Ana en todas partes, written by Adolfo Córdova and illustrated by Pepa Ilustradora

© (2023) Fondo de Cultura Económica Carretera Picacho Ajusco, 227; 14110 Ciudad de México

© О. Блинова, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2025

Я понял, что влюбился, когда начал писать:

Ана, Ана, Ана.

В углу доски мелкими буквами: Ана.

Синей ручкой на вспотевшей ладони: Ана. На стволе дерева папиным ножом: Ана.

Буквами всякого размера: Ана, АНА, ана.

Ана светящимся маркером, Ана акварелью, Ана простым карандашом, чтоб можно было стереть и написать заново, стереть и написать, потом снова стереть и снова написать: Ана.

Опять: Ана разными цветами, на салфетке, на газете, на коробке от пиццы – три буквы легко скользили по любой поверхности.

А если Ана меня поцелует? А если я её поцелую?

На стене за книжным шкафом: Ана. Маркером на подушке: Ана. На ножке стола на кухне: Ана.

Аны заполонили весь последний лист моей тетрадки по испанскому. Аны устраивали восстание на страницах учебника истории. Аны разбегались по лабиринтам между строками и пробелами, от одного предложения к другому, от слова к слову. Аны перебегали на следующие страницы.

Ана.

Ана прыгала в пустоту после точки, качалась, как на волнах, на ударениях над буквами, бесстрашно свисала с запятых.

Ана учится в 6-м «А» (тоже «А», как и в имени «Ана»), она на год старше меня. Посреди урока я отпрашиваюсь в туалет, чтобы исподтишка заглянуть в её класс, высматриваю её на переменах. Весь день у меня на уме Ана, каждую минуту.

По ночам мне снится, что я где-то написал «Ана» старыми карандашами, а потом не могу вспомнить, где.

Вот мне пришло в голову: АНА и в одну, и в другую сторону читается одинаково: анА. Мне даже заглавных букв мало: ААААНАААА! Ана, тысяча раз Ана, навсегда.

Ана словно завладела моей головой, как волшебная шляпа, она заставляет меня думать о голубях, кроликах, драконах… и о том, как бы её поцеловать.

Вот только Ана понятия не имеет, что я существую.

Все говорят, как классно быть ребёнком. Да, например, можно играть, но вообще детям живётся не так уж и легко: всё время просто играть не получается, да и взрослые постоянно напоминают, что командуешь тут не ты.

Иногда мне кажется, что взрослым быть гораздо лучше. Только не в том смысле, как когда мой двоюродный братик, которому три года, сердится, если скажешь ему: «Привет, малыш!» – потому что ВЕДЬ-ОН-УЖЕ-БОЛЬШОЙ. Как мило, да, ты уже большой. Нет! Я имею в виду, хорошо вырасти по-настоящему, а не из подгузников и колясок. Хочется слюни пускать сознательно: например, по поводу девчонки или мальчишки, которые тебе нравятся (ох уж эта любовь). Не соску выплёвывать, а прийти в школу и впервые написать своё имя.

Вырасти, вырасти, стать мужчиной.

Взрослые, может, от моих слов умилятся (но они умиляются, даже когда мои трёхлетние двоюродные братики говорят, что они уже большие), вот только когда от тебя уже не пахнет кокосовой пеной, а воняет потом, всё это умиление куда-то девается, и все хотят отойти от тебя подальше.

Мужчиной, да… ну или хотя бы молодым человеком, юношей, как говорит моя мама.

Я понял, что официально превратился в молодого человека не из-за плохого запаха и не из-за парочки длинных волосков. Нет.

Из-за Аны.

Из-за всей этой истории, которую я никак не мог выкинуть из головы. Ана, Ана, Ана.

Со мной случилась та фантастическая штука, о которой взрослые тебя никогда не предупреждают (вот хитрые). Это лучшее, что есть во взрослении. Словно поезд заехал тебе в уши и давай ездить по всему телу и греметь. И это невероятное ощущение, так же круто, как играть всегда-всегда, целую вечность или даже дольше: влюбиться.

А самое удивительное: начинаешь ходить в школу с радостью!

Влюбиться – единственный способ полностью перевернуть обычный порядок: теперь хочется ходить на уроки (чтобы увидеть её!) и чтобы не было каникул (чтобы и дальше её видеть!).

Как такое объяснишь?

Влюбиться – лучшая стратегия, чтобы приходить в школу вовремя, уходить последним, не прогуливать и не болеть.

Учителя должны бы радоваться, когда мы влюбляемся, или даже давать нам такое домашнее задание: «На завтра подготовьте презентацию (со слайдами!) про человека, по которому вы, так сказать, пускаете слюни». Ещё можно мотивировать парочек, которые учатся в одном классе: если оба получите пятёрки по математике, то для вас перемена в пятницу будет на полчаса дольше! Или: если вы встречаетесь, то можете писать контрольную вместе!

Но Ана-то в другом классе учится, да и учителя мои не сходят с ума от любви, как я.

Чтобы чувствовать себя ближе к Ане, я написал её имя на руках и на одежде. Ещё я всё время воображал разные истории, в которые мы бы вместе попадали, потому что Ана мне мерещилась повсюду, она превращалась в самых разных существ: в дракона, в фею, даже в автобус или в растение, в киноактрису, ну и просто в девчонку, которая сидит рядом и делится со мной попкорном. Ана оказывалась одновременно и по ту сторону экрана, и по эту. Чего только мне в голову не приходило…

Ради Аны мне захотелось бегать наперегонки (даже если она меня не увидит), научиться играть на гитаре, чтобы спеть ей красивую песню (даже если она не услышит), найти решение какой-нибудь великой загадки, чтобы рассказать всё ей (даже если Ана об этом никогда не узнает, да и вообще никто не узнает), найти работу и подарить ей старый фотоаппарат (хотя кроме Аны я не знал больше никого, кто бы умел пользоваться старыми фотоаппаратами).

Я хотел придумать, как выразить то, что никак не мог сказать ей прямо. Очень страшно рассказывать о своих чувствах (как будто тебе неожиданно устроили экзамен), страшно признаться, что тебе кто-то нравится, это настоящая пытка (как если ждёшь оценок за экзамен и подозреваешь, что провалился)! При одной мысли, что надо подойти к ней и всё ей сказать, у меня сводило живот, и сразу хотелось оказаться в параллельной вселенной (где есть туалет!).

Бабочки в животе? Хоть бы одна!

Я подозреваю, что эти пресловутые бабочки на самом деле никакие не бабочки, а мутанты, наполовину пираньи, наполовину вороны. Живот у меня болел так, что я уж думал, меня разорвёт на части! А руки потели так, словно моя суперсила – выпускать пот струями из пальцев (самая бесполезная суперсила в истории!).

Да. Ещё если влюбляешься, то нервничаешь. И запутываешься.

Вот, например, в прошлое воскресенье я только закрыл глаза и хотел лизнуть шоколадное мороженое, как тут же снова их открыл, потому что вспомнил, что завтра понедельник. Сначала я расстроился, ведь выходные закончились, но потом обрадовался, потому что в школе я увижу Ану, а потом опять расстроился, ведь она не знает, что я существую, а потом обрадовался при одной мысли, что вдруг однажды она станет моей девушкой, но тут же расстроился, потому что наверняка есть другие парни, которые хотят, чтобы она стала их девушкой, и уж они-то раньше меня наберутся смелости с ней поговорить (а я, может, никогда не наберусь смелости), но потом я обрадовался, потому что ни разу не видел, чтобы Ана гуляла с кем-то за руку, а потом расстроился, потому что я младше неё, и если я к ней подойду, она может подумать, что я потерялся и ищу свой класс, а потом опять обрадовался, потому что вдруг я смогу что-нибудь придумать и всё-таки признаться ей в любви, а потом расстроился, потому что время шло, а я так ничего и не придумал (мне нужен план!), а она сейчас перейдёт в старшую школу, где куча страшных монстров-мутантов, и я её больше не увижу. Потом я обрадовался, потому что вспомнил, что сегодня воскресенье и мы идём в кино, но расстроился… потому я дурак, я весь липкий от мороженого, которое растаяло и протекло мне на все пальцы и даже на руку по самый локоть.

Влюбиться.

И будешь стоять, как статуя в парке, и мороженое у тебя потечёт (спасибо, что на меня хотя бы голубь не насрал). Волноваться, что фильм вот-вот начнётся, грызть ногти, вот на экране открывается дверь, тишина, мурашки по коже, ты знаешь, что за дверью – что-то такое без головы или с распухшей головой в шрамах и наростах, сейчас оно откроет рот и блеванёт рыжими муравьями, они заберутся в тебя через нос и сожрут тебя изнутри.

Влюбиться – это что-то среднее между волнением, ужасом и нервами. Бабочки? Куда там! Вороны-пираньи, налетайте!

Чтобы утихомирить этот ураган эмоций и чтобы Ана узнала, что я существую, я решил не бегать наперегонки, не учиться играть на гитаре, не прокалывать мячи, как это сделал мой брат, потому что однажды девчонке, которая ему нравилась, залепили мячом в лицо, но она всё равно так и не обратила на него внимания (брат ревел трое суток, устроил настоящий потоп). Нет. И записки посылать Ане не буду, и плюшевые сердечки подсовывать. Нет, я решил набраться храбрости.

Я представил, как подхожу к Ане на перемене и выкладываю всё как есть, прямо при подружках (а они все старше меня), с потными руками и воронами-пираньями в животе. Говорю всё как на духу… будто я глухонемой: «А-а-ана, дада, дана, нала, лана, нана…» Аааа! И бегом оттуда!

Кого я обманываю? Я даже представить себе не могу, как подойти и ей об этом сказать!

Писать повсюду её имя легко, а вот вслух сказать уже не так-то просто. Я даже поздороваться не могу: «Привет, Ана». Нет. Так что буду и дальше писать.

Ана, Ана, Ана. Я написал её имя во многих сказках. Сказки получаются у меня сами по себе, я даже не задумываюсь, только они и помогают не сойти с рельсов тому поезду, который заехал мне в голову через уши, когда я влюбился, когда перестал быть ребёнком, превратился в молодого человека – но моложе Аны.

Я понял, что поезд и эти рассказы куда-нибудь меня да привезут, только не знал, куда именно. Но я надеялся, что где-то неподалёку там будет она. Ана, тысяча раз Ана, навсегда.

Лягушка на солнце

Плюх, плюх. В какой луже ты сидишь, Ана? Под каким листиком прячешься от огромных капель дождя? Хочешь, вместе попрыгаем по лужам?

Пошли к Замшелому Булыжнику, поиграем в заколдованных лягушек. Я сделаю тебе корону из четырёхлистного клевера и накидку из лепестка ириса.

Хочешь, я насобираю жёлтых орхидей? Мы будем как загипнотизированные разглядывать пятнышки на лепестках, вдыхать их ванильный аромат, валяться на них.

А если тебе хочется чего-нибудь обычного, то вот я смастерил качели из куска сосновой коры и миндального орешка.

Плюх, плюх. Где же ты, Ана?

Небо окрасилось в сиренево-серый, и ты снова исчезла. Я всё смотрел, как ты загораешь на травке, но вдруг услышал раскат грома. Ба-бах! Я глянул на небо, а когда снова посмотрел на тебя, ты уже куда-то пропала. Кап, кап.

Сейчас пойдёт дождь. А ты ведь любишь солнце.

Куда ты запропастилась, лягушка?

Ана, Ана! Прыг. Плюх, плюх. В какие края ты ускакала?

Давай играть в заколдованных лягушек, будем лазить по зарослям под каплями дождя и снимем друг с друга заклятие поце…

Ба-бах! Полило как из ведра!

Я не играю на переменах в футбол, не подстерегаю за углом пацана, который меня обозвал, чтобы вмазать ему. Но на большой перемене я тоже в классе не сижу, не делаю домашку и не болтаю с учителями.

Я не из тех парней, по которым сохнут все девчонки. Я не даю списывать домашку (я вообще-то сам её делаю), но со мной все дружат. Мне нравятся качели, нравится, когда случается что-то необъяснимое, я люблю кататься на велосипеде, искать фей, читать книжки про приключения и писать. Я уже пользуюсь дезодорантом.

Зовут меня Хулиан. Недавно мне исполнилось одиннадцать. Я влюблён в девчонку на год старше. Она учится в шестом классе. Её зовут… ну, вы уже поняли, как её зовут.

Брат говорит, чтобы я не создавал себе лишних проблем.

Да какие проблемы? Ана – это тебе не дробь с разным знаменателем, не деление десятичных дробей в уме… Ана – это чувства, это продолжение легенды, которую мы читали на уроке испанского. Её ничто не заменит, она нужна мне, как тот фильм про инопланетян, который мы смотрели на естествознании. Ана.

На каждой перемене она всегда придумывает что-то новенькое. Ни за что не угадаешь, чем она займётся на этот раз. Она не гуляет по двору туда-сюда, сюда-туда, снова и снова, как морская волна. Она не продаёт браслетики, не меняется марками, как Ятци и Панчита, не играет в волейбол, как Софи и Нико.

«Скажи мне, что ты делаешь на перемене, и я скажу тебе, кто ты», – говорит мой папа. Ана, я думаю, не пойдёт работать в полицию, не станет сенатором, не будет продавать косметику или лазить по Гималаям.

Однажды Ану вызвали к директору, потому что на неё настучал мой учитель Маргарито: он увидел, как она тайком всех фотографирует.

Выходило, что Ана якобы на перемене сфотографировала нескольких учителей и учительниц (а я, между прочим, тоже задавался вопросом, что же они делают, пока мы играем во дворе?). В душе Ана – прирождённый детектив, но учителя этого не поняли, на целую неделю отняли фотоаппарат (у неё камера старая, плёночная, не знаю даже, где такие берут), а потом вернули уже без плёнки (я так понял, что некоторые загадочные снимки лучше не проявлять… а может, Ана увековечила одного из наших учителей, пока тот ковырял в носу).

Ана.

Как-то раз на перемене во дворе она толкнула мальчишку, который хотел прыгнуть на лягушку. Этот лягушкодав отлетел метров на десять, несколько раз в воздухе перевернулся (не спорьте, я преувеличиваю, значит, я влюблён!) и шмякнулся на землю. СуперАна, Капитан Ана, КапитАна! Она заорала на него, что лягушки – самые интересные существа на земле (а я ведь себя порой чувствую как головастик, но не уверен, что мне это поможет), у него мозг как у комара, что ли (наверно она имела в виду, что тогда лягушка может его съесть).

Вокруг них стали собираться любопытные – не начнётся ли бой без правил? – и я тоже подошёл (но не потому что я любопытный, а потому что влюблённый). Лягушкодав оказался гораздо безобиднее, чем казалось: он просто разревелся, вскочил и кинулся прочь, всхлипывая. Ана, держа в руке спасённую лягушку, крикнула ему вслед: «Не убегай! Прости, что я тебя толкнула!» – но парень все-таки убежал, а Ана принялась рассказывать, как все должны уважать земноводных и защищать права всяких животных, не только собак, кошек и лошадей, потому что нельзя жестоко вести себя с живыми существами…

Пока она говорила, она качала лягушку на руке и показывала нам её со всех сторон. Когда эта пластинка закончилась (ладно, неудачная шутка), Ана перешла к защите деревьев, папоротников, плющей и наконец дошла до грибов и бактерий.

– В будущем мы станем защищать права не только людей и животных, но и растений, даже если это крошечный мох, и вообще права всех-всех, кто в этом мхе живёт, – объявила она и подняла лягушку на руке вверх, словно факел. – Долой жестокое обращение с животными! Долой жестокое обращение с растениями!

– Лягушку отпусти уже наконец! – крикнул ей Эми С., один из моих лучших друзей. Я ему, конечно, локтем двинул, чтоб заткнулся, но всё-таки мы посмеялись.

