В книге собраны светлые и трогательные рассказы, способные согреть душу в холодные осенние и зимние вечера. Современные авторы поделились историями о том, что даже в обыденности таится тепло – мгновения счастья, наполненные неприметным волшебством, чудесными совпадениями и светом человеческой доброты.
Магия проявляется в улыбке случайного прохожего, в ароматном пироге, испеченном с любовью дорогой бабушкой, или в неспешной прогулке с близкими, в неожиданных встречах с теми, кто становится дорог сердцу. Эти драгоценные мгновения, словно бусинки на нитях нашей жизни, придают ей смысл и наполняют очарованием.
Эта книга, словно теплая чашка ароматного чая, согреет вас в минуты душевного ненастья и подарит вдохновение и надежду.
v 1.0 – Создание fb2 из издательского текста (Ruslan)
© Паулан С., Кузьминский Л., Переславцева Л., Рыжак А., текст
© Тельнова О., фотографии
© ООО «Издательство АСТ»
Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.
Настала осень – и пошел дождь.
Я вернулась домой из школы и хотела засесть за уроки, но мама сказала:
– Маруся, у нас теперь Бодрик, идем гулять!
Бодрика мне подарили на восьмой день рождения. Мы назвали щенка Бодриком, потому что он все время прыгает и машет хвостом. И мама подумала, что он, возможно, и меня заразит бодростью. Мама-то веселая, работает в десяти разных журналах – а я тихая, скромная. Учителя, особенно мой любимый Виктор Сергеевич, говорят, что можно быть поживее.
Сама не знаю, кого стесняюсь. Так-то я люблю школу. Люблю одноклассников – кроме хулигана Миши Бородкина, конечно.
Но я не люблю осень. Холод, слякоть и хмурое небо – вместе нам не ужиться. Бодрик мои чувства не разделяет – он любит гулять даже осенью. Как только песик увидел, что мама взяла с полки ошейник, радостно заскулил. Мама пристегнула Бодрику поводок, я надела розовую куртку, чтобы не продуло, и мы втроем вышли на улицу.
Бодрик был милый, но я немного его стеснялась, лохматого и несуразного. Я не хотела, чтобы одноклассники увидели меня с ним. Они сразу засмеются и скажут, что моя собака рофл, или кринж, или зашквар.
Бодрик прыгал среди таких же рыжих, как мы с мамой, листьев. И, как всегда осенью, кропил дождь – мелкий, противный. А еще маме позвонил коллега, и они стали болтать о новой статье. Мама передала мне Бодрика, и он сразу потянул меня вперед. Я последовала за ним. Шурша листьями, я думала, что осень мне нравится меньше других времен года. Но проблема не только в ней. Меня в целом не устраивало, как устроен год.
Все скучное. Есть зима и лето, которые различаются только минусовой и плюсовой температурой. Зимой улицы белые, а летом – зеленые. Неплохо – но надоело: как будто других цветов нет! А весна и осень – вообще не времена года, а убогие переходы из зимы в лето и обратно.
И тогда я подумала: что, если бы сезонов было не четыре, а пять, или шесть, или семь, или восемь? Вот веселая жизнь настала бы! Но какими были бы новые времена года? Только я задумалась об этом, как Бодрик потянул меня к мусору, разбросанному на газоне. Пришлось собраться с силами, чтобы не свалиться в траву. Мой телефон выпал из кармана и стукнулся об асфальт. А тут как раз мимо проходил Миша Бородкин с друзьями и противно надо мной засмеялся. Мама закончила болтать с коллегой, догнала меня и помогла оттянуть Бодрика от мусора.
– Какие симпатичные ребята, – сказала она про банду Миши Бородкина.
– Симпатичные? Мам, я их терпеть не могу!
– Почему?
– Да Миша вообще тупой. У него по всем предметам двойки! И его друзья такие же!
– А тебе самой какие предметы нравятся?
– Мне нравится литература, потому что учитель Виктор Сергеевич смешной. А еще ИЗО, потому что люблю рисовать.
– Да, рисовать – это хорошо, – сказала мама, задумалась о чем-то и остаток прогулки молчала.
Мы вернулись домой, я повесила розовую курточку на вешалку, погладила Бодрика, легла на диван и укрылась пледом, чтобы согреться. Я точно хотела новое время года. Но какое? Я нарисовала разные варианты и остановилась на «розосени». Я вырвала листочек из тетрадки и начертила небольшую таблицу, похожую на те, которые вела мама на работе.
Я подумала, что в таблице, возможно, чего-то не хватает. Четыре строчки – это немного. Как будто и не таблица вовсе, а просто список. Ну да ладно – больше ничего не придумывалось. Когда вырасту, составлю получше!
Я сделала уроки, мы с мамой поужинали котлетами и салатом из огурцов и помидоров. Она почитала мне книжку «В конце ноября» Туве Янссон. Мне показалось, что я похожа на Филифьонку: когда наступила осень, она спряталась в самый дальний угол своего домика. Я бы тоже так поступила. Когда мама ушла, я закрыла форточку, из которой дул холодный ветер, положила листочек с «розосенью» под подушку, тайно посмотрела аниме и заснула.
В мире снов было темно и тихо. Я пошла по темноте, и тут у моих ног кто-то пробежал и посмотрел на меня зелеными светящимися глазами. Сердце сжалось от страха. Глаза показались мне знакомыми. Бодрик?
– Вот он, гений, – сказал Бодрик, – что изменит ход времени.
Конечно, я не удивилась, что Бодрик разговаривает: во сне все принимаешь как данность.
– Бодрик, привет! – сказала я. – Тебе понравилось, как мы погуляли? Можешь, пожалуйста, больше не тащить меня к мусору?
И тут я услышала, как Бодрик махнул хвостом, и зажегся розовый свет. Я оказалась в центре Москвы – кажется, место называлось Тверской бульвар. Но мир стал иным.
Я сразу обратила внимание на розовое небо и растения. Бодрик поливал их из лейки и жевал розовую жвачку. На бульваре цвели сакура, розы, иван-чай, луговой клевер – весь четырехлистный, – розовые флоксы и тюльпаны. По бутонам путешествовали бабочки и дождевые черви, а между стеблей ползали аксолотли.
Мне на голову что-то капнуло. Я понюхала жидкость – это была розовая вода.
– Вот это да! – сказала я. – Вот это я понимаю время года! Не хватает только луж из клубничного коктейля и чтобы по воздуху летала сладкая вата.
– Этого не было в таблице, – сказал Бодрик. – Поздно.
Бодрик вылил остатки воды, поставил лейку и направился к пешеходному переходу. Я пошла за ним. Светофор показывал розовый, а потом зажег для нас зеленый. Большой бирюзовый грузовик остановился и пропустил нас. Бодрик потопал на другую сторону, и переход ожил: я заметила, что мой друг, куда бы ни ступал, оставлял за собой цветы.
Я пошла за Бодриком. Розовая вода стекала в подземные колодцы. Лепестки роз путешествовали по теплому ветру. А на нос мне села розовая кленовая бабочка.
– Как здорово! – сказала я.
– Не за что, – ответил Бодрик. – Но пока не все готово.
– А ты готовишь времена года, Бодрик? – спросила я.
– Все сложнее.
Мы пошли дальше по бульварам, засаженным сакурой. И тут я услышала шелест крыльев. Прямо передо мной приземлился фламинго.
– Привет, – сказала я. – Ты из зоопарка сбежал?
Птица клюнула меня в голову и стала с интересом изучать бульвар. Она попробовала и выплюнула цветы сакуры.
Я услышала крики и посмотрела на небо. Сотни, тысячи фламинго прилетели в Москву на розовый зов. Они садились на крыши домов, на тротуары и проезжую часть.
Когда на пути бирюзового грузовика встал фламинго, машина резко затормозила и перевернулась. А потом виновник бедствия подбежал ко мне и тоже клюнул по голове. Несколько других фламинго последовали его примеру. Розовые птицы окружили меня, стали клевать и гоготать. Я попыталась выбраться, но они стали клевать еще сильнее.
Я закричала и проснулась. Таких ярких снов со мной никогда не случалось. Я вышла к Бодрику, погладила его. Щенок сразу проснулся, стал прыгать, а когда я попыталась вернуться в спальню, весело залаял.
– Тихо, Бодрик, мама спит, – сказала я. – Ей завтра статью писать. Завтра поиграем.
На следующее утро мама собрала меня в школу, приготовила завтрак и проконтролировала, чтобы я ничего не забыла. Я, как всегда, надела розовые колготки, черную юбку и белую кофту. Ну и розовую курточку надела, чтобы не продуло.
Я дошла до нашей школы. Был прекрасный день: листья, лужи – и никаких фламинго. Но стоило мне зайти внутрь, как Миша Бородкин подбежал и дернул меня за волосы.
– Миша, достал! – крикнула я. Он засмеялся и убежал, а я пошла вслед за ним на урок литературы.
На уроке Виктор Сергеевич попросил нас открыть учебники на стихотворении Пушкина «Осень». На самом деле там было не только про осень. Стихотворение было про разные времена года.
Мише нужно было исправлять двойки, поэтому он прочел Пушкина вслух, произнося почти каждое слово с неправильным ударением.
«Лучше бы Пушкин написал про розосень», – подумала я. Потом поняла, что, если бы он застал мою розосень, он вряд ли дописал бы стихотворение о временах года – фламинго заклевали бы!
После чтения по расписанию было ИЗО. Марина Львовна дала задание.
– Дети, нарисуйте любимое время года. Но хорошо нарисуйте, чтобы другие его отгадали.
Мою розосень – внезапно – никто не отгадал. А Марина Львовна похвалила меня за богатое воображение. Так ИЗО стало моим любимым предметом.
Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.
Настала осень – и пошел дождь.
Я надела черную ветровку, раскрыла зонтик с вангоговской «Звездной ночью» и пошла гулять с Бодриком. Старалась не смотреть на людей вокруг – они меня раздражали. Все, о чем они говорили, было мутью и тленом. Я наблюдала за пестрыми листьями, которые блестели под дождем. Хотелось перестать шляться по улицам, вернуться домой, нарисовать осенний пейзаж, который задали на дом в художке.
Недавно, на тринадцатый день рождения, который, как назло, тоже выпадал на октябрь, мама подарила мне набор яркой акварели. Но мне кажется, что яркое я переросла – хотелось чего-то сдержанного. Я даже радовалась, что скоро листья опадут и останутся уродливые голые ветви.
Бодрик тоже повзрослел. Он уже не был таким бодрым, стал скучнее и спокойнее.
Подул ветер, пошел листопад – и, когда я вынула телефон и сделала идеальный снимок, еще больше захотелось пойти домой зарисовать красоту, но я знала: если не погуляю пятнадцать минут с Бодриком, мама будет ругаться. А потом я вспомнила, что мамы дома нет и можно было бы спокойно забить на обязанности, но Бодрик потянул меня дальше, и мы вышли к скамейке, на которой сидел Миша Бородкин. Он превратился из надоедливого задиры, который дергал девочек за волосы, в самого красивого и умного парня.
Бодрик гавкнул, и Миша посмотрел на меня.
– Привет, Маруся! – сказал он.
И только я хотела ответить, как подошла моя мама.
– Маруся, просили же не гулять тут с Бодриком, – сказала она и указала на знак «Выгул собак запрещен».
– Прости, мам, – мрачно сказала я.
– Ты бардак прибрала в комнате?
– Какой бардак? – удивленно спросила я и посмотрела на Мишу Бородкина, который внимательно нас слушал.
– Ну, носки грязные подобрала с пола? Штаны, колготки? У тебя вообще чистая одежда осталась – или все по второму разу носишь?
Я отошла подальше, чтобы Миша Бородкин не слышал, и прокляла все на свете. Мы втроем пошли в сторону дома, мама стала ныть, что ее журналы закроются – уже третий год она не могла перестать рассказывать об этом.
– В общем, ужас тихий, – сказала мама. – Так скоро буду работать не в журналах, а в доставке еды. Есть людям всегда надо, а думать, как я понимаю, не обязательно. Ладно, что я опять жалуюсь на жизнь непростую. Как у тебя дела?
– Да нормально, – сказала я.
– Как художка?
– Ну так, ничего особенного. Алексей Михайлович снова меня похвалил, – сказала я. – Хочет мои портреты на конкурс отправить.
– Как здорово, – сказала мама. – Видишь, я же говорила – у тебя фантазия будь здоров. Внешность моя, а воображение, видимо, папино.
Мама редко упоминала о папе, но часто говорила, что он творческий человек, возможно, тоже художник. Странно, что в нашей квартире не висело никаких его произведений.
Наконец мы дотопали до дома. Я отстегнула Бодрика, сняла черную ветровку и удалилась в свою комнату. Да, в ней царил творческий беспорядок, но ставить вещи на место у меня не было ни времени, ни сил, ни желания. Я села за стол, открыла фотографию на телефоне, распечатала новые краски и стала рисовать ветки деревьев простым карандашом.
Не только я не любила осень. Две подружки в художке на моем дне рождения пожаловались, что им тоже не нравится рисовать все эти листья – сколько цветов, сколько мороки!
И тогда я рассказала им о странном сне, который случился со мной несколько лет назад, когда вместо осени – или в дополнение к ней – появилось новое время года, когда распустились розовые цветы, с неба капала розовая вода, а по городу гуляли розовые фламинго. Девочки согласились, что такое время года, действительно, им понравилось бы больше, но наверняка усомнились в том, что я нормальная. Я и сама сомневалась в этом иногда. Я не понимала себя, и никто другой тем более не был способен меня понять, всю меня, весь мой внутренний мир, сны, воспоминания и безумные идеи. Люди соприкасались со мной процентов на десять – не больше. И это наверняка навсегда. Но, возможно, найдется человек, который поймет меня на все сто процентов, воспримет и полюбит мой внутренний мир. Пустые мечты, не правда ли?
Я посмотрела в окно и увидела Мишу – или кого-то очень похожего на моего одноклассника, – идущего вместе с какой-то девочкой. Стало обидно – он это был или не он, но наверняка такая ситуация могла случиться. С кем-то ему нужно общаться. А я что – рыжая дурнушка, со мной он точно не захочет гулять. Да и нужна я ему! Вечно он окружен одноклассниками. А у меня никого нет, зато дел предостаточно! Алексей Михайлович, мама, учителя в школе – все что-то требуют, требуют. Вот бы они все улетели, как перелетные птицы, на юг и оставили бы меня в покое! Я схватила листочек и начертила табличку.
Я рисовала пейзаж, слушая трогательную песню Wake Me Up When September Ends[1]. Закончила через три часа – а потом поняла, что нужно посвятить еще столько же времени школьным домашкам! Ну я сделала, со встревоженной мамой выпила чаю, почесала Бодрика за ушком, завернулась в одеяло с «Риком и Морти»[2] и легла спать.
Я оказалась в лесу на берегу реки. В руке я держала удочку. Вокруг меня летали розовые кленовые бабочки, а на ветках ворковали розовоголовые плодовые голуби. Небо тоже было розовым, как во сне пятилетней давности.
Чумазый Бодрик ползал по мелководью, ловил лапами рыбу и выбрасывал на берег.
– Бодрик, ты совсем испачкался! – сказала я. – Вылезай из воды!
Бодрик ничего не ответил. Он нырнул за еще одной рыбиной, а потом встряхнулся. Капли воды полетели во все стороны.
– Бодрик? – повторил я.
Пес устало посмотрел на меня.
– Я с тобой не разговариваю, – сказал Бодрик.
– Почему?
– Потому что ты сбежала.
– Когда сбежала, Бодрик?
– Город наполнили фламинго, – сказал Бодрик и выбросил очередную рыбину на траву. – Теперь я один ими занимаюсь.
– Бодрик, я не сбежала. Я проснулась. Если ты какой-то властелин природы, разве ты не знаешь, как работают сны?
Бодрик вздохнул, посмотрел на улов, разбросанный по песку, вылез на берег и снова отряхнулся. Под его лапами на песке проросла трава. Я засмотрелась и совершенно забыла об удочке.
– У тебя клюет, – сказал Бодрик, дернул мою удочку, и на берег приземлился еще один окунь.
Бодрик вынул из кустов веревочный мешок, и мы вместе собрали в него рыбу, а потом потащили в лес. Я уже хотела спросить Бодрика, в чем его гениальный план, потому что не видела на пути ничего, кроме зарослей сакуры и лаватеры, но скоро из-за экзотических деревьев показался вертолет Бодрика. Пес привязал мешок с рыбой к борту и забрался в кабину.
– Сидеть! – сказал он, и я, сама того не ожидая, подбежала к кабине, открыла противоположную дверь и плюхнулась рядом. Бодрик повернул пару рычагов, надавил на красную кнопку, зажал педали – и мы стартовали. Мы долго летели, минуя розовые лесные массивы, и наконец добрались до Москвы. Фламинго совсем обосновались в моем родном городе, облюбовали кофейни, библиотеки и киоски.
За пять лет птицы так размножились, что заполнили многоэтажные дома и улицы мегаполиса, и, кажется, квартирный вопрос их даже немного испортил, потому что за некоторые места под розовым солнцем явно шла борьба, летели перья и раздавались яростные крики. Птичья жизнь в мегаполисе продолжилась бы – и, честно говоря, не сильно отличалась бы от нашей, – если бы мирно гуляющий по Патриаршим прудам фламинго не уставился на небо, по которому несся вертолет с рыбным мешком, и не издал бы радостный визг. Другие птицы тоже посмотрели наверх. И все фламинго – сотни, тысячи, миллионы – взлетели в небо и понеслись за вертолетом.
Мы путешествовали много часов – казалось, несколько суток, – и фламинго, не зная усталости, радостно гоготали и шуршали перьями, следуя за нами. Бодрик набрал достаточно большую скорость, чтобы фламинго оставались за нами и не могли обогнать вертолет. Глядя на птиц под розовым солнцем заката, я забыла, что в мире существуют другие цвета, кроме розового, нежного и детского. А потом, когда мы пролетели над какой-то лагуной, Бодрик сказал:
– Маруся, ты умеешь управлять вертолетом?
И только я хотела сказать «нет», как Бодрик передал мне руль, выбрался из кабины и пополз по внешней поверхности летательного аппарата. Вертолет накренился, но я подергала рычаги и кнопки и каким-то чудом избежала аварии. Превозмогая поток воздуха, Бодрик пробрался к мешку, привязанному к борту вертолета, а потом размотал веревки – и рыба посыпалась в воду. Фламинго полетели за ней. А Бодрик забрался обратно в кабину и снова уселся за руль, который я ему без вопросов уступила.
Мой немногословный товарищ развернул вертолет и полетел в обратном направлении. Скоро – очень скоро, как часто во снах, – мы оказались в Москве. Небо стало голубым, и розовая вода перестала с него капать. Сакуры и тюльпаны остались, а цветы клевера и розы продолжали кружиться по уже не такому теплому ветру – но ощущалось, что это были признаки уходящего сезона, своего рода бабье лето. Ветер стал холоднее.
