Авторы: Елена Станиславская, Игорь Кременцов, Иван Русских, Дарья Странник, Иван Кротов

Бабушка предупреждала: выходя, оставляй на вратах кровавую метку, чтобы иметь возможность вернуться.

Еще бабушка предупреждала: не забредай в туман, а если уж забрела, ищи красную канарейку и следуй за ней.

Вот только бабушка никогда не предупреждала: если встретишь меня в тумане, беги. Беги без оглядки.

Сегодня мама укладывает ее раньше обычного. Уля недоверчиво косится на усики настенных часов. Те сообщают: «Без двадцати девять». Кажется, не врут.

Рано, слишком рано ложиться спать. Но Уля не хнычет, не ноет, не упрашивает. Она понимает: лучше выслушать скучную сказку, позволить плотно укутать себя одеялом и притвориться спящей. Потерпеть. А потом можно идти.

Приятное волнение сворачивается в животе кошачьим клубком и мурлычет, сладкой дрожью растекаясь по телу. Спать совсем не хочется, жажда путешествия одолевает все сильнее, но надо терпеть. Уля зевает, причмокивает губами и прикрывает глаза. Веки чешутся, хотят отпрыгнуть обратно, и тогда Уля представляет, что на них лежат тяжелые холодные монеты. Монеты придавливают, не дают глазам раскрыться. Уля повторяет про себя: «Ты спишь, спишь, крепко-крепко спишь». Время тянется неимоверно долго, и чешутся теперь не только веки – по всему телу, не покусывая лишь ноги, прыгают оголтелые блохи. Наконец мама уходит. Уля моргает много раз и прислушивается, тихонько вздохнув от облегчения. С кухни доносится разный звон: посуда вынимается из шкафчиков, бутылки выуживаются из холодильника, и колокольчиковый мамин голос выводит веселенький мотив. Она всегда радуется, когда ждет гостей. Может быть, сегодня придет даже папа.

Папа не любит Улю и не любит маму, а любит «исключительно свою живопись, к слову, великолепную». Иногда он заглядывает в гости, и мама принимает папу «из уважения к его дару и в память о былых чувствах». Иногда папа ночует. Иногда завтракает с Улей за одним столом. И всегда молчит, поглядывая в телефон куда более заинтересованно, чем на дочь.

Когда Уля видит на улице женщин и мужчин, которые нежно льнут друг к другу и обнимают детей, у нее за ребрами что-то обрывается и падает.

Хорошо, что она редко бывает снаружи.

Зато почти каждую ночь ходит Внутрь.

В дверь позвонили, прихожая наполнилась голосами, и они неспешно потекли в гостиную. Нетерпение давило похлеще, чем тяжелое одеяло, но Уля держалась. Рано, слишком рано выбираться. Снова звонок. Снова поток голосов – уже не такой широкий: не речка, а ручеек. Уля сверилась с усиками: половина десятого. Теперь можно. Вряд ли кто-то еще придет в гости, и вряд ли мама заглянет ее проведать.

Уля сунула пальцы в углубление раскладного дивана, нащупала тайный карман, пришитый бабушкой, и ухватила, словно сонную рыбешку, маленькое и прохладное тельце перочинного ножа. Вытянула, раскрыла привычным ловким движением, заставляющим почувствовать себя лихой грабительницей из трущоб. Немного пофантазировала, любуясь лезвием с засохшими пятнами крови, а потом запустила ножик под одеяло. Левой рукой задрала ночную рубашку – чтобы не испачкать, как однажды.

Боли, конечно, не было. Царапнула Уля несильно, с внутренней стороны бедра. Прижала пальцы к ранке, почувствовала мокрое и быстро размазала по коже. Испортить постельное белье она не боялась: давно уже просила маму стелить коричневое или черное. Мама не отказывала, хоть и переживала – обсуждала по телефону с подругами, что «темные цвета могут сигнализировать о депрессии ребенка». Уля знала слово «депрессия» и хотела утешить маму. У меня, мам, все хорошо. Пусть не тут, но хотя бы там. Да разве мама поймет? Только испугается.

Отложив ножик, Уля бесшумно выскользнула из-под одеяла и направилась к двери. Шагалось легко, невесомо. На пороге она чуть замешкалась и обернулась, хотя обычно так не делала. Взгляд, привыкший к темноте, нашел на подушке худое треугольное личико. Темные волосы сливались с черной наволочкой. Одеяло лежало ровно, ни морщинки, и казалось, что под ним нет тела.

Уля улыбнулась самой себе – отдыхай, кукла! – и выпорхнула за дверь. Свобод-на! – мячиком пропрыгало в голове.

В гостиной теснились тени с жуткими лицами-нелицами. Ни носов, ни глаз, ни ртов – лишь неясность, муть, размазанность. Будто стеркой стирали, да не дотерли. Тени бродили по комнате, опирались о пианино, сидели за столом и в креслах у электрокамина. Жевали перекошенными челюстями, подносили бокалы к губам-размазням, зыркали бельмами и беседовали как самые обыкновенные люди.

– Ой, что-то холодно стало, – пропищала, передернув плечами, одна из теней. Уля узнала голос тети Лары, новой маминой подруги.

– Да у Марьи всегда так, – вторая тень гудела баском тети Юли, старой маминой подруги. – Пару раз за вечер аномальное похолодание. Я уж ей говорила: не иначе, щель в стене. Дом рухнет, глазом моргнуть не успеем. О нас-то волноваться нечего – ну канем, туда и дорога. А вот о дочке могла бы подумать. Слышь, Марья, что говорю?

– Ой, Юлек, не начинай. Хотя…

Худая высокая тень колыхнулась в сторону коридора, и Уля занервничала: уж не решит ли мама заглянуть к ней в комнату, убедиться, что ничего никуда не рухнуло и дочь по-прежнему – как и всегда – прикована к постели?

Не надо, мам, мысленно попросила Уля. Я же там… ну это… не дышу.

Другая тень, пониже и поплотнее, по-хозяйски ухватила маму за талию. Подтянула к себе. Что-то шепнула. Выпустила. Забыв обо всем, мама принялась ворковать с плотной темнотой и ухаживать за ней: подлила вина в бокал, подложила салат на тарелку, намазала блестяшки икры на хлеб. Плотной темнотой был папа. Кроме живописи – тут мама, на Улин взгляд, ошибалась – он еще любил есть, пить вино и превращать маму в дурочку.

Задерживаться в гостиной Уля не стала. На секундочку и зашла, обстановку разведать. А дальше – по межстенью и межпредметью, все глубже и глубже, прямиком Внутрь.

Промчался мимо угольный конь с огненной гривой, обдав жаром и запахом серы. Невеста с перерезанным горлом, безуспешно застирывая платье в пруду, засмотрелась на свое отражение. С неба падали снежинки и стелились по земле, превращаясь в мертвых белопузых крабов – они сочно хрустели под подошвами.

Улю уже ждали. У избушки на залитой серебряным светом поляне собралась детвора: кто постарше, кто помладше. Катька сразу кинулась тискать и выспрашивать: ну как там, Снаружи, что новенького? Из компании туда особо никто не ходил, так, заглядывали иногда. Мальчишки – чтобы живяков попугать, девчонки – из любопытства. Да только худо им было Снаружи, не по себе, потому вылазки совершались редко.

– Катюха, ну-ка отстань от живячки нашей! – прикрикнул Егор, самый старший в компании, семнадцатилетний. – Пошто ты ее на бревнышко тащишь, глупая совсем? Дай ей нагуляться. Набегаться!

– Ой, да я на минутку, на минуточку. – Катька округлила глаза и зашептала, приблизив к Улиному лицу губы-бантики: – Ты малая совсем, знаю, а все ж… Вот скажи, чего там юбки-то? Еще короче не стали?

– Да куда уж короче, – пробурчала толстушка-Зина, опустившись на бревно. Тот край, на котором сидели Уля с Катей, чуть-чуть приподнялся.

– Ой, Катя-Катя-я, – протянул Егор. – Токма ветер в голове!

– Ветер – это у Зины, у нее же дырка в башке. А про нас, подорвавшихся, вот так говорят: одна нога тут, другая там! – Катька ухмыльнулась и снова заговорила с Улей: – Ну а эти-то, эти, татуировки цветные! Делают еще?

– Делают, – подтвердила Уля.

– О-о-ой, я б себе набила. Огроменную розу! – Катька озорно покосилась на Егора. – Прям на попе!

– Ух, Катька, я тебе! – Парень вспыхнул, шагнул к ней, но егоза уже вскочила с бревнышка и унеслась, хохоча, в лес.

Егор постоял-постоял, да и побежал следом.

– Я, наверно, в туман уйду, – тихо сказала Зина, расчесывая пальцами спутанные черные волосы, чтобы получился прямой пробор. – Уже многие наши ушли. Недавно вон Петька-пятилеток, ты его видела, ни с того ни с сего сорвался. Убежал и не вернулся. А до этого Аннушка, Яся, Федя, Ерема… Может, правы они? Может, засиделись мы тут?

– А что там, в тумане? – осторожно спросила Уля.

Бабушка на этот вопрос шикала, остальные ребята отмахивались или отшучивались, но Зина ответила:

– Одни говорят, там покой. Другие пугают чудовищами. Третьи считают, что, заходя вглубь тумана, сам становишься туманом – потому-то он такой густой, будто суп из душ. Да только как узнать, если никто оттуда не возвращался, чтобы рассказать? – Зина вздохнула. – А я вот думаю, может и не в тумане дело. Может, он лишь преграда на пути. Пройдешь, преодолеешь страх, и будут тебе молочные реки да кисельные берега. – Она покачала головой. – А все ж решиться никак не могу.

Черная овца, что паслась неподалеку, встала на задние ноги и откусила от низкого облака. Ветер налетел на сливовое дерево, и плоды полопались, как мыльные пузыри. Зина растянула губы – улыбаться она то ли вообще не умела, то ли разучилась – и легонько толкнула Улю в бок.

– Беги. Вон уж другая малышня тебя заждалась.

Уля поглядела на толпу ребят, мнущихся в сторонке: все они побаивались Зину и потому не подходили. Заметив, что Уля встала с бревнышка, ребята замахали руками и побежали навстречу. Уля зарделась от удовольствия. Маленькие мертвяки хотели дружить с ней, а главное – она могла дружить с ними. Дети Снаружи не то чтобы сторонились Улю, скорее она избегала их. Не выносила любопытства, отвращения или жалости, которые так ясно читались на маленьких розовеньких лицах. Не выносила дворовой суеты, беготни: веселые таракашки, бойкие кузнечики. А она – жук, завалившийся на спину и не способный встать.

Время Внутри, выделенное для Ули, пролетело быстро. Вначале превращались в зверей, и она носилась по холмам рыжей лисицей, дурея от остроты запахов. Потом прыгали в речку со скалы, а вода вышвыривала их обратно. Под конец, утомившись, просто играли в прятки, как самые обычные дети.

Когда настала пора возвращаться, в сердце шевельнулся протест: не хочу, не надо, вот бы остаться тут. Несправедливо: у других здесь вечность, а у нее – капелька на донышке. Кровавая метка вовсю зудела на ноге, пульсировала и звала Наружу. Уля прикоснулась к царапине и открыла глаза.

В комнате висели духота и серость. Рассвет только-только заявлял о своих правах. Уля откинула одеяло и посмотрела на ноги. Тонкие, бледные. Словно у мертвеца. Бабушка так о них и говорила: мертвые.

– Эта часть тебя умерла. А значит, ты можешь ходить Внутрь. Как я. Твои ноги – твои врата.

Поднеся указательный палец к морщинистому желтоватому лицу, бабушка оттянула левое веко и постучала по глазу. Цок-цок.

– А вот – мои.

Это случилось во время третьей встречи Ули и бабушки. А первая как-то сразу не задалась. Бабушка, папина мама, посмотрела на Улю с порога комнаты, тяжело выдохнула: «О-хо» и ушла, шурша многослойной пестрой одеждой.

Мама на скорую руку соврала, дрогнув голосом: «Это баба Аля куклу забыла. Она куклу возьмет и снова придет». Потом убежала в магазин, купила куклу и, даря, сказала: «Вот, баба Аля просила передать. Ей вдруг плохо стало. Что поделать, возраст и… – мама все-таки сердилась на бабушку – …жуткое ожирение».

Уля повертела куклу, вздохнула беззвучно и отложила в сторонку. Зачем мама так торопилась, лучше бы подольше повыбирала. Вон у куклы губы какие тонкие, будто злится, а если раздвинуть волосы – видна лысина.

Вторая встреча с бабушкой состоялась месяц спустя и прошла, в общем-то, неплохо. Уля успела разглядеть лицо, словно вылепленное из желтой глины, усики над верхней губой и серые глаза, густо подведенные черным. Левый глаз был мутный, косящий. Неживой. Если долго в него смотреть, начинали бегать мурашки. От бабушки пахло дымом, древесиной и по́том, будто она весь день колола дрова у костра, и ее густой, какой-то мужицкий дух совсем не сочетался с пышной лиловой юбкой и шалью в пионах. Папина мама отличалась от всех, кого Уля видела за свою восьмилетнюю жизнь. И это было здорово.

Никаких игрушек бабушка тогда не принесла, зато подарила Уле картинку с красной птичкой и сказала, что это талисман на удачу. Уходя, пробормотала – то ли маме, то ли в пустоту: «Она похожа на него. Немножко. Подбородком и лбом». Мама удивилась: «На Витю?». Бабушка издала звук «пфф» и хлопнула дверью.

Во время третьей встречи, отправив маму в магазин за пирожными, бабушка склонилась над Улей низко-низко, окружила мужицким запахом и все рассказала. И про Внутрь, и про врата, и про красную канарейку. И даже немного про Него.

С тех пор бабушка приходила каждое воскресенье. Вот и сегодня должна была.

Покончив с завтраком, Уля подъехала на коляске к окну и принялась ждать.

– Может, погуляем? – Мама облокотилась о подоконник.

– Бабушка придет, с ней и погуляем.

– Да вы с ней вечно в комнате сидите, как сычи. – Уля чувствовала, что от мамы холодными волнами исходит ревность.

Конечно, она-то всю жизнь положила. А эта старуха со стеклянным глазом явилась на готовенькое. Восемь лет знать не знала про внучку, а теперь, гляньте, повадилась. Где тебя носило, бабка, когда я тут с младенчиком колупалась? Где носило, когда у Ульяны ноги отнялись? Чего приходишь и воруешь любовь, которая причитается мне, только мне? Все эти мысли промелькнули у мамы на лице – мелькали они и в разговорах с подругами – но вслух она сказала:

– Ладно, как хочешь. Пойду сделаю какао.

Зазвонил телефон, и обида спорхнула с маминого лица, как легкомысленная бабочка. Звонки – это разговоры, а разговоры – это поток, уносящий далеко-далеко от проблем, обязанностей и грусти. Мама больше всего на свете любила телефонные звонки.

Из гостиной донеслось бодрое: «Да, слушаю вас!», потом повторилось эхом: «Да», а затем голос стих, будто провалился куда-то.

Уля вытянула шею, прислушиваясь. Внутри красной канарейкой затрепыхалось беспокойство. Если бы звонила тетя Юля, мама уже покатывалась бы со смеху. Если бы звонила тетя Лара, сочувственно вздыхала – от той уходил муж.

Мама молчала.

Значит, звонил папа.

«Странно все это, – подумала Уля, подперев щеку кулаком. – Бабушку тоже бросил папа, еще до ее рождения. Почему же она не смогла воспитать сына так, чтобы он стал нормальным и никого не бросал? Бабушке-то еще повезло, у нее был Он. А мы с мамой – одни-одинешеньки».

Бабушка так и не сказала, как Его звали. Уля знала лишь, что Он приходился бабушке дядей и крестным отцом, и она очень Его любила. Умер нестарым, при жизни рисовал картинки и разводил красных канареек – их, в основном, и изображал. Всякий раз, встречая такую птичку Внутри, бабушка надеялась, что канарейка приведет ее к Нему.

– Ради Него я и хожу Внутрь, – призналась однажды бабушка. – Как глаз потеряла на пятидесятом году жизни да узнала от добрых людей про врата, про тот мир, так и хожу. Только вот ни разу Его не встретила. Думаю, неужто в туман ушел? Да все надеюсь, что нет. Раньше ждала у туманной границы, вдруг появится. Не появился. Тогда стала понемножку вглубь продвигаться, звать… – бабушка замялась. – Да там, в тумане-то, живым не место.

– А что там? – спросила Уля, и бабушка шикнула на нее в ответ.

– …Уля. – В комнату заглянула мама. Лицо походило на перламутр – блестело и отдавало зеленцой. – Папа звонил.

– Я догадалась. – Уля дернула плечами. Хотела добавить: «Ты всегда после его звонков похожа на кикимору», но не стала.

Мама села на край дивана, впилась руками в колени и вдруг заплакала.

– Мам, ты чего? – всполошилась Уля. – Он тебя обидел, мам?

– Ба-бабушка умерла, – сквозь всхлипы выговорила мама.

Улю окатило жаром, а следом холодом. Мама рванулась к ней и прижала к груди.

– Доченька, я с тобой. Мама с тобой. Господи, что же я…гадости всякие про нее думала. Прости меня, Господи! А она ведь хорошая была, баба Аля, – бормотала мама.

Уля погладила ее по волосам и поцеловала в затылок. Мягкая подушечка волос пахла клубникой. Мама-мама, подумалось Уле, какая же ты девочка.

– Ты поплачь, детка. Поплачь. – Мама вздрагивала от рыданий.

Уле не хотелось плакать. Ей хотелось, чтобы поскорее наступила ночь. Смерть – это, конечно, грустно. Но когда знаешь, что на ней все не заканчивается, жить определенно становится легче.

Да вот захочет ли бабушка повидаться Внутри?

Не уйдет ли в туман, не попрощавшись?

Уля забеспокоилась.

– Бабушка, а почему я тебя не вижу? Там, в другом мире, – как-то раз поинтересовалась Уля. – Ты больше не ходишь Внутрь?

Бабушка заплетала ей косы и, услышав вопрос, потянула за волосы чуть сильнее. Уля айкнула.

– Любопытной Варваре нос оторвали, – проворчала бабушка. – Там, где я хожу, тебе покамест делать нечего. Играйся себе на полянке.

«Туман, – вспомнила тогда Уля. – Бабушка ходит в тумане. Ищет Его».

– Ну, значит так, – встрепенулась мама. – Сейчас к дяде Боре постучусь, он тебя на руках снесет. Поедем к папе. – Она растерла по щекам слезы, встала. – Витя сказал, помощь не помешает. Он там совсем один… с ней. Вызвал скорую, сидит, ждет. Говорит, не знает, что делать, растерялся. Надо помочь. – Мамины глаза сверкали.

Уля посмотрела на нее снизу вверх и сказала, мягко и вкрадчиво:

– Ты поезжай, мам. А я останусь. Если поеду, буду только мешать. Вам с ним… с папой… лучше вдвоем побыть. – И мысленно добавила: «А мне с бабушкой».

Мама хотела возразить, уже набрала воздуха в грудь, но передумала. Глаза заволокло мечтательной дымкой. Утешать великого художника, убитого горем – задача как раз для нее, его музы, пусть и бывшей. Хотя нет, нет. Это жены становятся бывшими, а вот музы – никогда.

– Да, ты права. – Мама улыбалась собственным мыслям, плавающим на ее лице, словно водяные блики. – Так будет лучше. Какая же ты у меня мудрая. Не по годам! Вся… вся в бабушку. – Она коротко шмыгнула, отмахнулась и побежала собираться.

– Я позвоню, как доберусь! – донеслось из коридора двадцать минут спустя.

Когда за мамой захлопнулась дверь, Уля сползла на диван и сунула руку в потайной кармашек. Пальцы утонули в пустоте – спину продрало холодом. Нож исчез.

Мама нашла?

Исключено, был бы скандал.

Уля переворошила постель, еще раз проверила карман, прощупала каждую диванную складку. Ничего. К своему ужасу, она вспомнила, что не убрала нож на место после вчерашней вылазки. Значит, он мог слететь с простыни и завалиться под диван! Уля опустилась на пол – благо, невысоко – и заглянула в пыльную темноту. Ну точно! Вон он поблескивает. Далеко, у самой стенки. Уля потянулась за ножиком, смяв щеку о деревянную перекладину, но наскребла лишь серых клочков.

– Ну ладно, – процедила Уля, отряхнув руки. – Я с тобой все равно попрощаюсь, бабушка, никуда ты от меня не денешься!

Она подползла к письменному столу и дернула ящик – навстречу покатились карандаши, ручки, фломастеры. Ножницы. Потрогав тупые лезвия, Уля покачала головой. Бабушка всегда повторяла, что надо царапать себя ножом. Вдруг от ножниц или острого карандашного грифеля никакого эффекта не будет?

Уля, извиваясь ужиком, влезла обратно на диван, с него – в кресло и покатила на кухню. Доехала до двери, врезалась в косяк и тихо зарычала от злости. Забыла, что коляске сюда путь заказан: слишком узкий проход. Потому-то мама в Улиной комнате поставила маленький холодильник, как мини-бар в номере отеля, чтобы дочь могла перекусить, когда захочется. Кто же мог подумать, что ей понадобится нож?

Пришлось бухнуться на плитку, больно ударившись локтями, и поползти. Добравшись до выдвижных ящиков, Уля приподнялась, вытянула руку и чуть не заплакала от досады. Пальцы не доставали совсем чуть-чуть, чиркали по ручке, но ухватить не могли. Давайте, давайте, еще немножко! Кисть заныла и задрожала от напряжения. Нет, не дотянуться. Уля распласталась на холодном кафеле, обдумывая, что делать дальше. Совсем скоро мама доберется до папиной квартиры и позвонит. Если Уля не ответит, мама разволнуется и наверняка поедет обратно. Правильнее дождаться маминого звонка, а потом снова попытаться выудить нож из-под дивана – надо только найти что-нибудь длинное.

А вдруг бабушка сразу решит отправиться в туман, и Уля ее больше никогда не увидит?

Вспомнилось желтое лицо, и костровый запах, и цыганские наряды, и мертвый глаз. Вспомнился рисунок: красная птичка на белом фоне. Вспомнился главный бабушкин подарок: не какая-то дурацкая кукла с лысиной – целый мир, красивый, как игра лунных лучей на разбитом стеклышке.

Потолок закачался и поплыл, в горле встал ком.

Уля подцепила дверцу нижнего шкафа, открыла и увидела мусорное ведро. Перевернула, и на пол выкатилась банка из-под горошка. На крышке торчали зазубринки.

Сгодится.

Уля стиснула банку и чиркнула по ноге. Потом еще раз. Размазала кровь и отправилась в путь.

– Здравствуй, Ульяна. – По поляне в одиночестве гуляла Зина. – А малышня убежала воздушных змеев запускать. И Катя с Егором тоже ушли. Давно уже. Не знаю куда. – Круглые щеки покрылись румянцем и потным блеском, как после бани. – Тут только я.

– Зин, слушай, – нетерпеливо заговорила Уля, – ты старушку не видела? Такую в яркой одежде, с усами и стеклянным глазом. Она раньше сюда приходила, когда живячкой была. А теперь умерла и, наверное, сейчас где-то тут.

Зина нахмурилась и скрестила руки, похожие на полешки, на груди.

– Знаю такую. – Взгляд потяжелел. – А зачем она тебе?

– Это моя бабушка! А где…

– Не ищи ее, – бросила Зина и вдруг пошла-пошла вперед, прямо на Улю, и потянула к ней короткие пальцы.

– Зина, ты чего? – Уля попятилась.

– Слушай меня! – рявкнула толстуха, приближаясь. – Не ищи чертову бабку! Она недоброе задумала.

Уля стиснула кулаки – отросшие ногти вонзились в кожу. Да что эта Зина городит? Жирная, мелкоглазая, глупая девчонка! Несет какую-то ерунду. «Недоброе задумала». Как будто бабушка способна тут кому-то навредить. Это мертвякам-то? Ха!

Зина почти ухватила Улю за плечо, но та вовремя отшатнулась. Губы у мертвячки сжались в струну и посинели. По белому лицу заструилось густо-красное. Несколько капель, сорвавшись с подбородка, темной росой осели на траве. Редко, очень редко мертвецы принимали свой истинный облик. Зина решила сделать это прямо сейчас.