Ану уже почти никто не слушал, но мне всё-таки не хотелось, чтобы она замолкала. Может, она решит стать президентом? Хотя бы президентом какой-нибудь группы по защите лягушек.

На другой перемене Ана собирала то ли камешки, то ли семечки, не знаю, что именно. Она смотрела под ноги и что-то подбирала с земли. А ещё как-то раз она вязала то ли шарф, то ли шапку, не знаю, что-то фиолетовое, причём явно собиралась довязать и сразу надеть. Ана всегда тепло одевается, даже в жару. Наверно, хочет вспотеть, взмокнуть и замёрзнуть. А вот я бы без проблем её обнял или отдал свой свитер, а сам бы замёрз.

Иногда она сидит в углу во дворе и читает. Однажды я слышал, как она рассказывает подружкам про книжку об исследователях, которые через кратер вулкана залезли в самую глубь земли и обнаружили там доисторический мир.

Ана уверяла, что другие миры и правда существуют и что там, в глубине пещеры, наверняка до сих пор живёт дракон.

Говорят, есть такие высокие и лесистые горы, что их без толку исследовать. И в этих горах как раз полно пещер…

Раз в морских глубинах живут гигантские спруты, то в потайных пещерах вполне могут прятаться драконы. Да, Ана, я верю и в тебя, и в драконов.

Иногда я так устаю искать её на переменах, что заставляю себя заняться чем-нибудь другим, например, смотреть видео с друзьями, тремя Эми, или поваляться на газоне и полистать справочник волшебных существ, но на самом деле я всё равно прокручиваю в голове, как бы подойти к Ане, что бы такое ей сказать, как бы рассмешить её.

Но как?

Я боюсь, что она будет надо мной смеяться или вообще спросит, не ищу ли я туалет. Мерзкие вороны-пираньи! АНА, анА, Ана, всех размеров и повсюду, и я сам вверх ногами: ХУЛИАН (я же говорил, когда влюбляешься, у тебя голова кружится!).

Но вдруг произошло то самое необъяснимое явление: она со мной заговорила, ОНА сама, она гладила кота за большим деревом и сказала мне: «Привет, Хулиан!»

Тут у меня голова закружилась по-настоящему.

Иногда ты уверен, что знаешь, чего хочешь, знаешь, кто ты такой, куда идёшь (по крайней мере, куда сегодня), но вдруг всё летит вверх тормашками из-за двух слов, и начинается новая история.

А ещё слова могут быть названием страны, как «Бельгия», тогда можно улететь в это слово и жить там, как мой дядя, и больше не возвращаться. Ведь теперь ты знаешь другие слова и даже другие языки и можешь жить с ними.

Бывает, слова складываются в вопрос, очень понятный, например: «Выйдешь за меня замуж?», и ответ на него очень короткий: «Да!», и второй вопрос: «Тебе скоро сошьют свадебное платье?», и ответ очень быстрый: «За неделю», и наконец все кричат: «Мы женимся!». Так случилось с моим дедушкой, которому пришлось поторопиться и попросить руки своей невесты, моей бабушки, потому что, если бы они продолжали встречаться тайком, то её бы в конце месяца увезли жить в другой город (а дедушка знал, что в том городе уже другие слова, из-за которых всё могло поменяться).

Слова, которые меняют всё, похожи на севшие на мель корабли, они теряются в волнах, если на них никто не реагирует, а могут выражать желание, например: «Хочу научиться петь, чтобы ты меня научила». Эти слова сказал папа маме, и родился я, а со мной новое слово: Хулиан.

Слова могут запретить тебе влюбляться, как это произошло с одной маминой подругой, которая работала в тюрьме и влюбилась в заключённого (что тут началось! Её саму чуть в тюрьму не посадили!).

От слов всё может не просто перевернуться. От них может стать очень больно, когда тебе звонят и говорят, что человек умер от инфаркта и ты его больше никогда не увидишь. Так было с другой моей бабушкой незадолго до того, как она вновь встретилась с любовью своей юности, моим дедушкой.

Слова, которые всё изменят, даже не всегда нужно произносить вслух, их можно подумать про себя, но если сделать это громко и ясно, то они станут такими звонкими, будут так гореть у тебя внутри, что кажется, будто снаружи их тоже слышно и даже видно.

Поэтому я произносил так громко, ясно и часто слово «АнА», что Ана мне ответила: «Хулиан».

Впервые Ана заговорила со мной в пятницу, в середине года, во время «Бесконечной перемены». Бесконечной эту перемену назвал я, в честь одной из моих любимых книжек – «Бесконечной истории». Там мальчик летает на белом драконе удачи по имени Фалькор (а что, если подарить эту книгу Ане, вдруг ей понравится?).

«Бесконечная перемена» длилась почти три часа! Это был один из лучших дней в моей жизни: во-первых, мы с Аной наконец поговорили, во-вторых, школьная перемена длилась бесконечно!

Ана и я. Ана и я. Ана и я.

«Бесконечная перемена» случилась из-за «Первой мировой войны в учительской». Директор просто разрешил нам играть во дворе (впрочем, у него не было выбора), а сам в это время пытался остановить ссору, которая началась из-за моего учителя Маргарито (из 5-го «Б»). Он стал издеваться над тем, как Алехандра, наша teacher, то есть учительница английского, произнесла слово horse. Маргарито уверял, что слово, которое произнесла Алехандра, означает вовсе не «лошадь», а что-то другое, такое, что младшеклассникам переводить нельзя. Что именно это было за слово – этого мы так и не узнали, но явно что-то либо про наркотики, либо про с-е-к-с, потому что у нас в младших классах как раз эти два слова и под запретом. Сета, впрочем, уверяет, что для нашего образования было бы куда полезнее как раз поговорить и про наркотики, и про с-е-к-с, а мы вместо этого играем в депутатов, устраиваем всякие бесполезные голосования, чтобы «понять, как много значит наш голос». Нет, в конце концов мы все пошли домой и, ясное дело, нас заставили сделать домашку, поужинать как следует, надеть свежие пижамки и лечь спать (а что, если я хочу спать в грязной одежде, в которой ходил в школу?).

Так вот, о чём это я: Первая мировая война в учительской.

До ушей Алехандры быстро дошёл слух, что Маргарито смеётся над её произношением, и она решила отомстить. Когда все пили кофе на перемене, она громко (пожалуй, слишком громко) объявила, что Маргарито пишет неграмотно (и правда, сведетельства тому мы каждый день видели на доске), поэтому нашу школу закроют (не то чтобы наша teacher и правда так думала, она просто захотела сказать гадость про Маргарито).

Но это оказалось последней каплей, потому что ВПЕРВЫЕ В ИСТОРИИ ШКОЛЫ (по крайней мере, впервые на памяти дона Селестино, вахтера, который нам всё и рассказал), учителя высказали друг другу в лицо всё, что накипело, и плевать им было на ДИСЦИПЛИНУ И ПОРЯДОК!

Все принялись критиковать друг друга: у математички из 1-го «Б» воняет изо рта, у классного руководителя 4-го «А» нашли бутылочку с текилой, учительница второго класса постоянно берет больничный, а третьего класса – выманивает подарки у родителей, учительница по имени Палома, которая выходит на замены, рассказывает про свои поездки за границу, а вовсе не про развитие мезоамериканских цивилизаций (это чистая правда, но про поездки-то слушать гораздо интереснее, потому что с ней постоянно случается что-то смешное, например, однажды она обкакалась в лифте в Париже).

Потом они начали жаловаться на туалеты (вечно засоряются и воняют); на фестиваль в честь Дня отца, который с каждым годом всё хуже и хуже (ага, в этом году, например, мы по этому поводу собирали пластиковые крышечки); на директора и на чьего-то папу-йога (они вместе медитировали в директорской!), на одну гениальную ученицу, которую травят (учителя!); на учительницу Эстелиту (её никак не увольняли по возрасту), которая называла всех именами своих бывших учеников (причём в основном это были имена родителей нынешних учеников, а кое-кто уже и помереть успел!).

Директор целых три часа не мог положить конец всем этим насмешкам, жалобам и ссорам, которые в подробностях описал нам потом дон Селестино – как он выразился, он «удачно зашёл» в учительскую поменять воду в кулере, как раз когда скандал только разразился, ну и остался на всякий пожарный: «мало ли, вдруг что понадобится».

Пока учителя обменивались ругательствами, резали правду-матку в лицо и не могли сдержаться (как я не могу сдерживаться и бегу в туалет после атаки ворон-пираний), у нас была бесконечная перемена.

Мы успели и в волейбол поиграть, и в вышибалы, и просто побороться-повозиться. Посмотрели видео на телефоне Эми А., обсудили видеоигры для взрослых, сверхъестественные явления, девчонок, которые нам нравятся (это секрет). И все трое Эми (в моём классе три парня по имени Эми, мы с ними лучшие друзья) в очередной раз сказали, что я сумасшедший, раз думаю, что девчонка из класса постарше обратит на меня внимание.

– Ана тебя даже не заметит, Хулиан, – сказал мне Эми С., он же Сета. – Эти девчонки из шестого только и думают, что про крокобегемотов и акулозавров из старших классов (у нас считается, что когда ты переходишь в другой корпус – в старшую школу, – то немножко мутируешь).

– Шестиклассницы, – продолжил Эми А., он же Аче, – уверены, что их собственные одноклассники ещё дети, а уж про нас они небось вообще думают, что мы до сих пор в подгузниках бегаем.

Где же Ана? Я её всю перемену не видел.

– Да, и если она узнает, что нравится тебе, она тебе соску подарит, – сказал Эми О., он же Огурчик. Я представил себя с соской, и мне стало смешно (и немного противно, потому что соски воняют детскими слюнями), но в глубине души я расстроился, потому что вспомнил, что Ана и правда на год меня старше, она уже в шестом классе (трагедия!). И решил сменить тему:

– Ладно, отстаньте от меня. Давайте лучше играть в «катастрофы».

На эту игру меня вдохновило моё собственное положение. Но вообще и в первом, и во втором, и в третьем классе это была моя любимая игра. В неё все умеют играть. Пожалуй, сейчас уже мы из этой игры выросли. Но перемена всё тянулась и тянулась, делать было нечего. Мы перебрали все стихийные бедствия, какие только бывают: ураганы, землетрясения, извержения вулканов, метеоритный дождь и даже конец цивилизации майя.

– Держи меня за руку, Сета! Не отпускай! – орали мы и катились кубарем, потому что снежная лавина уносила нас вниз по склону.

– Спасайся кто может! Дождь из горящих камней! – мы бросались врассыпную, уворачиваясь от камней, которые извергало жерло вулкана.

– Река выходит из берегов! Забирайтесь на деревья! – прямо на наших глазах поток воды уносил машины, взрослых и даже школу.

Кажется, мы наигрались уже во всё, что только можно, а перемена всё не кончалась. Она длилась и длилась. И длилась. Ещё чуть-чуть и она превратится в кошмарный сон.

Некоторые первоклашки начали хныкать, кто-то стоял без дела посреди футбольного поля, застыв и не зная, куда бы пойти и чем бы ещё заняться. Эта БЕСКОНЕЧНАЯ ПЕРЕМЕНА всех вогнала в транс.

Мы прекратили играть и решили снова обсудить девчонок. Аче сказал, что, когда нас уносила снежная лавина, у Софи изо рта капнула слюна и попала ему в рот. Он задумался, считается ли это поцелуем.

– Фу, противно, – сказал Сета.

– Но результат-то одинаковый, – возразил Аче.

– Разумеется, никакой это не поцелуй, – решил я. – Это просто избыток слюны на большой скорости, а рот-то был открыт… Это не поцелуй, а слюнявая случайность.

Сета заважничал и сказал, что, когда извергался вулкан, его кто-то схватил за руку и крепко-крепко сжал. Мы тогда устроили настоящую кучу-малу, но он был уверен, что это либо Софи, либо Ятци.

– Да нет конечно! – признался Огурчик. – Это я тебя схватил. – Мы все переглянулись. – Я просто испугался из-за этой нашей игры. – Мы так и прыснули со смеху.

– А за задницу тоже ты меня ухватил? – спросил Сета.

– Нет, не знаю… – огорчённо (огурчённо?) ответил Огурец, и мы снова расхохотались, но Сета его обнял, чмокнул в лоб и сказал:

– Не переживай, дружище, я тебя в обиду не дам!

Потом мы молча сидели и смотрели друг на друга и на двор… Никто так и не решился вслух признаться, что нам скучно, что мы от этой перемены уже устали и даже чуточку соскучились по учителям. Наконец Аче приободрился и предложил сыграть в самые обычные прятки.

Мне идея понравилась. Хорошая игра.

Я и не думал, что найду Ану. Там! За деревом сейба. Ана с нами не играла, она просто так пряталась в расщелине – вместе с котом.

Я увидел её и подумал: «Раз-два-три, а вот и ты, Ана из 6-го “А”, которая так мне нравится».

Но она меня огорошила двумя необъяснимыми словами (которые всё перевернули с ног на голову):

– Привет, Хулиан.

– Хулиан? – повторила она.

Да, точно, она называет меня по имени. Я быстро спохватился, натянул пониже рукав свитера, чтоб на руке не было видно надпись «Ана», и ответил:

– Да. Привет. А откуда ты знаешь, как меня зовут?

Она погладила кота и пристально посмотрела мне в глаза (почему она так на меня смотрит… АААА!).

– Потому что мне нравится твоё имя, а ещё я раз услышала, как тебя кто-то звал. Раз тебе кричали «Хулиан!», значит, это твоё имя. Не прозвище же?

Я, дурак, даже не понял, что она шутит, и ответил:

– Нет, меня и правда так зовут, Хулиан. Это имя, а не прозвище.

Она засмеялась и протянула мне кота. Он был тёплый.

– Ну что, Хулиан, приятно познакомиться. А кота зовут Чешир, как в «Алисе в Стране Чудес».

Я про кота знал, я читал ту книжку и фильм смотрел, когда был маленький. Я даже попросил сделать мне пиньяту в форме кота на свой день рождения, когда мне исполнилось семь, но Ане я об этом не сказал. Она спросила:

– Знаешь эту сказку?

«Это не сказка, а повесть, – подумал я, – там даже вторая часть есть, про Шалтая-Болтая и Бармаглота (этот, пожалуй, родственничек моих ворон-пираний)». Но надо было взять себя в руки и поддержать разговор. Вот он, мой шанс! Если сейчас же не скажу что-нибудь, у меня слюна капнет, и тогда Ана точно побежит мне за соской.

– Сказки не бывают такие длинные, – нашёлся я. – По-моему, «Алиса в Стране Чудес» – это повесть. Повести длинные и состоят из нескольких историй, а в сказке история только одна. Они бывают и совсем короткие, микросказки, когда ты вообще не понимаешь, что же произошло, и как дурак всё гадаешь, о чём же речь.

Уф! Нормально ответил, а не как псих, который по ней сохнет (хотя я ж на самом деле сохну). Я молодец. Я договорил фразу до конца, и губы у меня не задрожали. Браво! Но я выгляжу немножко всезнайкой. Немножко? Ой-ой. По спине у меня покатилась огромная капля пота, и по животу тоже (воронам-пираньям пора освежиться), а ещё штук десять начали скапливаться на ладонях. Активировалась моя суперспособность, сейчас пот из пальцев польётся струями.

– Микросказки? Что это? – спросила Ана.

Нет, похоже, я не всезнайка. Я зацепил её внимание! Наверно, я всё правильно сделал. Спасибо тебе, папа, что объяснил мне про микросказки! Спасибо, мама, что подарила мне сборник этих микросказок, который мне не понравился! Спасибо, Эми С., за то, что вечером мы с тобой играли и сочиняли свои микросказки и в конце концов поругались, потому что ты ничего не понял. Спасибо всей вселенной! За микросекунду я даже сочинил микросказку, в которой мы с Аной поцеловались! Я взял её за руку! Коснулся её щеки!