По бульварам вместо фламинго гуляли люди. Москвичи вернулись в кофейни и на транспортные остановки. А самые ответственные граждане расчищали перья фламинго и птичий помет. Розовая анархия постепенно сходила на нет, и, казалось, наступала обыкновенная осень.
А потом у одного из людей за спиной выросли крылья, и он взлетел. Его примеру последовала женщина в Капотне, старик в Покровском-Стрешневе и мальчик, гуляющий по ВДНХ. В одном учителе, который растерянно ходил по Тюфелевой роще, я узнала Виктора Сергеевича. Он отрастил могучие крылья и полетел. Алексей Михайлович выпорхнул из художки на Люсиновской, а мама – с работы на Полежаевской. Вся Москва отправилась на юг: продавцы вышли из магазинов, таксисты – из машин, а офисные работники открыли окна в душных помещениях, и начался перелет в теплые края – миллионная миграция.
Наш вертолет рассекал над Москвой, а потом, когда все удалились, я попросила спуститься пониже, и мы с Бодриком планировали над нашим районом в поисках Миши Бородкина. Я наконец увидела его. Он сидел на скамейке перед домом и играл в телефоне. Мы приземлились к нему. Бодрик высадил меня и полетел по делам, а я села рядом с Мишей. Я ткнула его пальцем.
– О, Маруся, привет, – сказал Миша, взглянул на меня и продолжил играть.
– Ты ничего не заметил? – спросила я.
– Прости, увлекся! Не увидел, что ты подсела.
Гусеница в телефоне Миши соскользнула с дерева и упала на землю. Игра закончилась.
– Да блин, – сказал Миша, отложив телефон.
– Может, погуляем? – спросила я.
Миша пожал плечами. Мы направились в сторону школы и прошлись по пустым дворам. Всю дорогу мы молчали, и меня тяготила тишина. В обычное время года мимо проезжали машины, проходили школьники или проносились курьеры – но наступило перелето, и мы с Мишей остались вдвоем в полном молчании и одиночестве.
Я хотела узнать у Миши что-то занятное, раз мы наконец могли спокойно поговорить, но все вопросы казались одинаково важными и неважными, интересными и неинтересными, так что молчание было единственным честным делом. И все же я подумала, что с вопросом лучше, чем без него.
– Какие у тебя любимые предметы в школе? – спросила я.
– Мне нравится информатика, – сказал Миша.
– Мне ИЗО нравилось, – ответила я. – Жаль, что закончилось.
Снова повисло молчание. Я сделала вид, что смотрю по сторонам, изучаю сакуру, розы и тюльпаны. И поняла, что можно не притворяться: мне в самом деле нравятся розовые растения, как нравились пять лет назад. Было жаль, что все отцветает. Я даже начала скучать по розосени, которую заменило долгожданное перелето. Но в розосени я была одна, а теперь я с Мишей Бородкиным, который мне так нравится, – и это здорово, не правда ли? Нет! Несмотря на его присутствие, я ощущала себя не только одной, но и оставленной. Я как будто нуждалась в помощи и участии, без которых раньше спокойно обходилась.
«Ну ладно, – подумала я. – Со временем лед растопится. Погуляем немного – привыкнем друг к другу».
Мы зашли в кино, но в прокате ничего не было. Мы посетили забегаловку, в которой нас не обслужили. В магазине Миша Бородкин взял газировку, а я уговорила его положить банку на место – даже когда все улетели, воровство в магазине казалось неприемлемым.
А потом мы снова шли по улице в тишине, к которой я уже начинала привыкать и с которой почти смирилась, хотя и не могла успокоиться из-за того, что представляла себе первое свидание с Мишей совсем не таким безмолвным и бессобытийным. А потом Мише на телефон пришло уведомление, он сел на скамейку и стал играть, так что стало совсем грустно – даже плакать захотелось – и смешно: мальчик сидит и играет в любимую игру, а я плакать собралась из-за этого. И тут я вспомнила, что, хотя жизнь в городе остановилась, в галереях по-прежнему висят картины, которые, возможно, помогут нам с Мишей разговориться.
– Может, сходим в… Третьяковку? – спросила я.
– Ну можно, наверно, – сказал Миша. – Но она разве работает в девять вечера?
– Я думаю, мы теперь можем забыть о времени, Миша.
Я вышла на автобусную остановку – и вспомнила, что автобусы не ездят. В метро тоже было идти бесполезно.
– Миша, посмотри на телефоне, как до Третьяковки идти, – сказала я.
– Идти? Ты что, с ума сошла? Долго, наверно, – как еще!
– Транспорта больше нет, – сказала я. – Люди улетели на юг.
– В смысле улетели? Ты шутишь, что ли? Так, ладно, если все разъехались, можем до Третьяковки на машине добраться.
Миша сел в машину, которая стояла у тротуара. Я разместилась по соседству. Мотор гудел.
– Ты умеешь водить? – спросила я.
– У меня папа – таксист. Сто раз мне показывал, там ничего сложного.
В то, что Миша был хорошим водителем, было сложно поверить. Еще сложнее, чем представить меня у руля вертолета. Но без доверия в отношениях никак – и я с неохотой согласилась, чтобы Миша нас повез в центр.
Он зажал газ – машина взревела и двинулась. Миша объезжал препятствия в виде других остановившихся посреди дороги автомобилей. И маневрировал так минут пятнадцать, пока вдалеке мы не увидели перевернутый еще розосенью бирюзовый грузовик – он преграждал нам дорогу и был таким большим и неминуемым, как все опасности во сне. Миша резко затормозил, но мы оба понимали, что столкновение неизбежно. Я закричала – и стекла разбились вдребезги, а потом я проснулась.
Я поднялась с постели и встала у окна, за которым шел дождь. А потом села за стол и стала рисовать. Такого творческого запала у меня давно не было. Я сложила в папку восемь картин.
Утром я собрала в рюкзак учебники, тетрадки и принадлежности для школы и художки. И серую ветровку надела, «а то продует», несмотря на двадцать градусов.
В школе мне встретился классный руководитель Виктор Сергеевич, уже без крыльев, но все с тем же потерянным выражением лица. Только когда он говорил о классиках, то преображался, становился живым и веселым.
А Миша подошел ко мне, как только увидел у турникетов. Но за волосы не дернул, только сказал:
– Я вчера видел тебя. У тебя классная собака.
– Спасибо, – улыбнулась я.
Одна фраза – а стоит всего, что мы наговорили во сне!
Вечером в художке я показала осенний пейзаж.
– Очень здорово, – сказал Алексей Михайлович, потрепав бороду.
– А вообще я изобразила другие времена года, – сказала я, достала папку из портфеля и показала нарисованные ночью.
Я начала рассказывать о новых временах года: «Вы не слышали о них, но вот это – розосень: когда все розовое, а с неба вместо дождя капает розовая вода.
Другое время года – многосна. Люди не впадают в спячку, и это сезон, когда они в течение трех месяцев отсыпаются, а возможно, в остальные времена года спят меньше. В воздухе рассыпаны ароматы цветов, которые пьянят и убаюкивают, так что успокоиться и вздремнуть сможет каждый.
Вот еще одно – колоколето. Небо становится фиолетовым. Растения-колокольчики в это время года звенят, как металлические колокольчики. И если люди собираются у цветов и громко звенят, из фиолетовых туч льется дождь. А после него вырастает еще больше колокольчиков.
Я еще несколько времен года придумала и выложила рисунки в мой телеграм-канал. Если хотите, подписывайтесь! Скинула в наш чат».
Я закончила свою презентацию и думала, что меня назовут сумасшедшей. Ученики художки немного помолчали, а потом стали аплодировать мне и моим картинам. К похвалам присоединился и Алексей Михайлович. Так я поняла, что не нужно ставить на людях крест. Они просто заняты и не всегда готовы слушать. А как послушают, вникнут – им обязательно понравится.
Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.
Недавно мы отпраздновали мой семнадцатый день рождения. Из гостей были две подружки из художки и Миша Бородкин.
С Мишей мы начали встречаться год назад. Он подписался на мой телеграм-канал о новых временах года, а потом как-то раз пришел в школу с ноутбуком.
– Я сделал игру по твоему концепту, – сказал Миша. – Не волнуйся, я указал тебя в соавторах!
Он поставил передо мной ноутбук с надписью «Новые времена года» и сказал:
– Нажми на любую клавишу.
Я ткнула пробел – и нарисовались декорации розосени: сакура, иван-чай, клевер… Но романтичную атмосферу разрушила экшн-музыка. По экрану побежал человек с пистолетом. Правила игры были просты: когда на пути появлялся фламинго, нужно было стрелять. Врежешься – проиграешь.
– Миша, это мило, но давай не будем мучить животных, – сказала я.
– Хорошо, я еще что-нибудь придумаю.
– А другие времена года как выглядят?
– Пока только это готово.
Мы стали обсуждать, как перевести новые времена года в игру, стали гулять, ходить друг другу в гости – и однажды поцеловались.
Миша был замечательный. Он изменился, перестал играть в телефон, поступил в колледж на программиста и действительно научился водить машину.
А я хотела поступить во ВГИК на мультипликатора. Мы договорились, что будем вместе разрабатывать игры, вместе жить, растить детей, и почти не расставались – а потом поняли, что «почти» ни к чему, и решили съехаться. Но денег не было. А просить их у мамы или Мишиных родителей было неловко. Мишина мама была администратором в магазине «Пятерочка», папа – таксистом, и лишних денег в семье не водилось. А моя мама больше не работала в нескольких журналах – она писала тексты для сервисов доставки еды и вела их соцсети.
И вот как-то осенью, когда пошел дождь, мы с Мишей встретились в кафе, чтобы снова обсудить квартирный вопрос. Кофейня была украшена тыквами к Хэллоуину. Овощи весело улыбались, а Миша был мрачен, как никогда.
– Ты знаешь, я тоже ненавижу осень, – сказал Миша. – Особенно День знаний – 1 сентября. Мой любимый праздник. Ееее.
– А разве в колледже так же тоскливо, как в школе?
– Да там все то же самое: тот же подъем в семь утра, та же математика, те же учителя скучные. Только ехать до него в два раза дольше.
– Зато скоро он закончится и начнется работа!
– Да какое там. Рынок переполнен. Вообще не знаю, что буду делать. Что-то депрессуха у меня, Марусь. Тоска такая. Как бы не запить тут.
Квартирный вопрос мы так и не обсудили. Я возвращалась со свидания, смотрела на осенние тучи и переживала. Миша меня тревожил, я размышляла о том, сложится ли у нас все, если он в последнее время настроен все мрачнее. А еще я много думала о том, хорошо ли сдаем ЕГЭ, поступлю ли во ВГИК и о некоторых других аббревиатурах.
Я переживала, не поссоримся ли мы с родственниками, собирая деньги на комнату, не влюбится ли Миша в наших будущих соседей – и хочу ли я вообще с ним жить, если он такой хмурый. Как и Миша, я беспокоилась о том, смогу ли я после обучения найти работу – никаких связей в мультипликации у меня не было.
Ох, о чем я только не думала – легче было перечислить вещи, которые меня не беспокоили! А еще осень пришла некстати – когда не было денег на новые ботинки – и я вечно ходила с сырыми ногами. Я уже взрослая, не хочу беспокоить маму, но не хватало мне только заболеть перед декабрьским сочинением!
В школе не было ничего радостного. Мой любимый преподаватель Виктор Сергеевич уволился и перевелся читать школьных классиков с другими детьми. Художка, к сожалению, закончилась. Я выпустилась с дипломом, но осталась с пустотой в душе. Хотя Алексей Михайлович восхищался мной и говорил, что я его лучшая ученица, из десяти работ, отправленных на конкурсы, ни одна не получила наград – а ведь самая незначительная грамота могла бы так облегчить поступление во ВГИК! Хорошо хоть с подругами продолжала общаться – они меня поддерживали – хотя о моих интересах того же не скажешь – они давно не обсуждали живопись: одна хотела поступать на менеджмент, а другая – на юрфак.
Хлюпая ботинками, я вернулась домой, положила сушиться зонтик с вангоговской «звездной ночью», который мне нравился несколько лет назад, а теперь казался претенциозным, и погладила Бодрика. «Бодрым» его теперь можно было назвать только иронично. Целыми днями он лежал на коврике. Он прихрамывал при ходьбе, несмотря на лекарства и ветеринаров. Бодрик завилял хвостом, приветствуя меня.
– Милый, я чуть позже тебя покормлю, и тогда выйдем погулять, – сказала я. – Я очень-очень устала.
Я зашла в комнату, легла на кровать, выпила колы и поняла, что сегодня уже не выйду. Я безнадежно засыпала. На кровати валялся листок бумаги. Я начертила табличку и положила под подушку. А потом провалилась в мир снов.
В мире снов было тихо. Я сидела в неосвещенной столовой и ела зачерствевший пирожок с капустой. Я заметила, что с головы до ног перебинтована. А никаких врачей поблизости не было.
Отложив пирожок, я пошла изучать заброшенную больницу. Что-то шумело, и я направилась на шум. Поднявшись на этаж выше, я увидела лифт, который открывался и закрывался, пытаясь разжевать оставленную между дверей каталку. Я отодвинула ее, зашла в лифт и нажала цифру «1».
Лифт, кряхтя, спустился, двери открылись, и я увидела Бодрика в белом халате и со шприцем в лапе.
– Да неужели, – сказал Бодрик хриплым старческим голосом.
– Что случилось? – спросила я.
– А ты не помнишь? Твой друг Миша сел за руль, и вы врезались в грузовик. Я думал, ты уже не очнешься. Ну что ж, пойдем.
Бодрик пошел к выходу из больницы, я за ним.
Скоро мы оказались на улице и направились вглубь серого спального района. Было тихо и одиноко. Пройдя по безлюдному парку, я услышала мельтешение чьих-то лап. Под увядшей сакурой бегала белочка. Она спустилась за грушей – видимо, украденной из магазина, – а потом спрятала плод в дупле дерева. Не только белочка прижилась в Москве. Мимо нас с Бодриком прошел волк, а неподалеку пробежала его сказочная спутница-лиса.
– Вот что бывает, когда мир остается без людей, – объяснил Бодрик. – Животные выбираются из лесов и обосновываются в городе.
Я вспомнила, как эта версия Бодрика когда-то приветствовала меня словами: «Вот он, гений, что изменит ход времени». Кажется, с тех пор он перестал верить в мою исключительность и видел во мне безответственного авантюриста, за которым нужно подчищать бардак.
Я бы могла еще порассуждать о Бодрике, но раздался оглушительный металлический треск. Я увидела, как перевернулась машина. За сломанным автомобилем показался огромный бурый медведь. Зверь разбил стекла, обнюхал салон в поисках съестного и разочарованно пнул машину лапой. А потом медведь заметил меня и двинул в мою сторону. Вид у него был голодный, как у моего Бодрика, настоящего, неговорящего, которого я, глупая, не покормила.
Мы с моим хриплым спутником побежали по парку, а медведь ринулся за нами. Мы скрылись в подземном переходе, но услышали, как лапы бегущего медведя тяжело отозвались под землей.
– Бодрик, это ужасно! – сказала я, когда медведь совсем удалился. – Что я наделала? Что стало с моим любимым городом? Новые времена года… я испортила то, что было проверено веками!
– Хватит ныть, – сказал Бодрик. – Расчищай бардак. У нас еще одно новое время года запланировано! «Зимнипух» называется – или что ты там изобрела на этот раз?
– Поможешь мне? Я одна не справлюсь с медведем!
– Я слишком стар для всего этого.
Бодрик присел у стены перехода, закрыл глаза и засопел.
Но не успела я отчаяться, как из метрополитеновского пендельтюра вышел Миша – взрослый, с бородой, в очках и модным рюкзаком – и бросился со мной обниматься.
– Маруся, ты вернулась! Прости, что так получилось, – я был дураком. Зачем я сел за руль?! Боже, но сейчас это не важно! Главное, что ты жива!
Я обняла Мишу. Его борода, как всегда, щекотала шею.
– Пора разобраться со всеми этими животными! – сказал Миша.
– Миша, давай не будем мучить животных! – взмолилась я. – Знаю я твое «разобраться»!
– Мучать? Ну что ты, Маруся! Мы отвезем их обратно в лес! За мной!
И мы побежали из подземного перехода. Бодрик так и остался спать у стенки – его потревожить я не решилась. Мне показалось, что он заслужил немного отдыха после всего, что он пережил благодаря моей богатой фантазии и девичьей самонадеянности.
Когда мы поднялись на поверхность, Миша достал из рюкзака кусок мяса и поманил медведя.
– Мишка, привет, – сказал Миша. – Любишь покушать, да? Это у нас, Мишек, общее. Пойди ко мне!
Медведь облизнулся и направился к моему другу. И тут я увидела, что на дороге стоит бирюзовый грузовик, который, как и Бодрик, стал завсегдатаем моих снов. Миша открыл кузов грузовика, бросил внутрь кусок мяса, а когда медведь зашел внутрь, захлопнул его. Медведь понял, что его обманули, и стал шатать грузовик, но попытки вырваться не увенчались успехом.
– Я отвезу его за город, а потом разберемся с остальными, – сказал Миша. – Скоро вернусь!
Миша сел за руль и покатил по дороге, которая все еще была загромождена оставленными где попало автомобилями. И хотя теперь мой друг управлял грузовиком, а не легковой машиной, взрослый Миша ехал куда маневреннее и увереннее.
Я вдруг заметила пушинку, летящую по воздуху. А потом еще одну. И когда я посмотрела на небо, то обнаружила, что облака превратились в серый пух и упали на землю. Я схватилась за ствол сакуры и попыталась удержаться. Напрасно – поток пуха унес меня высоко и облепил таким плотным слоем, что я перестала понимать, где нахожусь. Стало темно, но скоро появились огоньки – это стая светлячков рассекала в тумане. Один жучок на лету прожужжал: «Все будет хорошо». А другой прозвенел: «Ты справишься». Вихрь букашек кружил вокруг меня, давая свет и надежду.
Я гуляла в этом пушистом тумане и не понимала, где я. Но именно в неизвестности я почувствовала, что наконец в безопасности и толстый слой мягкого пуха защищает меня от внешнего мира. Я подумала, что здесь никто меня не достанет: ни экзаменаторы ЕГЭ, ни приемные комиссии, ни Миша, ни мама. Все остались далеко – и я наконец была наедине с самой собой. Я не знала, высоко я над землей или низко, но ощущала, что я могу лежать и никто – и я в том числе – меня не осудит за то, что я не бегу решать срочные дела.