Уля слышала от других, что Зину убил отчим – рубанул топором по голове. «Ох и жуткая она, когда без живячного марафета», – поведала однажды Катька. Теперь Уля убедилась в этом сама. Там, где раньше белела полоска пробора, сейчас багровела и пульсировала рана. Кожа на голове разъехалась, будто кто-то расстегнул молнию. Лицо, залитое кровью, безобразно перекосилось.

Уля застыла, не в силах отвести взгляд, и Зина рванула вперед. Сейчас схватит, скрутит, подомнет так, что косточки хрустнут. Вот уж кто недоброе задумал! Глазами металлически сверкает, рубит воздух руками, кровяным железом воняет – будто сама в топор превращается. Уля пискнула и сорвалась с места.

– Стой! А ну стой!

Какое-то время за спиной еще звучали оклики и тяжелые шаги – бум, бум, бум – но Уля нырнула в бледную дымку, и все стихло. Зина по-прежнему опасалась тумана. Оно и к лучшему.

Уля согнулась пополам и уперлась ладонями в колени, переводя дух. Огляделась. Ноги сами по себе завели туда, куда ходить не следовало. Ну ничего, сказала себе Уля, я тут по краешку поброжу, бабушку поищу, и сразу домой. Вроде и нестрашно вокруг, просто белым-бело. Словно занырнула в бассейн с молоком – даже хочется грести по-собачьи.

Ничем не пахло, ничем не звучало. Уля глянула вправо, влево, назад – везде молоко. Белизна напирает, неслышно подбирается, заползает в глаза, ноздри, под юбку. Нестрашно. Почти нестрашно. Только если чуть-чуть.

– Ба-буш-ка! – прокричала Уля, взяв рот в скобки ладоней.

Осторожно ступая, она побрела сквозь молоко. Иногда навстречу выдвигались одинокие силуэты деревьев – не корявых и ветвистых, как можно было представить, а равнодушно прямых. Как бы не заблудиться, подумала Уля, когда все вокруг такое одинаковое. Имела бы веревку, привязала бы один конец к дереву, а другой к себе. Имела бы семечки, помечала дорогу. Жаль, что ничего нет. Зато есть метка. Коснешься – и окажешься дома. Это успокаивало.

– Бабу… ай!

Что-то красное промелькнуло у виска, всколыхнув волосы. Будто лес кровью плюнул.

– Чивик! – позвало из тумана. – Чивик-чивик!

Уля пошла на звук и вскоре увидела ее – красную канарейку. Птаха суетилась на сухой ветке: прыгала, крутила головкой, вспыхивала яркими крылышками. Такая живая в мертвом мутном тумане. Такая хорошенькая. Уля залюбовалась и, когда кто-то тронул ее за локоть, протяжно закричала на одной ноте.

– Эй, ты чего тут? – в лицо, хмурясь, заглядывал Егор.

– Ну и голосистая девка! – Катька сунула пальцы в уши и ехидно усмехнулась.

– Чего ты тут делаешь? – повторил Егор.

Уля с трудом сглотнула. Сердце трепыхалось в горле и никак не хотело проваливаться обратно в грудь.

– Бабушку ищу, – выдохнула она. – А вы?

– Тебе тут нельзя, – Егор говорил строго и отрывисто. – В тумане ходят всякие. Странные. Спрашивают про живяков. Шепчутся про какой-то обмен. Так что давай-ка, дуй отсюдова. И так далеко забралась.

– Далеко? – удивилась Уля. Казалось, прошла всего ничего.

– Пойдем, Егорушка, ага? – Катя вцепилась в Егорову руку. – А то как бы не передумать. – Они обменялись взглядами. – Давай, Уляша. Как у вас говорят, не тормози! Уходи скорее.

Уля проводила ребят взглядом и поняла, что больше никогда их не увидит. Вот так и дружи с мертвыми. Кажется, куда они денутся? Мертвецы всегда тут. Сидят, ждут тебя. Верные, вечные. А они вон какие, оказывается. Срываются с лунной поляны, убегают в туманное никуда. Уля почувствовала обиду, даже слезы подступили, но следом пришло понимание: я ведь такая же. Не могу сидеть в своем мирке, ограниченном четырьмя колесами. Я ведь тоже хочу сбежать. И сбегаю. Сюда. А они – туда. Каждому нужно место для побега.

Внезапно навалилась усталость, будто кто-то большой и тяжелый уселся на плечи. Задрожали колени, потянуло к земле. В голове заворочались мокрые камни. Захотелось сесть, а лучше лечь и уснуть. Поборов соблазн, Уля поняла: придется уйти. Послушаться Катьку с Егором. Туман, чем бы он ни был, по капельке выкачивал из нее жизнь.

Уля тронула бурый след подсохшей крови. Надавила. Сильнее, еще сильнее. Втиснула палец до боли.

Ничего не произошло.

Пот выступил на лбу и заструился по вискам. Уля торопливо обернулась к дереву: где-то здесь совсем недавно сидела канарейка. Бабушка говорила, птица выведет из тумана. А уж там Уля разберется, как попасть домой. Может, кто-нибудь из ребят сумеет вывести ее Наружу. Даже встреча с зарубленной Зиной больше не внушала ужас – куда страшнее остаться в тумане.

Уля закрутила головой, ища канарейку. Птаха как сквозь землю провалилась.

Мгла вокруг колыхнулась, будто пар над варевом, и Уле почудилось, что рядом кто-то есть. Вот тут, прячется за деревом. Или сидит на высоких ветвях. Или таится среди выгнутых корней. Пока еще он не показывается, но сейчас выскочит, выловит ее – клецку из супа – положит на язык и проглотит. Уля смотрела на дерево не отрываясь, до рези в глазах, пока из гладкой серой коры не полезло лицо. Вытянутое, узкое. Почти человеческое.

Уля, не издав ни звука, побежала.

Не споткнуться, не споткнуться, не споткнуться и не упасть – билось в голове. И конечно, в следующий миг она растянулась на земле, распугав змеек тумана. Хотела тотчас подняться, но невидимые руки вцепились ей в волосы и поволокли по сухой безжизненной почве: по трещинам, вспученным корням, истлевшей листве. Уля орала и вертелась, пытаясь освободиться, но ничего не получалось. Голова горела – казалось, волосы вот-вот оторвутся вместе с кожей, и на лицо хлынет кровь – прямо как у Зины. Вскинув руки, Уля прикоснулась к чему-то холодному и шершавому. Пальцы. Длинные, узловатые. Разжать, расцепить. Исцарапать, сдавить. Хоть что-нибудь сделать, чтобы он, она или оно перестало тянуть за волосы.

Боковое зрение уловило цветастый вихрь. Бабушка, слишком яркая для этого места, появилась из ниоткуда. Послышался неясный клекот, звук удара, яростный крик – и все стихло. Затылок приложился о землю, из глаз брызнули искры и слезы. Уля села и схватилась за голову – по ней будто танцевали горящие пауки. Бабушка нависла сверху и скомандовала:

– Вставай.

Уля послушалась.

– Б-бабушка, кто это был? – ноги еле держали, и зуб на зуб не попадал.

– Человек. Бывший человек. А теперь – меняла, – неохотно ответила бабушка.

Она схватила Улю за руку и потащила за собой. Закачалась юбка, бордовая с бахромой, похожая на старинный абажур.

– Меняла? А кто это? – Уле хотелось поговорить.

– Меняла – тот, кто меняет, – отрезала бабушка.

Рука, крепко втиснутая в бабушкину ладонь, ныла от боли, но Уля терпела.

– А я тебя искала, – продолжила она. – Мама сказала, что ты умерла, и я решила тебя проводить. Ты в туман хочешь уйти, да? Я так и думала! Значит, правильно сделала. Вовремя пришла. Ты поможешь мне вернуться домой? Я порезала ногу, но врата не сработали. Я банкой резала. Надо ножом, я знаю, но нож завалился под диван.

Бабушка молчала.

Тишина все густела, как и туман, и Уля подумала: это странно. И тишина должна становиться реже, и туман должен рассеиваться. Сейчас все неправильно, а правильно так: они с бабушкой говорят, говорят и не могут наговориться перед прощанием, а белесая дымка – светлеет и тает.

Тишина. Туман.

Уля решила, что бабушка так ничего и не скажет, но ошиблась.

– Да, ты пришла вовремя, – медленно произнесла бабушка, покосившись через плечо. – Теперь-то я все знаю. Давно надо было умереть. Но я же не знала, что надо умереть, чтобы все узнать, – она говорила путано, но Уля радовалась хоть этому. – Там Он, за туманом, я чувствую. Ему бы жить и жить, всего тридцать два исполнилось, когда… – бабушка осеклась. – А как Его все любили! Такого нельзя не любить. Добрый, светлый. А рисовал-то как – загляденье, птички у него прямо живые выходили, того гляди взлетит с листка. Витьке только махонький кусок таланта передался. – Бабушка опять глянула на Улю через плечо. – Теперь-то я знаю, что Он – там. И что делать, тоже знаю. Раньше догадывалась, слухи всякие собирала, да все думала: ерунда какая-то, не может быть. А все ж подстраховалась. И не зря! Хорошо, ой как хорошо, что ты у меня есть!

От бабушкиных слов сладко заворковало сердце. «Хорошо, что ты есть» – это ведь почти «я люблю тебя». Уля расплылась в сонной, слабой улыбке и спросила, потерев глаза свободной рукой:

– Бабушка, а куда мы идем?

Дрема накатывала волнами: поменьше-побольше, поменьше-побольше. В голову снова набились холодные мокрые камни и тянули к земле. Ладонь, сжатая бабушкой, онемела.

– Меняться идем, – бабушкин голос смягчился и потеплел, словно в шаль завернулся. – Одна живая душа за одну мертвую. Кого угодно можно отдать, кого угодно забрать. Живой станет мертвым, а мертвый живым. Слухи-то правдивыми оказались. Не зря я с тобой познакомилась и научила всему. Не зря. – И она примолкла.

Уля споткнулась на ровном месте, остановилась и тихо заплакала. Хотела сказать что-то, ну хоть что-нибудь, но мысли разбивались о камни – строить слова было не из чего. Бабушка дернула Улю, как непослушную собаку за поводок, и она чуть не упала.

– Ты пойми, дурочка. Если тебя не будет, Витька с твоей матерью опять сойдется. Понимаешь? Он мне сам говорил, – бубнила бабушка, волоча Улю за собой. Та и пятками упиралась, и руку из цепкой старушечьей лапки выкручивала, но ничего не помогало. – Да ты не трепыхайся, послушай. Инвалидки-то никому даром не сдались. Пусть уж лучше Он поживет. Ему нужнее. И матери своей дай пожить, молодая она еще. А ты… а тебе не надо.

Не надо, мысленно повторила Уля. Слабый протест шевельнулся внутри – как это, не надо? – и затих. Последние силы покинули тело. Уля обмякла и послушно поплелась за бабушкой. Скоро я упаду, вяло подумала она, и тогда бабушка поволочет меня по земле. Прямо как тот, длиннолицый. Уля уставилась под ноги: шаг, еще шаг, еще полшага. Кто знает, что там, за туманом? Может быть, и правда, кисельные берега? Берега, по которым можно бегать целую вечность.

«Чивик!» – раздалось совсем близко.

Бабушка ахнула. Уля с трудом подняла голову и увидела перед собой мужчину, а за его спиной – тонкую золотистую арку. Туман по-прежнему клубился вокруг, да и в голове туманилось. Разглядеть получше не получалось.

– Пусти ее, Аля, – сказал мужчина, подходя ближе.

На нем висел безразмерный коричнево-серый свитер, смешно вихрилась медная борода, и весь он казался уютным, как прогретый печью бревенчатый дом. На плече у него сидела красная канарейка. Птаха с любопытством поглядывала на Улю.

– Пусти, – повторил мужчина и, улыбнувшись, протянул бабушке руку. – Я с тобой не пойду, а вот ты со мной – можешь. Ну а правнучке моей тут делать нечего, ее мама ждет.

С Улиной ладони словно сняли тиски. Бабушка порывисто шагнула к Нему и с благоговением прикоснулась к протянутым пальцам.

– Это ты. Правда, ты, – еле слышно выдохнула она.

– Беги за канарейкой, – сказал мужчина, поглядев на Улю. – Беги и не останавливайся.

И бабушка повторила, не оборачиваясь, глухо и болезненно, как человек, признающий вину:

– Беги.

Птица спорхнула с мужского плеча, устремилась сквозь туман, и Уля, в который раз за сегодня, побежала. Красное пятнышко мелькало перед глазами, разгоняло дымку и звало: «Чивик! Чивик!». На миг Уля обернулась и увидела два расплывчатых силуэта: мужчина вел за руку девочку – лет восьми, не больше. А потом они исчезли. И красная канарейка исчезла. И туман.

Из белизны – нет, из темноты – медленно выступило мамино лицо. Испуганное, припухшее от слез, с горестно искривленными бровями.

– Уля! – хрипло вскрикнула мама, прижав Улю к себе. – Скорая едет, доченька! Потерпи немножко.

– Да я в порядке, мам.

Она действительно чувствовала себя неплохо. Ей дышалось, смотрелось, слушалось и немножко хотелось пить – а значит, жилось. Правда, что-то было не так. Иначе. Уля не сразу поняла, что именно.

Ноги болели.

Леха считал себя хорошим старшим братом. Конечно, семилетний Серега, в Лехиных устах просто Серун, мог с этим поспорить, но его мнение совершенно никого не интересовало.

Лехе было четырнадцать. Он был из тех подростков, что вечно дерутся за школой, умудряясь быть зачинщиками ссоры. Стабильно пару раз в месяц нервы отца не выдерживали, и Леха получал знатную порку.

Тем не менее назвать Леху плохим было нельзя. В драки он ввязывался дабы не уронить пацанской чести, а выходки имели безобидный характер. По большей части… те, что не касались младшего брата.

Серега не был ему единокровной родней. Однажды отец привел в дом чужую женщину с ребенком, и с тех пор они стали жить все вместе. За все время Леха ни разу не назвал ее мамой, только по имени – Ольгой, подозревая, что она взаимно его недолюбливает, хоть и тщательно все скрывает.

Первое время Леха относился к малышу, мягко говоря, не очень. Со временем в глубине души он почти полюбил лопоухого мальчугана, но себе в этом никогда бы не признался.

Худшим качеством Лехи было чувство юмора, превратившее Сережкину жизнь в некое подобие ада.

Когда в бабушкином доме мальчишки делили одну комнату, Леха несколько раз опускал руку спящего Сереги в теплую воду, отчего тот прудил в постель. Это было смешно, пока отец не застукал Леху и не выпорол так, что мастер остроумия дня три не мог сидеть ровно.

С тех пор как семья переехала в собственный дом, братья жили в разных комнатах. Шуточек поубавилось. У Лехи возникли интересы, которые обычно появляются у взрослеющих мальчишек.

Его комната закрывалась изнутри. Там жужжал кулером подключенный к интернету компьютер. Предполагалось, что агрегат используется для учебы, на деле же, закрываясь, Леха просматривал сотни роликов с пранками и драками. Свободное от этих дел время фанатично посвящалось играм.

Порой Леха вспоминал, что в конце коридора существует комната Серого, который, конечно же, скучает без мышиного кайфа перед сном или лягушки под одеялом.

Грядущей ночью Леха планировал завершить масштабную и злую шутку. Возникшая случайно, она впоследствии вылилась в сложную, состоящую из множества этапов шалость.

Идея пришла Лехе на ум в тот миг, когда он увидел новую кровать брата.

На самом деле кровать была не новой. Она досталась со стульями и кухонным столом от прежних хозяев. Стол и стулья родители отправили в деревню. Массивную деревянную двуспалку оставили в Сережкиной комнате. От усеянного пятнами матраса попахивало нафталином, но Ольга, работавшая директором химчистки, быстро решила проблему, заставив мужа отвезти матрас к ней на работу.

Это породило легенду, гласившую, что раньше на кровати спала столетняя прабабка прежней хозяйки дома…

История слетала с губ как листва с веток в ветреную ночь. По словам Лехи, ее в школе рассказал мальчишка, доводившийся старухе родственником.

Бабка была ведьмой, вдобавок одержимой бесами. Отчаявшись, ее семья решилась звать священников, чтобы те провели обряд экзорцизма.

Попы приехали, но их ожидала запертая дверь. Ведьма вопила, чтобы ее не трогали, однако святые отцы оказались непоколебимы, и дверь затрещала под ударами.

Понимая, что ей несдобровать, старуха залезла под кровать и взмолилась дьяволу. Когда священнослужители вломились – приглядись хорошенько и увидишь трещины на косяке и что петли погнуты – комната пустовала.

Старухи не было ни в шкафу, ни под столом, ни под кроватью. Окно плотно заперто изнутри.

С тех пор ведьму не видели, но дом пришлось продать. Здесь творились странные вещи. Мебель двигалась, а из-под кровати до сих пор можно услыхать бабкин голос. Она просит выпустить ее, потому что дьявол так этого и не сделал.

Леха открыл по секрету, что папа и Ольга все знают. На самом деле матрас возили не в химчистку, а в церковь, чтобы его обрызгали святой водой и прочли молитву.

История вызвала ужас. Той же ночью Сережка отказался спать в комнате. Разумеется, когда все выяснилось, Лехе здорово влетело.

Страшилка благополучно забылась бы, но младший брат некстати наябедничал отцу про Лехину заначку с сигаретами.

Как таковой заначки не существовало. Нераспакованная пачка ментолового «Мальборо» просто лежала на дне школьного рюкзака.

Усугубилось все тем, что отец напился. Запои с ним случались редко, но в такие дни он становился жестоким, с пустыми, налитыми кровью глазами.

Утром в школу Леха не пошел. Ягодицы и спина покрылись размашистыми синюшными полосами от ремня.

Сережка признался сам. Он зашел к брату, таща игрушечного робота, выпущенного к показу новых «Трансформеров».

– Возьми. Он твой. Я не знал, что так будет, правда. – Губы Серого дергались. Глаза, точь-в-точь как у его матери, заблестели. – Когда дядя Миша порол тебя и заставил курить всю пачку, я хотел, чтобы все пошло обратно. Чтобы я никогда не рассказывал про сиги в портфеле. Прости, пожалуйста!

Серый разревелся, но Леху это не тронуло. Неумолимо накатывала злоба, и он выбил трансформера из детских ладошек. Отколотая голова покатилась по полу.

– Гаденыш! Еще раз такое сделаешь! Хоть что-нибудь такое сделаешь – убью!

Одна рука, сжатая в кулак, занесена для удара. Второй он схватил Сережку за горло, как обреченного на утопление котенка.

Таким он увидел себя в зеркале на шкафу.

Словно отец накануне, только моложе и пьян не от водки, но от гнева. Это подействовало как ледяная вода. Леха обмяк, с ненавистью прошипев: «Вали, иуда мелкая! И не показывайся!».

Серый медлил.

– Я не хотел, чтобы у тебя был рак, как на фотографии с пачки…

В него полетел робот, которому уже не суждено будет оправиться от повреждений даже с помощью упаковки суперклея.

Леха ненавидел сводного брата с мачехой. Ненавидел отца и себя. Так родился план мщения.

К слову – Леха больше не курил. Ни разу в жизни.

Этой ночью он планировал осуществить месть.

Темнота заволокла улицы. Часы, напоминающие круглое, татуированное цифрами лицо, протикали начало восьмого. В это время отец выходил из дома. До механического завода, где он проработал большую часть жизни, пешком было менее получаса.

Ночную смену Леха выбрал специально, чтобы не словить ремня. Ссадины затянулись, но кожа сохранила рубцы, лишь недавно сбросившие последнюю корку.

– Сынок! – Отцовский голос пароходным гудком прозвучал из коридора.

Послышался детский топот. Леха неприязненно сморщился. Раздалось шепелявое «пока, дядь Миш, хорошей смены». Отец сказал «пока» и громко позвал Леху.

– Тут я! – перепрыгивая ступеньки, Леха совершил опасный спуск по крутой дощатой лестнице.

– В центр гулять не ходи. Поможешь Ольге картошку чистить. Потом покрутишь мясо на котлеты. Ну она тебе говорила. – Отец взъерошил Лехе волосы. – Давай.

Он улыбнулся, на миг обнажив желтые, перелатанные бесплатными пломбами зубы. Обычно за год отец раз пять посещал стоматолога.

– Это что?

Внимание отца привлек белый пластмассовый коробок с антенной, торчавший из заднего кармана Лехиных джинсов.

Леха мысленно стукнул себя по лбу за то, что не оставил это в комнате. Пришлось вытащить штуковину.

– В сарае нашел. Вторая вообще сломанная, наверное на них что-то поставили. Я подумал, все равно они без дела валяются. Можно перепаять в нормальную рацию. Вон, с Серым в войну играть.

Речь шла о старой китайской радионяне. Ею пользовались, когда Сережка был совсем маленький. Няню за гроши заказали через интернет. Работала она качественно, сигнал держала бодро и была бы идеальной, но встроенные китайские песни, иероглифы на кнопках и инструкция на языке производителя порядком занижали ее ценность.

Когда Серый подрос, аппарат отложили. Спустя годы няня оказалась у Лехи, превратившись в орудие мести.

– Помню. – Отец вернул модуль.

Пришла Ольга, и вместе с Сережкой они подошли ближе. Леха незаметно спрятал няню в штаны.

Чмокнув жену, отец присел на корточки перед малышом.

– Спи и не волнуйся, понял? Под кроватью никого нет. Если бы не этот друг, – он кивнул на Леху, – ты вообще бы не подумал про бабульку.

Серега внимательно глядел на отчима.

– Я ее слышу. Она говорит каждую ночь.

Ольга, видя, как муж косится часы, обняла сына.

– Не отвлекай папу. – Леху прямо передернуло от отвращения. – Это плохие сны. Всем нам снится что-то страшное. Но если об этом не думать, то оно никогда больше не придет.

Леха вернулся в спальню. Там он усмехнулся, вспоминая, как при словах о старухе побледнела физиономия Серуна.

Хоть родители и считали Сережкины рассказы фантазией, все происходило на самом деле. Сережка страшился существа, старушечьим голосом бормочущего «Выпусти меня, Сереженька. Выпусти, и я дам тебе гостинчик».

Разумеется, никакой ведьмы не было. Малыш находился на волоске от заикания из-за брата, запрятавшего второй модуль радионяни в дырке матраса снизу кровати.

Собственная изобретательность восторгала Леху. Трусливый Серун никогда бы не полез докапываться до истины. Отец и Ольга – тем более. Но даже если забраться под кровать, нужно знать, где искать.

Впервые услыхав ночью Лехины слова, до неузнаваемости искаженные старушечьей интонацией, Сережка выскочил из комнаты. Ольга уверяла, что подумала, будто у него припадок. Сережка стоял бледный, повторяя: «Она там… она там…»

Леха знал, что поступил далеко не лучшим образом, однако считал это слишком легкой расплатой за рубцы. Его совесть была почти спокойна. Леха провернул свое темное дельце всего пару раз. Потом в обоих модулях сели батарейки.

Серый продолжал говорить, что слышит старуху каждую ночь. Леха считал, что братец придуривается ради привлечения родительского внимания. Все любят, чтобы с ними нянчились.

Нынче Леха таскал свой модуль, чтобы проверить, сработало ли прикусывание батареек. Зеленый индикатор слабо горел, но связь, даже возле Сережкиной спальни, не ловилась.

Вечер Леха провел в одиночестве за мясорубкой, молча проклиная жесткое мясо. Сережка с мамой уединились в гостиной, откуда были видны их головы.

Ольга читала вслух. Слов не разобрать, но голос выводил из себя, и Леха ткнул мизинцем в пульт от телевизора.

В кухне было обычное ТВ, не смарт, как в зале. Ловил телек четыре канала. Первый, Россию, НТВ и еще какой-то – его название не просматривалось, потому что выпуклый экран маленького «Рубина» слишком узкий для широкого формата вещания.

На последнем канале транслировали чепуху. В основном русские научные передачи. Некоторые настолько старые, что казалось, будто их включали на чудом выжившем видике из девяностых.

Появились трое. Ведущий, священник и какой-то мужик в костюме. Они оживленно дискутировали на стульях вокруг стеклянного столика, загруженного стопкой книг.

Костюмчик что-то рассказывал.

– Я не отвергаю существование Иисуса и допускаю то, что вы называете чудесами. Но, по моей теории, вмешательства Господа не было. Все строится на возможностях мозга, которые человек приобрел в результате эволюции. И это пересекается с тем, что вы называете верой.