ХУЛИАН! – сказал я сам себе. – Притормози! Дыши! Не молчи!

И я продолжил:

– Микросказка или микрорассказ – это такая история, очень короткая, в которой почти ничего не говорится и надо самому всё додумать. Они похожи на загадки. Например, есть одна очень известная: «Когда он проснулся, динозавр всё ещё был там»[1].

– Серьёзно?

«Да, серьёзно, – подумал я, – серьёзно, я хочу, чтобы ты стала моей девушкой, хоть ты меня старше и думаешь, что у меня до сих пор пижама с Губкой Бобом (ладно, у меня и правда есть пижама с Губкой Бобом, но она мне мала и я её почти никогда не надеваю, клянусь, никогда больше не надену!)».

– Да, серьёзно, – ответил я. – Такие сказки – они начинаются и сразу заканчиваются.

– И больше ничего? А что же случилось с динозавром?

– Не знаю, можно самим нафантазировать. Например, там была пещера, и он заснул прямо посреди этой первобытной равнины, а когда проснулся… – Ана состроила гримасу, и мне это не понравилось, так что я быстро сочинил другую историю. – Но раз люди и динозавры никогда одновременно на земле не жили, то, наверно, в этой пещере он нашёл портал для путешествий во времени.

– Или портал в другой мир, как кроличья нора в «Алисе», или это была экспедиция в центр Земли. Чего только там нет. Лабиринты в земной коре, грибы и гигантские папоротники, прямо как в саду у моей мамы.

Вот это да! Я болтаю с Аной из 6-го «А»! «А» как в «Ана». Ангельская Ана!

Понравлюсь ли я ей? Мне кажется, я ей нравлюсь. Протянуть ей руку? Но рука у меня вспотела. ХУЛИАН. Притормози. Дыши. Не молчи!

– Ну что-то такое, да, – сказал я. – А может, там не было пещеры. Может, там было плотоядное растение, которому приснилось, что оно сожрало огромную стрекозу, и вот оно проснулось, а динозавр, как такое пугало от стрекоз, всё ещё был там… Он стоял, не шевелясь, просто отпугивал насекомых.

– Чего? – спросила Ана. Я испугался, что она, наверно, подумала, что я совсем какой-то… больной. – Это что-то странное. Но вообще я люблю растения, а они бывают всякие. Чем безумнее, тем интереснее.

Я решил, что Ана – гений и даже умеет немного читать мысли (хотя по правде говоря, только этого мне не хватало). Чем безумнее, тем интереснее…

Мне нравилось слушать её и разговаривать с ней. Ана, Ана, Ана. До меня доносился аромат, как от деревьев в лесу, который растёт позади моего дома. Я не знаю, это кожа её так пахла или волосы, но было похоже на листья лимонного дерева. Только мы собрались придумать ещё сюжеты про нашего динозавра, как вдруг меня нашёл Огурчик. Этот придурок выбежал и закричал:

– Раз-два-три, а вот и ты! Он тут, за сейбой! Ой, а тут ещё девчонка из 6-го «А»! – Я тебя, Огурчик, убью! – И кот!

Я хотел побежать за ним и вмазать ему как следует, но не бросать же разговор с Аной, так что я просто ответил: «Раз-два-три, я выхожу из игры».

Тут все, кого Огурчик уже нашёл до меня, возмущённо засвистели, Аче крикнул, что больше не даст мне свой новый подводный фонарик. Да мне-то что? Это же мой шанс поговорить с Аной! Ана, всеми цветами, на салфетке, на газете, на коробке от пиццы, вот она прямо передо мной!

Я сохранил спокойствие и задал вопрос, который поставил бы в тупик самого Гэндальфа:

– А тебя как зовут?

Браво! Притвориться, что ты не знаешь, как зовут девчонку, которая тебе нравится. Лучший ход в истории, идеальный момент, чтобы спросить. Внезапно. Умно. Гениально.

– Меня зовут Ана, – ответила Ана с невинной улыбкой. Отличный план, не подкопаешься, я даже улыбнулся про себя. – Ана, вот прямо как у тебя написано на пальцах. И ещё, кажется, на ладони. Вот так меня и зовут. Ана.

СТРУИ ПОТА НА ПОЛНУЮ МОЩНОСТЬ!

Я почувствовал, что мой внутренний поезд резко затормозил, что пар вот-вот повалит у меня из ноздрей, а вороны-пираньи в животе скорчатся и умрут от смеха. Ана, синими чернилами, на потной ладони, Ана. И на пальцах, да и на лбу у меня, дурака. Я так и стоял, выпучив по-собачьи глаза, как чихуахуа, смотрел на неё, как в объектив фотоаппарата.

Раздался звонок. Самая длинная в истории перемена НАКОНЕЦ закончилась. А вместе с ней, возможно, и наше с Аной будущее.

Ана увидела, что все мои пальцы исписаны её именем! Я онемел. Стоял, как окаменелый птеродактиль. Мой папа, когда прочитает что-то шокирующее, тоже отрывает взгляд от книги и просто смотрит в пустоту. Папа! Очнись! Хулиан! Очнись! Но у меня не получилось.

Я даже перестал гладить кота. Сжал рукой его голову и уставился в пустоту. Я боялся повернуть руку, потому что тогда будет видно, что её имя написано у меня и на большом пальце, и на указательном, и на безымянном, и на мизинце, и на том другом пальце, который я не знаю, как называется… Но я же мелкими буковками! Я-то думал, их никто не разберёт. Может, там написано «Лама»… Да ну, ещё не хватало!

Я попытался представить, что это вовсе не мои пальцы, что вместо руки у меня крюк и я улетаю с пропащими мальчишками на остров Небывалый и остаюсь там навеки. Но да! Конечно! Это же свежие надписи, я их вчера сделал, пока наша teacher Алехандра что-то объясняла со словами very, very и ругала Софи и Нико, потому что они болтали на языке жестов, который сами придумали.

«Как будет Ана на этом языке жестов?» – подумал я и написал А-Н-А на каждом пальце.

ПОЧЕМУ ЖЕ Я ЭТО НЕ СМЫЛ? Надо было вымыть руки! Не спеши. Дыши. Скажи что-нибудь!

Мне казалось, прошла целая вечность, я заледенел, всё искал в небе летающие деревья, но на самом деле прошло всего несколько секунд, и я сказал:

– Надо же… как совпало.

Скажи ещё что-нибудь, скажи! Но я молчал.

Ана сказала:

– Ладно, Хулиан, раз ты любишь повести, сказки и микросказки, поможешь мне?

«Что? – подумал я. – Что? ЧТО ЕЙ НУЖНО? Я уже хочу уйти! А что, если у меня и на другой руке её имя написано?»

Я не смел шевельнуться и всё думал о бумажных самолётиках, которые тоже назвал «Анами» и которые так и норовили выскочить у меня из-под свитера и полететь, подгоняемые её именем, которое сопровождало меня повсюду. Я боялся, что она разглядит своё имя на моих кроссовках, исписанные страницы в моих тетрадях… Надо срочно уходить!

А вдруг она узнает, что я мечтаю её поцеловать? Что я не просто знаю её имя, что у меня одержимость, а друзья говорят, что я совсем спятил, если думаю, что она обратит на меня внимание? А ВДРУГ АНА УМЕЕТ ЧИТАТЬ МЫСЛИ?

– Хулиан, очнись! Помоги мне с Чеширом.

– Да, – на автомате ответил я. – Подожди. Я знаю, как с ним поступить. – И я протянул ей кота.

Я понятия не имел, что с ним делать, я просто сказал первое, что пришло в голову, чтобы побыстрее сбежать. Мне срочно надо было в туалет, отдышаться, вытереть пот и проверить, не написано ли у меня мелкими буквами слово «Ана» на лбу между бровями.

В туалете я обнаружил трёх Эмилиано. Эми О. плакал.

– Что стряслось, Огурчик?

– Он опять признался в любви Ятцири, – объяснил Аче.

– И она опять сказала, что не любит его, – добавил Сета.

– Да брось ты, Огурчик, – сказал я. – Ты что? Совсем помешался на своей Ятци. Забудь её.

Огурчик повернулся и многозначительно посмотрел на меня, мол, у меня-то никакого авторитета в этих делах нет. Но я – другое дело, я ведь Ане в любви не признавался (и вообще мы до сегодняшнего дня не разговаривали), плюс я даже свой пароль поменял, он раньше всегда у меня был АнаЛюблюТбяВСГД, а теперь я сделал так, что не догадаешься: I.LOaVN4aEver. Поэтому я сказал:

– Огурчик, зато теперь ты точно знаешь, что Ятци на тебя плевать. Ты ей цветы из сада дарил, и шоколадки, и даже плюшевого мишку у сестры украл ради неё, и она всё равно каждый раз тебя как увидит, так её блевать тянет.

– И потом, ты же видел, как всё вышло с ней и у меня, и у Сеты, – подхватил Аче. – С нами она согласилась гулять, но потом на следующий же день нас обоих бросила.

– Ятци, «девочка-нет», – подытожил я.

– Нет! – перебил Сета. – Со мной она целых четыре дня гуляла, мы даже по-настоящему поцеловались. Это была любовь.

– Неправда, – сказали хором мы втроём.

– Правда! – не сдавался Сета. Я знаю, как обращаться с девчонками. Это вы ещё не видели, что случилось в коридоре за магазином.

– Не видели, но Ятци всем девочкам рассказала, что ты воняешь, – сказал Аче. – Что-то я сомневаюсь, что она с тобой целовалась.

– А ты вообще молчи, с тобой она ровно один день гуляла, потому что у тебя, говорит, руки липкие, – не унимался Сета. – А я знаю, почему липкие! Я тебя насквозь вижу.

Тут мы все засмеялись, кроме Аче, который прикрикнул на Сету:

– Заткнись, Эмилиано С.!

– Сам заткнись, Эмилиано А.!

– Оба Эмилиано заткнитесь, и С., и А.! – вмешался я. – Что вы, как орки безмозглые, из-за девчонки ссоритесь!

– Ничего смешного, – сказал Аче. – У вас, небось, у самих руки липкие.

– Вот ещё! – ответил Огурчик, вытирая слезы. – У меня нет. Мне тот священник, который с лекцией про грехи приходил, сказал, что это грех.

– Чего? Какой грех? – засмеялся я. – Ты что, ему поверил? – Огурчик потупил взгляд. – Огурчик?

– Ну… поверил.

– Огурчик! Нам же потом ещё одну лекцию прочитали, помнишь, когда никто ничего не понял, но там точно объяснили, что липкая рука – это полезно. Полезно, как есть брокколи на обед, – напомнил ему я. – Мы тогда много чего спросили, ни на один наш вопрос не ответили, конечно, но про руки-то все поняли. А ты так и не понял?

– Нет, – заспорил Огурчик. – Помнишь ту монашку, которая торгует на углу ромпопе[2]? Она велела девчонкам не трогать нас за руки, потому что это негигиенично.

– Чего?

– Да, нам Панчита рассказала, – подхватил Аче. – Как-то эта монашка расставляла на прилавке свои бутылки, увидела Панчиту, Софи и Нико, подозвала их и велела никогда не трогать нас за руку.

– Всё она врёт, монашка эта! – возмутился я. – И монах тот такой же, сам про грехи выдумал.

– Но девчонки-то ей поверили, – возразил Огурчик.

– Я бы не стал верить человеку, который одевается всё время одинаково и от которого воняет ромпопе.

– А вы его пробовали? – спросил Сета.

– Кого, ромпопе? – уточнил я.

– Только немножко, я знаю, где бабушка хранит бутылку, – признался Огурчик.

– Я пару глотков пробовал, но меня тошнить начало, – сказал Аче.

– Вроде его для этого и пьют, – решил я. – Но мне не хочется даже пробовать, у меня своих проблем хватает.

– Не важно, – вернулся к теме Аче. – Огурчик, я документалку видел про обезьян, у них лапы тоже липкие, а они, как ни крути, наши двоюродные братья, это все знают. Раз им можно, то и нам тоже. Вот моя философия.

– Мне даже брат сказал, что это нормально, только предупредил, чтоб я руку себе не сломал и не переусердствовал, – поддержал Сета.

– Переусердствовать – это за Ятци бегать аж с начала года, – напомнил я. – Уже бы давно все трое ей в любви признались, а не ей, так Софи или Панчите. Они, может, и согласились бы с вами гулять, – тут Огурчик посмотрел на меня с надеждой, – а потом всё равно бы бросили. Огурчик, мне тебя, конечно, жалко, но мне даже брат говорит, что романы в началке пролетают быстро, как единороги, – на этих словах я завис, потому что задумался о единорогах.

– Да, длятся ровно столько же, сколько воняет, если пёрнуть, – сказал Сета, мне это не понравилось, – пролетают быстро, а уж вонь или волшебство, это не важно. Мы-то хотя бы уже гуляли с девчонками, а ты всё про своих единорогов думаешь.

– Ты с этой Аной из 6-го «А» в голове так до старших классов и проживёшь, другим девчонкам свою липкую руку не протянешь, – засмеялся Аче.

Но меня их насмешки не трогали. Я тоже уже с девчонками гулял… в детском саду. Помню, там были близняшки. Одна меня колотила, а другая целовала. Я тогда ничего не понимал. Хорошо, что они ходят в другую школу.

И кто бы мне по-настоящему сказал, что Ана НЕТ. Может, Ана… ДА. АНА! Ой, кот!

– Эмизавры, мне пора! Всем пока!

АНА! Ана, Ана, Ана.

Два года назад, когда я ходил в третий класс, дон Селестино засек меня в туалете с книжкой «Приключения Пиноккио». Бывало, я как начну на перемене что-нибудь читать, так не могу остановиться. Поэтому я придумывал какую-нибудь отмазку, например, что живот болит, лишь бы подольше в туалете посидеть. Тогда вороны-пираньи ещё не вылупились, но я уже знал, что существуют такие черви, свиные цепни, длиной в целый километр, и я говорил, что один такой живёт у меня внутри. Дону Селестино я тоже хотел про червей наврать, но не решился… Ведь бедный Пиноккио в такую передрягу попал из-за вранья, в такую… Но зато он повеселился как следует! Так что я всё-таки придумал какую-то глупость, и дону Селестино так понравилось, что он расхохотался, будто у меня у самого вырос деревянный нос с зелёными листочками. Я сказал ему, что прячусь от разбойников, потому что они хотят отнять у меня золотую монету, которую мне дали родители, чтобы я купил себе в школьном киоске все, что захочу. С тех пор мы с доном Селестино отлично ладим и он меня спасает от всяких передряг.

Я воспользовался школьным хаосом после «Бесконечной перемены» и спросил у дона Селестино, не может ли он подержать котёнка Аны у себя в подсобке. Я как раз встретил его на выходе из учительской.

– Матерь божья, Святая Мария! Какое счастье, что война эта наконец закончилась! Ты бы видел, до чего докатились ваши учителя! – сказал он.

Дон Селестино согласился помочь мне провести Операцию «Кот» (так я зашифровал операцию, которая на самом деле называлась «Ана, хочешь гулять со мной, даже если мы знакомы всего полчаса?»), и мы пошли к сейбе, где по-прежнему пряталась Ана. Дон Селестино сказал, что этот кот уже несколько дней то появляется во дворе не пойми откуда, то опять пропадает.

– Поэтому мы назвали его Чеширом, как Чеширского кота в «Алисе», ведь он то появляется, то исчезает, – объяснила Ана.

– Чеши что? – не понял дон Селестино, забирая кота.

– Чешир – это такой кот…

– Ладно, хорошо, что его хотят забрать, – не дослушал дон Селестино и засунул Чешира себе в рукав. Прямо как фокусник!

Мы с Аной переглянулись.

