санта-Мария-делле-Грацие – итальянское название доминиканского монастыря Святой Марии Милующей в Милане. «Тайная вечеря» (L’Ultima Cena) – настенная роспись Леонардо да Винчи, которую и сегодня можно увидеть в этом монастыре. В «Тайной вечере» да Винчи изобразил последний ужин Иисуса Христа со своими учениками. Эта сцена, описанная в Евангелии, несёт глубокий богословский смысл.

Трáпезная – столовая в монастыре для совместного приёма пищи.

Настоятель – начальник мужского монастыря.

Иуда Искариот – ученик Иисуса Христа, один из двенадцати апостолов. Иуда предал учителя за тридцать сребреников, а его имя стало символом предательства.

Лагуна – мелкий водоём, отделённый от моря узкой полосой суши.

Джоконда – ещё одно имя Моны Лизы. Оно не только связано с фамилией мужа Лизы, но и несёт особый смысл, так как на итальянском языке слово «джоконда» (giocondа) означает «весёлая» и «играющая».

Крестильня – церковное здание, в котором проводят таинство крещения.

Арно – река, на которой стоит Флоренция.

Тосканец – житель Тосканы, области в центре Италии.

Давид – библейский герой. Юный пастух, победивший великана Голиафа.

Дáнте Алигьéри (1265–1321) – великий итальянский поэт, один из создателей литературного итальянского языка.

Гонфалоньéр – глава правительства во Флорентийской республике в XIV–XVI веках. Буквально это слово означает знаменосец. Гонфалоньер имел своё знамя – гонфалóн, символ его власти.

Палáццо Вéккьо (итал. Palazzo Vecchio, Старый дворец) – здание во Флоренции, на площади Синьории, построенное в 1299–1314 годах по проекту Арнольфо ди Камбио; одно из наиболее известных строений города.

Ангиари (итал. Anghiari) – город в Италии, расположенный в регионе Тоскана.

Энкáустика – живопись горячими красками на основе воска, известная с древних времён.

Это изобретение – предшественник парашюта.

Учёные называют это устройство «вертолётом Леонардо да Винчи».

Если ты когда-нибудь видел дельтаплан, то без труда догадаешься, кто был его изобретателем.