Фигня, но почему бы и нет? – подумал Леха, сделав громче. Ольга и Серый оглянулись.

Леха удовлетворенно собрал прочищенную мясорубку и стал закидывать куски говядины, с остервенением описывая круги скользкой от мяса рукоятью.

– Возможно, чудеса, якобы обусловленные божественной природой, порождены лишь разумом. Катализатором, запускающим в мозге способность воздействовать на реальность, я назову убеждение. Батюшка Андрей зовет это верой. Убеждение, граничащее с помешательством или трансом.

– Вы утверждаете, что Иисус творил деяния в состоянии помешательства? – вклинился ведущий, явно косивший под Дмитрия Диброва. – Ваши слова вызовут резонанс у зрителей.

Конечно, – подумал Леха, – резонанс у него и, возможно, какого-нибудь алкаша, заснувшего перед экраном.

– Лишь гипотеза. Мы понятия не имеем, что происходило на самом деле, но если Иисус был искренне убежден в своем божественном происхождении и исторической миссии на Земле, его мозг мог дать добро на чудеса. Превратить воду в вино – запросто. Нужно лишь дать веществу команду изменить свою молекулярную структуру. За это отвечает ныне неизвестный вид нейронов, которые мы с коллегами открыли.

– А как же то, что Господь прислал сына своего на Землю? Хотя вы исказили сам факт чуда, вы не можете утверждать, что Бога нет! – Батюшка прямо-таки остервенел.

Подошла Ольга. Она взяла пульт и убавила звук наполовину. Леха вдруг ощутил, насколько громко орал телевизор.

– Получается? – Она заглянула в забитую мясорубку.

– Угу, осталось немножко. Надо папке сказать насчет ножа. Капец он тупой. В смысле, нож… – Леха уныло стал развинчивать агрегат.

Ольга взъерошила ему волосы. Ее рука была сухой и теплой. От мачехи пахло топленым молоком.

Почему-то прикосновение смутило Леху, хотя он никогда бы не посмотрел на нее как на женщину. Жена отца была обычной, из тех, что милы, если тщательно ухаживают за собой, и кому уже не суждено похудеть.

– Все хорошо? – она глядела ему в глаза. – Телевизор так включил, что мне Сережке пришлось чуть ли не кричать. Если что случилось, ты говори. Я мысли читать не умею.

– Все нормально. – Леха потупился. Он подумал, как же хорошо, что Ольга не умеет читать мысли. Она не была бы такой участливой, узнав, что Леха хочет провернуть с ее сыном.

– Хорошо. Я Сережу уложу. Докрутишь сам или спать пойдешь?

– Докручу. – Спать Леха не собирался.

– Если не будешь ложиться, то подожди, я первые котлеты пожарю, и поешь быстренько. Там макароны остались, и пюре есть.

– Ладно.

До чего она была заботливой. Противно!

Он не любил этих двоих. Ольга заменяла отцу Лехину маму. Пусть мамы давно уже не было в живых, это ведь ничего не меняло…

Сережка удостоился неприязни, потому что он хоть и не заменил Леху, но стал с ним на один уровень отцовской любви.

И все же они были гадостно хорошие. К таким не придерешься.

Ольга ушла, подхватив сына на руки. Серега побледнел и попытался вырваться, но мать ловко удерживала мальчика, что-то ласково ему нашептывая.

– В советские времена проводились эксперименты… – Леха переключился на экран, где ученый, чье имя вряд ли станет известно, дискутировал о вере и возможностях мозга.

– Подытожим, – перебила его неудачная копия Дмитрия Диброва.

– Болт положим, – срифмовал Леха и выключил.

Изображение сжалось в точку. Тайны веры остались внутри пластмассового корпуса. О них Леха больше не задумывался. До самой ночи.

От котлет с пюре живот стал тугим, как мяч. Во рту, даже после чистки зубов, стоял привкус еды. От сытости клонило в сон, и комнатный полумрак этому лишь способствовал.

Минула полночь. На улице небо заволокло тучами, и по стеклам, оставляя мокрые трещины следов, потекли капли ноябрьского дождя.

Компьютерные динамики тихо наигрывали. У настольной лампы, напоминающей логотип студии «Pixar», лежала резиновая маска в виде морщинистой монструозной головы. Никто уже и не помнил, когда ее купили.

Маска была из ящика в гараже, где еще недавно делила место с советскими монетками, увеличительным стеклом, ракушкой, сломанным перочинным ножом и еще уймой всякой ерунды. Однажды Леха поднял крышку и вытащил на свет от запыленной лампочки резиновую уродину.

Особенностью маски были фосфоресцирующие вставки вокруг глаз и рта. Если подержать на ее свету, то в темноте морда начинала источать слабое свечение. Увидев такое ночью, можно запросто схлопотать заикание.

Отертая от пыли маска напитывалась светом. На минуту Леха отключил освещение, оценив скукоженное лицо дьявола на столе. Зеленоватые овалы рта и глаз придавали чудовищу эффект сюрреалистической улыбки нетерпения. Оно будто ждало своего момента.

Рядом сиротливо валялась радионяня. Леха включил ее разок, но спустя пару мгновений няня захрипела и умерла.

По интернет-радиостанции передали час ночи. Время, когда Ольга смотрит телевизор или спит, отец обедает на работе, а у Серого срабатывают биологические часы.

Малыш встает пописать. Роль будильника тут играет чашка теплого молока с медом, что, по мнению Ольги, просто безотказное снотворное.

Насчет снотворного это еще бабушка надвое сказала, но на выпускание пердоуток – так Леха называл пуканье – молоко стимулировало отлично. Когда мальчишки жили в одной комнате, утки там не переводились.

Леха устроился в кровати так, чтобы было удобнее следить сквозь приоткрытую дверь за коридором.

За дверью царила мгла.

Пока Серый копошится, будет достаточно времени, чтобы прошмыгнуть под его кровать с маской. А там уж главное – уловить момент, когда малявка уснет.

Леха планировал выбраться в маске из-под кровати и хорошенько встряхнуть брата. Серун, конечно же, заорет и убежит к мамочке. За это время Лехе следовало мышью проскочить к себе и до последнего строить недоумевающую физиономию.

На любые претензии он сможет сказать, что спал, а Сереге приснился страшный сон. Такое бывает с детьми, которые верят в монстров под кроватью.

Конечно, существовал риск, что на крик прибежит Ольга. Однако игра стоила свеч. Леха перебрался к порогу, пристроившись прямо на полу. Пронизывающе бил сквозняк. Монстр ожидающе наблюдал со стола.

Ближе к двум заклевавший носом Леха решил, что брат не собирается просыпаться. Пока в голове боролись мысли – остаться или завалиться спать – Сережкина дверь скрипнула. Сутулая мальчишеская фигура сонно поплыла сквозь темноту.

Попался! – мысленно обрадовался Леха. Он внимательно слушал шлепанье босых пяток. Сережка зашел в ванную. Стукнула крышка унитаза.

В ночи звуки гремели, словно хлопушки.

Для Лехи не менее громко звучали и собственные шаги. Услыхав звук слива, он пулей промчался по коридору.

Скрипнули ступени. Босые ноги Серого стремительно приближались.

Комнату освещал ночник в виде божьей коровки – насколько Леха помнил, Ольга сама выбирала его для сына.

Было душно. Стоял запах детского крема. Половинка булочки с вареньем сиротливо покоилась в тарелке на тумбочке. С плакатов на стенах смотрели диснеевские герои. Высился деревянный стеллаж, сделанный отцом под книги и игрушки.

Впрочем, игрушек там как раз не оказалось. Они были собраны у кровати и поставлены так, чтобы плотно загородить просвет между ней и полом.

Леха остолбенел, и ему вдруг стало стыдно. Вероятно, Ольга знала обо всем. Возможно, она лично помогла сыну соорудить символическую защиту от чудовища. Для Лехи это было новостью.

Семейство Смурфов, собака, несколько игрушечных грузовиков и еще много чего, чем в свое время играл даже Леха, плотно набиты в просветы со всех сторон. Хуже всего было огромному плюшевому медведю, который закрыл почти всю левую часть. Казалось, будто мишку перерубило надвое.

Шорох пяток стих у порога. Леха с маской в руках заметался у кровати, выискивая лазейку меж игрушками. Доступ в темноту был плотно перекрыт.

Сережка топтался перед спальней. Его смутила закрытая дверь. Он не помнил, оставлял ли комнату открытой, но казалось, что да. Словно что-то выбралось из-под кровати и прикрыло детскую, чтобы сделать ее хозяину жуткий сюрприз.

Леха, в самом деле не подумавший про дверь, юркнул вниз, потеснив медведя, которого, судя по сплюснутой морде, судьба не очень-то жаловала.

Малыш настороженно заглянул в комнату.

Усмотри Сережка шевелящегося мишку – и запланированный эффект случился бы уже тогда. Но малыш стремглав прыгнул в постель, накрывшись с головой.

Снизу матрас выстрелил облаком пыли. Леха сморщился, что было сил сдерживая чихательный позыв.

Стало жарко и очень темно. Неизвестно относительно монстров, но с задачей не пропустить под кровать хоть лучик света игрушки справлялись хорошо.

Единственным источником освещения стала фосфоресцирующая маска. Отодвинув кого-то из Смурфов, кажется это был папа, Леха пустил в свою обитель каплю света и, раскинув руки, улегся лицом вверх.

Все, что оставалось – ждать и слушать.

Пыль забилась в ноздри и глаза. Она заставляла кожу нестерпимо чесаться. Леха слышал, как брат ворочается, и сам с радостью бы повернулся, но пока что шевелиться было нельзя.

Под кроватью пахло сыростью.

Леха осторожно нащупал в матрасе коробочку радионяни. Она никуда не делась, чуть выпирала наружу, словно покрытая тканью опухоль.

Спустя минут двадцать, в течение которых у Сереги сна не прибавилось ни в одном глазу, Леха почувствовал иголочки в конечностях. Поначалу их было несколько, но со стремительностью химической реакции каждое мгновение их количество удваивалось.

Прошла вечность, прежде чем раздалось тихое детское посапывание.

Леха облегченно выдохнул и допустил промах. Он подвигал ступнями, гудевшими, будто пчелиный рой. Не сговариваясь, все пчелы внутри одновременно выпустили жала.

Леха охнул и с тоской услышал, как прервалось сонное дыхание брата. Серый встрепенулся.

Леха затаил дыхание. Сквозь щель между папой Смурфом и лоскутным Страшилой виднелась маленькая босая ступня. Внутри остро засвербело от искушения коснуться лодыжки малыша.

Леха уже вытянул руку, остановив движение в сантиметре от грустного лица Страшилы. Лодыжка, выглядывающая из белой в паровозах пижамной штанины, была такой беззащитной, что Леха не смог. Появилось ощущение, будто он собирался избить котенка.

Ножка Сереги поднялась вверх. Судя по шороху, малыш накрылся одеялом.

– Ты тут? – Леха вздрогнул и едва не ответил. Слова слабо пробивались сквозь одеяло, в них отчетливо различался страх. Чем-то голосок напоминал шорох бумаги. Если бы испуг был жидким веществом, то эту бумагу явно в нем хорошенько вымочили, а затем просушили на ветру. – Это опять ты? Я тебя не боюсь ни капельки! Ты никогда не сможешь вылезти из-под кровати! Старая карга!

Леха почувствовал в груди горячую волну стыда. Он вдруг осознал, что совершенно не понимал, насколько серьезно брат относится страшилке.

Малыш искренне верил в то, что под кроватью что-то обитало. Это выставляло Лехину шутку-месть в совершенно ином свете.

– Отче наш…

Леха не поверил ушам. Малыш молился. Оставалось тайной, кто научил его, но, судя по четкости произношения, молитву Серый знал лучше любого детского стишка.

– Пожалуйста, Господи, храни маму, дядю Мишу и Лешку. И меня. Пусть то, что находится под кроватью, никогда не выйдет и не тронет нас. Пусть старая ведьма останется там навсегда, прошу тебя, Господи.

Почему-то произнесенные слова навевали жуть. Ослабло покалывание в конечностях. В ушах все громче, словно матрас иссох до тонкости древесного листа, звучала мальчишеская мольба. Леха вытянулся в струнку.

Рядом светящимися овалами в пол темнела резиновая маска монстра.

– Господи, спаси маму, дядю Мишу, Лешку и меня от ведьмы.

Леха понял, откуда родилось ощущение жути. Его вызвал голос Сережки. Если бы Леха знал о таких вещах, то непременно провел ассоциацию – примерно с таким выражением бормочут свои молитвы сектанты.

– Маму, дядю Мишу, Лешку и меня от ведьмы.

В тот миг Леха решил, что больше никогда, даже в мыслях не станет пугать Серого. Рубцы от ремня не стоили свихнувшегося от страха ребенка.

План действий резко изменился.

Леха разместился удобнее и принял решение ждать, когда малыш уснет. Потом нужно тихо выбраться из-под кровати и забыть все как дурной сон.

Днем он обязательно расскажет Сережке, откуда взялся голос ведьмы.

– Маму, дядю Мишу, Лешу и меня…

Что-то неуловимо поменялось. Леха пока не понимал, что именно. Возможно, в комнате открылась форточка.

По ногам повеяло холодом, и Леха пожалел, что не надел связанные Ольгой носки.

– Маму, дядю Мишу… – голос Сережки стал вялым, как у всех засыпающих детей.

На душе у Лехи полегчало. Он понял, что на самом деле не хотел до чертиков пугать Серого. Просто что-то внутри его заставило.

Возможно, то же самое, что заставило отца жестоко пороть Леху и пить алкоголь. Нечто плохое, но с чем можно бороться.

Стало радостнее, пусть босые пятки и закоченели, как ледышки.

Холод усилился. Он пробирал от ног до затылка. Хоть в темноте и не было видно, Леха готов был поклясться, что дыхание вырывается изо рта клубами пара.

Стараясь не дышать громко, Леха чутко вслушивался. Малыш перестал молиться и начал говорить то, что ввело Леху в уныние.

– Я не сплю. Не хочу спать, ни капельки, – сонным голосом Сережка начал убеждать себя не засыпать. – Хоть и хочется, но нельзя. Я не сплю.

Проклиная свою затею, Леха смирился, что ждать придется долго. Веки потяжелели. Он свернулся клубочком и задышал так, чтобы теплый воздух не уходил зря, а уютно согревал ноги и живот.

– Полежу еще минут пять, – подумал Леха. – Не больше. Главное, не уснуть самому. Жалко, что у меня нет часов. Но если отсчитывать пять раз по шестьдесят секунд или просто посчитать до трехсот, то это как раз и будет пять минут…

Если Серый не уснет, я просто вылезу отсюда и расскажу все как есть. Хотя можно сказать, что я залез под кровать, чтобы проверить, что никого тут нет. И тут правда никого нет. Это просто старая кровать, набитая игрушками.

Раз, два, три… Пять минут, не больше… Четыре…

Леха стал считать, на каждой цифре шевеля пальцами ног, которые совсем окоченели.

Прежде чем уснуть, он успел подумать, что сбился со счета, и теперь придется все начинать заново. Еще он подумал – почему здесь так холодно?

Часть четвертая

Леха не слышал, как Сережка встал. Сначала из темноты протаяли голые ступни. Малыш опустился на четвереньки, заглядывая в просвет между папой Смурфом и Страшилой.

Личико Сереги сливалось с темнотой. Он щурился.

– Леша, не надо спать, пожалуйста.

Оставаясь в теплом клубке тела, будто озябший еж, Леха прошептал:

– Ты как понял, что я тут?

Сощурив глаза, как мореплаватель, высматривающий землю на горизонте, Сережка глянул куда-то за спину брата. Убедившись, что там пусто, он прижал указательный палец к губам и сказал тихо:

– Нельзя говорить. Она услышит.

Оставаясь в лежачем положении, Леха попытался выпрямиться, но тело словно стянули ремнями.

– Кто она, дурачина? – прошептал Леха как можно мягче, чтобы не обидеть Серого. – Тут никого нет. Это я тебя пугал.

– Она все слышит… – в голосе Сережки сквозил страх. – Она уже услышала и ползет. – Малыш протянул ладонь и сказал: – Я не заглядывал сюда с тех пор, как она появилась. Давай руку.

– Мне холодно. Наверное, я еще полежу. – Леха снова свернулся клубочком, отгораживаясь от холодной темноты.

– Она ползет! – Голос изменился. Он стал высоким и тягучим. Без выражения, но исполненный страха. Словно Серый говорил сквозь сон.

У Лехи по спине побежали мурашки.

– Кто? – Он вздрогнул и проснулся.

Леха по-прежнему был на полу. Глаза горели, как бывает, когда откроешь веки после крепкого сна. Серого не было – он спал и, конечно, не заглядывал под кровать.

В ушах эхом звенело пугающее «она ползет».

Мышцы и зубы отплясывали дробный танец холода. Кровать будто находилась посередине заснеженного пустыря.

Леха не услышал признаков бодрствования наверху и решил – раз брат спит, то пора выбираться.

Он вытянул конечности. Щелкнули суставы. Первые мгновения Леха не мог понять – что не так? Пальцы, которым следовало упереться в игрушки, нащупали ледяную пустоту. Леха поводил руками туда-сюда, и сонливость мгновенно слетела.

Куда ни глянь, его окружала полумгла без единого препятствия. Сверху нависала деревянная решетка с пыльным матрасом и радионяней. Снизу пыльные полы. Если провести ладонью, то можно почувствовать мельчайшие барельефы из отшелушившейся краски.

По сторонам – ничего.

Словно кровать неведомым образом расширилась, превратив убежище Лехи в гигантскую низенькую пещеру.

Сплю, – подумал Леха. – Просто сон.

Но холод был реальным. Как и пол с потолком, меж которыми можно было только лежать.

«Она ползет», – совершенно некстати пронеслось в памяти.

Он вздрогнул, испытывая жгучее желание проснуться. Перевернулся на живот, выискивая плюшевую медвежью тушу, впустившую его сюда.

Во мгле отчетливо виднелась маска. Почему-то она валялась достаточно далеко. Глаза салатовыми огоньками прожигали полотно темноты, напоминая огромных светящихся мотыльков.

Сон…

Ладонь ткнулась в нечто упругое, податливо прогнувшееся. Покрытое чем-то колючим. Леха вздрогнул. Оказывается, маска валялась рядом. Глаза и рот еле просматривались. Она больше не горела зеленым, навевая жуть. Скорее, это было что-то жалкое.

Тогда чьи глаза светились в темноте?

Это же сон, да?

«Она ползет…» – гулко, словно ветер в дымоходе, пронеслись в голове воспоминания.

– Выпусти меня, Лешенька. Я дам тебе гостинец, – старушечьим голосом пропело неподалеку.

Голос был не совсем старушечьим. Он был искаженным голосом Лехи, похожим на скрежетание Бабы Яги в советских фильмах.

Будто со стороны, Леха услышал собственный крик. По-девчоночьи высокий, словно первоклассница наступила на крысу.

Сверху испуганно завопил Серый. Если бы в тот момент Леха мог сравнивать, то он нашел бы нечто общее меж собой и малышом. Оба кричали «мама». Только Серый звал Ольгу, а Леха взывал к давно умершей женщине, чье лицо помнил совсем немного, и то благодаря старым фото.

Вместо мамы к Лехе двигалось нечто, сливавшееся с темнотой.

Позади вспыхнуло пятно света. Леха оглянулся. Края кровати почему-то находились на огромном расстоянии. Даже если бы Леха мчался во всю прыть, чтобы добежать, понадобилось бы несколько минут. Но ни возможности, ни времени у Лехи не было.

– Выпусти меня, Лешенька. Я дам тебе гостинец…

На мгновение Леха разглядел, кто к нему приближается.

Она ползет…

Светящиеся зеленоватые глаза с черными точками зрачков. Вытянутое лицо в обрамлении седых косм. Из плеч торчали две длинные, как паучьи лапы, руки, скрежетавшие ногтями по доскам. Снизу по полу волочилось что-то непонятное.

– Выпусти меня, Лешенька…

Слова летели из открытого рта, губы на котором не шевелились. Леха будто слушал себя на магнитофонной записи, воспроизводимой через динамик голосовых связок чудовища. Старческий голосок, спародированный мальчишкой, слетал с языка, извивающегося между частоколом острых, совсем не старческих зубов.

Повеяло стужей. Стукнувшись головой о доску, Леха перевернулся на живот и, изо всех сил работая локтями, пополз к полоске света.

– Выпусти меня.

Контроль над мочевым пузырем исчез. Обжигая, полилась горячая струя, но Леха не обращал внимание. Вдалеке слышался крик. Это Серый, спотыкаясь от ужаса, кубарем покинул комнату.

Помогите! – движения были как во сне, когда каждый шаг делается словно в густом киселе.

Позади раздавались звуки ползущего монстра.

Неловко упершись указательным пальцем в пол, Леха обрушил на руку весь свой вес. Глухо щелкнул сустав. Укус боли на мгновение отрезвил.

Этого не может быть…

Леха перевернулся на спину, прижимая к груди поврежденную кисть. То, что обитало под кроватью, ловко продвигалось сквозь мрак.

Я не верю, тебя нет!

Она приблизилась, застыв. Лежа на спине, сквозь собственные раздвинутые ноги, Леха хорошо рассмотрел, что являла собой старуха.

На лице не было черт. Оно было чем-то смазанным, кожистым, с отверстиями рта, глаз и ноздрей. Угловатый череп лишь отдаленно походил на человеческий. Длинные космы напоминали паклю. На пол свисали груди, похожие на сморщенные бурдюки, сшитые из бледной кожи.

И запах. Он был странно знакомым. В голове Лехи проносились воспоминания, но идентифицировать запах он не мог.

– Выпусти меня, Лешенька. Я дам тебе гостинчик.

Леха изо всех сил пнул в светящийся белый глаз. Это не произвело эффекта. Лицо с открытым ртом лишь чуть повернулось.

Старуха сжала Лехины колени, и вырвать их обратно он уже не мог. Ноги словно зажало в ледяных тисках. Крик застыл в горле.

Запах.

Вонь старческой немытости, нафталина и недержания. Этот запах Леха чувствовал только раз в жизни – когда они с папой, Серегой и Ольгой приехали в дом престарелых, где скончался Ольгин отец.

Леха не помнил, как выглядело здание и что было внутри. Помнил лишь, как они попали в комнату, где раньше жил дед. Там остались его вещи и два соседа.

От одного пахло куревом и водкой, он сразу ушел. Второй как сидел на кровати, сложив руки на коленях, так и остался. Он покачивался, глядя вдаль, а лицо его без устали двигалось.

Каждая морщинка жила собственной жизнью. Десятки складочек плясали жутковатую мимическую пляску. Сосед жевал губами, хмыкал, кивал – словно внимательно слушал кого-то невидимого – и без устали повторял: «Жизнь такая, Надь. Ничего не поделаешь».

Запах, исходивший от него, был идентичным старухиному.

Из приоткрытого рта доносилась запись голоса. Монстр положил длиннющие руки на мальчишеские плечи, и Леха забился, словно рыба под ножом.

Пальцы легли на горло, но старуха не собиралась его душить. Просто пришпилила голову к полу, словно ошейником.

– Тебя не может быть! – Леха пытался вырваться, но лишь ткнулся ртом в чудовищную ладонь. На языке остался вкус кожи. Чем-то он напоминал сырое сало.

– Выпусти…

– Я тебя выдумал!

И вдруг Леха обмяк, кое-что поняв. Образ старухи в голове вытеснили фрагменты телепередачи. Той самой передачи, где был ученый, утверждавший, что чудеса обусловлены лишь природой человеческого мозга, способного воздействовать на реальность.

Если Иисус верил в свое умение делать вино из воды, то его разум всего лишь отдавал приказ молекулам воды перестроиться в ином порядке.

Если Сережка верил в чудовище под кроватью, то его мозг приказал твари появиться в ночной тьме. А он верил. Сильно верил. Леха постарался.

Сейчас, когда Серега выскочил из комнаты ошалевшим от страха, его вера была как никогда сильна.

Старуха, такая же реальная, как сам Леха, нависла над жертвой и с неумолимостью стального пресса опустилась на мальчишеское тело.

Лицо накрыло грудью, похожей на сморщенную сосиску. Там не было соска – вместо него имелось что-то вроде бесформенной коричневой кляксы. Все потому, что Сереге семь лет. Краем глаза он, конечно, видел женскую грудь, но не осознавал, какова она в деталях.