– Вы не волнуйтесь, это же котёнок, ему там тепло будет, – успокоил нас дон Селестино, но тут вдруг его передёрнуло, и он засмеялся так громко, что, небось, даже директор услышал. Мы так поняли, Чеши по туннелю из рукава быстро добрался ему до подмышки.

Мы с Аной снова переглянулись и едва сдержали смех. Дон Селестино сунул руку за пазуху, оттуда раздался мяв, потом «ах ты, мелочь кусачая!», и наконец он устроил кота пониже, на животе, под защитой пуговиц рабочего халата.

– Так ему поудобнее будет. Главное до подсобки донести.

Наверно при этих словах на лицах у нас с Аной нарисовался испуг, потому что дон Селестино поспешил добавить:

– Уж поверьте, я там и кое-что побольше прятал, – важно похлопав себя по животу, где сидел Чешир, дон Селестино отправился восвояси.

Тут мы так и прыснули со смеху… Я влюбился в Ану ещё сильнее.

У Аны крупные зубы, и смеётся она совсем как взрослая. Ана прочно засела в моей голове и, словно волшебная шляпа, заставляет меня думать про лягушек, котов и драконов… И о том, как её поцеловать! Поезд мчится на полной скорости. Я чувствую, что я уже юноша, подросток, почти старшеклассник.

Здорово, что дон Селестино согласился спрятать котёнка у себя. А что же ещё он прятал? Карту сокровищ, потайные ключи, контрольные работы, волшебный фотоаппарат, пять заколдованных жаб, гигантский папоротник, мой велосипед, цветы размером с тыкву, чупакабру, кактус, хоббита, Безумного Шляпника (кстати, это мой друг), последнего дракона на земле (!), пение русалок, плач Льороны[3], заклинание фей, гол Месси (!), доисторическую стрекозу.

Мы смеялись и смеялись, и мне пришло в голову сделать Ане подарок, но я же видел, как ужасно всё получилось у Огурчика, который подарил девчонке цветы, шоколадки и даже украденного плюшевого мишку. Так что надо как следует подумать, что дарить. Нужен план. Не книжку же «Бесконечная история», надо придумать что-то особенное.

На выходе мы заглянули в подсобку проведать Чеши. Дон Селестино отдал нам кота и сказал, что торопится – надо прибраться в учительской, потому что там устроили настоящий бардак.

– А что случилось? – спросила Ана.

– Чего только там не случилось! Матерь божья, Святая Мария! Да там настоящая война была! – ответил дон Селестино. Тут-то он нам и расписал во всех подробностях Первую мировую войну в учительской, всякие «насмешки, жалобы и ссоры» которые он «случайно» услышал.

Ана посадила Чеши себе в рюкзак, который теперь не закрывался. Я заметил, что у неё там старый фотоаппарат и много фотографий, но что на них – не увидел.

– Бедняга Чешир! Тут тебе будет сквозняка побольше, чем под мышкой или в животе у дона Селестино, – усмехнулась Ана.

А я задумался о старенькой учительнице, которая всех называла именами своих прежних учеников, про то, как учителя травили гениальную девочку, про учительницу, которую прислали на замену и про её приключения за границей…

– Ты о чем задумался? – спросила Ана.

– Я бы хотел побольше послушать про все эти истории, которые нам рассказал дон Селестино, записать их, – признался я.

– Тебе нравится писать?

– Нравится, – сказал я и подумал, как много раз я написал её имя и как боялся, что она это заметит. Вороны-пираньи принялись терзать мои кишки. Цап, цап. Надо бы мне поскорее стереть всю эту армию Ан, которая разрослась у меня повсюду. Рукав от свитера я натянул посильнее и зажал пальцами, чтобы она точно не увидела, что у меня на руке написано «Ана».

– А мне нравится фотографировать, – сказала Ана. – Я снимаю растения, листья, ветки, – тут она помедлила и как будто занервничала. – Растительность, – и тут же сразу спросила меня про другое, словно испугалась, а вдруг я подумаю, что фотографировать растения и ветки – странно. Но мне на самом деле это вовсе не показалось странным, наоборот, мне понравилось. – А про что ты пишешь?

«Пока я, как дурак, пишу повсюду твоё имя», – подумал я, но вслух сказал:

– Всякое про драконов, про фей… Про фонари и леса.

– Я хочу почитать, – сказала она, и мне понравилось, как она это сказала, громко и ясно. Ровно так, как совсем недавно она произнесла моё имя. Хотел бы я, чтобы она повторила много-много раз: «Ана и Хулиан, Хулиан и Ана. АНА И ХУЛИАН ПОЦЕЛОВАЛИСЬ И ЖИЛИ СЧАСТЛИВО С КОТОМ И БЕЗ ВОРОН-ПИРАНИЙ».

Погоди, заколдованная лягушка! Настал твой час, давай, скажи что-нибудь, чтобы появился предлог снова с ней встретиться.

– Я могу в понедельник принести несколько своих сказок, на перемене почитаем.

И она громко и ясно ответила:

– Идёт, – с этими словами Ана надела рюкзак. – До понедельника, Хулиан. Хороших тебе выходных, спасибо, что помог с Чеширом… Мы с тобой теперь, получается, сообщники!

– Да… сообщники… не за что. А вообще-то да, мы сообщники.

Она направилась к выходу.

Я остался стоять, поглаживая живот, чтобы успокоить ворон-пираний, и стал думать о том, как она сказала «сообщники», а потом представил, как она садится в синюю машину и целует маму, которая каждый день забирает её из школы. Я представил, как это я за ней заезжаю на машине, но всё-таки пора стать реалистом, так что я мысленно заменил машину на велосипед. Надо прикрутить сиденье сзади, чтобы она могла со мной ездить и держаться за мои плечи, поцеловать меня и снова поздороваться: «Привет, Хулиан». Потому что, когда Ана сказала, что мы «сообщники», я подумал, что мы теперь «вместе».

Которебёнок

У Аны есть ребёнок, который по ночам превращается в кота.

Это происходит ровно в восемь вечера. Это не тайна: все её друзья об этом знают, и мама тоже. Ребёнок-ребёнок и кот-кот очень похожи: у них обоих заострённые ушки и горящие глаза, зелёные, как свежевымытый лайм.

Но ребёнок целый день ест, а когда в рот положить нечего, плачет. Кот же не ест никогда и не издаёт ни единого звука. Ночью кот передвигается тихо, словно призрак. А днём ребёнок завывает, как сирена скорой помощи.

Ана говорит, что любит их обоих одинаково, но мы все знаем, что кота она любит больше, потому что он не мешает ей спать и не просит есть.

Никто точно не знает, когда именно кот возвращается после ночных похождений по окрестностям и прячется в колыбельке, меняет тёмно-серую шёрстку на нежную розовую кожу этого невыносимого ребёнка, но нам всем бы очень хотелось, чтобы он и днём оставался в обличье кота.

Я предлагал Ане отвести его ночью в приют для животных и там оставить, я даже пообещал ей подарить взамен кролика или волнистого попугайчика. Она подумала и отказалась.

Если ей напомнить, как она однажды дала коту яблочное пюре, а ребёнку банку консервированного тунца, она хохочет и гладит по спинке которебёнка, свернувшегося у неё на коленях.

– Ох, какая странная сказка, Хулиан. Но хорошая, мне понравилась! – сказала новая учительница, Тео.

– Да, мне хотелось написать про какого-нибудь другого персонажа, не только про нас с ней… чтобы хоть немного зашифроваться. Если третья сказка – это как третье свидание, то мне надо успокоиться.

– Но если сказка – это как свидание, то свидание получится вслепую, ведь ты не знаешь, понравится ли она ей… А тебе самому нравится?

– Да. Мне она кажется забавной, особенно та часть, где ребёнок завывает как сирена, и образ в конце, по-моему, получился необычный…

– Вот и славно! Тогда можно надеяться, что и ей понравится. Вот только ты не думаешь, что назвать ребёнка «невыносимым» – это слишком?

– Вообще-то… нет. Честно, нет. Вы бы слышали моих двоюродных братиков, они ревут и не замолкают ни на секунду.

– Ладно, тогда оставляй как есть. И пиши дальше, про что хочешь.

– Про Ану.

Когда ты влюблён, то все выходные качаешься на качелях, даже если ты уже подросток.

Мне нравится, когда ноги взлетают высоко-высоко вверх, нравится, что есть риск разбить себе голову. Мне кажется, что Ана становится мне чуточку ближе.

Эмилиано, все трое, хотели поехать покататься на велосипедах по холмам, а потом пойти в кино, но я отказался. Тогда Огурчик начал настаивать и даже протянул мне руку в знак того, что мы, типа, договорились. Руку я пожал и даже обнял его.

– Ну и все, поехали, – сказал он.

– Прости, Огурчик, но не сегодня.

Я хотел побыть один, наедине с Аной в своей голове. Мысленно поговорить с ней, ещё раз пережить каждый миг нашей встречи. Мне нужно было ещё раз всем этим насладиться. Я обожаю Эмилиано, всех троих, мы с ними здорово время проводим, но им меня не понять. Они просто играют во влюблённость, потому что видели её по телевизору, все про это говорят, все дарят цветы и по сто раз спрашивают у девчонки, хочет ли она с ними встречаться, и вообще так говорят о девчонках, словно они им и правда интересны, но на самом деле им гораздо интереснее думать о том, как перейти на следующий уровень в видеоигре. Они понятия не имеют, что значит влюбиться. Они не представляют, что почувствовал я в пятницу, это было круче дня рождения, Рождества и каникул вместе взятых (я же говорил, что, когда влюблён, начинаешь преувеличивать).

Эмилиано, все трое, думают, что влюбиться – это про бабочек в животе, но что там за бабочки такие, они не знают. А на самом деле, ведь вы уже в курсе, от любви так волнуешься, что тебя начинают жрать изнутри мутировавшие вороны-пираньи.

Я их не виню: вот влюбятся, сами захотят побыть в одиночестве или наедине с девчонкой, которая им нравится.

Так что эти выходные – для меня и для нас с Аной (у меня в голове).

Я поехал один покататься на велосипеде по району, остановился у качелей в парке, почитал книжку, которую взял в школьной библиотеке. Называется «Спокойной ночи, Лайка». Там про одного мальчика, который влюбился, и про собаку в космосе. Потом я поехал по велодорожке покататься в лесу позади дома, потому что там очень тихо и спокойно, и ещё раз вспомнил каждое мгновение нашей встречи.

Она знает моё имя: Хулиан. И сказала, что оно ей нравится! СПАСИБО, ПАПА, СПАСИБО, МАМА, ЧТО ТАК МЕНЯ НАЗВАЛИ! СПАСИБО, ПРАДЕДУШКА-КОТОРОГО-Я-НИКОГДА-НЕ-ВИДЕЛ, ЗА ТО, ЧТО ТЕБЯ ТАК ЗВАЛИ!

Я понимаю, что ей нравится всего лишь моё имя, а не весь я, но ведь имя – часть человека, для начала уже неплохо, правда?

Она, может, тоже написала моё имя на руке или на коробке из-под пиццы, или на бумажном самолётике, даже если это произошло в параллельной вселенной или просто потому, что ей имя понравилось: Хулиан, Хулиан, Хулиан.

Я ехал по лесу, и он сгущался передо мной, дорога потемнела. Иногда, когда я тут катаюсь, я фантазирую: а что, если остаться тут жить и больше не возвращаться в город? Мне нравится это ощущение. Но сегодня я представил себе, что Ана останется здесь со мной.

Я прислонил велосипед к дереву (надеюсь, Ана не подумает, что это жестокое обращение с растениями?), достал фонарик и стал искать следы. Мне хорошо среди деревьев, поэтому я решил, что это знак – ведь Ану я встретил случайно именно у дерева, когда они с Чеширом прятались за сейбой.

Ей тоже нравится читать, и я уже рассказал ей, что пишу волшебные сказки. «Чем безумнее, тем интереснее», – сказала она. Здорово сказано. А она фотографирует растения и ветви деревьев. Интересно, зачем она это всё фотографирует? Ана – словно рассказ с загадочным сюжетом, от которого не оторваться. Возможно, однажды мы придём в лес и она поможет мне найти и сфотографировать фей?

Я уходил всё дальше от дома, дальше, чем обычно. Эту тропинку в цветах я никогда раньше не видел. Я поднял какую-то ветку и написал на земле букву «А», потом «Н» и ещё одну «А». Вообразил, как однажды тут вырастет целый лес из Ан. Смоковницы-Аны. На стволах будет написано «Ана». Аны, которых колышет ветер. Ана, вырезанная на косточке авокадо. Ана в цветах.

Я вспомнил про легенду, которую мне однажды рассказал папа. Нимфа Дафна превратилась в лавровое дерево, чтобы спастись от бога солнца Аполлона, который никак не хотел оставить её в покое, словно мутант-старшеклассник. Дафна – то ли фея, то ли лесной дух, которая никак не идёт у меня из головы.

Я проголодался. Так проголодался, что, если б рядом была Ана, я бы, не задумавшись, отнял у неё бутерброд и сбежал. Спокойно, Хулиан. Нет, ну ладно, я бы, наверно, попросил у неё откусить разок… или два.

Я посветил фонариком между цветами. Следы. Я ищу следы фей, которые появляются в сумерках. Я бы с удовольствием посмотрел на фейри королевы Благого Двора, или хотя бы на сида, высокого, с гладкой кожей и длинными распущенными волосами, или на могущественную Моргану, которая помогла принцессе Эльзе расколдовать братьев в моей любимой страшной сказке Андерсена.

Ана.

Мне срочно нужно в душ. Она заметила своё имя у меня на пальцах. Мне бы надо наконец обуздать свою одержимость Аной и не писать повсюду её имя, а то я сам же себя и выдам.

Вдруг мне попались необычные лепестки, почти прозрачные. Крылья? Я достал из рюкзака справочник волшебных существ и папин нож.

Как же мы смеялись над доном Селестино, когда он спрятал кота и рассказал, сколько всего наговорили друг другу учителя во время Первой мировой войны! Спасибо, дон Селестино! Смеяться вместе с Аной – это так круто. Спасибо, вороны-пираньи, что оставили мне хоть чуточку кишок!

Мне очень хочется всем сказать спасибо. Хочу благодарить, благодарить, благодарить без конца… В прошлом году я выиграл конкурс поделок за лучший череп[4], и мне велели выйти на сцену и получить за него приз (хлеб мёртвых), и ещё сказать несколько слов в знак благодарности – вот это то же самое.

– Пусть за него череп скажет и станцует, – закричал в шутку Сета, но я…

И вот эта благодарность, которую я ощущаю, не появилась ли она из-за поезда, который через уши заехал внутрь меня?

Я снова стал писать слова на земле. На этот раз – непонятное никому «АХ». Я попробовал несколько вариантов, по-разному соединил первые буквы наших имён. Потом вырезал их ножом на стволе дерева… Не удержался, написал ещё и «Ана», хотя знаю, что как раз Ане не понравилось бы, что её имя превратилось в шрам на дереве.

Я стоял и долго смотрел на надпись.

Потом я лёг на землю около цветочной тропинки и нашёл ещё такие же необычные лепестки. Пришлось открыть справочник. На лепестках были крошечные колючки, иголочки. Я таких никогда не видел, и крылышек таких у насекомых тоже не видел. В жёлтую крапинку и переливается синим… Вдруг их как ветром сдуло у меня из рук! Страницы зашевелились, и книга сама раскрылась ровно на том месте, где говорилось о вейлах: «Волшебные существа родом из Восточной Европы, которые могут принимать вид природного явления, например, вихря; они самоотверженно защищают животных и растения…» Ана. «Долой жестокое обращение с животными и растениями!» Ана – Вейла.

Лёгкий ветер вихрем пронёсся мимо деревьев, всколыхнув их.