Новое облако пуха шумно легло на землю, серая пыль понесла меня по городу. Светлячки, кружа вокруг, приговаривали: «Все будет хорошо!», «Ты справишься!», «Все будет хорошо!», «Ты справишься!» – так, что их однообразное жужжание начинало надоедать. И тут стало больно. На лету я ударилась о рекламный щит. А следующий проломила насквозь. Поток пуха, который все больше напоминал пыль, нес меня высоко над городом на невообразимой скорости. Вдалеке я увидела фары машины. «Неужели люди возвращаются с юга?» – с надеждой подумала я. Но потом поняла, что это бирюзовый грузовик Миши и я приближаюсь к нему с превышающей любые законные ограничения скоростью.
– Миша, осторожно! – крикнула я. – Я лечу!
Миша спокойно посмотрел в мою сторону и улыбнулся.
– Миша! – повторила я.
Миша выглянул из окна, подмигнул мне и сказал: «Ты справишься» – а в следующую секунду я проломила насквозь кузов грузовика, освободив медведя, и пуховый поток понес меня дальше.
Пух становился все более влажным, лип ко мне – так я поняла, что мы летим над морями и океанами, вслед за перелетными людьми. «Ты справишься!», «Все будет хорошо!» – звенели светлячки.
– С чем справлюсь?! – закричала я. – Что будет хорошо?! Что происходит?! Остановите меня-я-я!
Прямо по курсу было белое здание. Я на лету проломила стены и оказалась в помещении, похожем на нашу классную. Виктор Сергеевич, как только я влетела на урок, выронил учебник по литературе, выбежал из-за учительского стола и стал прыгать вокруг меня со словами: «Все будет хорошо! Все будет хорошо!» Мои одноклассники тоже выпрыгнули из-за парт и стали водить хоровод, крича: «Ты справишься! Ты справишься! Ты справишься!»
Не успела я вякнуть, как резкий поток пыли – уже пыли, не пуха – перенес меня дальше и заставил проломить стену в соседнюю комнату. Она была похожа на мастерскую в художке. Алексей Михайлович, потирая бороду, спокойно, как ни в чем не бывало, подошел ко мне. Он показал на стены мастерской, увешанные моими картинами, и закричал: «Ты справишься! Ты справишься!» Две подружки с художки взяли меня на руки и стали качать: «Все будет хорошо! Все будет хорошо!»
Светлячки вторили: «Все будет хорошо!» Раздался удар – очередное облако пуха свалилось на землю, и новый поток воздуха понес меня дальше. Раскачав меня на руках, подружки швырнули меня в стену. Я проломила ее и приземлилась на полу рядом с мамой. Мама набросилась на меня с криками: «Все хорошо! Все получится! Получится!» А потом к ней присоединились Алексей Михайлович, Виктор Сергеевич, одноклассники, Миша, две подруги из художки. Все окружили меня, повторяя бессмысленные лозунги, а светлячки продолжали летать надо мной и напевать: «Все будет хорошо! Все будет хорошо!» – их звон становился все невыносимее, пока не достиг оглушающей высоты, – и я проснулась.
Я вышла в коридор. Старый Бодрик спал. Я насыпала ему корма, и он лениво отворил веки. Когда он поел, я вышла погулять с ним по нашему двору.
После дождя кленовые листья ярко блестели под светом фонарей. Лужи отражали темное осеннее небо. И на секунду я поняла ее, осень. Я полюбила ее. И приняла распорядок года, который был, потому что лучше уже не придумаешь, как ни старайся.
И еще я подумала: да, не все было понятно – почти ничего. Я не знала, куда поступлю, кем буду работать, где и с кем буду жить. Но в одном я уверена: год, по крайней мере, будет идти как обычно, по распорядку – и никогда не изменится.
Я вернулась домой. Мама сидела на кухне и пила чай. Я поцеловала ее в щеку и вернулась в комнату. Я закуталась в теплое одеяло, положила Бодрика рядом и погладила его за ухом.
Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.
Настанет осень – и дождь не пойдет.
Я стою у старого деревянного забора и сжимаю посеревшую от времени рейку. Вокруг меня – руины моего прошлого. Место, которое люблю и ненавижу одновременно. Мне пришлось прожить здесь довольно долгое время, здесь мне было одиноко и печально, и здесь же я нашел друзей и встретил свою любовь. Наша школа-интернат. Сейчас от нее остались только развалины, но еще десять лет назад, когда я оканчивал одиннадцатый класс, жизнь здесь кипела. Я сорвал желтую травинку и задумчиво надкусил ее.
В ту последнюю осень, когда я жил здесь, я так же стоял у этого покосившегося забора, который разделял мир на счастливых и несчастливых детей. Я вместе со своей младшей сестрой и младшим братом, к сожалению, относился ко второй категории. Дымный аромат сожженной ботвы, тянущийся с наших бесконечных огородов, щекотал ноздри. У нашего интерната закрытого типа была огромная территория с собственным хозяйством, огородами и садами. Кто-то в местной администрации много лет назад решил, что брошенным детям будет неплохо жить на природе, вдали от города, и обеспечивать себя самостоятельно. Поэтому у нас было все свое, и всем нам приходилось много работать: кормить свиней, собирать ягоды, заполнять склады овощами.
Я как раз отдыхал от тяжелой работы: весь день мы собирали с поля картофель, выкопанный трактором, в мешки и относили под навес на просушку, после чего возвращались, чтобы собрать желтоватую, подсохшую ботву в огромные кучи и сжечь ее. Все уже разбрелись: кто в баню, кто в жилой корпус, а я все стоял и смотрел на дорогу, надеялся, что
Я засунул озябшие грязные пальцы в карманы дурацкой синей робы и хотел уже вернуться в жилой корпус, чтобы сходить в душ, помочь сестре с уроками и поиграть с младшим братом, но меня окликнули.
– Сема! Чего там высматриваешь? – Нинка остановилась у деревянных детских домиков и качелей. В очередной раз я заметил, что она опять была без шапки и ставший уже прохладным осенний ветер растрепал каре темно-русых волос.
От ее появления в области груди растеклось приятное тепло.
– Так… Думал кое о чем, – я отпустил забор. На пальцах остались отметины от шершавой поверхности рейки – слишком сильно ее сжал, пока злился на своих родителей. – Уже иду в корпус.
– Я тебя искала.
– Да? Зачем?
Нинка зашагала рядом, протирая мокрый розовый нос и собирая на резиновые сапоги мелкие желтые травинки и коричневые листья. Казалось бы, такой стройной, как фарфоровая статуэтка, девушке с огромными голубыми глазами место в уютной семье какого-нибудь успешного финансиста или адвоката, но… Ей, как и мне, не повезло в жизненной лотерее.
– Скоро осенний бал. И я хочу участвовать. Одно из условий – оригинальный творческий номер. Я хочу спеть с тобой дуэтом. Такой номер привлечет больше внимания: зрители сразу подумают, что это не просто дуэт и что песню мы поем не просто так. И дадут больше баллов.
– Ты хочешь, чтобы нас считали парочкой? – я остановился на площадке между нашими жилыми корпусами.
– Я… Нет. Просто я намерена выиграть.
– Какой главный приз?
– Денежный. Хочу потратиться на новую одежду.
Я взглянул на ее поношенное клетчатое пальто, какие были у всех девчонок в интернате. Пожалуй, ей есть за что побороться. Из-за отсутствия красивых вещей мы так ненавидели домашних детей, которых видели на улицах ближайшего поселка.
– Хорошо. Я помогу.
– Правда? – она подскочила на месте и хлопнула в ладоши, в голубых глазах сверкнула радость. – Я так рада! – и порывисто обняла меня.
Эти объятия мне показались более интересным призом, чем новые шмотки, и у меня мгновенно созрел план.
– Что я должен буду делать?
– Приходи на репетицию в музыкальный зал. Завтра. В семь вечера. Я попросила Бориса Борисовича подобрать для меня фонограмму. Какую песню я выбрала, узнаешь позже.
– А что я получу взамен? Все-таки выступать на сцене – это волнительно. У меня будет стресс.
Нинка растерялась.
– Что бы ты хотел?
– Давай сходим на пикник к тому лесу? – я указал на зубчатый край леса, который желтел далеко за нашими огородами. – Угостишь меня печенной в углях картошкой и споешь только для меня свою любимую песню. На следующей неделе обещают хорошую погоду. Бабье лето.
– Ну… Хорошо, – она смущенно заправила волосы за ухо. – Только я и ты?
– Ага.
Нинка кивнула, вспорхнула на крыльцо своего корпуса и исчезла, чтобы спрятать от меня щеки, которые стали пунцовыми.
На репетицию я пришел даже немного раньше Нинки. Скорей бы кончились и репетиции, и сам осенний бал! Я зашел в небольшой школьный концертный зал, забрался на сцену и уселся на ее краешке. Борис Борисыч был уже здесь. Он недавно работал у нас, но каким-то образом смог многих ребят вдохновить на пение. Кроме меня, конечно же. Ведь я спортсмен. Лыжник. Какие могут быть концерты? Но ради Нинки…
– Семен? – учитель отвел взгляд от микшера и взглянул на меня. – Решил попробовать себя в вокале?
Его лучезарная улыбка молчаливо говорила: «Ага! Вот и ты попался в мои творческие сети!»
– Не-а, – бросил я небрежно. – Просто другу помогаю. Точнее, подруге.
– Так это ты будешь петь в дуэте с Ниной Новиковой?
– Я, – и от нахлынувшего смущения достал из кармана олимпийки горсть семечек и начал щелкать, чтобы отвлечься.
– Убери. Во-первых, не мусори здесь, а во-вторых, они плохо влияют на голосовые связки. И сладкое тоже нельзя.
Я закатил глаза и убрал семечки в карман потертых джинсов. Не слушаться учителей и воспитателей у нас запрещено: получишь дополнительные работы на территории или лишишься каких-нибудь удовольствий вроде компьютерных игр. Я и так устал сегодня таскать в ведрах морковку, поэтому сгребать граблями опавшие листья с газона совершенно не хотелось. Дверь скрипнула, и я облегченно выдохнул. Хорошо, что пришла Нинка, иначе мне еще что-нибудь запретили бы.
– Ой, немного опоздала! Дежурила в столовке! – она сбросила сумку-шопер на одно из кресел концертного зала и подбежала к сцене. Оказавшись рядом со мной, уверенным движением взяла микрофон.
– Отдышись-отдышись, – махнул рукой Борис Борисыч. – Я пока фонограмму дам послушать.
Он нажал «Play» на синтезаторе, и зал заполнила приятная музыка. Нинка вытащила из кармана клетчатого платья какой-то лист и вручила мне. Песня была о детстве, о маленьком городе, о том, что взрослый человек скучает по нему и возвращается туда в своих мыслях.
Буду ли я скучать по этому месту, когда выпущусь и уеду туда, где меня никто не знает?
– Вставай тут, – Нина выдернула меня из мыслей и показала на место рядом с собой. – Попробуем спеть.
– Что-то я сомневаюсь, что у меня получится.
– У нас есть целый учитель музыки, который приобщил к пению даже интернатовских хулиганов. Слышал бы ты, как братья Питбоевы поют трио!
– Хорошо, что я этого не слышал, – пробубнил я, вставая на ноги.
Петь я жутко стеснялся. А вместе с Нинкой тем более. Но до меня дошли слухи, что все обожают ходить на кружок пения. Что же здесь такого? Надо тоже попробовать.
– Так. Сначала распевка, чтобы подготовить голосовые связки, – крикнул учитель из зала и взял аккорды на синтезаторе. – И-и! Вместе со мной! Ле-ле-ле! И на октаву выше! Ле-ле-ле!
Признаться, я чувствовал себя полным идиотом, пока пел эти странные «ле-ле». Но потом, когда мы приступили к самой песне, мне понравилось, как в грудной клетке вибрирует голос, как становится легче на душе. Мы с Нинкой смотрели доверительно друг другу в глаза, иногда даже соприкасались руками, так как стояли рядом, смеялись, когда я пропускал момент вступления или забывал слова. А после репетиции не могли наговориться, когда шли в жилые корпуса через яблочную аллею. Желтые листья тихо опускались на мокрую асфальтовую дорожку и прилипали к нашим стареньким кедам.
Мне очень хотелось, чтобы Нинка стала королевой осеннего бала. Для победы у нее было все: и платье с приколотыми бумажными листьями, и разные таланты, чтобы выиграть во всех конкурсах. На творческом конкурсе я выложусь по полной, чтобы зал взорвался аплодисментами.
Конечно же, она получила золотую картонную корону победительницы и денежный приз в придачу.
После бала я проводил Нинку до ее жилого корпуса.
Хорошо, что было темно, иначе она увидела бы, как я волнуюсь. Целый вечер я обнимал ее и прижимал к себе, танцуя. Поэтому вечер мне хотелось бы завершить поцелуем. Я взял ее за руку: она была теплая и сухая, в отличие от моей.
– Спасибо! – тихо сказала она. – Если бы не ты, я бы не получила первое место.
– Глупости. Это все ты! – я пожал плечами.
– Нет! Это все наш дуэт! Зал аплодировал стоя!
На пару мгновений мы замолчали, во время которых я собирался духом.
– Знаешь, мне хотелось бы, чтобы наш дуэт существовал и дальше.
На лице Нинки загорелся милый румянец.
– Будешь со мной встречаться? – я заправил ей волосы за ухо, коснулся большим пальцем щеки и легонько взялся за ее подбородок.
– Буду.
Я думал, что мое сердце точно выскочит из груди, пока целовал ее. Ноги стали ватные, а голова закружилась. Едва удержался, чтобы не покачнуться. Нас немного вернули в чувство голоса детей и воспитателей в отдалении – все шли в жилые корпуса с праздника.
– Завтра идем на пикник, – напомнила она, тут же вытащив свою руку из моей.
– Буду ждать с нетерпением.
В ту ночь я едва смог уснуть. Все мысли были только о ней.
– Ты никогда не рассказывал, как вы попали в интернат.
Мы шли вдоль пустого поля, где еще недавно все мы копали картошку. Впереди виднелись пожелтевшие поля, а за ними – красно-желтый лес. Погода была отличная: солнце приятно пригревало через старомодные болоневые куртки, которые кто-то пожертвовал в интернат. Рано утром я попросил у повара несколько вареных яиц, хлеб, соль и пару помидоров. А еще у меня с собой был термос, который я выиграл на лыжных соревнованиях. В него я налил чай на небольшой кухне жилого корпуса. Само собой, в сумку закинул с десяток картошек. Овощами сейчас были забиты все склады – никто не заметит пропажи.
– Как попал? Хм-м… Как и многие. Из-за алкоголизма отца. Однажды он напился настолько, что мы не могли попасть домой. Мы с Ксюшей возили в коляске маленького Леньку, потому что он не мог уснуть из-за громких ссор родителей. Вернувшись, мы стояли возле подъезда, отец не открывал, а мать ушла в смену на работу. Соседке стало нас жаль, и она пригласила к себе, накормила супом, налила чай. После этого случая пришла опека и забрала в дом малютки младшего. Из-за этого мать запила вместе с отцом. Потом забрали и меня с сестрой. Когда Леньке исполнилось три года, его привезли сюда, к нам в интернат. Радует, что братьев и сестер не разлучают… А ты? Как оказалась здесь?
Она некоторое время молчала, собираясь с мыслями, но потом поделилась своей болью:
– Мой отец – военный, он постоянно переезжает из одной военной части в другую. Мама не смогла выдержать такого ритма и подала на развод. Отец не взялся воспитывать меня и возить с собой из города в город. Матери я тоже оказалась не нужна, она решила строить личную жизнь, а я была помехой. Сейчас у нее новая семья и есть другие дети.
В молчании мы вышли на поляну и расстелили недалеко от деревьев плед. За сухими ветками для костра пошли вместе. Опавшие листья в лесу приятно хрустели под ногами. Яркими шляпками светились на пригорках мухоморы и подосиновики. Здесь было тихо и уединенно, далеко от шумной толпы малышей и от криков воспитателей.
Вернувшись на поляну, мы устроились на пледе. Рядом горел небольшой костерок. Я положил голову Нине на колени, и она перебирала мои волосы. Это был один из лучших моментов в моей жизни – когда любимый человек рядом. Я и не подозревал, что мне настолько не хватало ласки, любви и нежности. Я чуть не заплакал. Но сдержался. Только облегченно выдохнул, будто с моих плеч упал весь груз накопленных печалей.
– Спой для меня.
И Нина запела чудесную песню, которая унесла меня далеко прочь из этого странного места, где дети живут по своим жестоким законам, где физическая расправа – не редкость, где нет места слабости, любви и нежности. Разве что только в такие моменты, как этот. Мы еще не успели расстаться, а я уже скучал.
– Ты не забудешь про меня? – тихо спросила Нина, закончив петь.
– Никогда… Я буду приезжать сюда в выходные. Ведь здесь останутся мои брат и сестра. Я не хочу быть как мои родители, которые легко забыли о существовании своих детей. Я никогда не смогу бросить близких. Как это возможно? Скажи!
– Не знаю.
На мою щеку упала теплая слезинка. Я тут же открыл глаза и взглянул на Нину. Сел рядом и смахнул кончиками пальцев набежавшие на ее щеки росинки. Наклонился к ней и прильнул к ее губам, чтобы успокоить. Наш поцелуй был соленым от слез.
Мы обнялись. В нашем молчании было больше смысла, чем в словах. Они были не нужны. Мы есть друг у друга – и это главное…
Я отошел от покосившегося забора и оглянулся на жилые корпуса, где мы раньше жили. Сейчас здания из белого кирпича смотрели на меня пустыми глазницами окон и дверей. В тот год, когда мы спели дуэтом на осеннем балу, нашу школу-интернат закрыли, детей развезли по другим детским домам, кого-то усыновили. Деревянные домики и качели, где стояла в тот осенний вечер Нинка, снесли. И школу тоже. Там, где мы пели с Ниной, лежала гора досок. Яблочная аллея, огромные огороды, стадион заросли высокой травой. Здесь, где раньше дети смеялись, когда играли с собаками, кричали на стадионе во время соревнований, тихо возмущались, когда носили помои из столовой в свинарник, теперь стояла тишина. Только шумел в ветвях деревьев ветер, срывая желтые листья.
– Папа!
Я оглянулся.
Нина держала за ручку нашу трехлетнюю малышку, в другой руке – корзину для пикника.
– Идем?
– Да.
Я отвернулся от этого заброшенного места, и мы побрели вдоль заросшего репейником поля. Вечернее солнце золотило верхушки деревьев и траву. Добрались до той самой поляны и расстелили плед. Пока дочь исследовала гусениц и жуков, я лег на колени жены, и она провела мне ладонью по волосам.