Чудовище, словно набросок художника, было намалевано на реальности испуганным детским разумом. Оно олицетворяло собой все, что так пугало Сережку в темноте.

Отсюда и угловатая голова с лицом без человеческих черт. Острые зубы и извивающийся язык. Между ног у монстра не будет женских гениталий. Там будет либо пусто, либо что-то, напоминающее пенис мальчика – потому что Серый толком ничего не знал о женской физиологии.

– Выпусти меня, Лешенька. Я дам тебе гостинчик…

Она вжала его в заскрипевший пол. Конечности монстра проскользнули под Лехой, смыкаясь за спиной.

– Пожалуйста… Не надо… – Леха не замечал своих слез, как и не замечал, что его голос почти исчез. Он стал безжизненным, исчезая вместе с остатками воздуха, выдавленными из легких.

Старуха, как удав, сжала мальчишеское тело.

– Я ждала… – шепот походил на змеиное шипение. – Выпусти меня, Лешенька…

Леха почувствовал, как сознание, словно воздух из пробитого шарика, выходит из него.

Он никогда не лишался чувств. Это напоминало стремительное погружение в сон. В более глубокий сон, чтобы спастись от кошмара, в котором он сейчас находился.

Не вздумай. Она только этого и хочет. Ей почему-то это нужно… Но ничто не могло помочь ему удерживать сознание.

Возможно, Лехина вера была недостаточно сильна.

Тьма сгустилась. Глаза старухи превратились в светящиеся точки. Очень-очень далеко, вжимаясь в человеческую плоть, монстр что-то делал. Старуха не ела его. Не рвала на кусочки. Лехе казалось, что она просто хочет вдавить его в пол, полностью покрыв собой.

Он почему-то знал – она не убьет его. То, что сделает старуха, будет страшнее смерти.

– Выпусти меня, Лешенька…

Часть четвертая

Ольга крепко спала, когда пронзительный крик заставил ее вскочить. Словно вдалеке громко вскрикнула раненая чайка.

Мама!

Первой мыслью было: мальчики, что с ними? Кто-то чужой в доме?

Снова раздался крик. На этот раз стало ясно, что доносился он из Сережиной комнаты. Ольга быстро, как по будильнику, щелкнула выключателем и накинула халат поверх ночнушки.

Часы показывали половину четвертого ночи.

– Я бегу, Сережа! – в одной тапочке, так как вторая куда-то исчезла, Ольга бросилась из спальни, но далеко бежать не пришлось. Бледный Сережка кубарем скатился по лестнице.

– Мам! Она… Она… – Сережка не мог договорить. Он показал рукой в направлении своей комнаты и уткнулся в материнский бок. Ольга обняла малыша.

Она поняла, что сыну приснился кошмар. Сережку трясло как осиновый лист.

– Все хорошо, родной. Это просто страшный сон. Я рядом. – Она легонько его встряхнула и, когда в мокрых глазах появилось осмысленное выражение, стала шептать успокаивающие слова.

Малыш вырвался из объятий и стал тянуть мать за руку.

– Пойдем отсюда быстрее, мам! Пока она не вышла из спальни! Надо закрыть дом. Пожалуйста, пойдем!

Радуясь, что Сережа маленький и, чтобы остановить его, не нужно много усилий, Ольга подхватила сына на руки.

– Никуда мы не пойдем, зайчик. На улице ночь. Все спят, и мы будем. А завтра все забудется. Это просто страшный-престрашный сон. Всем снятся такие сны, и тебе тоже приснился.

– Мама, послушай. Она там, наверху. – Сережа вырывался с кошачьим усердием, и Ольга не удивилась бы следам укусов и царапин на своих руках.

– Никого там нет. Только Алешка в своей комнате. И он сейчас тоже проснулся от такого шума. Мы же не бросим Алешу одного в доме ночью? – Ольга подошла к порогу и плотно прикрыла дверь, демонстративно щелкнув шпингалетом и проверив, надежно ли заперто. – Мы сейчас вот что сделаем. Закроем дверь, а ты ляжешь со мной. И если какая-нибудь бабка-ведьма к нам придет, я ее прогоню папиным перцовым баллончиком.

– Мамочка, послушай, пожалуйста. Пойдем отсюда! Почему ты не понимаешь?! – Серега топнул ножкой. В его голосе капризные нотки смешались с паническими.

В глазах сына Ольга увидела выражение преподавателя, объясняющего умственно-отсталому ребенку элементарные арифметические правила. Она стала перебирать варианты, как можно успокоить Сережу.

Неожиданно, словно ударом по щеке, размышления прервал вопль наверху.

Алешка кричал: помогите!

Ольга почувствовала озноб. На мгновение закралось подозрение – а что, если сын говорит правду, и там, под кроватью что-то есть?

Сережка вздрогнул, и Ольга подумала, что, верно, впервые видит у него такое бледное лицо. В книгах это называется мертвенной бледностью.

Мальчик что было сил вцепился в материнскую руку, и Ольга ощутила, как маленькие ноготки протыкают кожу.

– Я же говорю. Говорю! – Сережка вырвался и заметался по комнате. – Надо уходить, мам.

Наверху опять истошно завопил Алешка, и Ольга решительно направилась к шкафу, где в одном из отделов лежал перцовый баллончик мужа. Зажав в руке черный цилиндр, похожий на маленький дезодорант «Акс», Ольга отперла дверь.

– Мамочка, ты куда?! – Сережка обхватил ее за талию, затягивая обратно. – Не ходи! Умоляю, не ходи! Она тебя съест!

Наверху зашумело, будто кто-то специально тарабанил о пол, чтобы громче греметь в ночной тиши. Ольга почти уверилась, что все это проделки Алешки. Один Бог знает, что может прийти в голову мальчишке-подростку. Возможно, он решил подразнить их или напугать Сережу.

И все же она крепче сжала баллончик. В ночной тьме может произойти все что угодно.

– Я пойду, а ты, если хочешь, останься и запри дверь. Сдается мне, твою ведьму из-под кровати зовут Алексей.

Сережка захныкал, но Ольга была непоколебима. Оставив сына в комнате, она поднялась наверх, держа напряженный указательный палец на спусковом колпачке.

Стало тихо.

– Мам, не надо! – Сережа схватил ее за руку. Бесшумно, как котенок, он шел следом.

– Надо быть смелым и смотреть страхам в лицо. – Ольга погладила его по затылку. – Иди сзади. Сейчас мы покажем этой ведьме, где раки зимуют.

Сережка остался за спиной, но даже на расстоянии Ольга чувствовала, как сын вздрагивает от страха.

Щелкнув выключателем, она осветила детскую. Снизу, загораживая просвет между кроватью и полом, безмолвно смотрели игрушки. Почему-то в комнате было так холодно, что изо рта вырывались облачка пара. Помимо стужи внутри витал дурной гнилостный запах – совершенно чужой.

Запах больной старческой обреченности.

– Что тут происходит?

Ольга сердцем ощутила перемену – что-то было не так. Вечером она укладывала сына в другой комнате. Там было тепло и уютно, и не хотелось зажать нос.

Ойкнул Сережка. Ольга с ужасом увидела, как шевельнулись игрушки, а из-под кровати высунулась жуткая морщинистая морда.

– Выпусти меня, Сереженька. Я дам тебе гостинчик, – проскрежетала морда, издав противный старушечий смех.

– Поднимись! – холодно бросила Ольга. – И сними эту гадкую маску.

Алешка выкарабкался и предстал перед сводным братом и мачехой во весь рост. Он продолжал смеяться, а маска монстра оставалась на его голове. На пыльных мятых штанах темнело мокрое пятно. Палец правой руки странно торчал в сторону, словно Алешка издевательски им тыкал.

Ольга за волосы стянула маску. Под мордой монстра было ухмыляющееся лицо подростка. При взгляде на него Ольга отступила. Лицо было наполнено ненавистью и непонятной злобой.

– Почему ты это сделал? – Она прижала к себе Сережку, недоверчиво глядевшего на брата.

Леха стеклянными глазами взглянул на малыша и пнул ему под ноги резиновую морду чудовища.

– Потому что орущий от страха Серун – это смешно. А еще я вас ненавижу. Обоих.

Часть пятая

Леху колотил озноб. Мысли отсутствовали, словно после сильного удара по голове. Руки и ноги как-то странно отзывались на попытки двигаться.

С телом было что-то не то.

На лоб упала прядь. Леха смахнул ее, с удивлением понимая, что отлично видит седину на грязных космах.

С глазами тоже что-то произошло…

Все было в странном зернистом цвете, выходившем за рамки доступных зрению оттенков.

Настоящий цвет темноты, подумал Леха и вздрогнул.

Его руки были длинными и сморщенными, покрытыми пятнистой старческой кожей. На ладонях не было линий. Пальцы увенчивались крючковатыми толстыми ногтями, заостренными до состояния бритвы. Ниже шеи, будто спущенные автомобильные камеры, свисали огромные морщинистые груди.

Каким-то образом все движения аккуратно вписывались в тесное пространство под кроватью. Переворачиваясь, чтобы оглядеть себя, Леха ни разу не задел деревянной решетки под матрасом.

Он ощупал тело. На руках остались липкие, скверно пахнущие пятна. Леха понял, что почему-то не испытывает отвращения. Их запах был для него естественным…

– Это ведь сон… Такого не может быть. Мамочка. Помогите! – Голос был его собственным, но искаженным до неузнаваемости. Тот самый голос, каким Леха в свое время наделил старуху под кроватью.

Леха стремительно пополз к выходу. Пространство оставалось обширным, но с помощью крючковатых когтей он легко передвигался к просвету в игрушках.

Из дыры возле медведя бил свет. Сияющее пятно почему-то выглядело опасным. Так угрожающе выглядят тлеющие угольки в костре.

Снаружи слышался спор.

Леха с обреченностью услышал собственный голос. На сей раз нормальный. Единственное, что изменилось – злоба. Слова сочились ненавистью. Леха чувствовал ее в каждом звуке – видел, словно новые, недоступные ранее цвета.

Тому, кто был снаружи, отвечала Ольга. Хныкал Сережка.

– Не было ведьмы, маленький идиот! Знал бы ты, как было смешно, когда ты ночами ссался от страха, Серун! – Злобный подростковый голос, словно ножи, вгонял слова в сердце маленького Сереги.

Малыш только всхлипывал.

– Замолчи! – Леха услышал звонкий шлепок. Ольга отвесила пощечину.

– Я вас ненавижу, уроды. Сука с ублюдочным багажом. На фиг вы пришли к нам с отцом? Нет никакой ведьмы, Серун. Ведьма – твоя мамаша, а ты – ее говорящее трусливое говно!

– Нет! Зачем ты так говоришь? Я же никогда так не думал. Никогда… – Леха нырнул в световое пятно и почти выглянул из-под кровати. Он успел увидеть себя напротив Ольги и Сережки.

Тот, снаружи, оглянулся и скрестил с ним взгляды. Леха будто увидел свое отражение в зеркале.

Все один в один, кроме глаз. В глубине суженных до точек зрачков таилось зло. Возможно, Ольга и Сережка не видели, но Леха рассмотрел это так же хорошо, как и новый оттенок темноты.

Внутри сидела ведьма, которая каким-то жутким образом поменялась с ним телами.

На все ушло не более секунды, а потом световое пятно доказало, что не зря выглядело угрожающим.

Леха обнаружил, что до сих пор даже не представлял, что такое боль. Новую плоть ожгло огнем. Его скрючило. Извиваясь, словно гигантский червяк, он пытался выскочить, но чем ближе оказывался к выходу, тем сильнее жалил свет лампочки.

Под собственный истеричный смех с той, другой стороны Леха уполз в темноту. Кожа дымилась. Он понял, что кричал, но никто его не слышал. Все, что происходило под кроватью, там и оставалось.

– Знаешь, как разговаривала с тобой ведьма, Серун? Через это! – Леха снаружи бросил в лицо ребенка модуль радионяни.

Послышался звук новой пощечины, за которым последовал предостерегающий злой голос.

– Еще раз так сделаешь, шкура, и я спущу вас с ублюдком с лестницы.

Леха под кроватью вновь попытался выбраться. Он не думал о реакции близких. Не представлял, каким образом все можно исправить. Просто знал – иначе будет поздно.

Едва он коснулся плюшевой стены, как папа Смурф открыл глаза, а его руки с быстротой ящерицы выстрелили вперед, вцепившись в новое Лехино лицо. Следом потянулись лапы Винни-Пуха. Злобно сверкнула глазами пластмассовая собака, у которой в пасти оказались отнюдь не пластмассовые клыки.

Оставив в синих ручках Смурфа кусок кожи, Леха вырвался. Пространство под кроватью превратилось в ловушку.

Искренне веря в ведьму, маленький Серега создал ее. Силой разума он сотворил для ведьмы логово и очертил его границы. Малыш поставил стражей – свои любимые игрушки, которые по-настоящему охраняли своего создателя.

Как выяснилось, охраняли хорошо.

– Нет никакой ведьмы, Серун! Ты достаточной взрослый, чтобы самостоятельно вытирать себе задницу и узнать правду. Деда Мороза нет! Нет рая, про который тебе рассказывала твоя вонючая мамочка! Твой дед просто сгнил в могиле!

Хныканье Сереги превратилось в отчаянный плач.

– Уходи к себе, Леша. Пожалуйста. – Голос Ольги был спокоен. В нем чувствовалась материнская сила. – Оставь нас и иди к себе. Если хочешь, иди куда-нибудь еще. Или я сейчас же позвоню Мише.

Тираду Ольги прервал истеричный хохот.

– Ты веришь в силу моего бати-неудачника? Ее тоже нет. Он хуже старой собаки в своем цеху с такими же неудачниками.

Леха под кроватью отдышался. Боль потихоньку стихала.

– Ведьмы нет, ты, маленький неудачник!

Почему ведьма говорит это?

– Нет ничего, во что ты верил! И твои тупорылые игрушки тебя не спасут!

И Леха понял. Чудовище хотело сжечь мосты, благодаря которым имелся хоть какой-то шанс, что все вернется на свои места.

Собственно, существовал один-единственный мост – Сережкина вера. Если она исчезнет, то растворится в небытие мирок детских кошмаров под кроватью. Пространство съежится. Игрушки не оживут, чтобы защитить от ведьмы, что норовит выползти наружу.

Сама ведьма исчезнет, а вместе с ней пропадет и Леха, ставший узником уродливой плоти.

– Не верь ему, пожалуйста! Не вздумай поверить ведьме! Братишка! – Леха кричал. Голос носился меж досок кровати, увязая в щите из смертельно опасных мягких игрушек.

Вместо него Сережка слышал другого Леху.

– Ты мне не брат, ублюдок! Думал, что я хорошо к тебе отношусь? Да будь моя воля, я вышвырнул бы тебя и твою мамашу на помойку, где вам и место!

Леха в теле старухи услышал свои шаги.

Тварь в его теле покинула спальню, больно толкнув Сережку. Малыш шлепнулся на колени и разревелся. Он посмотрел прямо в дыру под кровать, где раньше лежал медведь.

Сережка увидел темноту и пустоту. На секунду показалось, что оттуда кто-то смотрит, и этот кто-то был совершенно не злым, но малыш упрямо смахнул слезы. Теперь он точно знал – там никого нет.

– Идем, маленький мой. Будешь до утра со мной. – Ольга была растеряна. Она еще не верила в происходящее, не понимая перемены, случавшейся с приемным сыном.

– Мам, я хочу остаться здесь. Я уже не боюсь. Я… За что? – Сережка взахлеб разрыдался.

Мать подхватила его и, крепко обняв, понесла к себе.

Леха остался в одиночестве. Дом затих, лишь папа Смурф время от времени открывал светящиеся глаза и протягивал руки, едва Леха приближался к границам своей тюрьмы.

Спустя время, когда, верно, Ольга с сыном уснули, раздались шаги.

Чужак в костюме из его плоти зашел в комнату. Он был без одежды. В свете от божьей коровки он напоминал обнаженного маньяка, вернувшегося с охоты.

Чудовище сунулось под кровать.

– Ку-ку, бабушка. Есть кто живой? – ответом ему было безмолвие.

Гость продолжал.

– Папа Смурф быстрый. Если подберешься на расстояние его вытянутой руки, он тебя схватит. А держит он крепко, ты уже знаешь. Семейство ему под стать. Феечки могут засыпать твои глаза ядовитым порошком. Это разноцветная пыль, от которой слезает кожа. Псина с той стороны кровати однажды вырвала мне бок. Если хорошенько пощупаешь, увидишь там рубец.

Монстр в подростковом теле гаденько хихикнул.

– Выпусти меня, Лешенька. Я дам тебе гостинчик.

Ответом ему вновь стало молчание. Под кроватью ничего не было видно, лишь слабый шорох донесся из глубины.

– Но все плюшевые ублюдки ничто в сравнении с большим мальчиком. Он способен сделать с тобой все, что ему захочется. Не подползай к нему, старая развалина.

Псевдо-Леха поднял медведя и сунул его мордой под кровать.

– Не хнычь, бабуля. Это ненадолго. Скоро он совсем перестанет верить. Я постараюсь. А если нет, то на кухне есть нож, чик-чик…

Чудовище покинуло комнату. Леха затих под носом у медведя, уже успевшего распахнуть поблескивающие яростью глаза. Игрушка приоткрыла пасть и глухо зарычала на уродливую старуху.

Леха хотел было отползти, но не получилось. С маленьким миром ночных кошмаров уже успели произойти метаморфозы. Края сблизились, и пространство стало едва ли намного больше, чем под обычной кроватью.

Из старческих глаз потекли мутные, густые слезы.

«Скоро он совсем перестанет верить. Я постараюсь», – эти слова чудовище произнесло перед уходом. Возможно, оно даже не подозревало, что «скоро» уже наступило.

Леха ощутил.

С его новым телом происходили перемены. В какой-то момент – возможно, когда сузилось пространство – у него исчезли ноги. Остались лишь короткие, по бедро, культи, затянутые дряблой кожей.

Вскоре пропали волосы и уши. Когда чужак вернулся в пустую детскую, Леха понял, что во рту больше нет острых, как гвоздики, зубов. Даже игрушки перестали яростно реагировать на его приближение. Они угрюмо ворчали и вяло щелкали челюстями, пытаясь ухватить кусок тающей старческой плоти.

С рассветом Леха решил, что если не вспоминать, как вчера он был мальчишкой, то можно спокойно лежать и ощущать, как пропадают куски тела.

Это было совсем не больно…

За смирением пришла жуткая мысль, принесшая, однако, некое облегчение.

А что, если он и вправду всегда был старухой? Чудовищной, уродливой ведьмой, живущей под детской кроватью? Что, если он вообразил себе другую жизнь? Или придумал, что он – ребенок, живущий в соседней комнате?

Леха вздохнул и внутренне согласился. Возможно, все было именно так. Он все придумал, или ему приснилось. Он просто ведьма, которая даже забыла свое имя. Зато она не забыла одну фразу. Очень красивую, гладкую фразу, приятно вибрирующую в голосовых связках.

«Выпусти меня, Лешенька. Я дам тебе гостинчик».

Он открыл беззубый рот, чтобы сказать ее медведю, но оттуда вылилось лишь нечленораздельное бормотание. Внутри уже не было языка, который пропал за несколько мгновений до…

КОНЕЦ

Пока Витька месил снежную кашу по пути со школы, его не отпускала назойливая мысль: «Понедельник – день тяжелый». Наверняка она родилась у какого-нибудь лысого толстого мужика. Наподобие отчима, только слабого, не знавшего в жизни проблем.

Календарь в телефоне утверждал, что сегодня четверг, но какая разница? Неуд по истории камнем давил на грудь. И даже от того, что отчима осталось терпеть всего ничего – до полуночи – легче не становилось. Поехать бы к Светке, но сестра сегодня в день, а ее кафешка на другом конце Питера.

Город захлебывался в талом снеге. В феврале его насыпало столько, сколько порой выпадает в Норильске, где живет теть Таня. Витька был там еще при жизни папы и помнил, как огромные белые кучи вывозили КАМАЗы. Дома зима другая, чахоточная и мокрая.

За свою недолгую жизнь шестиклассник Витька перенес немало: смерть отца, запои матери, кулаки отчима. Светке хорошо. Учится заочно, работает, снимает комнату в коммуналке на Пионерской, а Витька терпит.

Квартира встретила его многоголосьем из кухни. В коридоре плавали запахи жареной колбасы, никотина и перегара. Не включая в прихожей свет, Витька прошел в свою комнату. Если повезет, его не хватятся до утра, правда жрать охота, но это ничего, не впервой.

Закрыв дверь, Витька разбудил старенький ноутбук и щелкнул мышкой по иконке браузера на рабочем столе с фотографией феррари. На почте висело непрочитанное письмо. Не обманули, значит.

Он встал и заглянул за диван. Все на месте: дохлая мышь, найденная за школой, горсть кладбищенской земли, завернутая в газетный клочок, – с ней пришлось повозиться, он едва не попался, – прядь волос любимого человека, которую Витька срезал у спящей матери.

Еще требовался гнев злейшего врага, но отчим на него не скупился.

Гвалт за стеной усилился, Витька быстро лег и закрыл глаза. Из коридора доносились возня и смех. Дверь в детскую приоткрылась:

– Сынок? – робкий пьяный шепот.

В подобные минуты он ее ненавидел. Мама не всегда была такой, она обращалась в чудовище медленно, как персонажи сетевой крипипасты. Чем хуже становилось умирающему отцу, тем сильнее она менялась.

После похорон случился первый запой, потом еще и еще, а потом состоялась шумная посиделка с пафосным названием «свадьба» – с той ночи в папиной постели храпел грузный мужик с волосатыми ручищами.

– Спишь, сынок? Ну спи, спи…

Дверь закрылась, в прихожей лязгнул замок. Ушли…

Полночь. Телефон вибрирует на тумбочке. Витька проснулся, нашарил в темноте трубку и отключил будильник. Прислушался: никто не храпит, не кашляет, не блюет. Значит, мать с отчимом еще где-то шатаются.

Тем лучше. Он встал, активировал фонарик на телефоне и достал сокровища. Полукругом рассыпал землю – точно как учили в письмах, исправно приходящих на мыло – поместил в центр мышь, вынул из ящика тумбочки зажигалку, опалил мамины волосы и положил в блюдце.

Ноутбук, стоявший на тумбочке, моргнул и засветился. Витькино сердце выполнило сальто-мортале. Секунду назад он мог отказаться и бросить затею, но теперь мостик в тонкий мир проложен, а килограммы комиксов и гигабайты фильмов твердили, что на полпути останавливаться себе дороже.

Он открыл электронное письмо и шепотом стал читать. Непонятные слова, написанные на кириллице, звучали, как змеиный язык в «Гарри Поттере». Воздух колебался, комната стала тесной, как спичечный коробок, и Витька задыхался.

Кто-то пялился из угла, под диваном шуршало, одежда сползла со стула, за спиной прошептали его имя. Горячие спицы страха воткнулись в позвоночник. Что он творит?! Нужно прекратить, бросить, пока не поздно!

Но непослушный язык выплевывал заклинание. Витька с ужасом отметил, что уже не смотрит в монитор. Груда одежды поднялась с пола, клочок маминых волос полыхнул синим язычком, треснул электрический разряд – и дохлая мышь обратилась в дым…

– Захлопни пасть, курица!

Витька открыл глаза, он лежал на полу, посреди комнаты.

В прихожей боролись, что-то упало и разбилось.

– Коза, дрянь!

Шлепки.

Сбросив остатки сна, он выскочил на шум. Отчим навис над матерью, рядом с ней в прозрачной луже валялся пакет, пахло спиртным. Не помня себя, Витька бросился на кухню.

– Оставь ее!

– Че… – начал отчим и осекся, увидев нож в руке пасынка. – Ах ты гаденыш… – Он вывернул детскую кисть. – У нас за такое головой в о́чки макали! – Витька полетел в угол.

Мать скулила на корточках, размазывая по щекам косметику и кровь. Отчим достал сигареты и вышел на балкон, Витька проводил мать в ванную.

– Давай ментов вызовем, – прошептал он.

– Ты почему не в школе? – Мать откинула голову и зажала двумя пальцами разбитый нос.

– Зачем он нам? – не сдавался Витька.

– Иди, а то опоздаешь.

Вернувшись к себе, Витька осмотрелся: одежда на стуле, половик чистый, ноутбук дремлет в режиме сна. Неужели привиделось? Но как же письмо? Он проверил входящие: письмо на месте. С монитора на него смотрела непонятная тарабарщина: странные, угловатые не слова даже, а так, набор слогов и апострофов, словно кошка по клаве гуляла.