Мне нравится ветер. Интересно, стихийные бедствия случаются, когда феи играют или когда злятся? Вдруг послышался тихий свист. Сильно запахло листьями лимонного дерева. На меня капнуло, вот-вот должен пойти дождь. Уже темнело. Если тут и правда есть феи, мне пора было идти, пока не погас последний луч дневного света, а то им не понравится, что я здесь, и они превратят меня в камень. Но если бы Ана была рядом, я был бы не против затеряться тут вместе с ней.

В воскресенье я читал газету. По-взрослому. Сначала мне было очень интересно, честное слово, но через пять слов стало скучно. К счастью, там был комикс про Мафальду. Мой любимый персонаж – Фелипе. В этом номере, который я читал, Фелипе боялся признаться одной девчонке, что она ему нравится, он думал, что уже никогда не наберётся смелости и она так и не узнает про него, и никто в мире не узнает, как сильно она ему нравится (мне очень понятно). Но пришла его подруга Сусанита и сказала, что она всё знает про них с этой девочкой, что всем очевидно, что она ему нравится, а ещё что девчонка эта – дочка одного типа, который хотел стать врачом, но его выгнали из университета, и теперь он ходит по квартирам и торгует лекарствами.

Я засмеялся про себя.

Я ни одной новости не могу прочитать даже до середины первого абзаца, потому что ни в одной не происходит ничего необъяснимого. Я уже подросток, но верю в фей и в домовых, которые просто так не показываются на глаза, и в гигантских спрутов, которые живут в морских глубинах, но про это в газетах не пишут (зато в интернете есть видео и есть научные исследования, которые доказывают, что всё это существует).

Я хочу научиться играть на маминой гитаре, и чтобы она меня научила петь, как папу. У Аны папы нет, Панчита рассказала Эми С., что он погиб в аварии.

После обеда я взял мамину гитару и снова пошёл в лес. Как только я оказался достаточно далеко, чтобы меня никто не услышал, я превратился в рок-звезду. Здорово быть одному в лесу, когда тебя никто не видит и не слышит (только феи, домовые-чанеке, гномы-чилобос, оборотни-науали, ведьмы, эльфы и самые разные животные с крыльями и без крыльев, с лапами и без лап, мелкие, средние и крупные). Я играю, будто умею, сочиняю песни для Аны:

Петь мне весело, но вообще это не моё. Когда ты влюблён, так и тянет петь, даже если не умеешь, тянет гонять на велосипеде, чувствовать, как ветер дует в лицо, крепко сжать липкой рукой руку той, в кого влюблён.

Ана. Каково это, встречаться с девчонкой? Тебе нравятся мои песни? Или давай лучше я спою тебе про динозавра? Поцелуй. Интересно, на что похож поцелуй? Хотя бы один?

Я написал на земле «АХ», как если бы Ана и я были парой. Потом закрыл глаза и подумал, что это была одна из лучших недель в моей жизни, хотя Ана об этом и не подозревает.

Как любая война, Первая мировая война в учительской не обошлась без жертв: за орфографические ошибки уволили нашего учителя Маргарито.

На прощание он сказал, что уезжает в Австралию с другом, с которым познакомился в интернете. И даже передал нам письмо для родителей, в котором говорилось: «Уважаемые родители! Я принял слошнейшие решение покинуть это многауважаемое заведение…»

– Какой ужас, Хулиан! Почему ты раньше не сказал, что твой учитель пишет с такими ошибками? – спросила мама.

– Все мы не идеальны, мам.

– Но ведь это учитель испанского! Да ему и визу-то в Австралию не дадут, будет очень слошно, так сказать, её получить.

На замену Маргарито нам прислали учительницу Палому. Мы её вежливо попросили рассказать нам ту отвратительную историю про парижский лифт. Сначала она не хотела, сказала, что ей стыдно, надо, мол, приступать к чтению «Платеро и я»[5]. Но мы ещё раз попросили как следует, она сдалась и рассказала, как съела в одном парижском кафе вонючий сыр, запила его вином и минералкой (её принесли бесплатно), и всё вместе это образовало такую взрывоопасную смесь, вот только случился взрыв не в кафе, где, разумеется, был туалет. Нет, взрыв нарастал постепенно и произошёл, когда она зашла в старинный лифт. Она поспешила скрестить ноги, чтобы спасти ситуацию, но тщетно: раздался жидкий гром и всё произошло прямо на глазах других пассажиров, маленького мальчика и его мамы.

Потом нас отправили к другой учительнице, Эстелите, которая всю неделю называла Сету «Чепино», Софи «Кандитой», а меня «Эпифанио».

Наконец у нас появилась отличная новая учительница по имени Тео. Она окончательно сменила Маргарито, и именно благодаря ей у меня родился идеальный план, как влюбить в себя Ану.

И вот мы с Аной дружим уже два месяца. С каждым днём мы ладим всё лучше, но не обмениваемся поцелуйчиками и подарочками, как это обычно бывает, если с кем-то встречаешься, а жаль.

У меня так и не хватило духу прочитать ей мои сказки про драконов и зачарованных принцев, как мы договаривались. Не хватило смелости. Я решил, что надо подождать. Зато я принёс Ане свои любимые сказки Братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена, и мы их вдвоём за несколько перемен прочитали.

Я помогаю ей ухаживать за котом Чеширом (он вырос очень быстро, это уже никакой не котёнок, и он всегда куда-то убегает по ночам), советую книжки, а она советует мне и книжки, и фильмы, я рассказываю ей, что думаю о самых разных вещах, например, про костюм Алисы, который ей сделала мама, когда собирала гостей на карнавал в саду. Ана выглядела очень, очень красиво, с длинными черными волосами, и так широко мне улыбалась, что были видны её крупные зубы. Про зубы я ей не сказал, сказал только, что она очень красиво выглядела (иногда мне жаль, что мы такие суперлучшие друзья).

Ана и я. Ана с растениями. Ана, переодетая колдуньей. Ана у меня в голове, Ана-дракон. Я забираюсь на её голубой хребет, и она дышит огнём. Или Ана – могущественная фея, она может вырывать с корнем деревья и заставлять их летать до самого своего замка.

«Хулиан, о чем ты задумался?» – часто спрашивает она меня, но я не всегда могу рассказать ей, что как раз сочиняю про неё историю, поэтому я просто отвечаю, что проголодался и думаю, что бы такое съесть. Впрочем, это почти всегда правда, я с каждым днём становлюсь всё голоднее и голоднее. «Это потому что ты растёшь, подросточек», – говорит моя мама, и сама смеётся. Ох уж этот подростковый возраст… а может, это вороны-пираньи пожирают всю еду так быстро, что питание не успевает добраться до моего мозга.

Однажды я рассказал Ане, что всегда хотел посмотреть на знаменитый сад с доисторическими растениями её мамы, где она устраивает вечеринки (про них все знают!), поиск сокровищ в лабиринтах, куда они меня никогда не приглашали, потому что не знали, что я существую.

С тех пор, как я ей об этом сказал, меня уже несколько раз вечером приглашали в этот огромный сад, за которым ухаживает её мама, сеньора Эльвира. Могу подтвердить: там есть и гигантские папоротники, и растения с огромными цветами, которых я никогда нигде раньше не видел.

В саду мы валяемся на траве и загораем (Ане нравится солнце), слушаем жужжание шмелей, пытаемся расслышать хоть одно слово феи. Я вычитал, что некоторые феи обучают своему языку шмелей, чтобы загадывать им желания. Ана мне верит. Мы очень стараемся найти хотя бы одну, хотя бы след, намёк. Однажды Ана нашла что-то, похожее на крылышко феи, очень заволновалась и показала мне, но когда я изучил находку с помощью лупы, оказалось, что это крылышко моли или кузнечика, причём скорее всего не целое, а только сгнившая половинка. Но с находкой я её всё-таки поздравил.

Ещё мы играем в червяков, которые добывают себе пропитание, ползаем по всему саду, не используя руки, пока не начинаем корчиться от смеха; фантазируем, что мы «зачарованные земноводные» (иными словами, лягушки), заколдованные принц и принцесса, и ждём, чтобы с нас сняли проклятие (раз мы оба лягушки, мы не целуемся, потому что мы же не можем друг друга расколдовать, эх!). Как-то вечером Ана принялась прыгать и квакать так убедительно, что я чуть не описался от смеха. По каким лужам ты прыгаешь, Ана? Осторожнее, берегись крокодилов!

Мы играем и играем, и я чувствую, что мы могли бы играть всегда, вечно, до скончания веков. В этом саду с нами происходит что-то особенное, так же, как и в лесу позади моего дома. В этих местах хочется остаться навсегда, оставаться ребёнком подольше, замедлить мутацию.

Потом Ана рассказала мне, что лягушки её завораживают (я это и так уже понял, ещё когда она выдала ту речь с лягушкой в руке, но ничего не сказал):

– Они рождаются в воде, как головастики, без лап, они дышат жабрами, как рыбы. Потом они меняются, у них отрастают лапы, отваливается хвост, а дышать они начинают лёгкими. Их жизнь резко меняется, и они всё это стойко выдерживают. Просто волшебство какое-то!

– Да, как будто перестаёшь быть ребёнком.

– Но ты уже слышал, как я про это рассказывала тогда на перемене.

Ой.

В другие вечера мы превращаемся в учёных-исследователей и проникаем вглубь доисторического сада. Он таааакой громадный! Сад этот достался Ане с мамой в наследство от бабушки, которая обожала растения.

Когда мы «впервые открываем» что-нибудь, то специально удивляемся, даже если это всего-навсего раздавленный муравей («Бедняжка», – сказала Ана).

Ана строит смешные рожицы. Больше всего мне нравится, когда она смотрит в пустоту, показывает зубы и начинает очень быстро двигать губами вверх-вниз. Тогда она становится похожа на куклу чревовещателя. У неё очень глупый вид, и мне от этого очень смешно.

Смысл игры в учёных-исследователей – искать семена, камни, необычные листья и всё это фотографировать для коллекции семян, камней и необычных листьев, которую собирает Ана.

Каждый раз, когда я прихожу в гости, мама Аны приносит нам печенье с апельсиновым соком и немного рассказывает про обитателей сада, про папоротники – это доисторические растения, их генетический код такой же древний, как у динозавров.

Ещё она рассказывает про ветер по имени Эол. Я про это и так знаю, потому что читал классный комикс про грека Одиссея, которого подстерегает куча опасностей, и там есть про Эола, Повелителя Ветров… А ещё в интернете есть видео одного пьяницы, «Бог Эол», его Аче нашёл и показал нам.

– Эол, – объяснила сеньора Эльвира, – разносит по воздуху семена, чтобы рождались новые деревья.

Потом она перечисляет названия цветов: азалии, гортензии, камелии (их мне захотелось срезать и сделать для Аны букет).

Она показывает нам хвощ, мох, саговую пальму.

– Все они доисторические, – говорит сеньора Эльвира. – У папоротника, по науке, нет листьев, это на самом деле называется вайи, а размножаются папоротники спорами.

Нам про всё это рассказывали на уроках, но всё, что я запомнил, это как Сета сказал: «Ого, у растений бывает с-е-к-с, вот это да!»

Мама Аны много всего знает про растения и даже разговаривает с ними. Она говорит, они ей как дети: «Красивые, всегда одеты в цветочные узоры».

Однажды вечером она рассказала нам историю, которую словно вычитала в моих книжках про гигантских спрутов и паранормальные явления: несколько лет назад учёные обнаружили, что у растений есть обоняние, только непонятно, где именно у них нос. Растения общаются между собой с помощью запахов, выделяя особый аромат, чтобы предупредить других об опасности или чтобы привлекать насекомых, которые защищают их от болезней.

С тех пор, как сеньора Эльвира нам это объяснила, мы с Аной ищем, где же у растений носы, но пока ничего не нашли.

Однажды я позаимствовал папин лосьон, чтобы приятно пахнуть. Ане я соврал, сказал, я хочу, чтобы растения меня учуяли. Но я заметил, что мой подростковый наодеколоненный запах не очень-то её заинтересовал; куда больше её увлекло фотографирование листьев на свою камеру «Мамия», 6 × 7, среднего формата, 1976 года (фотоаппарат этот ей подарил отец, так что мне его трогать запрещается). Я читал и вдруг увидел, что Ана фотографирует меня. Я повернулся к ней.

– Повернись боком, Хулиан, ты мне такое шикарное растение закрыл.

– Что?

Я обернулся и – да, действительно, прямо позади меня рос огромный папоротник, блестящий, зелёный. Я почувствовал себя деревом бонсай и состроил папоротнику гримасу. Ана не обратила на меня внимания и всё снимала и снимала «папоротник за моей спиной», а потом направила объектив совсем в другую от меня сторону. Я ей не поверил. Понятное дело, она не растение фотографировала, а меня. Точно. Точно? Я засомневался.

Возможно, на одной из фотографий я корчу рожу. Не знаю и узнаю нескоро, потому что это старый плёночный фотоаппарат и, по словам Аны, там много секретов, пока не проявишь фотографии, не узнаешь, может, ты косоглазым получился или с закрытыми глазами.

Камера с секретом. Надо бы про это сказку сочинить.

Я задумался, не могу ли я на фотографии открыть ей свою тайну: «Ана, ты мне нравишься. Ана, я не хочу, чтобы учебный год кончался. Ана, не переходи в старшие классы».

Камера с секретом

Он нашёл эту камеру однажды вечером на блошином рынке. На этикетке было написано: «Фотоаппарат Mamiya 6 x 7, средний формат, 1976». Камера была как новая. Продавец сказал, что количество затворов совсем небольшое, и плёнку менять легче лёгкого. Не то, что на фотоаппарате его дедушки – там надо заправить плёнку, сделать пару кадров, потом смотать плёнку обратно.

Когда он уже дома рассматривал покупку, то обнаружил рядом с отделением для батареек оранжевую наклейку, а на ней – три белых буквы. Её явно прилепили с помощью аппликатора этикеток, когда камера была ещё новенькая. Три строчные буквы: «ана». Ему это понравилось.

Хулио всегда давал предметам имена, у него даже любимые были.

Он заправил первую катушку плёнки и стал понемногу пробовать. Он тщательно выбирал моменты, достойные того, чтобы увековечить их с «аной»: день, когда они отправились в поход по холмам и он рассказал легенду о старике, превратившемся в молнию; вечер, когда они ужинали в ресторане, где дул такой ветер, что «ану» чуть не сдуло со стола; момент, когда он продемонстрировал свою коллекцию самых драгоценных вещей вдали от посторонних глаз в своей комнате.

Хулио и его камера, Хулио и «ана».

За две недели он сделал двенадцать уникальных кадров. А потом решил достать плёнку. Когда плёнку доставал продавец на рынке, это казалось проще простого. Но сейчас Хулио никак не мог открыть камеру! Он и пинцетом попробовал, и отвёрткой, и кусачками для ногтей… Не вышло.

Он стукнул кулаком по столу. Камера подпрыгнула. «Прости, “ана”».

Надо успокоиться, Глубоко вздохнуть, подождать.

Он отнёс её в мастерскую и услышал грустный диагноз: очевидно, сломался механизм, позволяющий открыть крышку. Придётся эту деталь отломать, но тогда есть риск засветить все снимки.

Тут и думать нечего. Он не мог допустить, чтобы её сломали: «ана» была само совершенство.

Он положил её к другим сокровищам: к часам в виде робота по имени Нони; к золотой зажигалке Тити; к папиной перьевой ручке Жизель.

Фотографий этих он никогда не увидит.

Яснее некуда: «ана» не хотела раскрывать свои секреты.

– Мальчик, который разговаривает с вещами и даже приглашает их на ужин? Как это тебе в голову пришло?

– Даже не знаю, наверно, это потому что я считаю, что у вещей тоже есть чувства. Из-за некоторых моих знакомых… Из-за Аны. Вы же сами знаете, Ана, Ана, Ана…

Как-то раз на перемене мы с Аной раскрыли остальным глаза на всю правду про волшебные сказки.