– Спой для меня…
Пролистываю документы и понимаю, что план по продажам в этом месяце не выполнен. Мой вздох говорит только об одном – сегодняшнее совещание будет не самым радужным, и кто-то лишится премии. День уже с утра не задался. Сначала я плеснула кофе на белую блузку, из-за чего пришлось переодеваться, потом от плаща отвалилась пуговица, сломался лифт, а еще мимо проехавшая машина окатила меня из грязной лужи. Так что сейчас хочется закрыть лицо ладонями и расплакаться. Но этого делать нельзя: через двадцать минут нужно выходить из кабинета. Попросту не успею поправить макияж, если дам слабину. Нужно отвлечься. Я смотрю на пожелтевшие тополя возле офиса, как тихо опадают с них листья, кружат на ветру и ложатся на тротуары. Вот бы сейчас оставить все заботы и, как в детстве, собрать рюкзак, крутануть педали и полететь навстречу ветру…
Старенький велосипед уже заждался меня, а я все еще шарю в рюкзаке, проверяю, все ли необходимое уложено для сегодняшнего путешествия. Путь предстоит неблизкий, поэтому мне пригодятся и бутылка воды, и бутерброд, и горсть конфет. На клочке бумаги быстро царапаю карандашом записку для родителей: «Я уехала к бабушке. Вера». Выскакиваю во двор, поднимаю железного коня и вывожу его за ворота. На улице тихо, только чирикают воробьи, поют соловьи в ближайшей лесопосадке и гудит бесконечным потоком машин федеральная трасса. Розовое солнце озаряет голубое небо, превращая его в сиреневое. Ни облачка. И хотя уже наступила осень, день будет жаркий.
Я перекидываю ногу через раму и ставлю ногу на педаль. Еще раз оглядываюсь на наш дом, молчаливо прощаясь, после чего начинаю свой путь. Мы с родителями живем на окраине поселка, так что по пути мне практически не попадаются жилые дома. За деревьями видны только крыши. Я решила, что в соседнюю деревеньку поеду проселочной дорогой. Этим субботним утром нет желания встречать знакомых – хочется насладиться прозрачной тишиной, стрекотанием насекомых и пением птиц. Когда я проезжаю мимо старенького автовокзала, тени от высоких сосен прохладными пальцами пробираются под футболку и щекочут спину. Я вздрагиваю и набираю скорость, чтобы поскорее оказаться на солнце.
Сворачиваю к маслозаводу и съезжаю с асфальтированной дороги. Теперь крутить педали немного сложнее, ведь некоторое время мне приходится ехать по траве. Но вот я нахожу накатанную тракторами колею и еду к старенькому мосту через небольшую реку. Утром здесь уже прошло стадо коров в сторону пастбища, о чем говорят оставшиеся на земле следы от копыт и примятая трава. И я следую тем же маршрутом: проезжаю над тихой темно-синей гладью воды, по которой шныряют водомерки. Но вот посреди реки что-то плюхнуло, и я останавливаюсь, чтобы рассмотреть загадочные всплески повнимательнее. Рыбы резвятся? Нет, это выдра. С любопытством ее коричневая мордочка снова выглядывает из воды. Зверек смотрит по сторонам, а потом снова ныряет. Наверное, ловит рыбу поутру.
Я еду дальше по проселочной дороге. С одной стороны от меня раскинулись бесконечные поля с пшеницей, тяжелые колосья шелестят на ветру и клонятся к земле. Скоро сюда приедут комбайны, чтобы убирать хлеб.
Бабье лето – самое подходящее время для этого: сухие зерна будут дольше храниться. С другой стороны я вижу чужие огороды, где хозяева ходят между гряд, выдергивают морковку, свеклу, лук и складывают в корзины и старые металлические ведра.
– Вера, ты куда так рано? – кричит моя учительница музыки, приложив ребро ладони ко лбу.
– К бабушке. Помогать.
– Молодец, – одобрительно кивает она и исчезает за кустами малины.
Я еще долго еду вдоль чужих заборов и ограждений, огибая поселок и подъезжая к нужной мне дороге на его другой стороне. Останавливаюсь возле знака с перечеркнутым названием, чтобы передохнуть. Сажусь на обочину и снимаю с плеч рюкзак. Прохладная вода тут же утоляет жажду, а крошечный бутерброд – голод. Пустынная дорога слева от меня покрыта мелкими камешками, по бокам от нее – серебристые поля с овсом и желтые – с подсолнухами, а вдалеке – молчаливый осенний лес. Деревню бабушки отсюда не видно – еще долго ехать.
Закинув в рот карамельку, поднимаю велосипед и продолжаю свой путь. Я с удовольствием кручу педали: то ускоряясь так, что ветер прилепляет футболку к телу, то замедляясь, чтобы насладиться потрескиванием крыльев стрекоз. Изредка меня обгоняют тракторы или комбайны. Вот последний крутой поворот, за которым видно крошечную деревушку.
Здесь во многих домах уже никто не живет. Некоторые разрушены настолько, что в разбитые окна видно, как в комнатах растет высокая трава, а через разломленную крышу сочится солнечный свет, озаряя старую печку. Другие дома выглядят довольно ухоженными. Как и дом моей бабушки, к которому я подъезжаю. Он стоит на распутье двух дорог, в самом центре этой деревни. Солнечные лучи подсвечивают горчичную потрескавшуюся краску на стенах высокого дома с двумя окнами, глядящими на дорогу, а золотые листья высокой липы дрожат над его крышей и шумят от налетевшего ветра.
Я останавливаю велосипед и сажусь на лавочку под это огромное дерево, пью воду и вспоминаю, как в июне я стояла на этом заборе и собирала липовый цвет, который здорово помогает от простуды. Ворота открываются, и выходит бабушка. Наверное, заметила меня в окно. Ей потребовалось много времени, чтобы выйти из дома и доковылять сюда. На ней, как обычно, коричневая кофта и коричневая юбка. Улыбаясь, она вытирает руки о коричневый фартук с узором в мелкий цветочек.
– Привет, ба! – я закрываю пустую бутылку и тоже ей улыбаюсь.
– Привет! – она раскидывает руки в стороны для теплых объятий. И я, конечно же, иду ей навстречу.
Мы отпускаем друг друга, и я завожу велосипед во двор. Веду его к высокому дровянику и оставляю там.
– Помогать тебе приехала, – говорю и смотрю на молчаливую улыбку бабушки.
– Помогать? – она хихикает и возвращается в дом, а я иду за ней.
Лестница в сенях очень высокая. Бабушка хоть и не быстро, но достаточно ловко по ней поднимается, шлепая черными галошами по коричневым ступеням.
Мы заходим в небольшую гостиную с русской печкой, диваном и кроватью с высокой периной, здесь пахнет сердечными каплями и геранью. Я по привычке сразу сажусь за круглый стол между двумя окнами. На подоконниках красуются красные и розовые пахучие цветы, на старом комоде, застеленном вышитыми салфетками, – проигрыватель с пластинками. Пожелтевшее от времени радио что-то тихо бормочет. Я сижу в ожидании заданий от бабушки, а она вместо этого несет глубокую тарелку с пирожками и шаньгами с морковкой. Ставит ее передо мной и проверяет заварочный чайник. Открывает крышечку и довольно кивает: крепкая заварка как раз подошла. Дотрагивается до металлического чайника и отдергивает руку.
– Принести чашки, ба? – спрашиваю.
– Сиди, сиди, – машет она двумя руками, уходит в другую комнату и по-хозяйски несет из серванта две расписные кружки.
Мы долго пьем чай и разговариваем о моей учебе в школе: я жалуюсь, что Вовка забрал мой рюкзак на перемене, прыгал с ним, выронив учебники и ручки на пол, на что бабушка хитро улыбается. Я же полна обиды и возмущения.
Напившись чаю, наконец-то выходим из дома. Я поливаю осенние цветы – бархатцы и ноготки, – из которых бабушка делает какие-то лечебные настойки для натирания больных ног. Потом мы идем в небольшой огород, посреди которого раскинуло ветви дерево ирги. Несколько часов мы трудимся над грядками – вытаскиваем морковь, стучим кореньями друг о друга, чтобы сбить землю, складываем в пластмассовые ведра, после чего высыпаем собранные овощи под навесом на клеенку для просушки. Спина и руки приятно ноют. Надо отдохнуть.
Ба греется, сидя на лавочке из посеревшего от дождей дерева, из ее галош выглядывают цветные шерстяные носки; а я устроилась на огромном колесе, из которого сделана емкость для сбора воды. Когда идет дождь, потоки устремляются сюда. Опускаю грязную морковку в воду для полива огорода и полощу. Прозрачные капли летят в разные стороны. Я случайно мочу футболку и старые джинсы, но мне весело. Все равно сейчас все быстро высохнет. Надкусываю хрусткую сладкую морковку и задумчиво жую, болтая ногами. Бабушка вспоминает свою жизнь: о войне, о том, как она рано вставала, чтобы приготовить пироги и хлеб к завтраку, о том, как она носила почту. Когда я помогала бабушке мыться в бане, видела, какая у нее вылезла огромная грыжа из-за ношения тяжелой сумки. Так она и проходила с ней всю жизнь.
После перерыва мы возвращаемся в дом. Сидим на старых деревянных стульях и разговариваем, передо мной – огромная корзина с луком. Я разрезаю хвостик каждой луковицы на четыре части, а бабушка вплетает каждую в вязанку. В окно тихо стучат ветви пожелтевшей липы. Так умиротворенно, что хочется залезть на русскую печку и вздремнуть за цветочной занавеской несколько часов.
Но наше уединение нарушает шум мотора: это приехали два младших сына бабушки. Мой папа и его брат. И не одни! С женами и детьми.
Мы с ба выходим во двор, чтобы их встретить. Шумная компания сразу принимается наводить порядки: кто-то достает лодку, кто-то снимает с забора сети, повешенные здесь после рыбалки на просушку, часть уходит в огород, чтобы помочь ба с уборкой урожая…
Мы болтаем, смеемся. Никто не замечает, как бабушка тихо уходит в дом. И когда с делами закончено, мы следуем вслед за ней. Пока мы носились по огороду, она накрыла на стол. Картофельное пюре, запеченное на черной чугунной сковороде в русской печи, помазанное сметанкой, винегрет, квашеная капуста с луком и пахучим маслом, жареная щука, пойманная накануне моим отцом и дядькой, уха, пирожки, шаньги.
Пока взрослые увлечены разговорами, дети играют в соседней комнате, где на столах расстелены старые газеты, на которых сушатся цветы и травы: зверобой, ноготки, ромашки. В банках под кроватью хранится собранный в июне липовый цвет. Кровати с пышными перинами так и зовут попрыгать на них, а старинное зеркало забавно искажает наши отражения.
Вот и вечер. Пора прощаться. Мой велосипед загружен в багажник машины: после такого сытного ужина обратный путь мне не осилить. Мы сигналим и машем на прощание ба и еще долго смотрим, как одинокая сухая фигурка стоит у ворот, машет нам в ответ и уже ждет нас снова в гости. Хорошо, когда есть к кому вернуться.
– Вера Анатольевна, совещание через пять минут. Идете? – коллега тронула меня за плечо.
– А? – я вздрогнула от неожиданности. – Да. Задумалась немного.
– Осень такая дождливая в этом году, правда? – она кивнула на окно. – Настроение какое-то депрессивное. Совсем не хочется браться за рабочие задачи. Как-то тоскливо. Как все успеть? Как со всем справиться?
– Вспомни что-нибудь хорошее. Наши теплые воспоминания – это невидимая опора, которая помогает справиться с любыми невзгодами. Все будет хорошо! Идем.
Я подхватила рабочий блокнот, полная уверенности, что неудачи закончились, улыбнулась, и мы пошли в зал совещаний.
– Анюта, иди скорее, я опару ставлю! – бабушка нетерпеливо похлопала деревянной ложкой по ладони и замерла, прислушиваясь к звукам из соседней комнаты. Никто не отозвался.
– Анна Николаевна! Помяни мое слово – не научишься печь хлеб – замуж тебя никто не возьмет, а у детей твоих от магазинных булок живот пучить будет! – прогрохотала бабуля и вытерла белыми от муки пальцами соленую испарину на лбу.
Старательно крашенные древесно-бордовые половицы, издававшие еще резкий запах масляной краски, заскрипели от возмущения. Аня запрыгнула в кухню, выхватила у бабушки ложку и, задрав кверху нос, заявила:
– Бабуль, откуда я тебе детей возьму, если у меня, по-твоему, и мужа-то не будет?
Бабуля забрала ложку обратно, почесала ею макушку и, повернувшись к плите, хмыкнула и сказала слегка надменно:
– Ну в чем-то тебе повезло. Хоть детей пучить не будет!
Они обе расхохотались. Аня смеялась тихонько, еле слышно, прикрывая рот рукой, а бабулин хохот звенел на весь дом, и от этого Ане становилось еще смешнее. Наконец бабушка, встряхивая взмокшее платье у груди, шумно выдохнула и произнесла:
– Поди так и сегодня не будешь печь? Садись тогда чай пить, бездельница ты моя, только плошку сахара достань из кладовки.
Бабушка была того складного набора характера, наружности и судьбы, которые друг с другом настолько гармоничны, что, как в музыке, составляют один аккорд – вот только судьба ее придавала минорное звучание этому ансамблю жизни, радости и бытия.
Раскаты ее грохочущего голоса были слышны еще до того, как она начинала говорить: они сквозили в ее крупных чертах лица, уверенной ухмылке и движениях рук, которые незнакомому человеку могли показаться грубыми, но на самом деле были отточены и выверены годами тяжелого труда клепальщицы на авиационном заводе. Когда Анютка была маленькая, она смеялась над таким несуразным названием профессии, но с годами улыбка исчезала с лица и уступала место полному сочувствия и благоговения взгляду на женщину, которую она совсем, казалось, и не знала. Клепальщицы соединяли друг с другом металлические листы самолета: пока первая держит заклепку с одной стороны, вторая с силой вбивает ее клепальным молотком, и от точности ударов зависела судьба штурмовика. Бабушка, несмотря на свое крупное телосложение, была красива и гордилась этим. Она так же гордо и радостно шагала за молоком каждое утро, как и на вручение медали за доблестный труд в сорок шестом. Так же аккуратно укладывала прядки от бигудей на свадьбу дочери, как и каждое утро перед завтраком. После войны бабушка вышла замуж, родила двоих детей, но дед прожил совсем недолго – успел только старшего в первый класс отправить и попрощался.
Аня загляделась на пряную дымку только что заваренного чая. Как хорошо. Льешь крутой кипяток, пар обжигает, рыжие ягоды бросаются в первый и последний танец с душистыми листьями, раскрываются и отдают себя безвозмездно: весь свой цвет, плотный аромат, благоухающую маленькую жизнь. Запираешь деревянной крышкой облако пара. Ждешь, пока уляжется круговерть под стеклянной гладью, а потом наливаешь себе в чашку крохотный кусочек лета.
– Облепиховый, – улыбнулась Аня.
Аня прихлебывала чай, а бабушка принялась стряпать. Горстка муки, плошка воды – ничего особенного. Она коснулась рукой сита, встряхнула несколько раз, и мука рассыпалась белой поземкой по чаше. Тонким ручейком влила воду. Несколько движений, аккуратных, нежных, ласковых, и скоро под теплым полотенцем раскрылась, поднялась, забурлила жизнь, а кухню окутал кисловатый запах закваски и предвкушение горячего белого мякиша, окаймленного хрустящей корочкой. Бабушка вдохнула и довольно провозгласила:
– Вот это, Анечка, и есть жизнь!
Бабушка ушла в октябре под отцветающее молчание багряных гортензий в саду и отдаленный колокольный звон воскресной службы. Небо, разрисованное беспорядочными стрелками улетающих стрижей, благодарно ее приняло. В этом не было сомнений – бабуле везде были рады.
Аня поправила платок на голове, открыла дверь в дом, прошла по коридору мимо кухни и зашла в кладовку. Дверь тоскливо скрипнула и шаркнула по полу, как бабушкины тапочки. На почерневшем витиеватом крючке застыл халат. Вот же сейчас зайдет сюда бабушка, накинет его поверх домашнего платья, захватит фартук, зачерпнет миской горстку муки в мешке, ловко подхватит липкую бутылку темного подсолнечного масла, и раздастся ее звонкий и веселый голос: «Ола-а-адушки!» Крошечный мир закруток с айвой и лимоном, шафрановой кураги, луковых бус и ореховых тайников рассыпался пылью и превратился в холодную сырую комнату.
Аня закрыла дверь и повернула ключ, и вдруг под ногами заметила клочок желтоватой бумаги. Она развернула его, пробежала взглядом по круглому бабулиному почерку, улыбнулась и спрятала бумажку во внутренний карман пальто.
Дома Аня первым делом пошла на кухню, поставила чайник и развернула записку на столе, трепетно разглаживая каждую морщинку на шероховатой бумаге.
Хлеб на закваске
Первый раз Федька увидел смерть, когда ему было два месяца. Она была синяя и холодная. То был февраль с лютыми морозами, и мать без конца подкидывала дрова в печь, причитая:
– Хватило б только до весны.
Одним утром мать вытряхнула остатки крупы из холщового мешка, надела овчинный тулуп, обернулась пуховым платком и натянула старые рукавицы.
– Мурка, подь сюды!
Мурка – старшая, одиннадцати лет, с круглым краснощеким лицом и толстой косой, туго затянутой вокруг головы, положила ухват рядом с печью и покорно подошла к матери.
– Схожу в лавку за крупой в соседнее село. Ты поди одеяла с печи возьми, Федьку укутай да в люльку положи на крыльцо – пущай на морозе поспит. Я к вечеру буду.
Мать взяла с табурета мешочек, потуже затянула пояс и со скрипом открыла дверь, впустив морозный воздух в сени. Мурка метнулась в горницу, ловким движением укутала младенца, вынесла люльку на улицу и поставила на лавку возле избы. Дождалась, пока Федька уснет, и вернулась в дом – печь уж затопилась. Мурка погрела раскрасневшиеся руки, разровняла угли кочергой и поставила кашу томиться. Потом принялась за дела: смела веником пыль, собрала с края стола крошки, а недоеденную корку хлеба завернула в платок и сложила в полотняный мешочек.
Мурка села у окна. Зима устало выдыхала тяжелые хлопья снега на землю, солнце укуталось облаками, и на улице стало тихо и серо. Федя мирно спал в люльке, и она все смотрела на этот снег и представляла, как он падает ей на ресницы, опускает веки, а она силится открыть глаза – но снег тяжелеет и давит своей тишиной.
Она проснулась от крика матери – за окном была чернота.
– Федя! Федя!
Дверь с грохотом стукнула, и в сенях она увидела обезумевшую мать с одеяльцем в руках. Она трясла его и все повторяла: «Федя!» Федя молчал – тонкая младенческая кожа пропиталась ледяной синевой, рот был приоткрыт, глаза не двигались. Мурка стояла в оцепенении. Можно ли ей сейчас завыть от страха, и чего она боится больше: что ей попадет розгами за то, что забыла про брата, или что он умер? Мать поднесла Федю к печи, медленно раскрыла одеяльце, боясь увидеть бездыханное тельце, и уже шепотом, сдавленно и тихо повторяла как молитву: «Федя, Федя, Федя».