Что это, розыгрыш? Тогда в школе лучше не появляться, зачморят, но тетрадка Ванчоуса… Как объяснить тетрадку? Наверное, он что-то упустил. Витька оделся и вышел из квартиры. «Все равно убью гада, – думал он, толкая железную дверь, ведущую во двор. – Пьяного завалю». Из соседней парадной выскочил Ванчуос, в миру Ванька Сомов, Витькин дружок, полноватый и белобрысый.

– Привет! – Ванчоус вскинул руку.

Витька поморщился. Ванчоус нормальный чувак, но лох: у него можно пожрать, повисеть в интернете, не больше. Ванчоус подбежал и плел что-то про новую онлайн игрушку. Витька слушал вполуха.

– Ладно, давай! – Он хлопнул приятеля по плечу, перебив на полуслове.

– Погоди, ты куда, а школа?

– Дела у меня.

– Мы вечером в Финляндию уедем до воскресенья, не теряй, если что!

Витька кивнул не оборачиваясь. Он дошел до угла дома, свернул за гаражи, закурил. Пальцы дрожали. Витька достал сотовый, вышел в интернет и ответил на вчерашнее входящее письмо.

«Почему вы не пришли?»

Обычно реакция была быстрой, но Витька прошагал уже два квартала, поминутно проверяя электронную почту – новых сообщений нет. Его развели, развели, как последнего лузера, тетрадку могли и подкинуть: в их шалман попасть не трудно.

⁂

Все закрутилось неделю назад. В то утро Витькин класс ходил на экскурсию в некрополь Мастеров искусств Александро-Невской лавры. Погодка стояла еще та. Накануне Питер атаковали первые легионы снега, днем оттепель перешла в контрнаступление, небо прояснилось, выглянуло солнце, и улицы тонули в половодье.

Однако бюджетные деньги за повышение культурного уровня молодежи были заплачены, и классная на пару с искусствоведшей конвоировали скучающих шестиклашек.

Тени деревьев неровными черными линиями перечеркивали плохо вычищенные тропинки. Витьке подумалось, что было бы прикольно сходить сюда осенью, когда земля пестреет павшими листьями и создает атмосферу готики. Мокрая каша под ногами гостеприимством не отличалась. Не помогало даже солнце.

Памятники на Волковском, где лежал отец, были похожи, как паспорта; в некрополе все иначе. На Витьку молчаливо взирали серые надгробия: суровые бородатые лики, крылатые ангелы, скорбные девы.

Они посетили могилу Достоевского, где выслушали скучнейшую лекцию о знатоке человеческих душ. Следом шел Модест Петрович Мусоргский. Искусствовед штампованными фразами поведала о могучей кучке и ее вкладе в сокровищницу русской культуры.

Дети переминались с ноги на ногу, залипать в смартфонах им не позволяла лишь печальная перспектива выбесить классную: будучи завучем, она могла любому устроить неприятности. Снег с водой хлюпал под ногами, промокшая обувь капитулировала, и дети перестали соревноваться за редкие островки суши.

Очередным экспонатом стал монумент Сергея Сергеевича Боткина, сына известного эскулапа. У Витьки развязался шнурок, и он примостился неподалеку. Класс кучкой мокрых воробьев толпился вокруг памятника, слушая об уникальной боткинской коллекции картин и прочих редкостей.

Зашнуровавшись, Витька выпрямился. Что-то изменилось. Он по-прежнему стоял в грязи некрополя, но солнце закатилось, и окрестности едва различались в сумерках. Боткинское надгробие как будто стало дальше.

Витька потряс головой. Фигуры одноклассников уменьшились, исказились, как в треснувшем зеркале, голоса звучали протяжно и глухо. Затылок обожгло болью, Витька пошатнулся, взмахнул руками и схватился за нечто длинное, узкое и живое.

Он глянул вниз: талая вода испарилась, под ногами лежал свежий снег. Голова закружилась, нечто скользнуло по спине, забралось за шиворот, обвилось вокруг шеи.

Витька пытался кричать, но все поглотила тишина, посыпались хлопья, огромные и пушистые. Снежинки бритвами царапали кожу лица, оседали на пуховике, пряча Витьку.

Сумерки обернулись ночью. Позади колыхнулся воздух, Витька обернулся и увидел темное пятно, висевшее над одним из надгробий черной дырой. Тьма внутри тьмы, оно росло и ширилось, протягивая тонкие отростки-щупальца в сторону Витьки.

Он рванулся прочь. Туда, где почти исчезли за пеленой снегопада одноклассники, туда, где скучающая тетка читала свою дурацкую лекцию, туда, где светило солнце, а под ногами чавкала влага.

Витька пробирался медленно, точно шагал по грудь в реке против течения. Нечто, длинное и змееподобное, елозило по плечам, норовя проникнуть в голову. Снег скрипел под подошвами.

Отчаянным усилием Витька рванулся вперед и через миг зажмурился от яркого света. Все прошло, лишь несколько крошечных ранок на лице – не больше укуса комара – напоминали о пережитом…

Витька остановился у входа в метро и снова проверил почту. Пусто. Он позвонил сестре и попросился поспать. Светка не задавала лишних вопросов, Светка умница.

⁂

Он вернулся поздно, в прихожей слышался телевизор, включенный в зале.

– Это ты, сынок?

– Да!

Опять приняла. В горле пересохло; Витька, не раздеваясь, прошел на кухню, в раковине громоздилась посуда: верный признак выхода матери из запоя. Несколько дней почти нормальной жизни, может быть даже неделя.

Отчима не слыхать. Либо дрыхнет синий, либо свалил. На второе Витька не надеялся. На скорую руку перекусив, он ретировался к себе. В матери могли проснуться инстинкты, сулящие потные объятия, пьяные слезы и нарушаемые клятвы.

Животные в передачах притворяются мертвыми, спасаясь от хищников, а он прикинулся спящим и незаметно задремал. Проснулся Витька внезапно, как от толчка. Телевизор молчал, из-за стены доносился низкий храп отчима.

В ушах зазвенело. Стало холодно, точно он лежал в яме, выдолбленной в вечной мерзлоте. Исчезло тиканье старых настенных часов в коридоре, исчезло дыхание ночного города, проникавшее в комнату через открытую форточку, исчез храп отчима, исчезло даже дыхание Витьки.

Воздух бесшумно проникал в легкие и так же тихо покидал их. Комната снова съежилась. Ноутбук ожил и высветил заставку на рабочем столе: человеческую фигуру, неясную и сгорбленную, держащую клубок жутких тварей, змей или гусениц.

Витька завороженно смотрел на компьютер. Монитор зарябил, погас и снова включился. Теперь на нем привычно красовалась феррари. Витька выдохнул. Привидится же такое.

Но облегчения не было. Точно заяц, чудом избежавший петли и тут же нарвавшийся на охотничью собаку, Витька не смел шевельнуться. Кто-то притаился рядом. Незримый, зловещий, он изучал Витьку посреди довлеющей тишины.

За стеной ругнулся отчим, глухо, будто Витька находился глубоко под землей. Протяжно скрипнул родительский диван, потом что-то грохнуло. Мать всхлипывала тонко и надрывно, ее причитания исказились и звучали наподобие испорченного компакт-диска.

Витька беззвучно орал, вопль метался внутри головы, вибрировал в ушах, отдавался болью в кончиках пальцев. Что-то мелькнуло в темноте на полу, возле дивана.

Витька подтянул колени к подбородку, продолжая по-рыбьи разевать рот. Снова мельтешение, на сей раз под окном, еще одно у двери. Комнату наводнили странные существа.

Монстры выныривали из темноты, длинные, змееподобные, с хищными пастями-присосками. Черные, с зеленоватым отливом, они ползали по стенам, витали под потолком, сплетались на ковре. Клубок сливался в человекоподобную фигуру.

Пришелец поправил сюртук и слегка поклонился Витьке – а может, это просто существа извивались – ноутбук снова мигнул, и легкие Витьки лопнули от первобытного животного крика.

⁂

– Забей на них! – Светка взяла брата под руку.

Такси поехало прочь, у Витьки в ушах звучал назойливый попсовый мотивчик, игравший в машине. Всю дорогу к дому кавказец шутил и клеил Светку, пока та не гавкнула в ответ.

Утро выдалось погожим, работали кафе и магазины, таксисты слушали музыку и приставали к хорошеньким девчонкам, вездесущие бабки сидели на скамейках у парадных. Сидели, грелись на солнце и судачили.

Пальцы сестренки больно впились в локоть, Витька едва поспевал за ней мимо цепких старушечьих глаз. Казалось, даже такса, которую толстая пенсионерка с первого этажа выгуливала часами, вперила глаза-бусинки Витьке между лопаток. Дверь захлопнулась, отрезав дворовый патруль.

Витька живо представил, как старые сплетницы шушукаются об убийстве, как они жаждут расспросить его о случившемся. Про ковер со следами крови, который вынесли из спальни, про фотографии тела отчима, про то, как мужик в поношенном пиджаке сказал, что кухонный нож эффективнее калаша.

Дай этим кошелкам волю, и они облепят его со Светкой подобно зомби, схватят за шкирку, посадят на скамейку и будут спрашивать, выпытывать смачные подробности, чтобы потом делиться со своими товарками.

– А Томка-то с нашего дома, ну, алкоголичка которая, сожителя своего порешила. Всего ножом истыкала, не довезли!

– Да ты што!

– А сынок ейный сбрендил, чуть с кулаками на нас с Петровной не кинулся.

– Это все тырнэты ихние, я всегда знала, што так выйдет!

Витька обернулся, но сестра увлекла его за собой. Почему он сам не зарезал отчима?

⁂

– Теть Таня прилетит завтра, через Москву. – Светка положила сотовый в карман.

Витька сосредоточенно наблюдал за чаинками на дне чашки. Около раковины красовалась перемытая посуда: они закончили уборку. Работа отвлекала от ненастных мыслей, но сейчас, когда квартира пахла чистотой, безысходность вернулась.

– Через год мне стукнет восемнадцать, я доучусь, и мы уедем.

Витька подул и помешал напиток ложечкой.

– Вить…

– Правда?

Сестра села рядом и обняла его. Витька окунулся в запах чистых волос и заплакал, искренне, как в детстве, когда огорчался или боялся чего-то.

Светка гладила брата по голове.

– Мне вчера папа снился. И ты, и мама…

Витька молчал, уткнувшись носом в ее плечо.

– Мы на колесе обозрения катались, помнишь?

Витька шмыгнул носом.

– Родители были такие счастливые… Помнишь, как ты не хотел брать с собой свитер, а потом даже в нем мерз?

Витькина спина мелко подрагивала, он отстранился, глотнул чаю, подошел к раковине и плеснул в лицо водой.

– Ты не бросишь меня, Свет?

– Не брошу…

– Останься!

– В кафе свадьба сегодня, я и так опоздала, нам деньги нужны на адвоката и…

Витька кивнул, понял мол, не дурак. И на похороны. У отчима-детдомовца за родню местная алкашня, которую Светка шуганула уже с утра. Прознав о случившемся, бичи ретировались.

С папиной родней на Украине связь давно потерялась, а теть Таня живет в далеком Норильске. Все хлопоты на нем и сестре.

– Я приеду сразу, как освобожусь, Вить.

– Хорошо.

⁂

…Кроме стола в подвале мебели нет. Фонарь «Летучая мышь» бросает тени на низкий сводчатый потолок, застит каменную кладку стен. Два послушника застыли рядом со священником, как два ворона, на столе – Евангелие в кожаном переплете.

Перед слугами Бога – молодой человек в сюртуке. Ему связали кисти хитрым узлом, зафиксировав мизинцы и указательные пальцы так, чтобы он не сумел сжать кулаки. Священник поднял распятие:

– Покайся, Николка!

Одержимый хрипло заговорил на непонятном языке. Священник срывающимся голосом начал отчитку. Николка плевался богохульствами. Фонарь на столе лопнул, Библия вспыхнула, вырвав из непроглядной чернильной густоты звероподобный лик.

Осколок стекла рассек скулу одному из послушников, другой вонзился в шею священнику, он рухнул рядом с бесноватым, захлебываясь кровью. Узлы, спеленавшие персты одержимого, лопнули, он выставил перед собой ладони, словно хвастаясь.

И было чем. Пальцы извивались дождевыми червями, ногти раскрылись хищно, бесноватый задрал голову, выкрикнул что-то, и потолок обрушился снегом…

Мокро. Мокро и холодно. Витька перевернулся на другой бок, отдернул ногу и окончательно пробудился. Простыни, пропитанные ледяной влагой, противно липли к озябшему телу. Витька сел и не поверил глазам: на постели таял снег.

Стемнело, он проспал до вечера. Витька смутно помнил, что ему снились холод и страх. Ноутбук, успевший покрыться легкой перхотью пыли, покоился на тумбочке. Может, сестра вернулась и открыла форточку в комнате матери или на кухне?

– Света!

Тишина, не такая, как в ту ночь, просто обычная тишина пустой квартиры. Тиканье часов, шум холодильника, редкое гудение лифта в парадной, еле слышная капель с простыни. Глупости. Даже если бы она пришла и устроила сквозняк, откуда взялся снег?

Кап… Кап… Ковер потемнел.

Витьке вспомнился обрывок сна, в котором огромные жирные пиявки выбрались из ноутбука и просочились сквозь оконное стекло.

Он почувствовал легкую щекотку: по ноге ползла тварь, еще одна устроилась на шее. Его руки извивались, точно щупальца, подушечки пальцев ощерились жадными пастями.

Витька мечтал стать сильным, прогнать отчима. Его всегда предавали: батя обещал победить рак и сдох, мать клялась завязать, но всякий раз напивалась по новой, пока не загремела за решетку, и сестра… Светка такая же, смоталась и трахается сейчас с каким-нибудь хахалем. Ему никто не нужен. Люди ничто, корм.

Витька стиснул зубы. «Уродка, – процедил он, – лживая мразь». Ноутбук проснулся, экран пузырился, словно некто давил изнутри. Оно сладко вздохнуло, пробуя воздух, осязая молодое тело…

Нет! – Витька потряс головой, и морок исчез.

Эти штуки питаются ненавистью. Его ненавистью. Каким-то образом они пронюхали жгучую детскую обиду и приползли из своего потустороннего логова.

«Прости, сестренка, я не хотел!» – он подбежал к ноуту и захлопнул крышку. Компьютер огрызнулся разрядом тока, Витьку проняло от макушки до пяток.

– Я люблю свою сестру! – он погрозил адской машинке кулаком.

Окно покрылось матовой наледью, изморозь зашевелилась, и Витька прочел: «Не прогоняй меня».

– Уходи! Я поеду к ней и все расскажу, она поверит, поймет! – Он бросился в прихожую.

Ковер под ногами затрещал, выбрался из-под дивана, свернулся в рулон, ударил в ноги. Витька нелепо взмахнул руками и упал, кончики пальцев немели. Он вскочил, сорвал одеяло и швырнул в ноутбук.

Девайс кувырнулся с тумбочки, одеяло покрылось корочкой льда, Витька шмыгнул к двери и угодил босой пяткой во что-то холодное, глянул вниз. Пол покрыл иней, на котором выступило очередное послание: «Позволь мне остаться». Витька показал средний палец замерзшему одеялу. Под ним что-то топорщилось, Витька выскочил в коридор.

Одеваясь на бегу, он думал только о том, чтобы успеть. Успеть обнять сестру, снова вдохнуть запах ее волос, улыбнуться, сказать, что Светка для него все, сберечь ее от непонятной снежной нежити.

Теплые объятия метро вернули надежду. Надо позвонить, пока связь не пропала. Он пошарил по карманам: пара мятых полтинников да ключи. Трубка осталась в компании свихнувшегося компьютера. Так даже лучше. Вдруг оно вселилось и в телефон?

Возле кафе, в котором работала сестра, милицейская машина мерцала оттенками синего. Нестройная толпа переговаривалась неподалеку:

– Погуляли свадебку…

– Не хрен было пить, коль не умеет, официанточку жаль.

Слуга порядка оттеснял особо назойливых:

– Не толпимся, граждане!

Между спинами обывателей видны распахнутые двери скорой и носилки. Что-то бугрится на них, два человека в белом, озаряемые всполохами мигалки, грузят ношу в машину.

Витьке словно дали под дых.

– Пустите! – он прокладывал путь локтями. – Пустите, я ее брат! – он не знал, что случилось, но сразу понял, кто там.

Толпа забурлила:

– Дайте мальцу пройти!

– Бедолага…

– А ему можно?

– Не тебе решать!

Сестра лежала с трубкой, торчащей из руки, и какой-то штукой во рту. Тучный мужик в белом халате сказал, что ситуация критическая.

– То есть… Она жива?

– Крепись, парень! – Толстяк потрепал Витьку по непокрытой голове.

⁂

«Значит, получилось? – думал Витька, ожидая исхода операции. – Я прогнал их?» Он сидел на жестком рифленом стуле, сжимая пластиковый стаканчик с кофе. Буфетчица угостила его за так и в придачу расщедрилась на несвежий бутерброд с сыром.

По холлу прохаживались обитатели стационара с посетителями. Витька решил во что бы то ни стало поговорить с хирургом, а потом поехать домой и выбросить ноутбук. И телефон тоже.

Ему все равно, что это, все равно, откуда оно приползло, лишь бы все кончилось. Мать в «Крестах», сестра в больнице – не этого он хотел…

Завтра Витька придет сюда вместе с теть Таней, а потом, когда сестре позволят вставать, они так же будут гулять по светлому холлу под руку, выходить подышать на крыльцо, и Витька угостит кого-нибудь кофе.

Пальцы на руках болели, словно побывали в мышеловке. Он поднес ладони к лицу: они опухли и отливали синевато-багровым. Кожа у ногтей разошлась, из ран сочилась прозрачная жидкость.

Вечером снова похолодало, отморозил, что ли? Легко отделался. Если те, чужие, захотели забрать его – пусть берут. Лишь бы выжила Светка.

Витька прошел в туалет, открыл кран и подставил руки под холодную воду. Мышеловка сменилась волчьей пастью. Витька вскрикнул, из пальцев шла кровь.

Повеяло холодом. Он поднял глаза. Зеркало над краном затуманилось, рука сама потянулась к нему, и указательный палец уверенно забегал по поверхности. Вскоре на стекле кровавыми разводами алело очередное послание: «Не борись».

– Валите! – прошипел Витька, корчась от боли.

Он плеснул водой на зеркало и размазал рукавом, ставя точку…

⁂

– Как? Вы обещали! Как?!

Хирург отвел глаза.

– Я сделал, все, что мог.

Витька мчался по опустевшему холлу. Эхо от его топота хохотало вслед. Немногочисленные ходячие больные перешептывались. Витька выскочил на улицу, он то шел, то бежал, не разбирая дороги. Пальцы снова кровоточили. Он спрятал их под мышками и побрел прочь, не чувствуя ветра, не замечая прохожих, не слыша машин.

⁂

Квартира казалась чужой и такой же уютной, как морг, в котором сейчас покоилось выпотрошенное тело отчима. Витька вскипятил чайник, заварил пакетик и, не раздеваясь, уснул на диване в комнате матери. Там тоже страшно, но не так, как в детской.

День облегчения не принес. Теть Таня разбудила Витьку утренним звонком, сказала, что Света недоступна и что прилетит завтра. Билеты достать не удалось. Он в силах потерпеть еще одну ночь?

Конечно, теть Тань. Да, Светка хлопочет по поводу похорон. Витька завершил входящий. У него только сутки. Двадцать четыре часа, чтобы расхлебать заваренную кашу.

Витька раздвинул шторы, за окном синело ясное небо: редкость для Питера. В солнечном свете случившееся казалось нереальным, но день продлится недолго. С кем поделиться, с теть Таней? Исключено. Она взрослая, в ее мире нет места неведомому, она попросту спишет все на стресс. В лучшем случае. В худшем – дело обернется психушкой.

Витька прошел в ванну, разделся и встал под душ. Пар согревал, уютно обволакивая тело, тугие струи хлестали мягкими веревками, смывали минувшее. Витька завернул кран, встал на резиновый коврик, потянулся за полотенцем и вздрогнул.

На запотевшем зеркале красовался смайлик, точно нарисованный пальцем, с раковины свисала сосулька. Витька опрометью кинулся вон. Он обтерся простыней с материной постели, оделся.

Трель дверного звонка прозвучала не хуже сирены воздушной тревоги. Крадучись, Витька приблизился к глазку, в парадной стоял Ванчоус.

⁂

– Че зыришь, как на идиота? – Витька прищурился. – Не веришь… – Он поделился с приятелем случаем в некрополе, ставшим первым звеном в цепи необъяснимых событий.

Ванчоус выискивал на джемпере невидимые ворсинки.

– Я сам сомневался, не хотел верить! – в голосе Витьки звенели слезы. – И сейчас не хочу…

– Кого ты лечишь, Витькастый? – недоумевал Ванчоус.

– Сам ты лечишь… – устало отмахнулся Витька.

Ванчоус промолчал. У него самого во время той злосчастной экскурсии заболела голова. Ванчоус не помнил, было ли это возле могилы Боткина, но лекторша тогда окликнула возившегося со шнурком Витьку и резко добавила, что обзор той стороны в программу не входит. Только не могло это быть правдой. Может, он того… От горя?

Витька подождал и, не встретив возражений, продолжил.

Наутро после экскурсии на его электронном ящике висело письмо со странного адреса: nix@nekropol.mort. Письмо называлось «Прочти нас, друг» и открылось само. В послании было лишь два слова «Не бойся». Ноутбук не завис, не сгорел, антивирусное сканирование не выявило угроз.

Послание Витька удалил, но вечером пришло новое. Потом еще и еще. Витьке предлагали силу и рецепт ее получения. А чтобы он поверил, приложили доказательства.

– Какие? – Ванчоус скрестил руки на груди.

– Помнишь, у тебя контрольная по русскому пропала?

– Ну!

– В одном из писем было сказано, чтобы я под шкаф заглянул…

Ванчоус побелел. С контрой по русишу у него серьезные траблы были. Училка домой приперлась, батя долго остыть не мог.

– Я не брал ее!

– Врешь! – вскочил Ванчуос. – Ты псих!

– Псих, да?! Пойдем докажу!

– Пошел ты!

– Очкуешь?

– Пойдем!

У двери в комнату Витька замялся, Ванчоус хмыкнул, пинком отворил ее и замер. На него воззрился сдвинутый с места диван в компании свернутого гармошкой ковра да постель, сваленная в кучу на полу. Раскрытый ноутбук виднелся из-под краешка одеяла.

– Совсем чокнулся. – Ванчоус развернулся. – Пропусти!

У Витьки сперло дыхание, словно он залпом хватанул добрую кружку ледяной воды. В голове глухо звенело, пальцы на руках закололо…

…Оно сграбастало шкета за грудки и толкнуло внутрь. Мальчишка запнулся о складки ковра и грохнулся навзничь. Оно шло по детскому страху, как по мостику…

– Козел… – Ванчоус присел, глянул на обидчика и побелел.

Витькина фигура исказилась, черты расплывались и шевелились. Ковер покрылся инеем, изо рта Витьки шел пар, сплетаясь во что-то подвижное и живое:

– В аду слишком холодно, там всегда зима, – просипело существо.

– Витек, Витек… Ты чего… Я верю, я понял!

Витька исчез. На его месте стоял парень в сюртуке. Из живота незнакомца вынырнуло черное блестящее щупальце и метнулось к Ванчоусу.

– Не надо! – По щекам пацана текли слезы.

Витька бухнулся на колени, он пытался простить товарища, вернуть назад выпущенную на волю злость. Желудок скрутило, холодный ком подкатил к горлу, и Витьку стошнило. Вместе с белесой слизью на пол шмякнулась очередная тварь.

…Ночь. Заступ долбит мерзлую землю. Два монаха пыхтят, чертыхаются в полголоса и тут же суетливо крестятся. Опускают в яму что-то продолговатое, завернутое в чумазую холстину. Вскоре они уходят, оставив неприметный холмик…

⁂

Когда Витька пришел в себя, Ванчоуса не было. Сбежал, значит. Он поднялся. Кажется, ему что-то привиделось во время отключки, что-то важное, но видение развеялось, как морок при утреннем свете.