Началось с того, что одноклассница Аны по имени Ариэль (у неё и класс 6-й «А», и все подружки на «А», или не только подружки?) рассказала, что её так назвали, потому что «Русалочка» была любимым мультфильмом её мамы и потому что Ариэль была очень смелой и превращала свои мечты в реальность.

– Ну так себе, конечно, про превращение мечты в реальность, – перебила её Ана. – В сказке Андерсена все мечты, да и сама Русалочка превращаются в морскую пену. – Тут вокруг нас стали собираться ребята. – Не хочу лишать тебя иллюзий, Ариэль, но авторы мультфильма просто взяли старинную сказку Андерсена про русалочку, которую вообще-то звали совсем не как стиральный порошок. Она и правда полюбила принца, но в конце погибла. Морская Ведьма предупреждала, что ради исполнения мечты – обрести ноги, как у человека, – ей придётся страдать, ходить ей будет очень больно, она будет ступать словно по острым ножам. Ей придётся лишиться голоса, а если принц на ней не женится, то она обратится в морскую пену… Правильно я говорю, Хулиан?

– Сто процентов! – мы с Аной много раз обсуждали эту сказку.

– То есть Ведьма ей всячески намекает, что у неё ничего не выйдет, но Русалочка всё равно соглашается. – У Ариэль глаза уже были на мокром месте, она злилась всё сильнее и сильнее, но Ана не остановилась. – Поскольку принц влюбился в другую, он не женился на Русалочке и пророчество Морской Ведьмы сбылось: Русалочка бросилась в воду и стала морской пеной… Конец!

Повисла тишина, и вдруг Сета такой говорит:

– Офигеть!

– То есть она что, покончила жизнь самоубийством?

– Нет, не самоубийством, – пояснила Ана. – Просто сбылось проклятие Ведьмы.

– Загадать себе подобное желание у ведьмы – это и есть своего рода самоубийство, – заявил Аче.

– А по-моему, нет, это храбрый поступок, она была готова на всё ради любви, – возразил я и почувствовал, как меня укусила ворона-пиранья.

– Неужели там не сказано, как она могла бы спастись? – спросил Огурчик.

– Вообще-то есть, – продолжила Ана. – Перед тем, как Русалочка превратилась в пену, её пытались спасти сестры. Они подплыли к кораблю, где играли свадьбу принца, а Русалочка была простой гостьей. При виде сестёр Русалочка удивилась, потому что они обрили себе головы. Они отдали волосы Морской Ведьме в обмен на волшебный нож, чтобы вонзить в сердце принца. Как только капли его крови упали бы девушке на ноги, к ней вернулся бы её русалочий хвост, и она смогла бы вернуться в море, но…

– Эпично! – сказал Сета.

– Да, вот только Русалочка не смогла убить принца, потому что она его любила, и погибла сама… Вернее, она превратилась в морского духа, который будет триста лет творить добрые дела и тогда сможет обрести бессмертную душу. Вот теперь точно конец!

Все смотрели на Ану так, как обычно смотрю на неё я – заворожённо. Ариэль потеряла дар речи (прямо как Русалочка) и убежала в библиотеку (я так понял, за книжкой).

Имя – это просто имя, но с другой стороны наше имя – часть нас, так что сложно перестать верить в то, что сам себе про своё имя нафантазировал (или про чужое имя, ага).

Иногда говорят, что стать взрослым – значит перестать верить. Интересно, это правда? Может, взрослые просто верят во что-то другое?

А что, если для этого и придумали любовь? Чтобы не было так больно превращаться в мутанта. Конечно, если любовь безответная… Или если он или она тебя старше… Или вы скорее друзья… Сложно это все.

Все, кто по-прежнему стоял вокруг нас, стали просить Ану рассказать ещё что-нибудь «настоящее» про сказки. И она продолжила:

– Ещё у «Золушки» «настоящий» конец очень кровавый. Мачеха заставила одну свою дочку, золушкину сестру, отрезать себе на ноге большой палец, а другую – пятку, и всё ради того, чтобы на них налезла хрустальная туфелька.

– Офигеть! – сказал Сета.

– Они залили всю туфельку кровью.

– Бедные сестры, – сказал Огурчик.

– Как жестоко! – сказала Панчита, которая теперь, как Ариэль убежала, стояла рядом с Ятци, Софи и Нико.

– Жестоко? – подхватил я. – А Пиноккио? Из-за него Джеппетто попал в тюрьму, а потом он деревянным молотком убил Говорящего Сверчка. И это ещё только начало книжки! Он его по стене размазал!

– Фу, гадость! – сказала Ятци.

– Гадость? Бедный Сверчок! – заявила Ана. – Гадость – это про Белоснежку, которая очнулась от сна вовсе не из-за поцелуя принца. На самом деле этот принц уговорил гномов отдать ему Белоснежку. Он хотел забрать её в хрустальном гробу к себе в замок, чтобы вечно любоваться её красотой. И гномы согласились, потому что принц на вид был не подозрительный…

– Чего? Это как-то странно… Он себе мёртвое тело захотел забрать? – спросила Софи.

– Вот именно! Я бы эту сказку по-другому написала, – вмешалась Панчита. – Для начала, я бы не стала прятаться в доме у гномов, как бы страшно мне ни было в лесу. А то вдруг эти гномы бы оказались на самом деле злыми ду…

– Не важно, давай, Ана, рассказывай дальше! – перебил её Аче.

– И вот по дороге в замок принца, – продолжила дальше Ана, – телега, на которой гроб с Белоснежкой везли в замок, налетела на кочку и подпрыгнула. Белоснежка изрыгнула кусок отравленного яблока и ожила!

– Эпично и офигенно! – заорал Сета и засмеялся. Сразу оба этих слова он использовал только в особых случаях, когда ему что-то сильно-сильно нравилось.

– Дурацкая история, – пожаловалась Панчита, но ровно в эту секунду раздался звонок, и все стали расходиться.

– Диснею, наверно, поцелуй показался романтичнее, чем вываливающиеся изо рта куски яблока, – подытожила Ятци. – И мне тоже.

– И мне кажется, так лучше, – поддержала её Софи, которая стояла, как обычно, в обнимку с Нико, которая молчала, как обычно, и просто смотрела, как я смотрю на Ану, и кивнула.

– Ну и ладно, какая разница, это просто разные истории. Кому какая сказка нравится, тот такую и сочиняет, – сказала Ана.

Кому что нравится, тот такое и сочиняет. Ана. Мне нравится, как она говорит: громко и ясно, словно она ничего не боится и она заранее знает, что всё будет хорошо. Каждый сочиняет самое… Сколько же раз я сочинял, будто мы с ней встречаемся! Ана. Слышу звук поезда, чувствую боль от острокрылых ворон-пираний, пот снова льётся рекой из пальцев.

Если меня спросить, какой фильм я хочу посмотреть, я скажу: АНА, АНА, АНА, трилогию. Что тебе задали на дом? Ану, задачу по математике, и АНУ, трагедию о безнадёжной любви по испанскому.

– Да уж, Хулиан, ты больше одной темы за раз не тянешь, – смеётся папа.

– Настигло тебя «глобальное потепление», братишка, – шутит брат.

– Все стены исписал, хватит, а то пора уже фамилию менять на Кало[6], – умоляет мама.

Кажется, мой секрет знает вся семья.

Но я теперь шифруюсь, вместо того, чтобы писать везде её имя, я обвожу кружочками нужные буквы в книжках, сокращаю его до «А, А, А», черчу наш с ней символ, «АХ», или вообще придумываю коды: ΔПΔ.

В школе нас никто не достаёт, потому что никому в голову не приходит, что между нами может что-то быть. Более того, Панчита вообще придумала, что Ана – моя двоюродная сестра. Глупость какая. Меня иногда так и подмывает взять микрофон у директора и всем объяснить, что она мне не двоюродная сестра и не подруга… Она моя девушка! Хоть и старше меня на год.

Пещерные люди!

А что? Разве мир не может взять и полностью измениться? Разве есть правильный порядок? Для одних правильно одно, а для других – ровно противоположное, а посередине вообще есть куча всего, что и ни одно, и ни другое. Разве не так?

Но Ана не моя девушка.

Я понятия не имею, что у неё в голове, когда мы вместе.

Я не знаю, нравлюсь ли я ей.

Не знаю, кто я для неё – младший брат? Друг, который рассказывает ей истории и которому она отдаёт половину бутерброда? Парень, с которым она хотела бы встречаться? Или просто впечатлительный подросток, которому нравится лес и её сад?

А потом она такая говорит мне, ну как обычно, что ей нравится со мной дружить, что ей всегда хотелось иметь брата, рассказывает про старшие классы и какое там всё загадочное (она не в курсе про тамошних акулозавров и крокобегемотов, это редкие виды, хищные, шумные, а ещё от них воняет).

Я не сказал ей, что она мне нравится, потому что, ну сами понимаете, я не хочу «всё испортить».

Нет никаких сомнений: романы в младшей школе мимолётны (Аче и Сета тому доказательство), а то и вовсе не случаются (бедняга Огурчик), но я буду любить Ану всегда (и пусть это звучит как строчка из дурацкой любовной песни).

Совсем скоро учебный год закончится. Потом настанут каникулы, а потом Ана перейдёт в старшую школу. И что мне делать, если она мне откажет? А что делать, если скажет «да»? Запрыгать от радости, дурень!!! А может, лучше написать ей письмо на листочке доисторического растения?

Хватит, Хулиан!

Притормози. Дыши. Иди покатайся на велосипеде.

Я так больше не могу. Что же делать?

Папа говорит, что, если не знаешь, что делать, возвращайся к началу. Вспомни, кто ты и чего хочешь.

Я Хулиан. Я влюблён в Ану. Я хочу, чтобы она стала моей девушкой.

Мне одиннадцать лет, а Ане двенадцать.

Ана не из тех девчонок, которые наматывают круги по школьному двору, как будто там зеркальный лабиринт. Она тайком фотографирует всех на свою камеру. Иногда она болтает с подружками из 6-го «А», валяется с ними на траве и загорает, рассказывает про шалости Чешира, она всегда занята чем-то новым. Иногда на перемене её и не найдёшь. Волосы у неё очень черные и очень длинные, глаза маленькие, а зубы огромные. А ещё от неё вкусно пахнет – травами, листьями деревьев.

Я сочиняю всякие глупости, чтобы рассмешить её. Однажды я рассказал ей сказку про «Мальчика-с-Пальчика, который влюбился в мышку-полёвку, которая носила каблуки и была его выше» или «настоящую историю Гензеля и Гретель, которые очень проголодались и встретили добрую, щедрую колдунью, которая накормила их желе». Мне нравится сочинять новые версии старых сказок, смешивать разные сюжеты, досочинять истории про второстепенных персонажей, про которых в обычных сказках ничего не говорится – кто они, откуда взялись и что с ними стало потом.

Ана говорит, что ей нравятся мои истории.

А я думаю: «А мне ты нравишься».

Но Ана не умеет читать мысли.

Я чувствую себя головастиком.

Или деревом, которое не может никуда деться, потому что приросло корнями. Так что я закрываю глаза и представляю себе, что Ана – гигантский папоротник, а я ветер, и я вырываю её из земли, и мы улетаем вместе далеко-далеко. Я чувствую свежесть. Ана и я, Ана и я летим…

Мне сигналит машина! Меня чуть не сбили! Ну всё, надо срочно что-то решать!

Мой дядя, который живёт в слове «Бельгия», говорит, что это слово изменило его жизнь, потому что он туда уехал. Моя бабушка уверяет, что если ищешь красоту, то красота сама тебя найдёт. Дедушка не просто так взял и внезапно поцеловал её, когда они поднимались по лестнице: бабушка себе это представляла и притягивала.

Может, иногда так бывает, что, если произносишь про себя какое-нибудь слово очень громко и очень чётко, от него раздаётся эхо, которое услышат снаружи. Так получилось, например, когда Ана со мной заговорила. И новая учительница Тео, которая сменила Маргарито, тоже это подтвердила. Эта учительница не ошибается.

В первый же день она нам сказала, что писать без ошибок – так же важно, как чистить передние зубы сверху вниз и снизу вверх, задние зубы и язык – круговыми движениями (потом мы узнали, что у неё мама – стоматолог), а читать надо натощак (но не всё подряд).

Зовут её Теофила, но она разрешила нам называть её Тео (это ещё куда ни шло).

Для финального проекта по испанскому она попросила нас приготовить что-нибудь такое, чего никто от нас не ожидал бы, не верил, что нам это под силу:

– Напишите книгу! – предложила нам Тео.

Она всегда всё говорит с таким энтузиазмом, словно каждый день открывает для себя что-то новое. Думаю, она просто очень любит свою работу (а может, она влюблена?).

– Напишите книгу сказок, стихов, рассказов или просто дневник. Любую книгу, про что угодно, но чтобы там говорилось про вас.

– Но ведь это очень сложно! – заныл Эми С.

Тео не обратила на него внимания и продолжила:

– Выбирайте: написать книгу или хорошенько подготовиться к финальному экзамену, но только сдать экзамен будет посложнее, чем выжить после Вселенского потопа.

Тео говорит, что она не религиозный человек, но что библейские истории ей нравятся. Она объяснила, что это мифология, там много фантастических событий, а главное достоинство в том, что, раз столько людей в эти истории поверили, значит, они точно хорошие.

– Я не прошу вас написать книгу на столько же страниц, сколько «Гарри Поттер», но хотя бы десять листов от руки надо.

Тут все хором вздохнули.

– А микросказки можно? – спросил я.

– Можно, Хулиан, только тебе придётся много их написать, чтобы получилось десять листов. Все знают, что такое «микросказка»?

Тут она стала объяснять, что это, а я стал думать обо всех сказках, которые написал для Аны, и про сказки, которые сочиняю про себя с того самого дня, как влюбился.

И вот так я нашёл ответ. Наконец-то я понял, вот мой идеальный план! Поверить не могу, мне его подарила эта учительница, которая пишет без ошибок и любит библейские притчи:

– Хорошо. Кто решил писать сказки, начните с того, что выберите себе персонажа и придумайте, чего ему хочется больше всего на свете. Лучше выбрать кого-то, кого вы хорошо знаете. Это может быть предмет, животное, друг или одноклассник (тут Сета сказал Аче: «Привет, животное!»), член семьи или даже вы сами.

«Вы сами», – сказала она. «Я сам», – подумал я.

«Чего ему хочется больше всего на свете», – сказала учительница. АНА, АНА, АНА. Поцеловать Ану. Ана+Ана+Ана+Ана. Мой финальный проект: чтобы Ана стала моей девушкой.

– Теперь надо определиться, где и в каком времени ваш персонаж находится.

Легче лёгкого! Здесь и сейчас! Хочу, чтоб все знали! Ана! Я кричу её имя под водой, и моя голова заполняется пузырьками. Ана! Я прячусь в лесу и вою, как волк-одиночка. Ана! Кручу педали велосипеда со скоростью света, лишь бы угнаться за ней.

Следующим заданием (я ещё никогда никого не слушал на уроке так внимательно!) стало:

– Определите, что мешает главному герою достичь желаемого.

Стыд! Смелости не хватает (вот уж чего Русалочке было не занимать!). Ана на год старше меня. Эми, все трое, говорят, что это просто смешно. Я не знаю, как ей об этом сказать. Мы уже БЛИЗКИЕ друзья.

– А теперь пусть сюжет движется, пусть что-нибудь случится.

Ана Инес де ла Крус[7], Ана д’Арк, Ана на страницах учебника истории и Ана, покоряющая Луну.

– Наконец, соберите всё это воедино: опишите действия главного героя, который пытается воплотить в жизнь свои желания и по пути преодолевает самые разные препятствия. Начать можно с чего-нибудь такого, что случилось на самом деле…

Лягушки, фотоаппарат, которебёнок, доисторический сад, ЛОТЕРЕЯ! АНА!