Федя спал. У него почти не осталось сил проснуться, но он видел сны – уголок крохотного рта едва успел дернуться, как мать наконец-то выдохнула и зарыдала. Он был слишком мал, чтобы увидеть и понять смерть, – и, может быть, поэтому она не забрала его к себе. Но об этом дне Федя узнает лишь много лет спустя, зимой сорок второго, когда немцы заберут все дрова и оставят их дрогнуть в ледяном доме. И тогда, трясясь от холода, он прижмется к матери, а она скажет:
– Не бойся, Федотка. Тебя мороз не заберет. Мурку нашу забрал, а тебя не тронет.
Второй раз смерть была горячей. То было лето сорок девятого, Федьке было девятнадцать. Он был уже молодым мужчиной, хотя выглядел как мальчишка лет четырнадцати – военный голод дал о себе знать даже спустя годы. Торчащие ребра так и не обросли крепкими мышцами и здоровым жиром. Румяные щеки, несмотря на угловатость лица, пылали юностью и умоляли его влюбляться, петь песни и гулять до рассвета – но Федя был серьезен, помогал что есть силы матери, и до любви ему не было дела.
Однажды мать попросила Федю сходить к соседке обменять картошку на молоко. Он подошел к крыльцу и постучал – послышались глухие шаги и скрип петель. Тетя Нюра распахнула тяжелую дверь, удерживая ее всем телом. Испачканная тестом, она отряхнула руки о передник и громко крикнула:
– Варвара! Помоги, что ж стоишь как вкопанная!
Варвара оказалась ее племянницей, которую Федя раньше никогда не видел, – жила она далеко и приехала этим летом погостить. Она прибежала и, не здороваясь, ловко выхватила у Феди два мешка, скинула их под лавку в сенях и убежала. А через минуту вернулась с бидоном молока.
Тетя взмахнула полотенцем и зашуршала на кухню, довольно что-то приговаривая себе под нос. Но Федя ничего больше не слышал, потому что смотрел на грязный клубень в Вариной руке и думал, что такая некрасивая и кривая картофелина не может лежать на этой нежной белой ладони и касаться тонких хрупких пальцев. Такую руку должно украшать что-то другое – но что именно Федя не мог придумать. Варвара заметила на себе странный взгляд, выпрямилась, отряхнула руки от картофельной пыли и вопросительно посмотрела на него большими серо-синими глазами.
– Незабудки, – вырвалось у Феди.
– А? – Варя нахмурилась, а Федя вдруг спросил:
– Можно называть вас просто Варей?
На следующий день Федя заткнул за пояс льняное полотенце и пошел в лес. Незабудки росли возле ручья в самой глубине, недалеко от домика егеря. Когда Федя дошел до лужайки, раскаленное полуденное солнце уже стояло прямо над головой – казалось, и сам воздух замер, потому что не в силах был шевельнуть ни цветов, ни травы в уморительном зное. Федя всматривался в лепестки и складывал один цветок к другому: некоторые были еще слишком малы для букета, другие уже пожухли на солнце. Наконец, он пошел к воде, чтобы намочить кусок ткани и обернуть цветы.
Федя наклонился к ручью, умыл лицо и решил было прилечь у воды, как шею пронзила острая жгучая боль. Он успел увидеть серую спину змеи, ползущую под камень.
– Гадюка, – прошептал Федя, придерживая рукой опухающее горло.
Боль усиливалась, пульсировала в голове, шее, плечах – и вдруг он услышал страшный свист. Помутненный рассудок решил, что это крики ястреба или другой хищной птицы. Свист повторился, и Федя понял, что это его дыхание. Его накрыл незнакомый, всепоглощающий страх – казалось, что на грудь рухнуло тяжелое животное. Нащупав в воде мокрую тряпку, он приложил ее к шее. Лес стремительно темнел. В следующую секунду Федя рухнул на землю.
…Его обнаружил егерь через четверть часа. Он дотащил Федю до дома, и тот пролежал еще десять дней, прежде чем пошел на поправку. Местный врач сказал, что ему повезло: змея не задела артерию, и укус прошелся по мягким тканям.
Варя потом часто вспоминала тот день, когда, услышав от тети страшную новость, прибежала к Феде и увидела лежащего, смертельно-бледного, с увядшими незабудками у изголовья кровати своего будущего мужа.
– Дайте мне подержать его, – сказал дедушка, неловко протянув руки перед собой.
Он едва ли услышал взволнованное перешептывание, торопливые движения и секундную суету рядом с собой – для него все это давно стало гулкой тишиной. Через мгновение он почувствовал на трясущихся ладонях маленький комок. Комок был невесомый, теплый и мягкий. Старик напряженно всматривался в темноту перед собой, пытаясь представить шелковую макушку, нос размером с ноготок и синие, как ему говорили, глаза. Комок зашевелился.
– Как назвали? – он поднял голову, но взгляд его блуждал по стенам.
– Федор…
– Тезка, получается? – причмокивая, довольно просипел он и постарался сдержать улыбку, чтобы не было видно старческого рыхлого рта.
– Федька, Феденька, – он провел косматой рукой по пеленке и коснулся головки младенца, – сильное у тебя имя. До ста лет доживешь.
Клубок закатного света распустил по комнате свои нити. Россыпь золотистой пыли вспорхнула и замерцала в легком танце, неторопливо оседая на грузные плечи старика.
На утро дед умер. В соседней комнате плакал младенец.
…Смерть всегда ходила где-то рядом, но не смела по-настоящему коснуться ни его румяных детских щек, ни юношеских выбивающихся усов, ни первых седин. Да и смерть ли это была, если она приходила и взамен приносила такие ценные дары? И если бы Федька мог рассказать, на что же все-таки она похожа, настоящая смерть, то он бы сказал, что она оказалась не холодна и не горяча, и нет в ней того страшного безумства, о котором так много судачат.
Да, если бы Федьку спросили, на что похожа смерть, то он бы ответил, что она, несомненно, похожа на новую жизнь.
Врач закатил глаза и с легким раздражением произнес:
– Так и до пневмонии недалеко, не гневите Бога. Вам рентген нужен. В больнице обследуют, если что – домой отпустят. Собирайтесь!
Аля кашляла, дрожала, собирала в пакетик зубную щетку и пасту. Она ковырялась в документах, пытаясь найти полис и паспорт, и вдруг наткнулась на два билета.
– Вот и сьездили… – пробормотала она себе под нос, но билеты сложила вместе с полисом.
Через полчаса Аля шла по коридору. Лицо окутал запах спирта, валерьянки и хлорки. Она зашла в палату. На кровати сидел большой старик с тарелкой в руках, и в палате стояла тишина, прерываемая только звучным чавканьем. Аля закрыла на секунду глаза, пытаясь осознать происходящее, медленно выдохнула и подошла к свободной койке. Дед отложил в сторону еду, вытер жирные пальцы о салфетку, свернул и аккуратно положил ее на тумбочку.
– Ну-с?
И он уставился на нее. Возникло неловкое молчание, но деду оно отнюдь не показалось неловким – он продолжал смотреть на нее, не отрывая глаз, и все шире улыбался.
– Что привело сюда столь юную особу накануне Нового года? – дед был явно рад продолжить беседу.
– Бронхит, – отрезала Аля. Она была не в настроении общаться.
Дед довольно потер руки, явно приняв ответ как приглашение к дальнейшей беседе, и встал с кровати. Он взял две потемневшие от чая кружки, налил воды из-под крана и положил извилистый кипятильник в одну из них.
– Эти барыни запрещают кипятильники. Мол, пожароопасно. Кипятите, говорят, в коридоре в общем чайнике! В общем, говорят, чайнике! Тьфу! – для пущей убедительности дед чуть не сплюнул на пол, но дверь открылась, и в палату заглянула медсестра. Аля с облегчением выдохнула. Дед испуганно выдернул кипятильник из розетки, затолкал его в тумбочку и прикрыл булькающий стакан. Медсестра протянула градусник, а Аля наклонилась к ней и прошептала:
– Скажите, а свободных платных палат нет?
– Все занято! – сказала медсестра и вышла. Аля издала тихий стон.
Ночью дед храпел. Это было не слышно разве что в соседнем корпусе. Ветки клена царапали окно, ветер завывал и раскидывал колючий снег по улицам. Через несколько дней она должна была первый раз в жизни поехать на море. Какое оно, интересно? Как шумят всамделишные волны? И правда ли, что море уносит тревоги? В таком случае ей есть что принести на берег.
В ушах звенело. Аля закрыла глаза и услышала папин голос: «Встретим Новый год на море! Зимой оно еще красивее. И в горы поедем – на лыжах кататься!» Потом папа по старинке будет закидывать деньги в стеклянную банку, каждый день довольно ее потряхивая. Через четыре месяца он торжественно купит билеты, а еще через месяц умрет. На похоронах Аля в последний раз посмотрит на него и скажет:
– Скоро поедем на море, папа.
Билеты она не сдаст.
Аля заворочалась, пытаясь отогнать воспоминания. Внезапно включился свет.
– И чего не спим, красавица? Эдак ты не выздоровеешь! А то ж я смотрю – и крутится, и вертится. Думаю: спит она так, что ли? А она и не думает!
Аля закатила глаза и ничего не ответила.
– Может, свет выключите все-таки?
– Чтоб ты до утра тут мне танцы на кровати устраивала? Э, нет, дорогая!
Дед нащупал очки, взял карандаш и тетрадь с тумбочки и кивком пригласил ее присесть.
– Порой не спится, чернота в голове, я карандаш возьму – и пошло-поехало. Тут лес нарисую, сосны в нем частоколом стоят, дятлы стучат. Иногда – деревню: мамкин дом старый да рядом свинью нашу Хавронью. Говорят, художники боятся чистого листа. Чепуха! Нет ничего лучше пустого полотна – рисуй, что захочешь. Я вот пейзажи люблю, а портретам так и не научился. Ты что хочешь?
Аля подумала и сказала:
– Море хочу. Вы и правда художник?
– Ну коли я тридцать шесть лет рисовал в доме культуры, стало быть, художник. А сейчас так, балуюсь от скуки.
Дед наклонился над тетрадью и провел легкую линию. Рука его чуть дрогнула, и он смутился.
– Пальцы уже не слушаются, – сказал он.
Он легкими штрихами заполнял верх листа, растушевывая серый тон пальцем. Тень переходила в свет, и небо стало совсем бледным, почти прозрачным. Потом он перевернул карандаш и стал ластиком рисовать на сером фоне облака. Небо светлело, и облака обретали мягкие круглые края. Внизу растушевал морскую воду – она была темнее неба, и на контрасте появился горизонт. Аля прищурилась и всмотрелась в эту линию, по одну сторону которой бурлила жизнь, а по другую – застыла бесконечность неба.
– А чайку нарисуете? – вдруг попросила она.
Дед прикоснулся кончиком карандаша к берегу в самом низу листа, но Аля его перебила:
– Нет, она уже далеко летит. Вот тут, – и указала на самое дальнее облако.
Волны накатывали друг на друга, бурлящая белая пена накрывала их темные соленые спины, и чем ближе к берегу, тем громче они бились. Аля слышала и шум прибоя, и убегающие вслед за волнами мелкие ракушки, и прощальный крик белой чайки.
Когда все было готово, дед протянул ей рисунок и сказал:
– Вот, новогодний подарок тебе будет. Ты, небось, не такие подарки привыкла получать, но уж что есть.
– Лучшего и не придумать, – улыбнулась Аля. – Я никогда не видела моря.
– Батюшки! Как так! Тебе сколько лет-то?
– Двадцать.
– За двадцать лет ни разу моря не видала? И родители тебя не возили?
– А у меня только папа. Был, – добавила она, запнувшись. – Он мечтал показать мне море, но денег не было, а потом… инсульт случился.
Аля замолчала, и дед не знал, что сказать, – лишь закашлялся. Она тут же продолжила, почувствовав неловкость момента:
– А вы Новый год как обычно отмечаете?
– А я не отмечаю, – махнул рукой дед. – Последний раз в восемьдесят девятом году отмечал – сын тогда приехал. Вот уж хорошо посидели! До сих пор вспоминаю.
– А что, больше не приезжал?
– Да некому уж приезжать. Похоронил я Витьку, а больше у меня никого и нет. Нужно праздновать рядом с близкими, а иначе какая радость слушать бой курантов одному?
Больничный свет ярко освещал палату, и Але захотелось его выключить. Дед отвернулся и шумно высморкался в платок, а потом спохватился.
– И сидит босая! А ну быстро лазь в одеяло! Все! Свет выключаем – и баста!
Он зашаркал к выключателю. Снежная лунная ночь баюкала больничные стены. Аля завернулась в одеяло. Дед почему-то не храпел, и ей в эту ночь тоже не спалось.
Тридцать первого декабря вместо оливье и селедки под шубой в больнице давали суп с картошкой и кусочком куриной кожи, а вечером врачи и медсестры заперлись в ординаторской и шумно заканчивали рабочий год под звяканье граненых стаканов. Аля вешала гирлянды, тайком заказанные через курьера.
– Ну и чего вы расселись? Думаете, я одна тут буду все наряжать? Берите и распутывайте, у нас еще трехметровая на стену есть!
Кровать под дедом недовольно скрипнула, и через полчаса гирлянда была распутана. Он недовольно просипел:
– Теперь спать! Совесть поимела бы! Половина одиннадцатого, а она все крутит и крутит свои блестяшки. Ох и горе мне!
Но Аля не унималась. Она достала конфеты и уговаривала деда съесть хоть одну. Тот упирался, убеждая, что у него язва и конфет ему нельзя, а когда Аля вышла в туалет, запихнул вафлю в рот. Потом они целый час разгадывали кроссворды, и, когда добрались до последнего номера, дед сказал:
– Все, моя дорогая! Сил у меня не осталось, я больше не выдержу твоих конфет и дурацких кроссвордов. Где моя зубная щетка?
Он зашуршал пакетом в тумбочке, но его прервал грохот. Аля посмотрела на часы – ровно двенадцать. Дед открыл рот и медленно подошел к окну – гремел праздничный салют. Аля подошла к старику, положила руку ему на плечо и улыбнулась:
– С Новым годом.
…Утром второго января Аля собрала вещи и попрощалась со стариком. Тот сжал ее в объятиях так, что она закашлялась.
– Выздоравливайте! – она подняла сумки с пола и собралась уходить, но дед еще раз хорошенько ее обнял и, услышав легкий хруст, удовлетворенно хмыкнул.
– Ну, бывай, красавица!
К вечеру в палату зашла медсестра и принесла градусник. Дед сидел у окна, опершись на подоконник, и смотрел, как дворник подметает улицу. Медсестра заметила на Алиной тумбочке розовые бумажки и воскликнула:
– Ох, барышня! Билеты, что ли, забыла!
Она посмотрела на даты и удивленно произнесла:
– Ну надо же… Билет в Сочи, на тридцатое… Ничего не понимаю. Зачем же она тогда осталась?
Дед недоуменно на нее посмотрел, и она продолжила:
– Вы что ж, не знаете? Ей рентген сделали еще неделю назад – пневмонии не обнаружили, предложили под расписку домой отпустить, а она отказалась. Говорит – выписывайте меня как положено, на Новый год я буду в больнице. Первый раз такую пациентку встречаю. А могла уж в Сочи отдыхать!
Медсестра вышла из палаты, а дед взял билеты и вслух прочитал: «Елисеева Александра Павловна» на одном, «Елисеев Павел Иванович» – на другом.
Он долго сидел у окна, перебирая пальцами розовые клочки бумаги, а потом взял карандаш и нарисовал на одном из них маленькую чайку.
За окном падали мягкие снежинки, а это значит, что можно будет слепить снеговика, а если постараться, то и крепость. Ну как минимум – поиграть в снежки. Хоть Даня был уже взрослый – он в этом году пошел в первый класс, – зимние детские игры очень любил. На улицу уже начали выходить его друзья, и скоро может начаться самое веселье, а он проспал! Бабушка разрешила ему вечером посмотреть интереснейший фильм про мумию, поэтому уснул он поздно. А дедушка, предатель, даже не разбудил его! Теперь выйдет на улицу самым последним!
Даня, посмотрев в окно, в нетерпении заерзал на стуле, ожидая, пока бабушка сделает завтрак. Дедушка Анатолий Григорьевич сидел рядом и читал газету «Спорт». Он никуда не спешил и не хотел торопить свою жену Марию Михайловну. За столько лет их совместной жизни он привык, что любимую лучше не подгонять, а то можно попасть под горячую руку, а это чревато последствиями – например, она сразу найдет полочку, которую надо прибить «раз тебе делать нечего». Джек, старая немецкая овчарка, уютно расположился у дедушкиных ног в ожидании вкусного драника – он уже знал, что тот с ним точно поделится. Анатолий Григорьевич не мог устоять от его взгляда, как и от просьб своей любимой жены и любимого внука. Они вили из него веревки: Джек всегда получал вредную вкусняшку или лишний круг на прогулке. От одного взгляда жены Анатолию Григорьевичу хотелось бежать в цветочный за букетом, что он и делал последнее воскресенье каждого месяца (как-то прижилась эта традиция), а в магазине с игрушками он не мог отказать Дане, если внук на него жалобно смотрел, обхватив своими тоненькими пальцами коробку с очередным монстром.
По кухне расплывался аппетитный аромат, и наконец бабушка поставила на стол большую тарелку с горячими драниками, пиалу с холодной сметаной и три кружки чая с лимоном и листиками малины.
– Бабусь, а мама с папой успеют прилететь к Новому году? – спросил Даня, активно закидывая в рот обжигающие кусочки драника. Праздник уже послезавтра, и Даня очень переживал, что родители не приедут.
– Во-первых, не говори с набитым ртом, – Мария Михайловна иногда пыталась быть очень строгой. – Во-вторых, они обещали.
– А в-третьих, – в разговор вступил Анатолий Григорьевич, – тебе с нами скучно?
– Ты чего, деда? – Даня обнял дедушку. – Мне с вами никогда не скучно!
И это была чистая правда. Даня с родителями жил в соседнем доме и почти каждый вечер прибегал к бабушке с дедушкой, чтобы они помогли с уроками, собрать новый макет самолета с дедушкой, просто поболтать и обнять любимых старичков. А еще часто Даня оставался у них на выходные, чтобы послушать дедушкины сказки. Они были невероятные, волшебные и безумно интересные. Если было лето, то все действия в сказках тоже происходили летом, а если зима, то и сказки становились снежными. Вот и сейчас, пока родители уехали в отпуск, Даня уже целую неделю слушал зимние дедушкины сказки: про мальчика, который мечтал стать Снежным Королем; про Снеговика, который хотел найти лето; про Снежное Королевство, где живут снежные люди. Все дедушкины сказки были наполнены добром и магией, поэтому, когда Даня засыпал, ему снилось, что он Ледяной Рыцарь или что он путешествует по Снежному Королевству…
– Бабусь, – Даня доел и поставил свою тарелку в раковину, – можно пойти гулять?