Во рту пересохло и дико хотелось пить. Похоже, этим штукам уже не нужен интернет. Он сам превратился в ходячий модем. Любая агрессия активирует выход в сеть.

Витька вышел из комнаты. В прихожей валялся скомканный джемпер Ванчоуса. Дальше джинсы и у самой ванны рубашка. Дверь в ванную приоткрыта, коридор режет острый треугольник света.

Витька приблизился, помедлил, разглядывая дверную ручку. Потянул на себя, переступил порог. В глаза бросился телефон Ванчоуса на футболке, свисавшей со стиральной машинки.

Струйка воды текла в ванную из незакрытого крана, школьный товарищ лежал в ней в одних трусах. Белый пластик покрывали темно-красные потеки. Нож, которым еще вчера Светка резала хлеб, покоился на резиновом коврике.

У Витьки что-то оборвалось внутри, он опустился на корточки, обхватил голову и тихонько по-собачьи завыл.

Негромкий стук привел его в чувство: футболка съехала, и телефон упал на кафель. Слезы не помогли, но мыслить стало легче. Витька подобрал мобильник, поисковые запросы в гугле выстрелили вхолостую.

На Тихвинском кладбище никаких аномальных зон. Там никто не пропадал, не падал в обморок недалече от могилы известного врача. Может быть, Витька свихнулся и бредит сейчас в дурке? Хотелось бы.

Телефон разразился треком группы «Король и Шут», на экране высветилось «Мама». Песня играла бесконечно долго, Витька зажал уши и, не отрываясь, глядел на фото улыбчивой женщины, которая всякий раз, когда он захаживал к Ванчоусу, подкармливала его.

Наконец Горшок прекратил петь. Витька сунул трубку в карман и вышел в парадную.

⁂

Он бродил вокруг боткинской могилы битый час. Ничего не происходило. Зимний апокалипсис прекратился, снег растаял, почва просохла, пахло весной. Может, все дело в погоде или календаре?

Он прокручивал в памяти день, когда ходил на экскурсию: никаких черных кошек или солнечных затмений. Один только снег. То, что вселилось в него, связано со снегом.

Витька достал телефон Ванчоуса, мазнул пальцем по экрану, открыл прогноз погоды. До конца недели облачно, возможны дожди. Сердце тоскливо сжалось. Стоп! Как же он сразу не догадался? Боткин! Вот где надо копать! Наалхимичил чего-нибудь со своей медициной!

Указательный палец торопливо набил поисковый запрос. Биография, снимки монумента, Википедия. Впустую, никакой связи. Сергеич не при делах. Сотовый завибрировал и выскользнул из рук.

Витька наклонился, подушечки пальцев кольнуло, он ойкнул и упал на колени. Ладони коснулись земли, холодной и влажной. Пальцы гладили ее, проникали глубже, туда, где неупокоенный прах еле слышно перебирал гнилыми костями, а под обрывками истлевшего сюртука ворочался змееподобный клубок.

Ладони, слепые и чуткие, разрыли стылую почву, руки вытянулись длиннее корней самых старых деревьев, растущих в округе, коснулись одежды, гладили череп с ошметками гнилого мяса. Глазницы трупа загорелись, кости трещали, срастаясь, обволакивались плотью, и Витька зажмурился, теряя себя.

Почва перед ним просела, обнажив мертвеца, ряженного в сюртук. Земля в спутанных волосах, земля на коже, земля в сверкающих распахнутых глазах, жадно следящих за Витькой.

Витька утонул в этом голодном взоре, проваливаясь в черную яму, мерзлая почва леденила кровь, твердые сырые комья забили рот. Язык разбух и отвалился, зубы крошились, глазная жидкость текла по щекам вязкой слюной.

Витька заживо разлагался, а тот, другой, стоял на поверхности и озирался по сторонам. Он по-змеиному пробовал языком воздух, ворошил захваченное сознание, постигал новый мир.

Заживо похороненный Витька утрачивал себя, растворяясь в чужом грехе. Тот, кто выбрался из безымянной могилы, проникая в разум Витьки, открывал ему свой…

⁂

Витька лежал, завернутый в грязную холстину, пахнущую псиной. Над ним слышалось невнятное бормотание и сопение. Два человека, пыхтя и отдуваясь, долбили мерзлую землю. Они рыли могилу.

– Жаль отца Федора…

– Царство ему небесное!

– Божий человек был.

Бездыханный Витька чует их помыслы: языки зудят обсудить иное. Подвал, заваленный снегом, книгу, будто бы отобранную жандармами у полоумного студента, отдавшего душу дьяволу во время отчитки.

– Сергей Сергеич рядом с такой мерзостью лежать будет… – не выдерживает первый.

Второй шикает, обрывая беседу. С глаз долой – из сердца вон. Спрятать, забыть безумца. Владыко лично велел тело рядом с наставником прикопать и книгу богомерзкую в яме схоронить.

Монахам невдомек то, что открылось Витьке: эту книгу пытались сжечь минувшей ночью, да не вышло. Не ведали они и ее историю. А коли прознали бы, так и вовсе отказались в руки брать.

Труд, найденный в шестнадцатом веке великим французским анатомом Андреем Везалием в одной из могил, разрытых им на парижском кладбище, не сулил ничего хорошего.

Но Везалий был смельчаком. Он обнаружил в древней рукописи подробные рисунки человеческих скелетов и сложил с их помощью вываренные кости разделанных покойников, добытых им из земли или снятых с виселицы, вопреки церковным запретам.

Витька стоял у него за спиной, когда Везалий воровал трупы казненных, озирался вместе ним, добывая мертвецов на кладбищах, сидел в подвале возле котла, в котором кипятились части тел, разглядывая темные блики на стенах.

Отчаянный врач детально изучил расположение всех двухсот шести человеческих костей. Он опроверг господствующий миф о том, что у мужчин на одно ребро меньше, чем у женщин.

Он доказал, что теории древнегреческого ученого Клавдия Галена ошибочны, и в одна тысяча пятьсот сорок третьем году написал первый достоверный трактат «О строении человеческого тела», став университетским профессором. Витька слышал, как скрипит перо и как ученый бормочет под нос.

Монахам не было известно и то, что вместе с анатомией Везалий постиг нечто иное и тщательно скрывал это. Открыв тайну строения человеческого тела, сорвав покровы невежества, он впустил в мир его обратную, темную сторону, мать всех проклятий, изнанку жизни.

Обитая в потустороннем холоде, она питалась горячей ненавистью и противилась девяти законам, которые сын плотника, нарекший себя пророком, произнес в нагорной проповеди тысячелетия назад.

Анатомические таблицы Везалия стали картой, проводником из мрачной вселенной вечного льда в мир живых. Смерть приоткрыла тайну жизни, но взяла свою плату.

Везалий прятал находку и в одна тысяча пятьсот шестьдесят четвертом году, во время паломничества в святой Иерусалим ко гробу Господню, взял ее с собой.

О чем он беседовал со святыми отцами, Витька не знал, ибо тому, что вселилось в него, не было доступа в христианские храмы. Но на обратном пути корабль Везалия угодил в шторм, и врач пропал без вести на греческом острове Закинф.

Рукопись исчезла вместе с ним и много позже попала в коллекцию семьи Боткиных как благодарность за исцеление дочери одного немецкого барона, откуда ее стащил недалекий студент Николка. Строки, начертанные на древнем пергаменте, поработили его. А теперь он поработил Витьку.

Пласты земли давили на грудь, лишая воздуха, Витька тонул в густой вязкой глине. Одежда сделалась ему велика, он просачивался сквозь земные поры дождевой водой и, когда пришел в себя, очутился посреди белой равнины, в кромешной тьме. Снег хрустнул. В нескольких метрах маячила фигура. Кто-то стоял к нему спиной, обхватив руками плечи.

– Почему ты убил меня? – фигура повернулась.

Стало светлее, словно где-то наверху, на проклятом небе зажглись звезды. Но там не было звезд, там были глаза бесплотных тварей, чья обитель – глубины космоса.

Светка смотрела с яростью:

– Убил, а теперь хочешь сбежать? Не выйдет, братец!

Сбоку раздался шорох, и Витька отпрянул. Босой, в заляпанной кровью майке-алкоголичке, к нему ковылял отчим.

– Эта шлюха продырявила мне кишки… Полюбуйся! – Отчим задрал майку, оголив рану. Из-за его плеча скалился Ванчуос.

Они все здесь. Напрасно они пугают его, ведь он хозяин этой тьмы и всего, что кроется в ее чреве. Пальцы теребили полы сюртука. Поземка стелилась у ног, вихрилась, принимая причудливые формы.

Метель подняла его, совсем как…

Воспоминание витало рядом, но что-то ползало внутри Витькиного сознания, путало мысли, наполняя душу чуждыми образами: раскрытая ветхая книга, хриплый шепот, детский плач, переходящий в хрип, капли крови на распятии.

Витьку подняло выше, к невидимому и ненавистному небу.

Совсем как…

В мертворожденной ночи замерцал огонек. Не такой, как прежде. Живой и теплый.

Витька возносился все выше.

Как…

Светлячок ускользал. Витька тянулся к нему из последних сил.

Как…

Сильнее веяло теплом, замерзшие трупы выли внизу и отползали в колючую снежную тьму.

Как на колесе обозрения!

…Далеко внизу игрушечные дома и машины-модельки. Дороги изгибаются серыми лентами, водная гладь, покрытая рябью, синеет до горизонта, суда оставляют на ней пенный кильватерный след.

Здесь холодно, и маленький Витька уже не обижается на маму, не позволившую купить мороженое, поняв наконец, почему родители взяли пакет с теплыми свитерами. Светка прижимается к брату и шепчет восторженно: «Ух ты…»

Отец, не подозревающий о болезни, улыбаясь, обнял маму. Родители строят планы, и, кажется, так будет всегда. Волосы сестры щекочут Витькину щеку, ладонь отца легонько хлопает по его коленке…

Видение, живое и яркое, наполненное любовью, согревало. Изнанка жизни не могла ему противиться, как не может противиться речной лед молодому апрельскому солнцу. Витька плакал. Слезы смывали злобу и страх.

Огонек стал ярче, и вот уже полосы света растеклись по горизонту, отражаясь на раскинувшемся внизу бесконечном белом саване. Там стояла Светка, ее лицо было нормальным. Отчим и прочие мороки пропали.

Витька осмотрел руки, провел языком по зубам. Он снова становился собой. Пламя ширилось, труп в сюртуке отползал в тень, но сияние росло, и скоро для тени не осталось места. Страницы книги обугливались, дымились и таяли.

Внизу белым бело, но уже не от снега. Холод ушел, ослепительное сияние повсюду, и Витька растворяется в нем, не видя суеты, царящей внизу, у бездыханного тела мальчика, распростертого недалеко от могилы Сергея Сергеевича Боткина.

Новый, счастливый Витька идет к радуге, взявшись за руки с отцом и сестрой. Мама, спящая в камере следственного изолятора, видит их и плачет во сне.

Майя доставала из духовки противень с золотистыми ароматными пирожками, когда, хлопнув дверью, в дом влетел запыхавшийся Васька.

– Казачка воет!

И, истолковав остекленевший взгляд матери как неверие, выпалил:

– И в реке дохлятина.

Раздался глухой стук – несколько пирожков упали с покосившегося в руках Майи противня на деревянный пол.

– Сам слышал, видел? – глухо спросила женщина, отставляя ношу и бессильно опускаясь на стул.

– Казачка, поди, на всю деревню воет.

Действительно, в наступившей тишине издалека – не прислушаешься, не заметишь – доносился то ли крик, то ли плач.

– А рыбаки прибежали, говорят, плывут тушки…

– В подвал! – перебила сына Майя.

– Мам!

– Живо и не спорь.

Женщина уже откинула истоптанный выцветший половик и открыла люк. Скрип несмазанных петель царапнул слух. Майя стала на колени и нащупала внутри выключатель, внизу загорелся свет.

Мальчик нехотя начал спускаться по деревянным ступенькам, когда спохватился:

– А батя, а Дашка?

– Сиди, не высовывайся, я пойду искать.

– Один не хочу, я с тобой, – заныл было Вася, но мать так посмотрела на сына, что тот понял – возражать бесполезно – и, оттопырив нижнюю губу, безропотно позволил закрыть крышку люка. Помедлив, Майя задвинула щеколду и прошептала:

– Сохрани от огня и пожара…

Защиты от того, что в лесу, просить бесполезно.

Потная, с растрепанными волосами Майя, как была, в тапках выбежала из избы, оставляя упавшие пирожки сиротливо лежать на полу.

– Боря! Даша! – крикнула женщина с крыльца, не надеясь на ответ, но получив его в виде завываний Казачки. Тихий, как свист сквозняка из оконной щели, стон набирал силу и глубину, нарастал до предсмертного животного крика, превращаясь в хрип.

Кое-кто шептался, что именно крики деревенской дурочки будили то, что в лесу. Но старожилы быстро затыкали сплетникам рты, утверждая, что беда гораздо старше их всех вместе взятых, а блаженную послал сам Бог, чтобы предупреждала.

– Родись Казачка лет на десять раньше, может был бы еще жив мой брат, – вздыхала не раз Майина мать. Она умерла год назад, завещав:

– Береги себя и родных, дочка. Тринадцать лет в лесу тишина. Скоро опять позовет.

– Может, прошло, – неуверенно проборматала тогда Майя.

– Дай-то Бог. Мы каждый раз надеялись, что может… – устало прикрыла морщинистые веки женщина и больше не просыпалась.

Мать оказалась права, и все истории, домыслы и страхи, о которых обычно старались не думать, обернулись дикими кошками, выпустившими когти, чтобы поточить их о сердце Майи. Она пережила всего один Зов.

Ей только исполнилось одиннадцать лет. Воспоминания были тревожными и обрывочными. Казачка, плюхнувшаяся на колени прямо в дорожную грязь, длинные пряди свалявшихся черных волос с белыми нитями ранней седины свисают до земли, окунаясь в холодную глинистую кашу. Выпученные карие глаза кажутся огромными, пустота в них пугает, и набожные селяне, встретившись взглядом с дурочкой, осеняют себя крестным знамением. Тонкими грязными пальцами Казачка зажимает рот, но смесь плача с воем просачивается сквозь несерьезную преграду, и ветер несет страшное предупреждение по улочкам деревни. Между воплями женщина на время замирает: рот разинут, глаза зажмурены так сильно, что можно сосчитать морщины между «гусиными лапками». Этот беззвучный крик наводит больший ужас, чем предыдущие завывания, порождает ощущение, что нечто где-то в лесу внемлет этому немому плачу.

Майе запомнились крики взрослых, зовущих своих родных, испуганный рев детей. Исступленные лица, бесчисленные имена.

– Оля?! Вы не видели Оленьку? Оля!

– Женя! Женя!

– Кристина, Саша, живо в подполье!

Мужчины загоняли скот в сараи – этого Майя не помнила, ей потом рассказывали.

В памяти осталась невыносимо тяжелая темнота подвала. Торопливая тихая молитва матери внушала тревогу, но по-настоящему страшно стало, когда захотелось идти. И Майя наощупь ринулась к люку, наперегонки с сестрами, матерью, дедом и бабкой. Только все они стали неродными и бились, спотыкались друг о друга, толкались с одной целью – выбраться из подвала и идти в лес. Так было нужно.

Кто-то в темноте пихнул Майю, она упала, ударившись головой обо что-то твердое, и потеряла сознание. Следующее, что она помнила, были тройные похороны. Пустые гробы.

Тел после Зова не находили, но пропавших в эти проклятые дни никто никогда не видел. Плач трех семей. Соболезнования селян – платок, сотканный из печали и угрызений совести, в него укутывали стыдливое «слава Богу, не у нас».

Одним из погибших был пастушок Степка. Он запер скотину в хлеву, но сам до убежища добраться не успел. Второй жертвой стала пожилая Елена, ее не заперли, потому как последние пять лет у нее отказали ноги. С тех пор все знают, что Зов в силах поднять и того, на кого давно махнули рукой доктора и священники. Третьим пропавшим был Закрывающий. Его чествовали особо.

– Боря! Даша! – оборвав воспоминание, позвала Майя. Ее голос втянулся волосом в колтун воя Казачки, голосов соседей и криков скотины.

– Ира! Ира!

– Гриша!

– Гриша твой у Митюкиных, Петька его со своими в подвал загнал.

– Мама, Полкан с цепи сорвался!

– Дьявол с ним, немедленно в подполье, сейчас Закрывающий по домам пойдет.

Где-то мычали коровы, хрюкали свиньи, возмущенно кудахтали куры. Звякнув цепью, вблизи завыл пес, ему вторили другие.

Майя, не закрывая калитку, бросилась на улицу, призывая мужа и дочку, и испугалась еще больше от страха в других лицах. Каждый кричал свое, спешил куда-то, не замечая других. Помощи ждать неоткуда.

Крики Казачки захлебнулись, зазвучали приглушенно – похоже, кто-то оттащил дурочку в надежное место. Кто-то здравомыслящий. И, цепляясь за эту соломинку, Майя ринулась в направлении, откуда доносился вой Казачки. Краем глаза увидела черный крест, нарисованный углем на заборе. Наверное, шалили дети, но сейчас знак показался злым оменом. Майя в такие обычно не верила, только день выдался не обычный.

Никита с глубокими свежими царапинами на щеке как раз выходил из дома, где жила племянница дурочки.

– Ведьма! – беззлобно сплюнул он.

– Никита! Ты моих не видел? – бросилась к нему Майя.

– Борьку с дочей мои старики к себе взяли, а вот пацана твоего не видел.

– Он дома, – вздохнула Майя и чуть не упала от нахлынувшей слабости. – Побегу к нему…

И внезапно вспомнила.

– Никита! Ты Закрывающий! Зайдешь к нам? Не забудешь?

Мужчина неопределенно мотнул головой.

– Постараюсь… Но ничего не обещаю. Один я. Попробуйте как-нибудь…

– А Тимофей? – перебила Майя.

– Я его утром видел, назюзюкался в стельку. Кто же знал… Если и найду, толку с него, – Никита щелкнул пальцами. – Один я.

Внезапно в глазах Никиты мелькнула искра. Майя поняла, что придумал сосед, судорожно начала искать причину отказать, но не находила, а страшные слова между тем сорвались с губ мужчины.

– Майя, помоги, тогда успеем всех закрыть. Я тебя потом привяжу, ты – меня.

– У меня дети.

– У всех дети!

Закрывающими всегда выбирали одиноких мужчин, так повелось, так было правильно. Но Никита женился два года назад, и где-то, скорее всего в подвале его дома, сидели и ждали мужа и отца молодая жена с годовалым младенцем. А выбор нового Закрывающего все откладывали. Неприятное дело, на должность никто, несмотря на поблажки, не рвался. Да и казалось, незачем. Длинное затишье усыпило бдительность, выиграло «авось», которое еще древнее Зова.

– Попроси кого-нибудь другого! – жалобно сказала Майя, отводя глаза.

– Кого? – просто спросил Никита, потом развернулся и вбежал в следующий двор. Из дома донесся его недовольный голос:

– Какого черта сундук в подпол тащить, поди не украдут, живо спускайся…

Дальнейшие слова заглушил очередной крик Казачки, в этот раз едва слышный, но усиленный эхом песьих завываний.

«Хор беды», – подумала Майя и перекрестилась. Больше всего хотелось бежать к сыну, но если Никита не успеет дойти до их дома, то в опасности окажутся и мальчик, и она. Сейчас ребенок надежно спрятан, крышку погреба Вася никак не осилит, и вреда ему никто не причинит. Страшно, конечно, одному во время Зова, но придется перетерпеть.

Соблазнительно было просто пробежать по ближайшим домам, куда Никита наверняка зайти успеет, попроситься к хозяевам. Не каждый впустит, тут не до соседской дружбы. Услышав Зов, люди безумели, тут чем меньше народу, тем надежнее. Но опять же, бить били, бывало ломали руку, но до убийств не доходило. Потому как не бросались друг на друга специально, а просто толкали, прорываясь поближе к выходу, одержимые желанием последовать Зову. Так что кто-нибудь наверняка впустит. И Майя будет в безопасности. Обрекая на смерть несколько других семей, которые так и не дождутся Закрывающего.

Большая стая грачей, каркая, пролетела над головой женщины в сторону леса. Может, просто так, а может, уже повинуясь тихому Зову – говорили, животные да дети малые первыми слышали.

Показался Никита и тут же побежал к следующему двору.

– Я по левой стороне до конца улицы позакрываю! – крикнула Майя и испугалась собственных слов. Никита обернулся, положил ладонь на грудь и благодарно кивнул.

«Что я делаю? Что я делаю? Что я делаю?» – билась в голове отчаянная мысль, а ноги уже несли женщину к ближайшей хате на левой стороне.

Странное это было чувство. Словно с детства знакомые дома и люди стали чужими. В глаза бросались раньше незамеченные детали: от калитки до двери дома Сидоровых семь больших шагов, оконные рамы Ивановых желтого цвета, а у их соседей справа растут ноготки в проржавевшем тазу. Сама Майя, недавно еще потерянная и полная забот, в миг стала кем-то другим. Хозяйкой, без стука, вбегала в чужие дома.

– Быстро в подвал! Я за Закрывающего, – командовала она громко, и соседи безропотно слушались. Если кто и удивился, то виду не подал. Никто не позвал Майю к себе, никто не спросил, как спасется сама да что с ее семьей.

«Вот вы какие, – думала Майя, запирая замки, вешая крючки и задвигая засовы, – как должное принимаете, что придет кто-то и сделает, что нужно. Почему бы и нет? Ведь приходят и делают». А внутренний голос добавлял, что она и сама была не против поступить так, только не получилось. Майя отмахивалась от него и спрашивала себя, как будет завтра смотреть в глаза этим ставшим чужими людям. Но до следующего дня еще нужно было дожить.

– Заперли бы всех в одном месте! – проворчал какой-то дед, и Майя согласилась бы с радостью, но не было в их деревне здания, которое вместило бы всех жителей да выдержало потом напор обезумевшей толпы.

Последний дом, последний замок. Майя выбежала на улицу, где ожидала встретить Никиту. Только три кота, задрав хвосты, семенили по дороге в направлении леса.

– Никита! – позвала Майя. В очередной раз взвыли собаки. Из ближнего двора донесся странный звук, и женщина осторожно подошла к калитке. На цепи бесновался старый пес. Перед крыльцом на бетонных узких плитах, которыми была выложена дорожка к дому, корчился в судорогах Никита. По пене на губах и невидящему взгляду Майя поняла, что у молодого мужчины припадок, но что делать – не знала. Прокляла легкомысленных сельчан, не забывая помянуть и себя. Припадки у Никиты начались года три назад, но случались редко. И вот, пожалуйста…

В голове словно зазудело, смутно знакомое чувство отозвалось тревогой, времени почти не оставалось. С внезапным озарением Майя подбежала к псу и отстегнула цепь от ошейника. Животное, не обращая внимания на освободительницу, помчалось через открытую калитку на улицу, чтобы потом, несомненно, припустить в лес.

– Извини, мохнатая морда, – пробормотала Майя. Затем попыталась подтянуть подрагивающего мужчину к концу цепи. Это удалось не с первого раза и стоило женщине разбитой губы – рука Никиты в очередной конвульсии ударила помощницу.

Слизывая выступившую кровь, Майя обмотала цепь вокруг живота парня и закрепила карабином. Ненадежно, при желании несложно выбраться, но затягивать цепь вокруг шеи женщина не решилась. Выбегая, прихватила лопату и подперла ею снаружи калитку. Если повезет… Мысль прервал нарастающий зуд в голове. Словно комариный укус, до которого не добраться, словно ощущение, что забыла что-то важное. Надо идти в лес.

Усилием воли Майя попыталась сосредоточиться. Не получалось. Нужно позаботиться о себе, но она не знала как. Удалось вспомнить цепь. Да, нужно посадить себя на цепь и надеяться, что под действием Зова не хватит ума освободиться.

Майя бросилась к ближайшему двору, но отрывистое тявканье напомнило, что собака у хозяев мелкая, наверное, не на цепи даже, а на поводке. Надо бежать к Грушиным, это всего два дома дальше, у них волкодав на цепи толщиной с детскую руку. Майя ринулась к заветному двору, потеряла одну тапочку, но останавливаться не стала.

Басистый лай, срывающийся на вой, раздавался уже совсем близко. А потом зазвучал за спиной, но уже гораздо тише, заглушенный зудом в голове. Запыхавшись, Майя перешла с бега на быстрый шаг, не обращая внимание на боль от камешков, вонзающихся в голую ногу. Надо было идти в лес.