– Например, с Первой мировой войны в учительской? – спросил Огурчик.

– Какой-какой войны?

– Вас просто ещё не было, но нам тут устроили перемену часов на пять, пока учителя ругались и в конце концов уволили Маргарито, которого все называли Маргаро, – объяснила Панчита.

– Ах, да… Ну что же, можно и про это, а можно взять что-нибудь фантастическое, например, про подводное путешествие, про морских чудищ. Можно про остров, который парит в воздухе. Или как вас проглотила рыба, или как море расступилось.

– А про легенду о Льороне можно? – спросила Софи.

– Отличная идея, Софи! – с преувеличенным энтузиазмом крикнул Аче и все, включаю саму Софи, сразу изобразили в лицах, что, мол, нельзя же так очевидно…

– Да, конечно, можно про Льорону, – одобрила идею учительница. – Можете взять всем известную историю и переписать её по-своему. Ещё можно написать о теме, которая вам непонятна, но вы хотели бы в ней разобраться, вот будет хороший повод узнать о ней побольше.

Действительно, я понятия не имею, о чём думает Ана, но я же не могу спросить при всех у учительницы, как можно узнать об этом побольше!

– Главное, не забудьте, что это не задание по естествознанию и не отчёт о прочитанной книге. У вас должен получиться художественный текст. Сочините что-нибудь безумное, мифологическое, нелогичное, поражающее воображение, чудесное, если захотите.

Чем безумнее, тем интереснее. Каждый сочиняет себе красивое. Ана.

Многие сразу сказали, про что напишут книгу. Сета будет рисовать комикс про пришельцев, которые вылезли из видеоигры, потому что им стало интересно, что такое липкая рука. Огурчик сказал, что напишет сказку, где пиньяты-мстители будут сражаться с бандой детей, которые хотят расколотить их палками. Панчита тоже собралась рисовать комикс про пришельцев, как Сета. Софи захотела переписать концовку «Русалочки». Нико задумала рассказ о волейболистах, которые отправились на Олимпиаду и заняли последнее место, потому что посреди игры на поле выбежал поросёнок (я никогда раньше не видел, чтобы Нико так много говорила! Сразу видно, она обожает волейбол). Аче сказал, что немедленно начнёт строить Ноев ковчег, потому что писать ненавидит ещё больше, чем убирать в своей комнате, так что ему придётся сдавать экзамен. Ятци сказала, что она сделает то же самое, и предложила готовиться к экзамену вместе. Аче чуть со стула не свалился.

– Помните, – сказала нам напоследок учительница, – слова обладают силой, с их помощью можно добиться почти всего.

Ана, Ана, Ана.

У моего внутреннего поезда появился пункт назначения. И поезд отправился в путь. ПАССАЖИРЫ, СЛЕДУЮЩИЕ К АНЕ: ПОЕЗД ОТПРАВЛЯЕТСЯ С ПЕРОНА ХУЛИАН. ПРОЙДИТЕ НА ПОСАДКУ.

Стекло в душе запотело, и мои пальцы, скрипя, выводят на нем А, потом Н и снова А. В супе плавает вермишель в форме алфавита, я вылавливаю нужные буквы и составляю слово А-Н-А (давай, доедай суп уже наконец, юный член семейки Аддамс). Прохожу мимо свежего асфальта и оставляю на нем нашу подпись: «АХ».

Я главный герой, и больше всего я хочу, чтобы Ана стала моей девушкой. Готово! Вот мой план.

Я напишу Ане сборник сказок, волшебных и реалистичных, чтобы напомнить обо всем, что с нами уже происходило, и чтобы нафантазировать, что ещё может произойти. Чтобы поведать ей, о чем я, главный герой, на самом деле мечтаю.

Я надеюсь, что она, прочитав сказки, скажет мне, что да… что да… ей понравились сказки, но пусть лучше дождётся, пока я допишу роман. Ой, засмеялись вороны-пираньи, но они забили крыльями, я чувствую, что они словно меня ободряюще похлопывают по кишкам.

Дышу, иду, начинаю, продолжаю.

Лягушка на солнце

Плюх, плюх. В какой луже ты сидишь, Ана? Под каким листиком прячешься от огромных капель дождя? Хочешь, вместе попрыгаем по лужам?

Пошли к Замшелому Булыжнику, поиграем в заколдованных лягушек. Я сделаю тебе корону из четырёхлистного клевера и накидку из лепестка ириса.

Я решил показать сказки Тео, учительнице, чтобы она помогла мне (папа говорит: «если уж берёшься за дело, делай как следует»), но мне пришлось рассказать, почему я это всё затеял.

– Отлично! У тебя всё получится! – сказала учительница. – Экспериментируй, записывай все, что приходит в голову. В каждой сказке пробуй что-то новое. В одной опиши места, куда вы ходите с Аной, другую посвяти главным героям, то есть вам с Аной, а в третьей сконцентрируйся на том, как сильно тебе хочется, чтобы Ана стала твоей девушкой. Но можешь, конечно, писать обо всем вперемешку, если хочешь.

Я показал Тео первую сказку, в которой мы с Аной – лягушки, и ей понравилось. «Поэтично», – сказала она, только попросила написать поподробнее и поменять название, чтобы оно было «более говорящим». Куда уж больше?

Ана – заколдованная лягушка

Ана, ты прыгаешь, и я смеюсь. Ты прячешься, мы много играем, ты говоришь: «лягушка», и я тоже прыгаю.

Когда мы познакомились, мы оба были головастиками, у нас была скользкая кожа, длинные прозрачные хвосты и голова, как сливовая косточка.

Однажды у тебя отросла лапка, потом вторая, и одним прыжком ты оказалась в пересохшей луже. И замерла. Жабр было не видно. Ты открыла рот и приготовилась впервые вздохнуть, а я открыл рот от удивления, потому что не ожидал тебя увидеть, но я был ещё головастиком, сидел в луже и наглотался воды. Оправившись, я потягивался и потягивался, но лапки у меня так и не выросли.

А ты превратилась в лягушку и запрыгала прочь. Даже не обернулась. Я смотрел тебе вслед, как ты в одиночку скачешь и гоняешься за комаром.

Через несколько дней я наконец вылез из воды, но тебя уже нигде не было.

Но я же знаю, что ты где-то рядом.

Плюх, плюх, в какую же лужу ты спряталась, Ана? Когда ты снова пропрыгаешь мимо моего камня? Под каким стволом дерева ты прячешься от гигантских капель дождя? Пойдём к Замшелому Булыжнику, давай играть в заколдованных принца и принцессу. Я сделаю тебе корону из четырёхлистного клевера и накидку из лепестка ириса. Или насобираю орхидей, чтобы ты отдохнула на лепестках, под гипнозом цветных пятнышек и аромата трав.

Раз-два-три, а вот и ты!

Наконец я тебя нашёл, Ана. Твой след отпечатался на мокрой земле, а вот и мой след сразу за твоим. Ты всегда ищешь солнце, как будто ты не лягушка, а растение. Я смотрю, как ты загораешь! Как же тебе нравится нежиться на солнце!

Ба-бах! Вдруг гремит гром.

Я поднимаю взгляд к небу, потом снова смотрю на тебя, а тебя уже нет.

Я нюхаю воздух.

Небо стало серо-сиреневым, а ты опять исчезла.

В какой луже ты сидишь, Ана?

Раз-два-три, а вот и ты!

Когда ты снова появилась, уже пошёл дождь. Льёт как из ведра, и я кричу тебе, зову с собой, давай допрыгаем до пруда, будем плавать под дождём среди темных волн.

Ты прыгаешь за мной. Мы перебираем лапками под водой. Моё сердце подпрыгивает из-за тебя, глаза выпучены, только на тебя и смотрят. Ты меня догоняешь. Ещё чуть-чуть, и я проквакаю тебе, что ты мне очень нравишься, что я хочу загорать с тобой на солнышке, но вдруг плещет целый фонтан воды, и над нами раскрывается зубастая пасть.

В крокодильем брюхе я спрашиваю, можно ли тебя поцеловать, вдруг это поможет снять проклятие? Ана, заколдованная принцесса.

А ты потом меня тоже поцелуешь?

– Мне нравится! Здесь больше действия, и сюжет яснее. Хорошо, что вопрос в конце, но, может, попробуй написать и ответ, по-другому закончить? – спрашивает Тео.

– Не знаю, честно, не знаю, я же не знаю, поцеловала бы она меня или нет, вот и не стал писать про ответ.

– Хулиан, это же сказка! Ты можешь исполнить любое своё желание. Поцелуй её!

– А не слишком быстро мы поцелуемся? Это ведь самая первая сказка?

– Ну что же, если хочешь, потерпи до второй.

– Или до третьей…

– А почему ты не хочешь написать что-то совсем необычное, страшное? Это произведёт на неё впечатление. Поищи-ка в интернете сказки писателя по имени Саки, «Сказки сельвы» Орасио Кироги, ещё можешь посмотреть Паскуалу Корону, Марину Коласанти, Марию Тересу Андруэтто. Поищи у них вдохновения, они все годятся.

– Вдохновения? Вы думаете, мне Аны мало для вдохновения?

– Да.

– Нет.

– Да, Хулиан, если вот так влюбиться, как дурак, то вдохновит это тебя разве что потратить все накопленные деньги, чтобы сводить её в кино. А вот книги писать – тут надо кое-чего побольше.

Заклинание колдуньи

Раздался треск дерева, похожий на гром; зелёные листья заполнили небо, словно перья летучих деревьев; листва насквозь пронизала облака…

– Какие демонические деревья, – сказала Тео. – А не расписать ли здесь поподробнее? Любое завоевание начинается с разведки, правда? Вот и надо разведать. Тут кроется какая-то тайна. Давай, пробуй, подбирай слова, поищи в словаре, используй новые выражения, прочитай вслух, что получилось, послушай, как тебе. Сходи в лес, посмотри на деревья… Исследуй, играй, ведь это просто упражнение.

– Это не «просто упражнение», это мой финальный проект, чтобы написать Ане слова, которые мне не хватает смелости сказать вслух. Я пишу всерьёз.

Заклятие Морганы

Деревья услышали её. На протяжении долгих веков говорила она с ними. А они слышали лишь топор дровосека и пение птиц, потому что благодаря пению забывали, что их скоро срубят.

Но она научилась петь лучше птиц, а её чары стали острее топора. Она желала уберечь их от лесорубов, спасти. Желала заполучить армию летучих деревьев и окружить свой замок лесной крепостью.

Она хотела, чтобы они прилетели к ней, Моргане, королеве фей.

Так и случилось.

Лес наполнился зелёными перьями, листьями летучих деревьев.

Не торопясь они вырвали из земли свои корни. С корнями на свет появился целых ворох букашек и червяков. Деревья замахали ветвями и поймали ветер. Зашевелился даже самый крошечный корешок.

Взглянув на небо, лесорубы увидели среди зелёных молний в небесах целый летучий лес, услышали раскаты деревянного грома и сразу подумали о демонической силе. Это дело рук ведьмы, надо её остановить.

Деревья сильнее замахали ветвями. Они летели и летели без устали, вызывая одну грозу за другой. Под властью колдовских чар спешили они в замок.

А Моргана всё пела и пела, что они теперь навсегда вместе.

Деревья спустились с небес и стали вокруг её замка крепостной стеной. Лес снова пустил корни в землю. Лесорубы шли за тенью от листвы, которая закрыла всё небо, и наконец добрались до них с факелами в руках.

Увидев их, Моргана снова запела, на сей раз, чтобы деревья опять восстали и вступили в бой с лесорубами.

Так и случилось. Но их закидали факелами.

Небо заполнилось взмахами красных крыльев, словно горели птичьи перья. Пожар поглотил весь парящий в воздухе лес, и на дровосеков обрушился дождь из пепла и горящих стволов.

Сквозь облака чёрного дыма проглядывала улыбка Морганы.

И она снова запела.

Где-то далеко начал медленно отрываться от земли другой лес.

– Моргана, да? Мне так больше нравится. И я смотрю, ты добавил новых персонажей, горящих лесорубов…

– Да, я сначала не был уверен, но потом почувствовал, что деревья должны летать, не просто потому что их зовёт колдунья, а потому что они от чего-то бегут. Вот, от лесорубов…

– Да, не только Моргане что-то нужно, но и самим деревьям. Заклинание сработало, потому что и те, и другие чего-то желают. Ты специально так сделал?

– Нуууу нет, я вообще думал о том, как заставить Ану обратить на меня внимание. Я нервничал и вот придумал.

– Всё равно хорошо получилось! Но смотри, у тебя опять конец непонятный. Почему у тебя все сказки с открытым концом?

– Не знаю…

– Почему бы у этой сказки не прописать концовку так, чтобы читатель не гадал, что же было дальше?

– Так ведь я не знаю, что будет дальше, что скажет Ана… Мне и самому хотелось бы знать, что было дальше, но я не знаю…

Которебёнок

У ребёнка-ребёнка и кота-кота общего всего две вещи: у обоих уши треугольником, а зрачки – зелёные и блестящие, как лайм.

Никто точно не знает, в котором часу он возвращается после своих ночных похождений, залезает в колыбельку и сбрасывает серую шкурку, превращаясь в гладкого, розового невыносимого младенца, но всем очень хочется, чтобы он и днём оставался в обличье кота.

Как-то ночью я предложил Ане отнести его в клинику для животных и там оставить, я даже пообещал подарить ей взамен кролика или собаку. Она задумалась и отказалась…

Камера с секретом

И думать было нечего.

Он не мог допустить, чтобы камеру сломали: «ана» была для него само совершенство.

Он положил её на полку к остальным сокровищам: к часам в виде робота по имени Нони; к золотой зажигалке Тити; к папиной перьевой ручке Жизель.

Её фотографии он никогда не увидит.

Ему стало ясно: «ана» не хочет раскрывать свои секреты…

Ана и я

Ана – дракон.

Её шкура переливается самыми разными цветами, а крылья (и глаза) у неё – невероятных синих оттенков.

Среди них даже есть цвет морской волны, а ещё фиолетовый, бирюзовый и почти зелёный.

Но вообще она синий дракон. Синий-пресиний. Она любит огонь и свет. Когда она рядом, чувствуешь тепло и энергию. Полет у неё высокий и мощный.

И вот загадка.

Иногда по вечерам я вижу, как она взлетает так высоко, что теряется в облаках, но потом на солнечном круге снова возникает её крылатый силуэт. Она стрелой падает и приветствует меня.

Она улыбается мне во все свои четыреста гигантских зубов (это самая огромная улыбка на земле!) и приглашает прокатиться, забравшись на её синий хребет.

Я ощутил, какая нежная шкура сверху, но упругая внутри, словно летишь верхом на дельфине. Я погладил её по длинной шее и крикнул в крошечное ушко, что с таким гребнем на голове она могла бы сойти за рок-звезду.

Но она дракон. Она дышит огнём, чтобы обороняться, чтобы превратить в уголь съедобные травы, чтобы высушить после дождя камни, на которых живут её двоюродные сестры-ящерки.

Она умеет делать одну странную вещь, которую я ни у кого больше не видел: она повсюду запасает капли пота. Некоторые учёные считают, что эта мутация у неё развилась, чтобы тушить огонь. Более любвеобильного дракона ни в одной книге не найти.

Она сильная и гордая, дружелюбная и хрупкая, а главное, игривая.

По ночам мы спим в её пещере, но перед тем, как закрыть глаза, сомкнув похожие на жалюзи веки, она желает мне полётов во сне и на прощание дразнится, высунув свой розовый раздвоенный язычок.

Я засыпаю у неё под крылом и представляю, что Ана – мой дракон, а я – влюблённый мальчик.