– Кто же тебе может запретить? – Мария Михайловна всплеснула руками.
– Кроме бабуси, – пошутил Анатолий Григорьевич, за что сразу получил своей же газетой от жены.
– Ну, охламоны! – Мария Михайлова улыбнулась – ей очень нравилась эта душевная связь между мужем и внуком. Даня, как взрослый, оделся сам, а перед выходом из квартиры прошел жесткую проверку от бабушки – главное, чтобы не замерз.
– Не промокни, – напутствовала она убегающего вниз по лестнице внука.
День и правда выдался замечательный. Ночью прошел снегопад, который укрыл город белоснежными горами. Снежинки, которые смешно ложились на ресницы прохожих и на мокрые носы собак, заигрывали и приглашали детей побыстрее начать строить снежные крепости, чтобы потом защищать их друг от друга. Данины друзья уже вовсю начали стройку, поэтому он, недолго думая, бросился в гущу событий. И все завертелось и закружилось! Кто-то лепил снеговиков, кто-то защищал от нападения свой снежный замок… Зима – то время года, когда всем можно почувствовать себя ребенком. Поэтому один из пап, который катал свою маленькую дочку на красивых красных санках, не выдержал, слепил пару снежков и аккуратно запустил их в крепость.
Время за играми летело незаметно и близилось к обеду. Мария Михайловна перестала хлопотать на кухне, открыла окно и на весь двор закричала:
– Даня! Иди домой!
Но внук был слишком занят соревнованием за самого высокого снеговика.
– Даня! – Мария Михайловна закричала еще громче. – Сколько можно тебя звать?
Ее голос пронесся по двору, словно гром. На секунду, показалось, замерли все, даже снег.
– Бабусь! – Даня подбежал к дому и посмотрел на окно, в котором виднелась бабушка. – Почему домой?
– Потому, что ты хочешь кушать, – Мария Михайловна привела аргумент, с которым сложно было спорить.
Даня неохотно поднялся на третий этаж, где у открытой двери уже стояла бабушка с веником в руках.
– Ох, снеговик! – Мария Михайловна начала сбивать налипший снег с одежды Дани. – Не хватало только заболеть на праздники.
– Ну, бабусь… – протянул Даня, но покорно продолжил стоять, ожидая, пока бабушка собьет последнюю снежинку с ботинок.
– Сейчас пообедаем и будем ставить елку, – Анатолий Григорьевич потер руки.
В их семье была необычная традиция – елку ставили за день до Нового года. И эта традиция укрепилась, когда в доме появился Джек. Маленькому щенку было очень интересно попробовать перевернуть такую заманчивую большую «игрушку». И чтобы сохранить елку в целости до праздника, Марией Михайловной было принято волевое решение – елку убрать!
Анатолий Григорьевич аккуратно достал большую коробку с искусственной красавицей с антресоли и установил ее в большой комнате около окна, пока Мария Михайловна заботливо протирала стеклянные игрушки от пыли. Красивые фигурки так и манили их схватить и поиграть, но Даня был научен опытом, что они слишком хрупкие: «На них можно смотреть, но не играть» – причитала Мария Михайловна после первой разбитой Даней игрушки снеговика, которую она бережно хранила. Даня, хоть и был очень маленьким тогда, понял, что бабушка очень расстроена, поэтому подошел и обнял ее: «Бабушка, я слеплю тебе настоящего снеговика».
Елка получилась такой красивой, на зависть всем! Стеклянные игрушки заманчиво блестели и пускали по комнате солнечных зайчиков. Разноцветная гирлянда создавала атмосферу волшебства. А кусочки ваты, которые лежали на зеленых ветках, были похожи на снег. Единственное, чего не хватало этой елке, – подарков. На что Даня сразу обратил внимание.
– А подарки будут? – спросил малыш немного капризным от усталости голосом.
– Конечно, будут! – Анатолий Григорьевич потрепал внука по волосам. – Дед Мороз их обязательно принесет!
– Дед Мороза не существует, – Даня с грустью вздохнул.
– С чего ты взял? – Анатолий Григорьевич взволнованно перевел взгляд с внука на жену.
– В школе сказали…
– Не слушай! – Мария Михайловна опустилась к внуку. – Дед Мороз существует. Просто иногда подарки разносят его помощники.
Даня ничего не ответил и зевнул.
– Мне кажется, кому-то пора пойти на дневной сон, – Анатолий Григорьевич поднял внука на руки и отнес в его комнату.
И пока Даня слушал новую дедушкину сказку, под елкой оказался подарок. Дед Мороз все-таки заглянул к мальчику раньше праздника.
– Бабусь, деда! – закричал Даня, проходя мимо елки после сна. – Дед Мороз существует!
– Почему ты так думаешь? – Мария Михайловна крикнула из кухни.
– Тут подарок!
– Где? – в комнату вбежали бабушка с дедушкой.
– Вот, под елкой! – Даня указал на коробку, которая была упакована в подарочную бумагу с принтом из самолетов.
– Тогда давай посмотрим, что там, – Анатолий Григорьевич подмигнул внуку.
Даня трясущимися от волнения руками аккуратно снял бумагу… А там… Там сборная модель парусника! Даня в восторге запрыгал по комнате.
– Деда! Давай собирать!
Дедушка и внук сели за стол и стали клеить детальки корабля. Палуба, мачты, паруса… И через несколько часов на подставке стоял красивый корабль – новая гордость в коллекции.
Незаметно наступил вечер. За окном ярко светила луна и мерцали звезды. Мороз вернулся в город. Точнее, Дед Мороз. Ведь если ты веришь в чудеса, то они случаются!
В холодные осенние ночи северное сияние лучше наблюдать далеко за городом. Там, над пожелтевшей сентябрьской тундрой, аврора плавно движется по небу, ярко переливаясь из зеленого цвета в сиреневый.
Я сижу в палатке и спешно меняю аккумуляторы в фотоаппарате, чтобы успеть запечатлеть сказочные всполохи.
Они вьются в черном небе над Пуром, над темным лесом и отражаются в спокойном течении реки коралловыми и нефритовыми оттенками. Я дышу на озябшие пальцы, чтобы согреть их, после чего они начинают двигаться проворнее: выбираю нужный объектив и выползаю из палатки на холодный песок. Спешу за небесной иллюминацией по берегу и делаю первый пробный кадр. Резиновые сапоги вязнут в песке – он здесь мелкий и зыбкий. Говорят, давным-давно на этом месте шумел океан и плавали киты.
А теперь по обеим сторонам от реки раскинулась бескрайняя тундра с цветным осенним ковром из мхов и лишайников. Я иду мимо карликовых берез и чернеющих над водой лиственниц. Щелкаю, щелкаю, щелкаю, устремив объектив вверх. Останавливаюсь, ловлю отражение малахитового цвета в холодной воде.
Когда нажимаю на кнопку спуска затвора, стараюсь не дышать, чтобы не испортить кадр паром. Как же холодно! Вытираю рукавом спецовки нос и следую дальше за лучшей картинкой. Мне предстоит пройти несколько километров вслед за горящей, вьющейся небесной дорогой, чтобы поймать именно тот волшебный миг, которым мне захочется поделиться со зрителями.
Останавливаюсь на высоком песчаном берегу близ пожелтевших кустов, чтобы сделать снимок. Но вдруг позади меня, глубоко в тундре, среди лиственниц и низкорослых берез со стволами-прутьями, слышится треск. Сердце предательски зачастило, и я берусь за фальшфейер, что торчит из бокового кармана рюкзака. Надеюсь, это не медведь. Осенью и весной они близко подходят к городу. Что же говорить о том месте, где сейчас находился я.
Всматриваюсь в темноту леса. Замираю и прислушиваюсь. Но все стихло. Наверное, полярная сова наблюдала за неосторожной мышью и вдруг бросилась на нее или лиса услышала мои шаги и ушла дальше в тундру.
Я зажал фальшфейер локтем и обратился к дисплею фотоаппарата. Пролистываю кадры и довольно хмыкаю под нос. Несколько образов сразу западают мне в душу: всполохи света будто растеклись бирюзовой и зеленой краской по черному холсту, кое-где проглядывают серебристые точечки звезд. Улыбаюсь оттого, что удалось поймать уникальный момент. Сегодня мне не придется спешно сворачивать лагерь, садиться в машину и догонять удаляющуюся световую полосу, переливающуюся феерией красок.
Разворачиваюсь и отправляюсь обратно к палатке. Мне не привыкать к одиночным походам. Уже несколько лет я показываю красоту природы русского севера через свои фотоработы, побывав в разных уголках Гыданского полуострова и полуострова Ямал. Да, бывает страшно. Но именно во время таких поездок я могу прикоснуться к прекрасному, побыть наедине со своими мыслями, с этим миром, отдохнуть от программирования, от цифр и просто послушать тихое дыхание тундры.
В разбитом на берегу лагере укладываю фотоаппарат в сумку с оборудованием, после чего развожу костер, чтобы согреться. Стягиваю огромные сапожищи, ухватившись за резину у середины бедра. Как же теперь легко ходить по берегу в кедах и собирать сухие ветки для костра! Я забрался настолько далеко, что здесь даже не встречаю мусора, оставленного человеком. Тундра возле города захламлена пластиковыми стаканами, бутылками, пакетами. И это огорчает: мир захламлен. Пару лет назад друг-фотохудожник приглашал на выставку своих работ. Сердце сжималось от снимков черепахи, перепутавшей свою привычную еду – медузу – с полиэтиленовым пакетом, фотографий вскрытых птиц, желудки которых были заполнены пластиком, птенцов, которые травмировались сидя в гнезде, свитом из металлических и пластиковых прутиков с острыми краями.
Думая об этом, я греюсь у костра и смотрю в темное небо, усыпанное звездами, жую сухую травинку. Северное сияние ушло, как наваждение. Его будто и не было. Но мой фотоаппарат все помнит. Чайник на костре забурлил. Нетерпеливо переливаю в чашку кипяток: хочется поскорее согреться. Прихлебываю из огромной чашки заваренный иван-чай, который я насобирал в августе далеко в тундре, закусываю маковой баранкой. Тепло приятно растекается по телу.
Забираюсь в спальный мешок в палатке и смотрю на догорающий костер через приоткрытую створку. Будильник разбудит меня через два часа: буду фотографировать Пур на рассвете, красные рябины, бурые лишайники и голубой мох.
В голове роятся мысли, что этот мир держится на энтузиастах, которые не боятся делать то, что нравится, то, что не приносит деньги, но всегда – удовольствие. Именно ради этих эмоций я иду в труднодоступные места и делаю красивые снимки. Не ради очередной награды от National Geographic, а потому, что нравится. Нравится ездить в тундру, чтобы заснять болотную пушицу на заре или сиреневое поле иван-чая в оранжевых лучах заката. Мое дело зовет меня, и я не могу отвернуться от него, заткнуть уши. Какая-то невидимая сила заставляет надевать резиновые сапоги, брать фотоаппарат и ехать на край земли. Каждый из нас в чем-то талантлив. И чем раньше поймем, в чем наше предназначение, тем лучше для развития мира…
Голубое небо озарилось персиковым цветом. Звенит будильник, нарушая тишину утра. Я выхожу на берег и потягиваюсь. Меж деревьев и над рекой стоит густой туман, подсвеченный оранжевым солнцем. Выглядит как картинка апокалипсиса: немного жутко, но очень атмосферно. Я спешу обратно в палатку за фотоаппаратом, чтобы запечатлеть момент. Фотографирую небо и как в холодной коричневой воде кружатся желтые листья.
Сегодня весь день буду работать в тундре, фотографировать осеннюю природу. Но перед этим я готовлю на костре оленину с гречкой, пью чай из термоса, собираю палатку, укладываю все, что не понадобится днем, в машину. С собой беру только рюкзак с оборудованием.
Иду вдоль берега реки, время от времени сворачивая на яркие поляны из мха. Как же красива тундра осенью! Красные мухоморы, желтые лиственницы, синяя голубика, бордовые лишайники, белый ягель… Туман рассеялся, и в изгибах рек и медных монетах мелких озер отражаются яркие солнечные лучи. День разошелся, солнце припекает. Но снимать капюшон спецовки я не тороплюсь: слышится мерное постукивание о ткань, будто идет дождь. Тук-тук-тук. Только нет дождя – это комары меня атакуют.
Жарко! Решаюсь снять капюшон с накомарником и вдыхаю пряный аромат прелых листьев берез, белых грибов, запах багульника и ягеля, нагретых солнцем упругих листьев брусники. Фотографирую бордовый арктоус, что стелется ярким ковром под ногами, и кладонию оленью – мягкий белый кустистый лишайник, на который так и хочется прилечь. На красно-белый ковер под ногами сыплются не только листья, но и желто-коричневые иголочки лиственниц. Ступаю сапожищами на пружинистый, рыхлый ковер из мха, фотографирую матовые ягоды голубики и блестящие на солнце бордовые шарики брусники. С легкостью набираю горсть и кладу в рот. Сочные ягоды лопаются и растекаются на языке сладким соком с небольшой горчинкой. Проверяю сделанные снимки и иду дальше.
Вдалеке на берегу реки Пур маячит светло-коричневый конус чума: летом он покрыт нюками[3] из брезента, зимой – оленьими шкурами. Возле него бегают собаки и мерно гуляют олени. Делаю несколько панорамных снимков и иду знакомиться с ненцами. К обеду желудок начинает напоминать о себе голодным урчанием. Хорошо, что мне встретились люди в этом глухом месте! Несколько банок с консервами спасли бы меня, но жирная похлебка из оленины куда лучше. Хозяин замечает меня и идет навстречу. Ветер треплет полы его одежды – серой летней малицы, заляпанной засохшей оленьей кровью и грязью. Он видит фотоаппарат, висящий на моей шее, еле заметно улыбается и протягивает мне руку в приветствии. Сразу приглашает в чум, где усаживает за стол, и хозяйка наливает мне густой коричневый бульон, ставит на низкий стол тарелку с соленым муксуном и тарелку с брусникой к душистому травяному чаю. Стульев в чуме нет, так что я сажусь на дощатый пол, на который настелены матрасы и оленьи шкуры. Очень неудобно сидеть в таком положении, так что с непривычки затекают ноги, но непринужденная беседа с хозяином чума – Хадко – отвлекает от щекочущего покалывания в пятках. Оленевод рассказывает, что завтра он с сыновьями поедет в соседнее стойбище – выбирать для них невест. А я киваю, хлебаю бульон и посматриваю на печку-буржуйку, на которой закипает чайник. Очень уютно сидеть в чуме и отдыхать после долгого пешего путешествия. Расспрашиваю про обглоданные песцами останки оленей, которые увидел на земле по пути к чуму, на что Хадко с грустью опускает глаза и рассказывает, что это прошлой зимой погибла половина его стада: в ноябре прошел дождь и покрыл плотной коркой льда уже лежавший на земле снег. Олени никак не могли добраться до ягеля и умерли с голода. Мы обсуждаем изменение климата, и Хадко кивает, что потепление и таяние мерзлоты может стать большой проблемой, открыв старые захоронения оленей, погибших от сибирской язвы. Терять стадо – очень страшно, ведь олень кормит всю семью: это и мясо, и шкуры, и панты, скупаемые Китаем для создания лекарств.
Я благодарю хозяев за гостеприимство. Достаю из рюкзака два апельсина, которые брал с собой в дорогу, и оставляю на столе в качестве подарка. Мне предстоит обратный путь до машины. Пожимаю руки Хадко и его сыновьям.
Фотографирую оленей, белую лайку, которая охраняет стадо, и отправляюсь в обратный путь, пока солнце еще не зашло, ведь осенью полярный день уже закончился, светло круглые сутки, как летом, теперь уже не будет, скоро стемнеет.
Обратный путь показался мне быстрым. Я нашел машину на берегу Пура, уложил оборудование и посидел немного в тишине, глядя, как догорающее солнце отражается в мелкой ряби коричневой воды. Вот и день прошел. Пора возвращаться в город. Сегодня я как следует отдохнул, отвлекся от суеты, сделал множество красивых снимков, которые, уверен, найдут место на фотовыставках мира и в подарочных альбомах.
Над тундрой сгустились сиреневые сумерки. Я запускаю дрон и снимаю, как моя машина одиноко едет по пустынной дороге, а по обе стороны расстилается яркая осенняя тундра. Совсем скоро – в ноябре – наступит полярная ночь, и солнце мы увидим только весной.
– Мужчина! Ну куда вы претесь со своей елкой? – объемная женщина в не менее объемной шубе попыталась перегородить вход в лифт худому высокому мужчине в желтом шарфе. – Нас уже четверо и ребенок! Почти пятеро.
«С вами, можно сказать, нас уже семеро» – подумал мужчина, но вслух не сказал.
– Милая женщина, я прусь домой после работы с тяжелой елкой, – мужчина попытался изобразить улыбку.
– Ну, правда, Екатерина Ивановна, мы все поместимся! – за мужчину вступилась милая девушка, мама милой девочки в розовом пуховичке.
– Любочка! Вы слишком добрая. А я этого мужчину не знаю! – Екатерина Ивановна нажала на кнопку закрытия двери, но елка помешала.
– Давайте уже поедем! Всем хватит места! – в разговор вступил молодой парень, спустив большие наушники на шею. – Лифт грузовой.
– Можно и не хамить, молодой человек, – пробурчала Екатерина Ивановна, но подвинулась. – Лифт хоть и грузовой, но не резиновый.
Мужчина с елкой протиснулся мимо Екатерины Ивановны в угол лифта.
– Нажмите, пожалуйста, последний.
Екатерина Ивановна глубоко вздохнула, но подавила желание как-то едко ответить и просто нажала на кнопку.
Лифт медленно пополз вверх, сопровождая путь мелодией, которая при долгом прослушивании, например до двадцать пятого этажа, начинала раздражать.
– Ксюшенька, как дела в школе? – Екатерина Ивановна не смогла долго ехать молча.
– Ей всего четыре года. Но скоро будет пять, – Люба улыбнулась соседке. – До школы еще далеко.
– Крупненький ребенок, – Екатерина Ивановна повернулась, чуть не сбив с ног маленькую девочку. – Любишь конфетки?
Люба крепче сжала руку дочери, чтобы успокоиться и не ответить на хамство соседки.
– Это у меня курточка толстая! – пискнула Ксюша. – Как вы.
Парень с наушниками не сдержался и засмеялся.
– Простите! – сказала Люба, смеясь внутри. Детская непосредственность поставила хамку на место.
Неожиданно музыка остановилась, как и лифт, который так и не доехал до седьмого этажа.
– Приехали… – подал голос до сих пор молчавший мужчина, загремев пакетом.