Ничего не говорящие имена Вася, Боря и Даша мелькнули и пропали.

«Как же они выберутся?» – показалось здравой мыслью, но Майя не знала, кто и откуда, и быстро забыла отвлекающий вопрос. Лес звал.

Сначала удалось следовать протоптаной тропе, но скоро Зов заманил в чащу, куда обычно никто не ходил. Майя шагала, не разбирая дороги, часто спотыкалась, падала. Вторая тапочка застряла в гнилой коряге, где и осталась сиротливой памяткой присутствия человека. Ступни и ноги женщины покрывали многочисленные царапины, но боли не ощущалось. Майя чувствовала себя хорошо, потому что следовать Зову было самым нормальным в мире. Изредка сквозь зуд проклевывались какие-то невнятные тревожные мысли, но они просто не могли быть важными.

Мимо пробегали звери – несколько кошек и собак, но большей частью дикие, от мелких, вроде ежей и мышей, до лося и бурого медведя. Животные не обращали внимания ни на человека, ни друг на друга, все взгляды направлены вперед, к еще невидимой цели. Над головой, где-то над густыми кронами деревьев тревожно раздавалось птичье разноголосье.

Одна лиса пробежала так близко, что пушистый хвост щекотнул голую икру Майи. Быстро темнело, и женщина сильно отстала от невольных диких попутчиков. Первое время она часто моргала, словно надеясь рассмотреть что-то во мраке, потом веки опустились и, кажется, Майя задремала, в то время как ее тело медленно, но неустанно двигалось, повинуясь Зову. Снились детские лица, тонкие голоса звали маму, становились громче, пока наконец не разбудили Майю. Вася, Даша! Как же они? Очень хотелось пить, ноги затекли и теперь невыносимо болели… Все перекрыл Зов, смел обрывки сновидения как шелуху со своего пути. Майя заспешила дальше, ускорила шаг, когда ночь начала уползать, уступая место предрассветным сумеркам.

О том, что случалось с последовавшими Зову, в деревне не говорили. Только иногда, длинными зимними вечерами склоняли бабки головы и шептались о разной чертовщине, о леших и кикиморах, забытых языческих божествах и древнем проклятье.

Дети всегда старались подслушать, потом пересказывали друг другу жуткие истории, додумывали детали, пока не попадались. Тогда им влетало по первое число – мол, нечего превращать Зов в игры, так недолго и беду накликать. Майя уже не помнила всех догадок, но, когда дошла до цели, поняла, что все они были неверными.

Увиденное оказалось непостижимым, взгляд попытался охватить всю картину, но потерпел неудачу, запрыгал вместо этого от фрагмента к фрагменту в попытке разобраться… насколько это возможно под влиянием Зова. Одно стало ясно сразу же. То, что звало, на самом деле кричало. И это был крик непередаваемых страданий и боли.

Куда ни глянь – холмы, на которых… нет, из которых торчали мертвые темные стволы голых деревьев. Странные холмы эти двигались, вздымались и опускались. Здесь и там их покрывали мох, гнилая листва и древесные грибы, но местами взгляду открывалась оголенная плоть, напоминающая кожу лишайной кошки, отвратительная, смердящая. Кое-где сочилась мутная желтоватая мерзость, в которой что-то копошилось. Птицы и звери клевали, царапали, кусали эту чужеродную плоть, давились, хрипели и падали замертво.

Мысль – чужая, неудобная, невнятная – ворвалась в сознание: «Больно!». Показалось, голова лопнет, раздираемая посылом извне.

«Это не холмы, – и от страха Майя забыла дышать, – это…» Толчок. Еще один. Еще. Но женщина все равно не смогла понять, не сумела охватить смутные образы, появившиеся в голове, иным словом как:

– Оттуда…

Толчок.

– Издалека. Очень издалека. Дальше, чем издалека.

Толчок. Сложный посыл, из которого Майя поняла только:

– Что-то пошло не так…

Толчок.

– Больно, – прошептала Майя, – тебе больно. Ты страдаешь.

Толчок. Толчок. Толчок.

«Убей! Убей! Убей!»

Взгляд выхватил груду сухих веток странной формы. Нет… Женщину начало рвать желчью, когда она осознала, что рассматривает груду останков.

В переплетении ребер, позвонков и других костей виднелось несчетное количество черепов – звериных и человеческих. Совсем свежие и полуразложившиеся в ошметках гнилого мяса останки почти закрыли вид на глубокую рваную рану, сочившуюся ручейком гноя. Где-то вблизи слышался плеск воды, река была рядом, и то, что стекало в нее, отравляло все живое.

Толчок.

«Убей…»

Майя заплакала. От страха. От жалости. Оттого, что поняла, каким будет ее конец.

– Что же ты… Ну что же ты? – шептала женщина, приближаясь к нагромождению костей. – Хоть бы нож взяла… или косу. Тебя же так только замучаем.

Нечто не ответило. Может, не поняло чужих слов, может устало, может обезумело от многолетних боли и страданий.

Майя и сама не смогла бы сказать, подчинялась ли Зову, внутренней потребности помочь страдающему или тому и другому. Со сдавленным стоном отвращения, Майя попыталась обойти разлагающиеся останки. Вонь стала невыносимой, и женщина старалась вдыхать как можно реже. Сначала под босыми ногами хрустели косточки птиц и мелких животных, потом ступни начали погрязать в липкой теплой жиже, которая доходила вблизи трещины почти до колен. Кожу болезненно пощипывало. Наконец Майя добралась до места, откуда в глубине огромной раны можно было разглядеть что-то пульсирующее. Толчок.

«Убей. Убей. Убей.»

Забыв гадливость, Майя вытянула из груды одну обломанную кость, с надеждой рассмотрела острый конец. Только не думать, кому она могла принадлежать.

Толчок. Непонятный, сложный посыл. Просьба, похвала, благодарность, обещание…

– Если мне удастся убить тебя, Зов прекратится навсегда, – перевела для себя Майя. Это, наверное, хорошо, во всяком случае где-то в середине груди появилось теплое чувство правильности. Потому что: Вася, Даша, Борис.

Толчок. Отбросив все прежнее, ненужное, Майя протиснулась боком в глубокую рану, занесла руку с костью и рубанула наугад. Плоть вокруг нее содрогнулась, толчки обрушились с такой силой, что женщина чуть не потеряла сознание.

«Больно! Больно! Больно!»

Майя повторила движение. Снова и снова. Задыхаясь от невыносимой вони, с горящей от чужеродной слизи кожей, содрагаясь под градом толчков.

Когда из раны хлынул смертоносный поток коричневой жижи, Майя была настолько истощена, что даже не подумала спасаться. Кажется, нечто тоже умирало. Толчки становились слабее и реже, говоря то ли о близкой кончине, то ли об очередном забытье длиной в несколько лет.

Перед глазами уже танцевали черные круги, Майя в последний раз подумала о родных и прокляла нечто и Зов. Но короткая вспыхнувшая ненависть умерла вместе с последним толчком извне. Пронзительная тоска.

«У тебя тоже есть… кто-то… Где-то…»

И, не способная вынести столько боли – физической и душевной, своей и чужой, Майя последним усилием сосредоточилась на словах старой колыбельной. В первый и последний раз в жизни Майя пела ее самой себе.

Пунька вздохнула, с сомнением глядя на букетик. Понравится ли он жениху, не посмеется ли Янусь над девушкой? Ей самой разноцветные мерцающие искорки казались прекрасными. Но кто знает, как считают в большом городе? Собирать эфемерные цветы непросто: нужно успеть отсечь проволочный стебель до того, как огонек перескочит на другой. Наконец решила, что хватит: она уже не меньше полмили лазила вдоль реки, выбирая самые красивые соцветья. Пунька глянула вниз – белесое марево клубилось, двигаясь к далекому краю. Молочная река текла по диагональному времени, из будущего в прошлое. Берега, сложенные из окаменелых костей и раковин, уступами спускались к потоку. Туманная дымка завораживала: казалось, в ней можно увидеть всю жизнь. Вот только не понять, где правда, а где вымысел. Если упорно всматриваться, можно увидеть сонмы людей, бредущих к своему концу. Но существуют ли они на самом деле? Взрослые поселяне ловят в тумане судьбу – некоторые неплохо наживаются уловом. Дети приходят высматривать королевичей, которых встретят на своем пути. Но здесь и сейчас у реки не оказалось ни души. Пунька села на любимую косточку так, чтобы не затенить поток – все знают, что на дне водятся твари, способные откусить твою тень.

– Река-река, покажи моего короля!

Никто не отозвался, ничего не показалось в причудливых извивах тумана. Одной гадать скучно. Девушка посмотрела за реку – там шли совсем другие времена, принадлежащие Каиноссе. Тоже пустыня, только не бурая, а красноватая, с большим количеством камней и колючек.

Ее дом стоял далеко, лет за сорок от границы реальности. И хотя Пунька выросла в Крае, еще ни разу не побывала на самом краю. Иногда разбирало любопытство: каков он, предел мира? Но односельчане – люди простые, зазря рисковать не хотят и берут только то, что проверено: отправиться посмотреть на пустоту из праздного любопытства им и в голову не приходило. «Край на хлеб не намажешь», – приговаривали они.

В ближайшие пару квадрантов за Пунькой собирались приехать и отвезти на смотрины. Жадомайтовну одолевали сомнения: конечно, выйти замуж за парня из Золотой Гавани неплохо; с другой стороны, хотя она и пережила семнадцать свечек, сосватанная еще не задумывалась о браке. На парсуне Янусь выглядел молодцом, но каков он в жизни? Не станет ли обижать молодую жену, заставляя тяжело работать? Другие девчонки выходили замуж одна за другой, но ей и так жилось неплохо. Вот только отец решил – пора.

– Сколько ты будешь сидеть на моей шее? – твердил папаша.

Пуньке не нравились такие разговоры.

– Это вы у меня на шее! – дерзко отвечала дочь. – Кто вам готовить будет?

Впрочем, и грифону понятно, что ни родителю, который беспробудно пьет зубровку, ни брату, протирающему штаны возле тарелки-гляделки, никто не нужен. А волшебный горшочек вполне способен удовлетворить их скромные потребности. Сама девица на выданье, сказать по правде, дома особо не утруждалась: чистила с братом ветряк на крыше, помогала отцу разводить горгулий да еще плела красивые шнурки из волокна грибоцветов.

Старшую сестру тоже увезли в Золотую гавань. Вот кто мог помочь, дать ценный совет. Но Ганка, как вышла замуж, целых две свечки не появлялась дома. Только присылала дорогие подарки – вроде волшебного горшка. «Уж я бы нашла повод свидеться!» – с упреком думала Пунька. Она почти не помнила мать: завязывать саронг ее учила сестрица. Матушка нашла свой край, отправившись в недоброе место собирать грибные споры. Пан Жадомайтис всегда кривился, вспоминая покойную супругу, и налегал на выпивку. Никакой он, конечно, не пан, но селяне привыкли друг друга так величать – со значением. Настоящих панов края они не видели. К счастью.

Золотая Гавань стоит на самом краю, там, где Песчаное море, тихо шурша, пересыпается в вечность. Пунька ломала голову: походит ли оно на Молочную реку? И каково скользить по песку, как это делают тамошние корабли? Говорили, что на самом деле это не песок, а высохшая кровь воинов хаоса, пролитая в незапамятной дали. Девушка гадала: растут ли на краю грибоцветы и что чувствуешь, квадрант за квадрантом упираясь взглядом в бездну, за которой ничего нет? Отец пожимал плечами: «станешь невестой края – узнаешь».

– Вот ты где! – услышала она голос брата. – Опять замечталась? Идем, тебя ждут.

Пунька поднялась, в последний раз взглянула на речку и пошла. Вокруг простирались широкие пустоши с редкими зарослями грибов.

Деревня Завитуха, в которой состоялась Пунькина жизнь, раскинулась от силы на полчаса: две кривые улочки, полторы лавки, меловой карьер да сухая роща за околицей. Крыши домов закручивались спиралями, похожими на раковины моллюсков, что попадаются возле реки. Всякий раз новая полоса на небе заставляла крыши отсвечивать иначе, создавая неповторимую игру оттенков. На протяжении детства Пунька обследовала каждую секунду дома, знала в лицо всех привратных змей. Этой милей девушка особенно остро чувствовала красоту своего времени, которое могла больше не увидеть.

Сразу за поворотом к дому маячили чужаки. Небольшой караван состоял из дюжины фургонов. Вокруг бродили охранники. Перед глазами словно вспыхнуло, и струна, державшая ее душу, тонко завибрировала. Гости явно прибыли из Каиноссы. Жадомайтовна невольно замедлила шаги, а потом и вовсе остановилась.

– Ну, что встала? – Малек грубо схватил сестру за локоть. – Невеста!

Последние дни он стал совсем несносен. Пунька не удержалась и стукнула его по затылку, а потом побежала к дому. Малька оскорблено взвыл и бросился следом, но догнать сестру не смог. Ламии возле домов шипели вслед пробегающим.

Когда девчонка вбежала во двор, отец, в кольчуге и каске, заканчивал выскребать зеленый мед из каменной плиты, в которой обитал рой. Пахло жженым навозом, с помощью которого горгулий отгоняют от гнезда. Набралось целое ведерко, хотя сезон еще не начался. Видимо, отец хотел продать часть товара, раз караван все равно едет в столицу. Маленькие летуны, рассержено гудя, носились по двору. Завидев девушку, родитель махнул рукой:

– Собирайся, дочка, пришла попутка!

Голос звучал приторно, а запах зубровки отчетливо чувствовался с другого конца двора. «Опять налакался! – поморщилась Пунька. – Даже здесь не может без пойла». Все случилось так неожиданно. Она попыталась привести себя в порядок, прежде чем отправиться к чужакам. С собой взяла только букет. Пока барышня пудрила нос и подвязывала волосы, папаша напялил пиджак и выходной цилиндр сизюлевого цвета.

– Такая удача, что караван идет к краю, и ты сможешь поехать с ними! – старик заливался соловьем.

В вагончике ее встретили две мрачные тетки со змеиной кожей на руках. По виду – сущие ведьмы. Они отобрали букет и зашвырнули в угол. Потом завели в заднюю комнатку и велели раздеваться. А когда девушка замешкалась, грубо повалили на стол и заголили сами.

– Будешь дергаться – убью! – прошипела одна из ведьм, словно тисками сжимая Пунькины руки, пока другая бесцеремонно разглядывала и щупала в разных местах. С ней еще никогда не обращались так грубо.

– В порядке, – наконец высказалась досмотрщица, потом добавила: – Одевайся!

В этот момент вторая тетка укусила пленницу за палец, отпив немного крови. Потерянная Пунька только охнула от боли. Женщины вышли, оставив ее одну.

Пока красная от стыда девушка натягивала свои одежки, снаружи послышались голоса:

– Ну что? Натуральная?

– А разница есть? – встрял отец.

– Для нас есть, – холодно отозвалась хозяйка вагончика.

– Да откуда у нас взяться копиям? – примирительно отозвался Жадомайтис. – Мы люди простые, в магической науке не сильны.

Пунька ничего не понимала. Она сначала обрадовалась появлению отца, но он куда-то ушел вместе с ведьмами, а вместо них появились угрюмые солдаты и стали грубо вязать ей руки. Пунька пыталась вырываться и кричать, но ей плеснули в лицо чем-то пахучим, и девушка отключилась, словно тарелка.

⁂

Их везли на всегда. Шестиногие жаберцы флегматично шлепали по пустоши, пережевывая жесткую жвачку. Сзади был свет, впереди – тьма. Золотая гавань оставалась все дальше в будущем. Спираль небес медленно наворачивала круги, отмеряя смену миль, одна из которых ничем не отличалась от другой. Пленниц поместили в фургоне с маленькими оконцами, сквозь которые толком ничего не видно. Скованные руки не позволяли чем-либо заняться, и девушки то плакали, то жаловались на судьбу. Больше всех старалась рыженькая Айка, живописуя ужасы, что их ожидают.

– В Каиноссе прожитое отмеряют не по свечам или вихрям, а по ходу жертвенных пирамид. В течение всего цикла пирамиды движутся вокруг главной площади, – проникновенно рассказывала Айка, – а в конце останавливаются на один оборот неба, и на этой долготе устраивается великое жертвоприношение. Тысячи рабов, пленников и преступников казнят на миле, называемой «красной». Но главным считается принесение в жертву сорока девственниц. Именно их и зовут невестами края.

Крупная, рыхловатая девица обладала нездоровой фантазией, которую сейчас изливала на попутчиц. Айка подробно рассказывала об известных ей способах принесения в жертву.

– Девушек подвергают разнообразным пыткам, а потом казнят. Это непременно должны быть натуральные люди, не лишенные магических способностей. Перед великим праздником вербовщики отправляются по всему Краю собирать девственниц. Большинство сдают родственники, потому что за них платят хорошие деньги.

– Откуда ты знаешь? – спросили у нее.

– В книжке прочла. Есть такие книги, в которых рассказывается обо всем, – облизнулась Айка. – Мы отмечены печатью смерти.

Послышались вздохи и всхлипы. Задушевность Айкиного тона угнетала больше всего, остановить же ее россказни удавалось, только хорошенько пнув под дых. Но когда она замолкала, обиженно сопя, остальным становилось еще гаже, и спустя некоторое расстояние разговор возвращался на круги своя. А поскольку рыжая единственная имела хоть какое-то представление о том, что их ждет, ее снова начинали расспрашивать.

– Мы должны гордиться своей участью! – назидательно подняла палец рассказчица.

– Тоже мне счастье! – фыркнула Киа, попавшая в караван вместе с Пунькой.

Кто-то рядом всхлипнул.

– А может… мы им не понравимся? – пискнула некрасивая девочка, на вид совсем еще ребенок.

Слушательницы выжидающе смолкли.

– Не может, – мстительно ухмыльнулась Айка. – Тех, кого не выберут для главного действия, выкупят богачи и принесут в жертву на своих домашних алтарях, только с меньшим почетом.

Плач возобновился с прежней силой.

– Говорят… – Айка мечтательно прикрыла глаза, – что некоторые жертвы испытывают во время казни наслаждение… – и болезненно сморщилась, получив очередной тычок.

Пунька хранила безучастное молчание, потрясенная совершенным по отношению к ней предательством. Раньше она ни за что не поверила бы, что близкие люди могут так поступить. Но здесь ей стало все равно. Наверно, и сестра попала в жертвы. Большую часть поездки Жадомайтовна просидела у окна, безучастная к спорам и вспышкам отчаяния среди пленниц.

Когда караван встал на очередную стоянку, она продолжала смотреть, как охранники распрягают жаберцов и обустраивают лагерь. Пленников охраняли бойцы тени. По тарелке часто показывали каиносские сказки. В них солдаты тени казались героями, спасавшими Край от орд захватчиков. Но вблизи «герои» скорее походили на слуг ада.

Казалось, ничто не способно вызвать в Пуньке отклика. И только потому, что девушка сидела, уставившись в одну точку, она смогла заметить нападение, которое прозевали все остальные – и пленники, и работорговцы. Нападавшие проникли в караван… изнутри. Они вырастали в центре лагеря, словно диковинные грибы: сначала показались головы в шлемах, потом плечи, торсы… Налетчиков защищали легкие латы, украшенные изображением колеса. Сверху их покрывала прозрачная дымка – скорее всего, они принадлежали к рыцарям пустоты, изредка показываемым в новостях как враги. Один из пришельцев, молодой и красивый, глянул ей прямо в глаза, улыбнулся и приложил палец к губам. Сердце девушки слегка вздрогнуло.

Несмотря на появление незнакомцев прямо в центре лагеря, охрана ничего не замечала – видимо, у рыцарей имелось заклятье отвода глаз. И только полностью выбравшись из земли, они начали громко кричать и рубить саблями всех, кто оказался поблизости. А когда охранники собрались в кучу, дали залп из ружей: горячие шары плазмы, вылетавшие из них, поражали солдат и повозки, выжигая большие дыры в телах врагов, и спустя метр-два взрывались, нанося еще больший ущерб. Вскоре большая часть стражников погибла. Только один, самый хитрый работорговец вскочил в начале схватки на жаберца и скрылся в будущем.

Пленницы оживились, гадая, что с ними будет. Пустотники тушили пожар в лагере и ловили разбежавшихся жаберцов. Наконец несколько рыцарей вошли в вагончик, легко выбив запертую дверь. Слуги Пустоты выглядели как люди, только на левой щеке у каждого алело одинаковое пятно, да у старшего рыцаря все лицо покрывали шрамы.

– Так, жертвенные девы! – сказал он, весело глядя на пленниц.

И торжественно добавил:

– Именем Ордена Пустоты я отпускаю вас! – он махнул рукой, и помощники принялись освобождать девушек, разрубая цепи и разбивая колодки. Пуньку избавил от оков тот самый рыцарь, которого она увидала в окошке. Девушки благодарили спасителей, Айка от избытка чувств упала в обморок. Полюбезничав с жертвами, рыцари отправились собирать добычу: слуги Каиноссы везли не только девиц. Когда караван заново составили, командир пустотников обратился к спасенным:

– Мы освобождаем вас, и вы можете отправиться на все шесть сторон. Но Край жесток и полон тех, кто желает вашей смерти: подумайте и, если хотите – идите с нами, чтобы жить под покровительством ордена. Конечно, мы не так богаты, как проклятая Каиносса, и каждому, кто пойдет в оплот, придется работать на общее благо. Зато у нас никого не приносят в жертву. Решайте!

Несколько пленников ушли, потому что жили в окрестных временах и знали, куда податься. Их без разговоров отпустили. Но большинство освобожденных боялось снова попасть в руки каиноссцев или не знали, что делать.

⁂

Отряд двигался по направлению в прошлое. Пунька теперь сидела на открытой телеге и могла без стеснения озираться по сторонам. Она часто говорила с тем парнем, которого заметила в начале нападения – его звали Балт. Рыцарь раз за разом оказывался рядом, и молодые люди легко сдружились. Балт много шутил и охотно отвечал на ее вопросы, рассказывал смешные истории про Медного принца. Они свободно говорили обо всем на свете, и Пуньке уже начинало казаться, что нет человека роднее. При взгляде в его светлые глаза вся дальняя жизнь казалась сном. И когда вечером рыцарь нежно притянул девушку к себе, та восприняла его ласки как должное. Потом Балт объяснил, что для адептов пустоты девственность противопоказана. «Ну и ладно», – подумала Пунька.

– Каиносса стоит на самом краю пустоты, но боится ее как огня, – Балт с отвращением сплюнул. – Жители города продлевают свое ничтожное существование ценой множества чужих жизней. На самом деле все состоит из пустоты, и если уметь пользоваться ею, то можно обойтись без кровавых жертв. – Когда Балт говорил о пустоте, в его глазах загорался стальной блеск, а лицо приобретало такое выражение, что Пунька не могла не залюбоваться рыцарем. Его не портила даже короста на щеке. Когда Пунька осторожно спросила о ней, Балт нехотя заметил, что за все приходится платить.

Караван теперь двигался неровными зигзагами, совершая непонятные переходы. Усталые земли сменялись более живыми и яркими, овраги – полями, леса – речками. А они продолжали неспешно двигаться вперед. Девушка смотрела во все глаза. На их пути небеса постепенно выпрямились и вместо разноцветной спирали, закрученной над домом, напоминали пряди серой шерсти, протянутые между тьмой и светом. Над головой теперь висел большой выщербленный камень, который пустотники называли странным именем: «Луна». Пунька поначалу боялась, что он упадет на них, но молодой рыцарь только смеялся и говорил, что это невозможно. Девушка решила довериться ему.

Как ни странно, многие переселенцы не испытывали особой радости от движения в оплот. Но на прямые вопросы не отвечали. И освобожденная жертва перестала обращать внимание на их недовольные лица. Пунька понемногу оживала, часто думая о том, как ей повезло. Ей нравилась новая, взрослая жизнь, начавшаяся так неожиданно, приключения в дороге, близкие отношения с красавцем Балтом. Она решила, что не так уж и плохо стать женщиной, а не принесенной в жертву девицей. По дороге они пересекли Молочную реку, проехав по высокому глухому мосту. Опорами служили кости гигантских существ. Что-то мелькнуло в тумане, когда телега приблизилась к мосту, и пропало. Пунька не приглядывалась.

Однажды отряд наткнулся на вражеский патруль. К счастью для беженцев, ни одного пана Края в отряде не находилось, а сами по себе солдаты тени уступали рыцарям в бою. При обороне лагеря Пуньке даже доверили стрельнуть из ружья. Отдача оказалась так сильна, что после выстрела она свалилась с телеги, звонко шлепнувшись в грязь. И хотя девушка никого не убила, она гордилась своим участием в бою. И стала думать, что сможет сблизиться с этими гордыми и сильными людьми. И тоже начнет служить пустоте. А что? Раз ее спасители служат этой силе, то и она сможет! Поэтому, когда на одной из остановок Балт завел разговор о том, чтобы сделать ее невестой края, легко согласилась, только подумала, как странно воспринимают одни и те же слова в разных временах.

И вот после долгого пути показался орденский оплот. Все оживились, рыцари приосанились и собрались во главе колонны. Пунька во все глаза глядела на новый дом. Дорога к воротам шла крутой дугой, начинаясь от самого края. В одном месте длинный мост висел прямо над пустотой, и в случае штурма защитники легко могли его разрушить. Вместе с другими беженцами Пунька вглядывалась в пустоту, отшатываясь и взвизгивая, когда телега слишком накренялась.

Замок скорее походил на небольшой городок, занимавший большую скалу над тихими долинами недалеко от края. Конечно, оплот – не Каиносса, протянувшаяся на шестьдесят лет, но для новенькой и он казался огромным. Могучие башни с острыми крышами соединяли зубчатые стены. От нижних бастионов вверх по склону взбирались здания ремесленного предместья и внутренней цитадели, храмов, мастерских, библиотек. На самом верху стоял величественный собор, увенчанный шпилем, казалось цеплявшимся за низкое небо. Пунька не могла и представить себе, что люди способны построить такое высокое здание. Верхушку шпиля венчало изображение змеи, прихотливо закрученной вокруг колеса, – символа пустоты.

⁂

Первые вихри их пытались учить, отбирая самых способных. Но магическая наука в ордене оказалась слишком сложна. Переселенцы ничего не понимали и только хлопали глазами, слушая мудреные объяснения. Пуньку тянуло в сон, когда разговор о высокой магии затягивался. Она ничего не могла с собой поделать, хотя не раз получала линейкой по рукам за то, что дремлет.

В ордене край мира называли «горизонтом» и утверждали, что в центре мира – пустота, сжатая до точки и отделенная от мира этим самым «горизонтом». По тарелке вроде бы говорили наоборот, хотя Пунька никогда не вникала в детали. Учителя утверждали, что пустота равна полноте, в которой скрыто все, что есть в мире. Еще они рассказывали о том, какой сложной фигурой являлся мир – а для примера показывали бутылку, у которой не было дна, горла и стенок, утверждая, что мир выглядит так же. Водили новичков смотреть на глубокий провал, который находился одновременно и в крепости, и на самом краю. От всей их учености только болела голова.

Пунька умела читать и писать: она даже прочла две книжки, когда болела. Неплохо пользовалась бытовой магией и вовсе не считала себя непроходимой дурой, пока не попала в орден. Девушка выросла с убеждением, что магия – вещь несложная, нужно только знать особые заклинательные слова. Скажешь заветное слово – и тарелка покажет тебе историю о неземной любви. Ну или просто столичные вести. Скажешь другое слово – и сможешь запустить волшебный горшочек или самогонный аппарат.

Она смеялась над братом, который долго не мог выучить нужные слова и пытался включить тарелку как зельеваритель. И вот здесь, слушая наставника, чувствовала себя такой же бестолковой. «Наверно, это семейное», – уныло думала Пунька. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Может, если б я меньше подшучивала над Малькой, он бы не предал меня?» – и тут же угасла, вытесненная новыми заботами.

Болели избитые руки; орденский порядок казался пугающим, в небе висела страшная «Луна», от которой миля за милей отваливались большие куски и улетали за край. Пунька не сразу привыкла к такому соседству и поначалу в ужасе просыпалась. И не к кому было обратиться за поддержкой: прибыв в замок, Балт отправился в очередной поход. Пунька ждала своего нового друга, мечтая о встрече. Вспоминала, какой он добрый.

Лиги тянулись невыразительной чередой. В ордене не имелось тарелок, да и лишних развлечений: служители пустоты много работали и молились. В походе все ехали вместе, но здесь рыцари и послушники собирались отдельно, готовясь к новым сражениям, а простой народ распределили по работам. Даже церковные службы проходили раздельно. На новом месте существовала система штрафов, благодаря которой человек оказывался опутан долгами и вынужден работать за кормежку и одежду. Пунька часто плакала в короткие периоды сна и находила утешение в том, что ухаживала за жаберцами, подружившись с некоторыми из этих послушных скотинок.

В оплоте все выглядело не так. Дней и ночей, привычных дома, возле края не осталось и в помине; свечки стали совсем короткими. Протяженность здесь отмеряли по движению огромного маятника, подвешенного в главном соборе. А самое главное – Пунька с удивлением узнала, что рыцари отделяют события вовсе не пространством, как привыкли в ее поселке, а временем. И долготу, пройденную главным маятником, они почему-то называли «год». Маятник почти не двигался – как ни зайдешь в храм, кажется, что он висит над одним временем. А в другой раз оказывался над другим. Вроде все выглядело как обычно, но начнешь говорить – оказывалось не так. Она постоянно путалась, когда ее посылали в непонятные «направо» и «налево», вместо с детства привычных «на прошлое» или «на будущее». Пунька терялась, вызывая смех у окружающих, и, кажется, все, кроме отсутствующего Балта, считали ее дурочкой.

Вокруг оплота раскинулся совсем другой Край: скучное небо, затянутое похожими на веревки облаками, четкое деление света и тьмы. Почти все окна выходили на одну сторону – к свету. С другой стороны строились спальни, кельи таинственных прядильщиц, склады и другие безоконные помещения. Здесь не росли грибоцветы; повсюду бегали строптивые козы – Пунька никогда раньше не видела белого молока. Пожалуй, единственное, что ей здесь понравилось – так это козий сыр, но его новичкам давали не часто. Ко всему требовалось привыкнуть.

Когда Балт вернулся, стало легче, и Пунька ожила. Девушка заметила, что, несмотря на молодость, рыцарь пользуется авторитетом среди братьев: старики прислушиваются к нему, послушники ходят табуном. В оплоте говорили, что Балт служил под началом самого Медного принца. Девушке льстило, что такой человек уделяет ей внимание. Не то чтобы этого внимания ей доставалось в избытке, но она понимала: рыцари – люди занятые. Считала шаги до каждой встречи и безмерно радовалась, когда они с Балтом наконец оставались вместе. Пунькино сердце цвело алым цветом, она безотчетно улыбалась и напевала.

Именно Балт затеялся с обрядом посвящения новых девушек в «невесты края». Никто не возражал. Церемония состоялась в костеле, сложенном из костей погибших братьев и служителей ордена. Причудливые колонны тянулись высоко вверх, и казалось, что орден существует бесконечно. Глядя на них, Пунька вспомнила берега Молочной реки. В центре собора располагалась скалистая площадка, уходящая в пустоту – на ней и собрали будущих «невест». Пара братьев-инквизиторов лениво махали кадилами. Сзади весело переговаривались рыцари и послушники.

Стоя на коленях на краю площадки, Пунька повторяла слова клятвы, ударяя себя кулачком в грудь:

– Край теперь мой жених, Пустота моя мать!

Ей хотелось верить, что она не ошиблась в выборе. Но рядом был Балт, разве можно сомневаться возле него?

После церемонии к ней подошли три «невесты»:

– Ну что, подруга, все лучше, чем свиньям хвосты крутить? – сочувственно спросила одна из них.

Пунька не совсем поняла, но на всякий случай согласилась. Потом поспешила поделиться с новой подругой:

– Я буду жить с Балтом. А ты с кем?

– Ты что, мать, и вправду такая наивная? – засмеялась девушка.

– Оставь ее, – сказала другая. – Ты же видишь, она еще дите.

«И вовсе я не дитя!» – обиделась Пунька, но промолчала.

Та ужасная лига начиналась совсем неплохо: рыцари устроили пирушку, отмечая успешное возвращение из похода, новоявленные «невесты» прислуживали за столом. Пунька старалась держаться поближе к Балту, избегая липких мужских рук. Музыка становилась все громче, речи – бессвязнее. В какой-то момент Балт привлек девушку и горячо зашептал ей на ухо. Пунька сначала не поняла, потом – ужаснулась. Она выдохнула: «Нет!» – и попыталась вырваться.

– Ах вот ты как? – лицо пьяного Балта исказилось. – Ты, верно, забыла, что мы братья и все у нас общее, все принадлежит пустоте! Прислуга! Думаешь, зачем тебя привезли в орден?

Собутыльники поддержали его восторженным ревом. Когда девушка взглянула на него, то поразилась: черты лица исказились, а глаза словно остекленели. Длинные и грязные волосы скрыли правую половину лица, а левая покрылась коростой. Изо рта несло перегаром. Потрясенная Пунька все пыталась оттолкнуть его руку от себя, но куда там: рука рыцаря крепка. Балт просто перекинул Пуньку через кресло и предложил приятелям заняться новой служанкой. Рыцари с гоготом и похабными шутками воспользовались предложением. Люди, которых еще вчера Пунька считала защитниками и чуть ли не соратниками, озверело набросились на ее тело. Мир рушился во второй раз за короткое время. Пьяные пустотники походили на злобные воплощения хаоса. Пунька мучилась, пока чей-то кулак милосердно не погрузил ее в забытье.

Так началась служба невесты края. Балт перестал с ней разговаривать, высокомерно избегая Пунькиного общества. Пунька же словно одеревенела, равнодушно исполняя, что от нее требовали. Внутри нее все выгорело. Дважды ее обманули люди, казавшиеся самыми близкими. Мир стал черным и пустым, а сама она казалась себе древней старухой. Довольно быстро рыцари и послушники потеряли к ней интерес. «Какая-то она смурная, – говорили они между собой. – Скучно с ней: все равно, что пользуешь деревянную колоду». И тогда случилось то, что снова изменило ее судьбу.

Пуньку с другими позвали обслужить рыцарей. Она несла кувшин с вином, когда увидела небрежно сброшенный плащ пустоты. Вещь дорогая, и за небрежность кому-то могло достаться «на грибы». Поэтому девушка подняла плащ, свернула и положила на стол. Ее поступок заметили сразу несколько братьев. В комнате мгновенно установилась тишина.

– Ты… видишь его? – спросил мрачный рыцарь, указывая на плащ.

– Ну да.

Рыцарь только хмыкнул, бросив на Балта недовольный взгляд. Балт слегка покраснел. «Может, его накажут!» – мстительно подумала «невеста».

На следующий день ее отправили в прядильщицы.

Формально подобное назначение считалось повышением, фактически – каторгой. Мастериц хорошо кормили и одевали, они могли со временем стать «ткачами» и войти в элиту ордена. Если доживут. Когда Пунька первый раз увидела ряды келий, причудливой спиралью закрученных вокруг крайности, уходящей в темноту, у нее закружилась голова, а сердце сжала непонятная тоска. Служители ордена болтали между собой, как опасно становиться прядильщицей: одни сходят с ума и бросаются в крайность, оборвав связующую цепь, другие отдают работе слишком много сил и чахнут, увядая за несколько свечек. Женщины знали, что работа иссушает их, но отлынивать не могли, потому что тех, кто хитрил, жестоко наказывали.

– Ничего, кроме пустоты, не возвращается из-за края. Но из нее можно сотворить многое, если не все, – говорил толстый наставник, впиваясь взглядом в лица новых работниц. – Не всем дано умение вытягивать пряжу: если будете хорошо трудиться, сможете занять достойное место.

Пунька ему не верила, но молчала. Она хорошо научилась молчать. За несколько вихрей женщин научили азам прядения и распределили по кельям.

– Мы тянем нити из-за края, край вытягивает силы из нас, – говорила старшая прядильщица, кашляя кровью в кулак.

Пуньке казалось, что женщине уже миллион свечек, не меньше. Перед тем как ученицу отправили в келью, наставница, поколебавшись, дала ей совет:

– Никогда не показывай свое умение, иначе тебе не жить. Тех, кто знает слишком много, уводят.

Пунька не решилась спросить, куда их «уводят».

Впервые коснувшись ничто, она испытала потрясение: перед ней стояла глухая стена ледяной тьмы, уходящая в бесконечность. Сам край казался песчинкой по сравнению с ней. Там не находилось ничего, кроме холода, обжигающего пальцы. Работая, женщины одевались очень тепло, но перчатками не пользовались никогда: руки должны чувствовать вытягиваемый материал. Обмерзая и ужасаясь, они ползали по кромке инобытия, ища клочки пара пустоты: серая, чуть более теплая субстанция попадалась среди жестких волн леденящей тьмы. Что касается последних, то сунешься в такую волну поглубже – и останешься без руки. Прядильщицам требовалась предельная осторожность. Но тьма не только обжигала холодом – она завораживала и подавляла волю, она влекла. Трудно устоять перед ее зовом.

Остаточный пар, по сути, являлся вырожденной материей самого края, последним «прости», отправленным в никуда. Но в ордене этого не знали. Зато хорошо научились использовать его в своих нуждах. Словно зверек, пережевывающий собственные фекалии, орден сощипывал пух, растущий на боку небытия. Женщины, имеющие способности, учились вытягивать вымороченные нити обратно, наматывая на серебристое веретено. Опытные ткачи могли соткать их них разные вещи – от плащей-невидимок до плазменных гранат для ружей.

Первый рабочий отрезок прошел неимоверно тяжело, но постепенно Пунька втянулась. У каждой прядильщицы имелась отдельная келья. В кельях стояли металлические печки, и для них не жалели дров, высушенных костей и черных камней, но прядильщицы все равно мерзли. Они редко покидали жилища – только по самым большим праздникам. Лига за лигой работницы висели, подвешенные цепью над пустотой, и тянули, тянули из нее пряди, закручивая на магическое веретено. Пряли только женщины, хотя Пунька заметила, что далеко не все из них оказались людьми. Разговаривать запретили. Многие, надеясь пробиться в ткачихи, трудились как можно лучше, работая на износ. Новенькая держалась середины. Чтобы не сойти с ума, Пунька повторяла про себя слышанные в детстве или виденные по тарелке истории. Теперь она знала, как дорого обходятся плазменные заряды, которыми так легко разбрасывались рыцари. Мили, квадранты и свечи сплетались в серое полотно.

С тех пор как она стала прясть, судьба свела Пуньку с Балтом только однажды – на похоронах. Судьба не пощадила беспокойного рыцаря – в ту свечку, когда короста хаоса снизошла на Пуньку, его раздавила бронированная гусеница. Шепотом говорили, что чудовище заживо пережевало Балта – даже целых костей не нашли. Жестокая смерть. Хоронили героя с большим почетом и на торжественное сожжение собрали всех.

– Плоть от плоти Края, рыцарь дошел до своей черты, до самого края, – бормотал монах-спекулятор. – Да соединится наш брат с вечной пустотой: мы будем ждать его возвращения.

«Вот уж нет!» – подумала Пунька. Она смотрела, как горят останки предавшего ее человека, и не ощущала ничего. Все ее чувства тоже сгорели. Остались только работа да неодолимая жажда свободы.

Сколь незаметно ни таяли в оплоте свечки, но и они прогорали. Замок дважды переезжал, отодвигаясь от приближающегося края, а она все пряла и пряла. Раньше Пунька и не догадывалась, что огромное здание способно на перемещение, словно телега. Но в общем, ее переезд не сильно тронул. Где-то раз в полсвечки работниц осматривал доктор – искал коросты. Внимательно разглядывал руки, лицо, шею. Остальное смотрел редко. Ублажая рыцарей, Пунька слышала разговоры о том, что пустота селится на человеке, попадая в ранки. Рыцари специально царапали себе щеку или шею. Почти десять свечек Пунька царапала кожу в подмышках, пытаясь подсадить семя. Наконец это случилось: красное пятнышко оказалось совсем маленьким и незаметным – то что надо.

С самого начала Пунька знала и верила, что сумеет сбежать. Женщина не хотела отдавать жизнь на служение жестокому ордену. Когда начали происходить изменения, не стала противиться, а приняла происшедшее как должное. Училась черпать силу, а не отдавать. Пропускать холод через себя. Пунька помнила слова наставницы и считала, что должна покинуть орден раньше, чем достигнет опасного рубежа. Рано открывшееся «теневое зрение» помогло увидеть привычный мир по-новому. Шаг за шагом стало понятно, как легко можно избавляться от оков и засовов. Сначала она выучилась освобождаться от цепи, потом – после нескольких неудач – научилась плести покровы. Научилась обходить опасные узлы.

Сохранить свое видение в тайне непросто. В крае двадцать свечек – не расстояние. Где-нибудь в Золотой гавани такую малость и не замечают. Но для прядильщицы она представляла опасный рубеж. Пунька отчаянно старалась не выдать себя и, похоже, преуспела: ее считали безобидной простушкой. С самого начала мятежная душа стала откладывать у себя в келье по нескольку собранных прядей – совсем немного, так, чтобы никто не заметил. Каждый период отдыха она вплетала новый кусочек в свое тайное изделие. За пройденное расстояние из этих лоскутов Пунька смогла худо-бедно сплести просторную накидку. Качество было не ахти, но выбирать не приходилось: кто показывал ей, как надо правильно плести невидимую ткань? Такие знания являлись тайной ордена, и только немногие прядильщицы и адепты становились ткачами. Очень немногие. Пунька не обольщалась на свой счет.

⁂

Ей удалось выбрать для бегства идеальное расстояние: почти все рыцари отбыли в другой оплот на великое собрание. Замок опустел, и охраны осталось вдвое меньше обычного. В разгар рабочих миль прядильщица снялась с цепи, повесив вместо себя небольшой морок, накинула плащ и покинула тюрьму. Тренируясь, беглянка уже присмотрела дорогу и теперь уверенно двинулась в сторону кухни. Там она торопливо собрала мешок с едой и вышла во двор. От уличного воздуха перехватило дыхание, но женщина взяла себя в руки. Следовало поспешить, и Пунька направилась в конюшню, избегая людей и света.

Еще когда они пробирались сюда, Пунька подружилась с жаберцом по кличке Мур. И даже потом, прислуживая хамоватым рыцарям, не забывала навещать дружка, подкармливая чем-нибудь вкусненьким да изливая нехитрые женские жалобы. Доброе животное привязалось к ней. И хотя за пространство прядения женщина нечасто бывала у Мура, он узнал ее и доверчиво потянулся губастой мордой, когда беглянка откинула капюшон и дрожащим голосом позвала его. На глаза без спроса навернулись слезы. Пока жаберец довольно хрупал принесенным с кухни печеньем, она пристраивала на нем накидку, не забывая говорить разные ласковые слова.

Беглецы спокойно прошли весь оплот. Как и положено – все работали. Даже ворота оставались приоткрыты, ожидая возвращения пастухов и рыцарей. Стража дремала, переваривая обед. Но край на то и край, чтобы в самом идеальном плане обнаружился изъян: слабо сплетенная накидка разошлась на самом неподходящем метре, и сквозь прореху стала видна средняя нога жаберца. И нашелся один недобрый малый, который вместо того, чтобы дремать со всеми, угрюмо пялился в створку ворот. Вид самостоятельно шествующей жаберцевой ноги так смутил молодого послушника, что он завопил дурным голосом. Вскочив в седло, Пунька помчалась вниз по мосту – от неожиданности ей удалось проскочить и внешнюю охрану: обычно враги пытались попасть в оплот извне. Ее обстреляли, но не смогли попасть.

И вот она вырвалась из замка, но на заставы полетели сообщения-птицы… Следующие несколько квадрантов ушли на лихорадочное лавирование между отрядами загонщиков и бегство вдоль края, Пунька только чудом смогла оторваться. Опытные охотники легко обходили ее простенькие ловушки. Она почти не отдыхала и очень устала. С помощью сплетенных из пустоты бахил преодолела по отмели Молочную реку. Про тень, которую мог разъесть туман, даже не вспомнила.

Наконец ей удалось найти проход, который просмотрели преследователи. Рыцари заметно отстали, хотя Пунька знала, что погоня продолжается. Она уже думала, что ушла, когда оказалась перед каиносской заставой. Противно завыли рога, и две группы адских всадников выехали навстречу «ведьме пустоты», как они называли служительниц ордена. Жизнь, подобно спиральному небу, совершила полный оборот и вернулась к исходной точке: Пуньку снова хотели принести в жертву. Магическое благополучие Каиноссы зиждется на регулярных жертвоприношениях, а пустотники считаются ценной добычей – при поимке их без лишних разговоров отправляют на вершины жертвенных пирамид.

Узлы событий, словно невод, окружали ее. В прошлом находились рыцари, в будущем – солдаты тени. Стремительно сближаясь, охотники неминуемо должны были изловить жертву на усталом жаберце. Оставалась только одна дорога – к краю. Повинуясь зову отчаяния, беглянка пришпорила Мура, направляясь в сторону бездны. Боясь передумать, она подгоняла и подгоняла бедное животное, пока жаберок не набрал такую скорость, что уже не смог бы остановиться. Единственный друг, которому она могла довериться. Бедняга только жалобно заржал, достигнув края, и одним прыжком преодолел границу реальности.

Она закрыла глаза – все равно за краем не на что смотреть. Но смерть не торопилась: падение – парение? – продолжалось неожиданно долго, и холод небытия овладевал Пунькой, действуя бесцеремонно, словно рыцарь пустоты. Снаружи женщина покрылась сухой корочкой льда, а изнутри в ней словно засел ледяной кол. Подумалось: если б те, кто стремится за край, знали, как неприятно падать в ледяную бездну, то вряд ли захотели бы этого.

Неожиданно падение закончилось, и Пунька, как сидела верхом, жестко приземлилась на скользкую гальку. Жаберец дико всхрапнул и повалился наземь. Пунька умудрилась выскользнуть из стремян, но тоже поскользнулась и, падая, хорошо приложилась правым боком. Ушибленное место сильно болело. «Даже смерть обманула меня!» – подумала спасенная. Жалкая, дрожащая от холода, Пунька помогла подняться жаберцу и стала потерянно озираться по сторонам, пытаясь понять, где они. И вдруг увидела в паре секунд от себя бородатого пейзана. Или – разбойника. Незнакомец сидел на камне и курил трубку, выпуская в пустоту замысловатые кольца. Некоторое расстояние они молча смотрели друг на друга.

– Ты кто? – наконец выдавила из себя Пунька. Собственный голос показался ей грубым, словно кашель больной ламии.

– Я харон, проводник, – спокойно отозвался незнакомец. – А ты, я полагаю, невеста края?

– Чего?

– Так у нас называют самоубийц: женихи, невесты…

– Что ж, может и так, – Пунька успокоилась. Потом спросила: – Я попала на тот свет?

Незнакомец пожал плечами.

– Нет никакого «того света». За краем лежит Предел, за ним – Ледяная пустошь. За Пустошью я еще не бывал. – Он слегка усмехнулся. – Но, думаю, там тоже что-то есть.

Пунька хотела поспорить, сказать: «Я двадцать свечей пряла пустоту! Мне ли не знать», но к месту вспомнила, сколько раз обманывала ее судьба, и промолчала.

Женщина огляделась: сзади виднелась узкая полоска оставленного мира – Края. Вокруг чернела глухая тьма, подсвеченная небольшими пятнами островков, подобных тому, на котором они находились. Предел выглядел скудно: всюду валялись древние обломки… вдаль вела узкая тропа. Но все лучше, чем ничего.

– Нужно идти, – заметил харон, вставая. – Скоро этот островок истает. Так что, ты идешь?

Пунька вздохнула.

Редакция журнала выражает благодарность Даниле Белову, пользователям Svet, Лидер Чувашии и Китайский лётчик Джао Да, поддерживающим проект «Рассказы»!

Только что ты прочел одиннадцатый выпуск журнала «Рассказы». Благодарим тебя за то, что разделил с нами это мрачное и необыкновенное приключение! Поделись впечатлением от выпуска на литературных порталах Livelib, Fantlab, Litres или на личной странице с хештегом #журналрассказы

Мы обязательно поставим лайк и репостнем отзыв в сторис! До новых встреч!

Наша страница ВК: https://vk.com/rasskazy_zine

Instagram: https://www.instagram.com/kraftlit_rasskazy

Поддержать проект: https://boosty.to/rasskazy