– А я говори-и-и-и-ла! – завизжала Екатерина Ивановна. – Теперь мы все задохнемся!
– Мамаш, не ори! – мужчина с пакетом нажал на кнопку вызова диспетчера. – Добрый день! Мы застряли в лифте!
– Добрый! Ждите! На улице метель, не знаю, когда приедут.
– Вот и поговорили… – мужчина громыхнул пакетом и отошел в другой угол.
– Я вас засужу! – Екатерина Ивановна тыкнула в мужчину с елкой пальцем, на котором выделился ярко-красный маникюр.
– Прежде чем судиться, давайте познакомимся? – мужчина с елкой попытался сгладить ситуацию. – Меня зовут Глеб.
– Я Егор, – подхватил парень с наушниками.
– А я Павел, – представился мужчина с пакетом.
– На улице и правда сильная метель началась, – сказала Люба. – С трудом успели в подъезд забежать.
– Любочка, мы все заметили, что метель началась! – Екатерина Ивановна поджала тонкие губы.
Зима в этом году была сказочной. Ни дня не было, чтобы температура опускалась ниже минус восемнадцати. Снег, падающий пушистыми хлопьями, украсил город, ничего не пропустив – дома, деревья, машины.
Конечно, радоваться такой зиме могли только дети и счастливые взрослые, которые с энтузиазмом готовились к Новому году. Но у зимы были и свои планы на тех, кто не очень верил в чудеса…
– А давайте расскажем про свой лучший Новый год? – неожиданно предложил Павел.
– Может быть, вам еще рассказать, где я деньги храню? – фыркнула Екатерина Ивановна и расстегнула шубу.
– Можете не рассказывать, – обиделся Павел.
– А почему бы и нет? – Глеб выглянул из-за елки. – Я могу рассказать. Мой самый лучший Новый год был много лет назад. Я был тогда еще студентом-первокурсником…
Мы с друзьями на последние деньги со стипендии купили деликатесы. Ну, нам так казалось… И наготовили две кастрюли салатов – оливье и крабовый. Их вкус я уже не помню, но съели мы их еще до наступления Нового года. А еще мы купили фейерверки и, конечно же, пошли их запускать…
Вот выходим мы на улицу, жуткий мороз, а мы счастливые. Знаете вот это ощущение, когда ты молод, свободен и счастлив? Вот такими мы и были. И пока взрывались искрами наши фейерверки, я смотрел на девушку в шубе Снегурочки. Не знаю, чем привлекла меня эта незнакомка… Своим образом или печалью в глазах. «Почему грустишь?» – спросил я у нее. «Я не грущу. Я желание загадываю», – она посмотрела на меня даже как-то высокомерно. «Желания надо загадывать, когда звезда падает или куранты бьют», – я никак не хотел от нее отходить. «Не хочу ущемлять себя в мечтах», – она наконец-то улыбнулась. И после этой улыбки я пропал…
– А дальше? – спросила Люба, когда Глеб замолчал. – Почему он самый счастливый?
– Потому что она сейчас ждет меня дома с этой елкой. И потому, что каждый год она все еще загадывает желание, когда я запускаю фейерверк.
Люба была готова расплакаться от нахлынувших на нее чувств и от невероятного аромата елки, который заполнил лифт. Она вспомнила свой самый счастливый Новый год:
– Мой лучший праздник произошел пять лет назад, – девушка погладила дочку по голове. – Было тридцать первое декабря…
Мы с мужем готовились к празднику, накрывали на стол и ждали друзей. Нам было так хорошо и уютно, что Ксюша решила заглянуть к нам на праздник… И вот мы уже мчимся на скорой в больницу. Друзья едут за нами на машине со всеми вкусностями, которые были уже готовы. Новый год мы встретили уже с дочкой, а друзья всю ночь веселили врачей и кричали нам поздравления с улицы… Думаю, это был самый важный день в моей жизни. И, конечно же, лучший Новый год, который исполнил нашу мечту.
Ксюша обняла растроганную маму, а Люба, не сдержав эмоций, наклонилась к ней и поцеловала в щеку.
– А мой самый лучший Новый год был в детстве, – сказал Павел, загремев пакетом. – Было мне лет десять, до праздника оставалась неделя. Помню, на улице был ужасный мороз, даже дома приходилось ходить в теплых штанишках и вязаных носках. Неожиданно в квартиру врывается отец – раньше времени с работы вернулся. Румяный и счастливый. Мать в панике, я радуюсь, отец потирает руки, чтобы согреться и рассказать нам новость…
Он усаживает маму на кресло, меня ставит на табурет и говорит своим голосом, который сразу меня мог успокоить, что на работе ему дали путевку на море! На целых двадцать дней! Представляете! Зимой увидеть море! Это сейчас можно легко уехать в любую точку мира, а раньше – нет… Мама заплакала, я затанцевал. Папа был счастлив, что смог так нас порадовать.
А потом я увидел море. И так сильно его полюбил, что каждый год езжу хоть на несколько дней. Конечно, такого взрыва эмоций уже нет, но вот эта светлая грусть от воспоминаний о счастливом времени с родителями дает мне много сил.
– Я тоже люблю море, – пискнула Ксюша.
Екатерина Ивановна хотела как-то съязвить, но сдержалась и аккуратно промокнула выступившие слезы платком.
– Екатерина Ивановна, может, вы поделитесь историей? – Люба нежно дотронулась до локтя женщины.
– Нет уж, пусть молодой расскажет.
Егор кашлянул и смущенно начал свой рассказ:
– Лучший Новый год сложно вспомнить, честно. Просто у меня он каждый год классно проходит. Но вот у нас с сестрой была маленькая традиция, которую я все еще с теплотой вспоминаю.
Каждый год первого декабря мы со старшей сестрой рисовали адвент-календарь. И постепенно зачеркивали дни до Нового года. А вечерами мы строили шалаш напротив телевизора из пледа и подушек, забирались в него и смотрели новогодние фильмы и мультики. Но мы были детьми, поэтому постоянно шкодили, как говорит наша бабушка, – мы находили сладкие подарки, которые от нас прятали, и понемногу забирали оттуда конфеты. Не могли же мы без сладостей смотреть фильмы? И к Новому году подарки были наполовину пусты. И знаете что? Вот ни разу нас за это не наругали! Вот такое милое воспоминание. Сейчас мы с сестрой уже взрослые, в шалаш не поместимся, конечно, но сестра каждый год дарит мне сладкий подарок. И он оказывается самым вкусным.
Екатерина Ивановна не сдержалась и заплакала. Время в лифте замерло, как снежинка, которая упала на ветку дерева. Ксюша сделала два шага и обняла соседку, которая на самом деле была совсем не вредной женщиной. Она была просто одинокой. Наверное, зима решила устроить именно ей волшебный момент?
– А я… А мой… Давно это было, – начала Екатерина Ивановна, всхлипывая. – Тогда вся моя семья была в сборе…
Мы собирались за большим круглым столом на кухне вместе с мужем, детьми и друзьями, готовили праздничный ужин, я пекла любимый торт «Наполеон». Мы были все вместе. И вот это и делало каждый праздник счастливым… Такая короткая у меня история. Когда дом полон людей, когда близкие рядом. Тогда я и была счастлива. А сейчас мужа нет, дети взрослые и занятые. Приезжают уже после праздников…
Неожиданный звук ворвался в тишину. Павел не выдержал и открыл шампанское, которое гремело у него в пакете.
– А давайте отметим наступающий Новый год? – спросил он смущенно. – У меня и стаканчики есть. В офис должен был привезти…
– А давайте! – Екатерина Ивановна улыбнулась и протянула руку к стаканчику. – За Новый год!
– За Новый год! – ответили все хором.
– Приходите ко мне в гости, – неожиданно предложила Екатерина Ивановна.
– С удовольствием! – согласились соседи, и именно в этот момент лифт дернулся и продолжил свое движение вверх.
– Буду ждать, – почти шепотом сказала Екатерина Ивановна, когда вышла из лифта.
Почти перед Новым годом за большим круглым столом собралось много людей. В центре стола стоял шикарный «Наполеон», который так и манил маленькую девочку. Впервые за долгое время в этой квартире раздавались радостные голоса и смех. Неожиданно для себя самих недавние незнакомцы стали близкими людьми.
Женщина посмотрела в окно, за которым кружился снег, и тихо прошептала:
– Спасибо, зима…
Кира проснулась в плохом настроении. Может быть, из-за серой погоды – солнце уже недели две не появлялось. А может быть, из-за количества работы, которая навалилась в декабре на их небольшое рекламное агентство, как снега в Лапландии. Или во всем виновата зима – в этом году она совсем не сказочная. Город постепенно украшают к Новому году, а по улицам растеклись лужи, что не создает праздничного настроения.
– Больше не могу… – простонала Кира, наливая в чашку горячий кофе. Это ее первая чашка. Но за сегодня у нее будет их минимум четыре.
Кофе не помог взбодриться, и голова осталась такой же тяжелой. «Только этого не хватало…» – Кира поднесла ладонь ко лбу. – «Точно!» С трудом найдя термометр, Кира ушла обратно в спальню.
38,8 – промигал градусник. «Вот и подарочек к наступающим праздникам», – Кира дотянулась до телефона, чтобы написать начальнику о своем больничном. Внутри росло давно позабытое чувство, словно ты врешь учителю о своей болезни, а сама потом прогуливаешь школу с подружками. Ситуацию усложняло то, что до отпуска оставалось три дня. А отпуск перед Новым годом Кира брала каждый раз, чтобы провести время с родителями.
Кира мысленно послала начальнику воздушные поцелуи, а Лизе, своей коллеге, – вполне реальное сообщение с просьбой о помощи и пояснениями по проекту. Она понимала, что ее болезнь не отменит рабочие дедлайны, и дискомфорт никак не покидал ее. Кира с трудом вернулась на кухню и выпила жаропонижающее. И с большим чувством жалости и одиночества вернулась обратно в кровать. Сильнее укрывшись одеялом, она провалилась в беспокойный сон, в котором смешалось все: работа, Новый год, родители, болезнь, друзья и все планы на праздники, которые она так и не подтвердила.
За окном было уже темно, когда Кира снова открыла глаза. Кажется, температура спала. В животе заурчало, как у голодного котенка, и девушка отправилась на кухню, чтобы утолить голод.
Большая кружка чая с медом, остатки вчерашней пиццы и «Дневник Бриджит Джонс»[4] по телевизору. «Иногда болеть может быть приятно», – Кира хмыкнула, улыбнувшись курьезности ситуаций, в которые попадает героиня фильма. «У меня сегодня свидание с собой», – Кира перебралась в гостиную. Укрывшись пледом, она продолжила смотреть фильм. И неожиданно этот фильм из комедии превратился в фильм ужасов. Кира поняла, что постепенно превращается в точно такую же девушку. Грустную и недовольную собой.
– Это точно глупые мысли из-за температуры, – ответила она своему отражению в зеркале. – Никакого сходства.
Кира не была похожа на главную героиню этого фильма. Она была ее точной противоположностью – хрупкой брюнеткой невысокого роста. Да и не обижает ее никто так, как в кино. Сама себе проблемы придумывает.
Температура держалась еще два дня, то появляясь, то пропадая. В моменты слабости Кире очень хотелось написать родителям, но каждый раз она себя останавливала – не хотела, чтобы родители беспокоились и срывались в город с дачи. Даже друзьям она запретила приезжать – не хотела никого заражать перед праздниками.
А погода становилась уже больше похожей на настоящую зиму. Снега выпало мало, зато мороз и яркое солнце окунали в детские воспоминания, когда зима была самым любимым временем года. Зимой можно кататься на коньках, ездить на санках, играть в снежки. И даже мороз, который щекотал ноздри и превращал щеки в два наливных красных яблочка, не был помехой. Детских забав в Москве было больше, чем летом. «Интересно, а дети сейчас так же любят зиму?» – Кира выглянула в окно и никого, кроме двух бабушек, которые грелись на лавочке, не увидела.
Весь окружающий мир продолжал куда-то спешить и готовиться к наступающим праздникам. Дети ходили в школу, взрослые бежали на работу и по магазинам. Подарки, еда, игрушки… Круговорот предпраздничных хлопот. А Кира сидела у себя в квартире и смотрела на праздник только через экран телевизора или ноутбука. Все эти фильмы были уже много раз пересмотрены, фразы заучены, но все еще вызывали улыбку и трепет. Влюбятся ли герои перед Новым годом? Случится чудо на праздники? Сбудется ли заветное желание?
Сама Кира, кажется, не верила в чудеса. Нет, конечно, ей хотелось бы, чтобы в ее жизни произошло волшебство, но она не рассчитывала на него, а работала над тем, чтобы она сама могла исполнить свои мечты.
А любовь? Любовь тоже с ней случится, точно! Только это будет не как в кино, где прекрасный принц сваливается героине на голову. Это будет настоящая любовь, где ее парень будет похож на нее и разделит ее интересы.
Может быть, из-за температуры, которая была несколько дней, или из-за яркого солнца, которое обманчиво светило в окна яркими лучами, но Кире захотелось совершить какое-нибудь безумство. В первую очередь она решила предупредить родителей, что задержится в городе и приедет к ним позже.
В голове у девушки уже зрел план, поэтому она побежала на кухню, чтобы сделать бутерброды и заварить чай с красной смородиной. Она поедет в Санкт-Петербург! Что может быть лучше зимнего Питера? Кира не смогла ответить на этот вопрос.
Через час она была готова к путешествию – отель забронирован, чемодан собран, бутерброды упакованы, горячий чай в термосе. Кира не любила еду на заправках, поэтому в дорогу себе всегда что-то готовила.
– Привет, крошка! – Кира поздоровалась со своей машиной. – Не подведи.
Девушка закинула чемодан в багажник и села на водительское кресло своей новенькой машины. Это была ее гордость. Смогла сама ее себе купить без папиной помощи, хотя тот сильно настаивал. Но Кира сама хотела выбрать модель и цвет, поэтому стала обладателем красной китайской иномарки, в которой папа совсем ничего не понимал.
– Погнали! – Кира завела машину и включила альбом своей любимой грузинской певицы.
Вот только реальность всегда отличается от ожиданий. Несмотря на свободные дороги, ехать быстро не получалось – мороз превратил лужи в лед.
Мороз усиливался, несмотря на яркое солнце. Кира подпевала песне, чтобы как-то расслабиться. Редкие машины мчались мимо, недовольно сигналя девушке, которая решила ехать на безопасной скорости, но она не обращала на них внимания.
На улице постепенно темнело, и складывалось ощущение, что Кира уже не едет на машине, а крадется.
– Лучше бы поехала на поезде! – воскликнула девушка. – Придумала себе приключение, Бриджит Джонс недоделанная!
Свет фар от ее машины проскользнул по дорогому автомобилю, который одиноко стоял у обочины. Кира проехала дальше, но в душе что-то заерзало.
Остановившись недалеко от автомобиля, она помигала фарами. Из машины вышел мужчина и направился к ней. Девушка немного опустила стекло и крикнула:
– Вы живы?
– Пока да!
– Я могу вам чем-то помочь?
– Только если вы разбираетесь в машинах, – мужчина нагнулся к окну и улыбнулся.
– Если честно, не очень, – Кира улыбнулась в ответ.
– Я вызвал эвакуатор, но по таким дорогам он будет ехать еще долго. А машина полностью заглохла.
– Пообещайте, что вы не убийца и не бандит!
– Что? – мужчина сделал шаг от машины.
– Пообещайте!
– Обещаю…
– Тогда садитесь ко мне. Холодно.
Мужчина запрыгнул в машину и с большим удовольствием протянул руки к печке. Кира краем глаза постаралась рассмотреть незнакомца.
– Вы же в Питер? – спросила Кира. – По работе?
– Ага, – мужчина кивнул. – Меня зовут Слава. А вы?
– Я Кира и еду в Питер… – Кира задумалась. Зачем она едет в Питер? Привести мысли в порядок? Изменить свою жизнь? Что-то доказать самой себе? – я еду просто отдохнуть.
– Спасибо вам за спасение!
– Не за что! Может, чай и бутерброд?
– Это шутка?
– Нет! – Кира рассмеялась и достала с заднего сиденья сумку с термосом и бутербродами.
На улице стало совсем темно, а двое незнакомцев продолжали сидеть в теплой машине и разговаривать. О чем могут говорить люди, которые только что встретились? Обо всем на свете… И даже о чудесах, которые иногда случаются.
– Вы мой ангел-хранитель, – с грустью сказал Слава, когда эвакуатор добрался до места. – Спасибо, что не бросили замерзать. А то эта зима оказалось совсем непредсказуемой. Обещаю, что приглашу вас на ужин в знак благодарности.
Слава записал номер Киры себе в телефон и вышел из машины.
– Слушайте! – Кира вышла следом. – Я уже голодная… Давайте я вас довезу до Питера, а там вы и пригласите меня на ужин?
Слава перекинулся парой слов с сотрудником эвакуационной службы и быстрым шагом подошел к Кире. Он встал так близко к ней, что девушке пришлось задрать голову, чтобы увидеть его глаза.
– Кажется, судьба преподнесла мне лучший подарок к Новому году… – прошептал он.
– Вот и проверим, – Кира улыбнулась, растворяясь во взгляде его голубых глаз, которые были похожи на две льдинки. – Я еще тот подарочек…
– Ульян, привет! – моя напарница Даша хлопнула пышными ресницами и помахала рукой, когда я вошла в кофейню.
– Приветик! А что это за коробки? – я помахала в ответ и кивнула на несколько коробок, перегораживавших проход.
– Желания!
– И мечты! – съязвила я. – А серьезно?
– Я серьезно, – Даша недовольно поджала губы. – Юлия Борисовна не предупреждала?
А меня Юлия Борисовна, мой босс и по совместительству мама, не предупреждала. Хотя моим боссом маму сложно назвать. Она попросила меня подработать в нашей кофейне, потому что за три недели до Нового года уволилась бариста Полина, умчавшись в жаркие страны со своим новым возлюбленным. А мне было несложно – все равно, кроме зимней сессии, заняться нечем. Так хоть маму немного разгружу перед праздниками.
Кофейню «Кофе и Ко» я очень люблю. У мамы удалось сделать ее очень уютной, доступной и, конечно, с вкусным кофе. Наверное, поэтому тут всегда полно народу. Особенно студентов из вуза, который находится недалеко.
– Так что там? – я аккуратно попробовала поднять коробку, которая оказалась на удивление легкой.
– Печенья с предсказаниями! – Даша улыбнулась. – Будем дарить к каждой покупке до Нового года.
– Слушай, ну это мило! – я с энтузиазмом стала помогать Даше распаковывать и укладывать печенье.
На самом деле я даже сильно не удивилась, что мама решила устроить новую акцию. Она любила радовать посетителей и постоянно чем-то угощала по праздникам. Например, в День Святого Валентина в кофейне дарили пряники в виде сердечек. А на Восьмое марта все посетительницы получали шоколад. Из-за этого у нашего кафе и появилась слава «заботливого места».
До одиннадцати утра нас накрыло волной посетителей. Заказы менялись, повторялись и удивляли. Но что было неизменным – улыбки людей, когда они вытаскивали из деревянной тарелки печеньку с предсказанием.
Когда поток людей спал, Даша выскочила на свежий воздух, а я села в уголок, чтобы почитать.
– Добрый день! – где-то далеко от меня раздался голос, который выдернул меня обратно в реальность. – Средний фильтр-кофе, два сахара.
Я с трудом оторвалась от книги и сделала кофе, искоса поглядывая на парня. Высокий, с копной рыжих волос и милыми веснушками. Только хмурый какой-то. Интересно, какое предсказание ему достанется? «Улыбайся, ты прекрасен»?
– В честь наступления Нового года испытайте судьбу, – я улыбнулась и протянула ему тарелку.
– Спасибо… – он посмотрел на меня, потом на печенье и, схватив свой стакан, выскочил из кофейни, так и не взяв предсказание.
«Ну и дурак», – с горечью подумала я. Но долго переживать из-за неприветливого посетителя не получилось – наступил обед, и сотрудники из ближайших офисов выстроились в очередь за ароматным кофе и сладкой выпечкой.
Конечно, работа в кофейне может показаться «днем сурка». Отчасти это правда, но я все равно с большим удовольствием утром приходила и заботливо подготавливала рабочее место. Может быть, из-за того, что чаще люди дарят улыбки, когда ты им отдаешь горячий напиток в холодный декабрьский день? Искренняя улыбка человека – достойная плата за усталость.
– Добрый день! Средний фильтр-кофе, два сахара, – около стойки стоял вчерашний рыжий парень, который дарить улыбку точно не собирался.
– Ваш кофе и печенька, – я сама выбрала и положила печенье рядом со стаканом.
– Спасибо! – парень схватил стакан, оставив печенье одиноко лежать.
На следующий день я уже была готова к его приходу в половину двенадцатого.
– Как обычно? – спросила я, но не удержалась и съязвила: – И без печенья?
Парень, не поднимая головы, взял свой стакан, проигнорировав протянутую печенюшку.
От злости я вскрыла упаковку и сломала тонкое тесто. «Скоро ты кого-то сделаешь счастливым» гласила надпись на бумажке
На выходных я не могла сосредоточиться на учебе и целыми днями думала об этом парне. Что с ним не так?
Или это со мной что-то не так? Не могу отпустить мысли о нем.
Ну, не хочет он это несчастное печенье, зачем заставлять его брать?
Чтобы как-то прийти в себя, мне пришлось выйти на морозную улицу. Снег хрустел под ногами, а город превратился в сказку: разноцветные огни, мишура, игрушки… люди готовились к главному празднику, который объединяет всех.
Укутавшись посильнее в шарф, я решила пройти своим любимым маршрутом – через небольшой парк. Большие сугробы так и манили упасть в них, чем пользовались дети и собаки, веселясь и наслаждаясь зимой. Может быть, однажды со мной будет рядом кто-то идти, с кем я смогу перестать быть взрослой и упаду со смехом в сугроб или поиграю в снежки…
Стрелка часов медленно двигалась к одиннадцати тридцати. Я с нетерпением ждала, когда он зайдет в кофейню. И вот – долгожданный звук колокольчика над входной дверью.
– Средний фильтр-кофе, два сахара и без печеньки, – сказала я Даше и демонстративно отвернулась от парня.
– Я просто не люблю сладкое, – смущенно ответил он.
– Сладкое и улыбаться, – сказала я шепотом, но так, чтобы он услышал.
– Что это было? – Даша в недоумении смотрела на меня.
– Не знаю, что на меня нашло… Просто он каждый день ходит такой хмурый… И от печенья отказывается…
– Кажется, он положил на тебя глаз!
– Не говори ерунды! – я отмахнулась от напарницы, но эта мысль преследовала меня до следующего дня.
Как только Даша вышла из кофейни, в нее вместе с ветром заскочил Рыжик, как я его прозвала.
– Ульяна, – он откашлялся. – Я хотел извиниться… И взять печеньку.
Я посмотрела на него и молча протянула тарелку. Рыжик открыл упаковку, сломал печеньку и прочитал послание. Потом аккуратно сложил бумажку и убрал в карман джинсов.
– А это вам! – Рыжик достал из рюкзака коробочку конфет.
– А я не люблю сладкое!
– Врете?
– Вру! Но у незнакомца сладости не возьму.
– Тогда, может, познакомимся? Давайте погуляем после работы?
Мне почему-то безумно захотелось с ним погулять. Может, дело в его зеленых глазах? Или в глупости нашего знакомства. Но я взяла себя в руки и ответила:
– После работы меня забирает мама.
– А в выходные?
– В выходные я готовлюсь к сессии.
– Тогда я просто буду к вам сюда приходить. Кстати, меня зовут Рома, – сказал Рыжик, взял свой кофе и вышел на заснеженную улицу.
– Сможешь вечером украсить? – мама занесла в кофейню коробку с украшениями. – Все равно сегодня людей будет мало.
И это правда. Почему-то именно по средам в кофейне было минимум посетителей.
– Да, все равно скучно одной, – моя напарница Даша свалилась с температурой.
– И за что мне досталась такая золотая дочь? – мама чмокнула меня в макушку и умчалась по своим делам.
– Ульяна, вы еще не решились на свидание? – Рыжик снова был вовремя.
– Неа. Точно не в этом году, – я улыбнулась, а он покраснел.
– Звучит вполне неплохо. А почему вы сегодня одна?
– Коллега заболела…
– И вам не скучно одной?
– Совсем нет! Вечером кофейню буду украшать. А то мы последними остались на улице без украшений.
– А я подумал, что вы просто не любите Новый год, – Рыжик впервые улыбнулся, и после этой улыбки я была готова пойти с ним куда угодно, даже на свидание.
На улице быстро стемнело. И редкие покупатели, которые заглядывали по средам, из-за снежной бури сегодня не заходили. Я решила закрыть дверь и спокойно украсить зал.
Пока я распутывала гирлянду, погруженная в свои мысли, раздался сильный стук в дверь. Кто-то все-таки решил в такую метель насладиться горячим кофе.
– Это вы? – я удивилась, увидев на пороге Рыжика с двумя высокими стаканами.
– Я подумал, что вам нужна компания! Чтобы не так грустно было все украшать.
– А это что?
– А это какао!
– Прийти в кофейню со своим какао – мощно! – я засмеялась и взяла протянутый стакан.
– Готовиться к Новому году без какао считаю противозаконным! – Рыжик опять улыбнулся. А вообще, может, перейдем на ты?
– Давай!
И, смеясь, мы начали украшать кофейню. За окнами шумел ветер, зима полноценно вступила в свои права. А в кофейне стало уютно. Гирлянды на окнах, мишура, елочные игрушки. Мне казалось, что так красиво наша кофейня никогда не выглядела.
И в процессе мы узнали друг друга лучше. Рома, как и я, был студентом, только на курс старше. Обожал рождественские фильмы, и даже любимая книга оказалась у нас одинаковая. Кажется, в кофейню забрела моя родственная душа…
– А какое предсказание тебе попалось в печеньке?
– Не скажу! – Рыжик покраснел, отчего его волосы стали выглядеть еще ярче.
– Что-то плохое?
– Просто ерунда…
Мы сидели на желтых креслах и допивали уже остывший какао. Мне показалось, что Рыжика я знаю уже давно, с ним было легко… и празднично.
– Мне надо бежать… – с грустью сказал он.
– До завтра?
– Конечно… – ответил он и быстро поцеловал меня в щеку.
Я осталась стоять у столика. Это можно считать нашим первым поцелуем?
Отойдя от шока, я увидела, что на столе осталась маленькая бумажка, которую оставил Рыжик. Аккуратно развернув, я прочитала предсказание:
Осталось всего несколько дней до моего самого нелюбимого праздника.
– Кирилл Валерьевич, добрый день! – после долгих гудков в трубке раздался голос Дениса.
– Денис, привет! – я сделал глубокий вдох, понимая, что мне каждый год нужно ему рассказывать, как нам украсить офис. Не понимаю, почему за пять лет он не понял, что мне не нужно помпезно. Скромность – вот залог красивого праздника. – Мне нужно украсить офис…
– Кирилл Валерьевич! – Денис не дал мне договорить. – Я ногу сломал!
– Как? – внутри меня все оборвалось. Неужели самому придется ездить по магазинам и закупать весь этот праздничный хлам?
– Поскользнулся… – ответил Денис и зачем-то добавил: – Зима…
– А что же мне делать? – злость сменилась растерянностью. – Я один не справлюсь.
– Дайте мне пару минут, найду вам организатора! – крикнул Денис и бросил трубку.
Дурацкий Новый год! Я не справился с волнением и забегал по кабинету. Где вообще покупают всю эту мишуру? И помощницу не хочу напрягать, ей тоже ведь хочется отдохнуть.
Пробегая мимо зеркала, я на секунду остановил свой взгляд на себе – высокий, крепкий, но такой уставший, что больше похож не на босса, а на чудака из сказки или грузчика – на лице трехдневная щетина, волосы взлохмачены, растянутый свитер. Зато смог закрыть крупнейшую сделку с момента основания компании. Скажем так, сделал себе подарок на Новый год.
От грустных мыслей меня отвлек звонок мобильного.
– Кирилл Валерьевич? – в трубке раздался приятный женский голос. – Меня зовут Дарья, я от Дениса.
– Дарья, очень приятно! – от радости мне хотелось кричать. – Когда вы сможете приехать?
– Денис сказал, что вам нужно срочно… Поэтому завтра. Делать как обычно?
– Звучит идеально, – воскликнул я. – Утром меня в офисе не будет, вас встретит моя помощница Мария и все расскажет-покажет.
– Договорились! – Дарья первой закончила разговор.
Я вышел на улицу и вдохнул морозный воздух. Отлично! Минус головная боль, и завтра я смогу наконец-то выспаться. Скрипя по снегу, я добежал до машины и поехал в свою холостяцкую квартиру. Наверное, только раз в год перед праздником я чувствую себя так…
Может быть, все бросить и уехать на новогодние праздники в домик в лесу? Походить на зимнюю рыбалку, успокоить нервы и подумать о своем будущем? И не ехать к друзьям, чтобы отметить Новый год. Все равно буду там как пятое колесо. Две пары и я… Вечный одиночка.
Хандра накрыла меня с головой, и я незаметно для себя уснул на диване под включенную «Иронию судьбы», которую каждый год безостановочно крутят по телевизору.
Утром я проснулся все еще таким же помятым, но уже чувствовал себя отдохнувшим. Бриться и гладить рубашку с брюками не решился. Еще денечек, а потом приведу себя в порядок. А пока можно заехать в офис в спортивном костюме.
Я накинул пальто на серый спортивный костюм, завязал шнурки на кроссовках и побежал к машине. Мороз колол уши, щеки и нос. Так и не привык носить шапку.
Офис встретил меня почти тишиной, кроме какого-то шуршания возле моего кабинета. Подойдя ближе, я даже не увидел дверь в кабинет – все было заставлено какими-то коробками и свертками. Интересно.
– Наконец-то пришли! – из-за коробок выглянула милая девушка невысокого роста. Ее светлые волосы были затянуты в тугой пучок, а на пухлых губах поблескивала розовая помада. – Не стойте, помогайте!
– А что делать?
– Новенький? – она недовольно вздохнула. – Разбирайте коробку и помогите поставить елку.
Я в растерянности от ее властного голоса схватил коробку.
– Куда ставить?
– Давайте в холл. А то у кабинета директора мешаться будет.
– Окей, – усмехнулся я и понес коробку.
– Она тяжелая! Давайте помогу! – девушка бросилась за мной.
– Как-нибудь справлюсь.
Через двадцать минут в холле уже стояла красивая и пушистая елка.
– Спасибо! Я пока ее украшу, а вы распакуйте остальные коробки.
С ней не поспоришь – я пошел вскрывать коробки, пока эта девушка создавала красоту.
Когда я вернулся к ней, она пыталась со стула достать до макушки елки, чтобы установить звезду.
– Вам помочь?
– Не достаю, – прошептала она.
А я завис от красоты ее рук. Тонкие изящные пальцы держали стеклянную звезду. Хрупкая девушка и хрупкая звезда… Дуэт нежности. Совсем не соображая, я резко подошел к ней и поднял на руках.
– Так лучше?
– Лучше… – девушка посмотрела на меня снизу вверх, когда я поставил ее на пол. – Но это было лишнее… Можно было меня не поднимать, а просто закрепить звезду. С вашим ростом…
– Кирилл Валерьевич, вы уже тут? – неожиданно раздался голос моей помощницы Екатерины. – А я бегала нам с Дашей за кофе.
– Кирилл Валерьевич? – Дарья захлопала глазами. – А я думала, вы пришли на помощь от Дениса…
– Не от Дениса, но на помощь пришел, – и, удивившись сам себе, подмигнул ей.
– А я заставила его работать… – Дарья тихо сказала мне в след.
– Принимайте часть работы, – в открытую дверь заглянула Дарья.
– Я вам доверяю, спасибо!
– Вам даже неинтересно посмотреть, что я там сделала?
– Не люблю Новый год… – признался я.
– Ну и зря, – в ее голосе прозвучало разочарование. – Тогда до завтра.
«До завтра»? Что она там натворила? Денис справлялся за несколько часов, а Дарья решила и завтра прийти?
Стоило мне выйти из кабинета, как на меня обрушился смерч под названием «Новый год». Дарья на украшении елки не остановилась. Половина офиса была в блестках, мишуре, гирляндах, игрушках, свечах… Можно было вызывать кинокомпанию, чтобы в этих декорациях снимали рождественский фильм. От количества украшений у меня закружилась голова, поэтому я быстро вернулся в свой кабинет с мольбами об окончании праздника. Завтра попрошу утихомирить Дарью свой пыл. Хотя… Хотя сотрудники начали передвигаться по офису с такими счастливыми улыбками. Придется терпеть.
На следующий день в офис я смог приехать только к обеду. Зато в выглаженной рубашке и выбритым лицом. Зайдя в кабинет, я чуть не вскрикнул.
– Кирилл Валерьевич, я решила извиниться за вчерашнее и немного украсить ваш кабинет.
– Вам не за что извиняться! Я и правда выглядел вчера не лучшим образом.
– Ага, сегодня вы больше похожи на владельца фирмы, – Дарья улыбнулась, а у меня по телу расплылось тепло, как после первого утреннего глотка кофе.
– Но это лишнее. Я не очень люблю украшения.
– Правда? – девушка с такой грустью на меня посмотрела, что мне стало стыдно.
– Ну… – я замялся. – На самом деле я не фанат Нового года.
– Тогда я придумала! Раз я уже дважды ошиблась! Я приглашаю вас вечером выпить глинтвейн.
– С удовольствием, – я был все еще в растерянности от ее живости и легкости.
– Тогда вечером за вами зайду. Наденьте шапку – обещают снег.
Я в нетерпении провел остаток дня. И даже кажется, что ничего полезного не сделал – только думал о Дарье. Она реально хочет просто извиниться или сейчас девушки стали смелее, что сами приглашают на свидания? Сколько я уже не ходил на настоящие свидания? Примерно два года. Это работа забирает все силы. Как-то не до свиданий. Я уже стал бояться девушек.
– Привет! – я подошел к Дарье, которая стояла, подставив падающим снежинкам лицо.
– Добрый вечер! – она повернулась ко мне и посмотрела искрящимися глазами. На пушистых ресницах блестели снежинки. – А где шапка?
– Я не ношу шапки.
– Тогда минутку, – Дарья бросилась к своей маленькой зеленой машинке.
Я смотрел ей в след и не мог разгадать ее – она просто такая непосредственная или свихнувшаяся?
Дарья вернулась ко мне в руках с шапкой.
– Пригодится, – сказала она и впихнула ее в карман моего пальто. – Пройдемся?
Мы пошли по заснеженной улице, и я с большим наслаждением слушал ее рассказы о Новом годе. Оказывается, это ее любимый праздник, потому что случаются чудеса даже с теми, кто не верит в сказки.
– Мы пришли! – Дарья ткнула своими тонкими пальцами в сторону катка.
– Каток! – я опешил, так как совершенно не умел кататься на коньках.
– Да! Хочу, чтобы вы полюбили Новый год.
– А как я этого хочу… – сказал я, так и не понимая свои эмоции.
– Готовы?
– Если разрешишь называть тебя просто Даша.
– Если наденешь шапку.
Я достал шапку из кармана и захотел провалиться сквозь этот каток сразу в коньках, на которых с большим трудом стоял, – на шапке были маленькие кошачьи ушки!
– Даша…
– Тебе очень идет! – сказала она, весело засмеявшись. – Поехали.
Даша поправила ушки на шапке и крепко сжала мою руку. Для первого раза у меня вполне неплохо получалось. Я падал, но ничего себе не сломал.
– Я еду! – закричал я, когда ноги почувствовали себя уверенно. Но эта уверенность была ошибочной… Я полетел вниз, прихватив с собой и Дашу.
– Не зря согласился надеть шапку, – прошептала Даша, лежа у меня на груди. – Не ушибся же?
– Я нет, а ты?
– А мне было мягко, – она опять засмеялась. – Думаю, нам стоит пойти выпить глинтвейн.
– Согласен, а то я не доживу такими темпами до праздников.
Горячий глинтвейн обжигал горло, а я не мог перестать смотреть на Дашу. Мне впервые за много лет захотелось отметить Новый год.
– А какие у тебя планы на праздники? – спросил я и испугался услышать ее ответ.
– Буду дома с собакой и друзьями.
– Звучит очень уютно…
– А не хочешь отметить с нами?
Я хотел. Очень. Больше всего на свете. Кажется, она и есть мое новогоднее чудо, благодаря которому я смогу поверить в сказку.
И праздник уже не казался таким дурацким… Оказывается, главное – чтобы рядом с тобой был человек, который может искренне смеяться. Сказка может стать твоей реальностью, если ты сам ей позволишь. Просто надень шапку с кошачьими ушками.
Wake Me Up When September Ends (с англ. «Разбуди меня, когда закончится сентябрь») – песня американской рок-группы Green Day.
«Рик и Морти» (англ. Rick and Morty) – американский анимационный сериал для взрослых, созданный Д. Ройландом и Д. Хармоном и выпускаемый на телеканале Cartoon Network.
Нюки – это покрытия для традиционного жилища кочевых народов, обычно изготавливаются из шкур северного оленя. Нюки обеспечивают тепло внутри чума зимой и служат для защиты от внешних факторов.
«Дневник Бриджит Джонс» (англ. Bridget Jones’s Diary) – британский фильм 2001 года, экранизация одноименной книги Х. Филдинг.