Такая пара из волшебной сказки, с которой случается множество разноцветных приключений – голубых, фиолетовых, бирюзовых и синих.

* * *

Несколько снов спустя я просыпаюсь и вижу Ану рядом. Я улитка, а она мотылёк. Я слюняво целую её усики, и мы выбираемся наружу из цветка. Она летает, маленькая такая, собирает разные семена необычной формы для своей коллекции.

А я очень-очень медленно спускаюсь по стеблю нашего цветка, болтаю с червями и жуками, мы беседуем, обсуждаем, какая прозрачная этим утром роса.

Я рассказываю, что вечером посажу Ану на свой панцирь и устрою ей сюрприз: прогулку верхом на улитке. Они спрашивают, что мне снилось, и я объясняю, что видел сон, где Ана была дракон, а я ребёнок на её синем хребте.

Они корчатся от смеха.

– Сказка внутри сказки. Персонаж видит сон, будто он герой другой сказки. Неплохо, вот только… – ох, опять «вот только!», подумал я, – не сочинить ли тебе такую концовку, чтобы ты остался в реальном мире?

– Как же так? Убрать семью из улитки и мотылька?

– Да, оставь только мальчика и дракона. А зачем ты выбрал такое скучное название?

– Скучное? Нет! То есть, вообще-то я хотел назвать сказку «Ана и я».

– Не волнуйся, с самого первого прыжка лягушки всем понятно, что это про вас двоих. Поменяй. И что же ты её опять не поцеловал, раз так сильно хочется?

– Так я же поцеловал! В усики.

– Да, но в обличье улитки, а не влюблённого мальчика.

– Но у Аны же раздвоенный язык… Это как-то противно, я лучше дождусь следующей сказки.

– Но ты ведь сам превратил её в дракона и придумал, что у неё такой язык.

– Да, но когда я начал сочинять сказку, я совсем забыл, что там будет этот язык.

– Так бывает, но, может, тогда напиши другой финал? Пусть появится что-то такое, что вам угрожает, как тот крокодил, который сожрал лягушек, или лесорубы, которые подожгли летучий лес. Как-то конфликта не хватает, тебе не кажется?

Тысяча синих приключений

Я засыпаю у неё под крылом и представляю, что Ана – мой дракон, а я влюблённый мальчик.

Мы – пара из волшебной сказки, с которой случается множество приключений всех цветов – голубых, фиолетовых, бирюзовых и синих.

Вдруг мы просыпаемся от вспышки молнии и понимаем, что это взмахи крыльев другого дракона, огромного. Он приземлился на нашу пещеру, и его дыхание проникает внутрь сквозь расщелины в камнях, а от его шагов с потолка пещеры отваливаются и падают нам на голову сталактиты. Ана бросается и укрывает меня.

Вот он!

Сейчас зайдёт.

Это дракон-страж, чешуйчатый король небес.

Он нас нашёл.

– И всё?

– Да…

– Ну нет, давай пиши ещё.

Вот он!

Сейчас зайдёт.

Это дракон-страж, чешуйчатый король небес.

Он нас нашёл.

Ана указывает мне на туннель, через который я смогу спастись бегством. Там каменистый лабиринт. Там темно. Я пробираюсь вперёд на ощупь, как слепой, ориентируюсь по запаху, касаюсь поверхностей, внезапно чувствую под ногами воду.

Слышу, как Ана всхлипывает. Она плачет?

Я наткнулся на подземную реку, или это слёзы Аны текут из пещеры? Ана плачет, потому что хочет, чтобы я вернулся и спас её от этого огромного дракона? Да, это она. Она зовёт меня. Я ей нужен.

Я возвращаюсь.

Когда я вылезаю обратно из туннеля, никакой воды уже нет, один огонь. Я опускаю взгляд и вижу под ногами меч.

Ана снова всхлипывает. Я хватаю меч и бросаюсь прямо в этот огненный шар, чтобы спасти её.

Но… ничего не происходит. Огонь мгновенно гаснет, и в вышине я вижу Ану, которая улетает прочь, а вместе с ней и её улыбка, которая для меня ценнее всего на земле… С каждым мгновением Ана всё дальше и дальше, всё меньше и меньше, она улетает крылом к крылу с этим драконом, чешуйчатым королём небес. Вдаль.

Она влюбилась в другого, который больше меня.

А я остаюсь один.

– Один на один со своими воронами-пираньями.

– Вот видишь, как хорошо вышло? Правильно, что написал побольше. А ещё ты мог бы…

– Нет, это не «Бесконечная история», Тео, это надо заканчивать. У этой сказки конец уже есть. Он ужасный, но…

– Не такой уж и ужасный там конец, Хулиан. Если Ана… Если бы не Ана, ты бы уж точно встретил другую девочку, которая…

– Я бы лучше…

– Ну ладно. Сама сказка мне нравится. Потом как-нибудь почитай про Короля Артура, поищи скандинавские саги, поэму «Беовульф» или рассказ Рэя Брэдбери «Дракон».

– Тео, спасибо вам, но хватит с меня драконов. Надо пошевеливаться. Этих сказок достаточно для экзамена?

– Достаточно, но ведь надо продолжать работу, ты же пишешь эти сказки для Аны.

Напишу ещё одну сказку, последнюю, чтобы всё ей рассказать. Пора вытащить головастика из воды, а то он так в своей луже и сидит без лапок.

Цветы размером с тыкву

В саду Эльвиры есть доисторические растения, у которых цветы размером с тыкву, а шипы – как стрелы воинов.

Соседи думали, что это деревья, но она объяснила, что на самом деле генетический код этих растений такой же древний, как у динозавров. Соседи ей не поверили. Но Эльвире всё равно, ей больше нравится разговаривать с растениями, чем с людьми. Она говорит, что растения ей как дети.

Каждое утро, ещё до того, как запоют дрозды, пересмешники и ещё куча самых разных птиц, Эльви скрывается в своём диком лабиринте и порой не выходит оттуда до самого вечера. Хорошо затеряться среди хвощей, мхов и саговников, искать паутины с необычным узором, забыть и про свой дом, и про соседей.

Кажется, в этом саду и климат особый, доисторический, потому что там не раз видели стрекоз размером с попугаев, там водятся огромные жуки, которых можно принять за камни и присесть на них. «Пресвятой Кактус!» – восклицает тогда Эльвира.

Она любит свои растения, а они узнают её жасминовые духи, когда она приходит пожелать им доброго утра и полить: «Привет, растения!»

Каждый день она уделяет время одному из своих любимчиков – Гигантскому Папоротнику. Она назвала папоротник в честь одной из своих дочерей – Аной. Дочь живёт далеко. Я тоже люблю этот папоротник. Я смотрю, как он просыпается вместе с солнцем и расправляет свои кудрявые, как волны, веточки-руки.

Ана, Ана, Ана.

Тогда я приближаюсь. Только тогда. Когда он уже понемногу расправил свои спиралевидные побеги.

Эльви этот папоротник фотографирует, поёт ему танго, натирает до блеска банановой кожурой. Папоротнику-Ане это нравится. Папоротник думает, что их спокойные дни с Эльвирой – это подарок от эволюции. Впрочем, он имеет право на собственное авторитетное мнение: в конце концов, целых 350 миллионов лет назад его углеродные корни видели, как на нашей планете вновь зазеленела жизнь.

Папоротниковые предки Аны видели, как всё начиналось, как первые люди перестали передвигаться на четвереньках, встали на ноги, объявили, что «они уже большие», произнесли первые слова, из-за которых всё перевернулось с ног на голову, стали сочинять микросказки, сидя у костра.

Поэтому Ане так нравится, когда Эльвира рассказывает о прошлом, о своём детстве, о том, как за ней в деревне гонялись братья, как вечерами она строила домики из жестянок и битых бутылок, как однажды она подобрала птенца куропатки, куропаточного ребёнка, и он за ней везде ходил, а потом его сожрала свинья. Ам!

Я тоже пытаюсь рассказывать Ане истории – из воздуха, я их насвистываю. Я бы хотел поведать ей, как гнал паруса мореходов, которые открыли новые океаны… Как меня обжигали горячие камни, которые вулканы изрыгали из своих жерл, из которых возникли новые острова. Но, боюсь, Ане мои истории не по душе. Если я оказываюсь слишком близко, ласкаю её слишком сильным дуновением, Ана сразу просит защиты у Эльвиры – морщит свои веточки.

Эльвира рассказывает Ане, какой я хороший: «Его зовут Эол. Он ветер. Ветерок, который прилетает с реки, чтобы навестить наш сад. Не бойся его, дочка, он ещё древнее тебя».

Она называет меня Эолом. Мне нравится это имя. Меня так уже однажды называли.

Я пользуюсь моментом, уношу порывом салфетку, чтобы Эльвира побежала ловить её, а я остался с папоротником-Аной наедине.

Я красуюсь перед ней, раздуваю лепестки азалий, гортензий и камелий. Закручиваю их нежным цветочным вихрем. Приношу Ане шмелей и огромных комаров, ведь я знаю, как ей нравится их жужжание, колышу высокие стебли хвощей, сдуваю росу со мха сильным порывом, чтобы освежить Ану.

И шепчу ей: «Ты мне нравишься. Я влюбился в твои доисторические ветви-спирали. Я буду насвистывать тебе воздушные прозрачные сказки. Унесу тебя в далёкие сады».

Ни одна веточка Аны даже не шевельнулась.

Эльвира занята обрезкой огромного цветка, но слышит меня, оборачивается и шепчет: «Ана и Эол».

Ана колеблется.

Ещё одно лёгкое дуновение.

Ана шелестит веточками моё имя: «Эол».

Одно слово. Моё имя. Эол.

Я стихаю. Прислушиваюсь. «Эол», – снова произносит она моё имя. Громко и ясно.

Дуновение.

Ана отрывается от земли, вытаскивает свои корни, вместе со мной одним порывом поднимается в воздух, а вниз летит дождик из спор.

«Пресвятой кактус!» – Эльвира подбегает к нам, чтобы попрощаться, а в руках у неё огромный цветок размером с тыкву.

Посмотрев вверх, все обитатели доисторического сада, шмели, соседи видят, как в небе парит, кружась, большой папоротник…

Это Ана, которую закружили в танце мои поцелуи.

Привет, Ана, это я, Хулиан (это не прозвище, меня правда так зовут, тебе нравится моё имя). Хочешь быть моей девушкой?

Выбери один ответ:

Да () Да () Конечно () Да () Не знаю () Может, как-нибудь потом ()

Разумеется () Ещё как () нет () Чего так долго тянул? ()

Пока нет () Мммммм подумаю () С ума сошёл? ()

ДА!!! () Я вообще не хочу ни с кем встречаться () С подружками интереснее ()

Ой, как мило, но нет () Да () Само собой, да () Да, всегда да! ()

Да (), и тогда я, главный герой этой сказки, смогу исполнить своё заветное желание, перебороть страх и признаться тебе, как сильно ты мне нравишься, как хорошо мне с тобой, как хочу и дальше искать с тобой нос у растений во всех парках и доисторических (и не доисторических) лесах по всему миру.

Я распечатал окончательную версию всех сказок для Аны. Книга готова! Как раз вовремя, ведь вчера закончился учебный год.

Мы с тремя Эми договорились встретиться в лесу, чтобы почитать сказки. Я хочу, чтобы они помогли мне выбрать название для книги. Это последнее, что мне осталось сделать, а я не уверен, что хочу назвать книгу «Сказки про любовь для Аны».

– Не, это скучно. Назови лучше «Сказки про любовь Хулиана Грегори», – предложил Сета.

– Чего? Меня же зовут не Хулиан Грегори.

– Знаю, но тебе нужен стильный псевдоним.

– Мммм, Грегори? Сказки про любовь… Мне нравится, потому что…

– Или назови «Сказки про любовь для девчонки постарше», – тут он заржал.

– Хватит, Сета, нельзя же так в лоб.

– Да знаю. Назови «Влюблённый Хулиан и атака гигантских тыкв», – сказал Огурчик.

– Там нет такой сказки, Огурчик, есть только про ЦВЕТЫ размером с гигантскую тыкву, но не про саму гигантскую тыкву.

– Так надо было написать про битву между гигантскими тыквами и огурцами, – подсказал Аче.

– Ну я же серьёзно, вы чего…

– Огурчик круто придумал, – сказал Сета.

– Да, это реально классная идея, ну или хотя бы напиши сказку про влюблённых роботов, – не унимался Аче.

– Сам напиши, – ответил я.

– Я писать не люблю. Или давай лучше вообще кино для неё снимем! Я тебе помогу.

– Кино?

– Да! Со спецэффектами и всё такое. Начинается со сцены, где вы с Аной находите камень, а он оказывается ключом от портала в другой мир, и вы можете спасти планету от зомби-апокалипсиса, то есть не дать Ане перейти в старшую школу, – тут Аче дал волю воображению.

– Нет, это всё долго, некогда.

– А как ты ей это подаришь? – спросил Огурчик.

– Выложи ей в лесу тропинку из роз! – придумал Сета. – Дорожку такую из лепестков, которая приведёт её к спрятанной книге. Ей понравится.

– Вот ещё, а вдруг книгу найдёт какая-нибудь другая Ана или утащит какой-нибудь дикий зверь? – заволновался Огурчик.

– Тогда лучше пошли ей электронную версию, – сказал Аче.

– Да ну, не надо. Давай устроим ей серенаду под окном, и заодно книгу отдашь, – предложил Сета.

– А страницы ты как склеишь? – спросил Огурчик.

– Хм. Попрошу маму помочь. Нет, я же забыл, у меня урок по гитаре! Я пошёл! Я с сегодняшнего дня решил заниматься с мамой на гитаре. Если когда-нибудь научусь играть, то тогда и устроим серенаду, Сета. Всё, я пошёл. Всем пока. Только никому не проговоритесь, обещаете?

Я наклонился, чтобы собрать все листки, пожал всем руки, убрал книжку в рюкзак и сел на велосипед.

– Так как назовёшь-то? – вспомнил Огурчик.

– Давай фильм лучше снимем, – опять затянул своё Аче.

– Смотри, чтобы там липких страниц не оказалось, – крикнул мне вслед Сета.

Мама настраивает гитару и распевается. Она уже готова. Мне надо рассказать ей про книгу. Я пытаюсь выговориться побыстрее:

– Мам, яанекнижкунаписал я внеевлюбился, но вы и так все в курсе, наверно?

Мама смотрит на меня, и я надеюсь, что она не расслышала, но…

– Бедный мой юный Казанова! – говорит она, откладывает гитару и лезет меня целовать.

Я отодвигаюсь, как могу:

– Мам, ну я же серьёзно!

– Сынок, конечно мы знаем про твою Ану. Скажи-ка…

– Что?

– Ты отличаешь тело от души?

– Чего?

– Отличаешь?

– Дело, ой, тело от души?

– Отвечай давай.

– Нуууу…

– Это чтобы проверить, влюблён ли ты.

– Я что-то не понял…

– Ты помнишь старые стихи?

– Чего? Не знаю… Какие ещё стихи?

– Старые.

– Какие стихи, «Ночевала тучка золотая…»? Мам, ты про что вообще сейчас?

– Ты слышишь тихий плач?

– Тихий плач? Нет, ну вот в лесу я некоторое время назад свист слышал… Но плач… Мам, что происходит?

Тут мама вдруг вскочила и убежала в другую комнату.

А мне надо обложку сделать. Попрошу брата что-нибудь классное нарисовать. А когда будет готово, попрошу папу… Вдруг слышу музыку, кто-то включил на полную громкость, это старая-старая песня, мужской голос поёт:

– МАМ! ЭТО ЕЩЁ ЧТО ТАКОЕ?

Мне приходится орать, потому что музыка очень громкая. Мама входит в комнату с половником в руках вместо микрофона, поёт, кружится, подняв взгляд к небу, широко раскидывает руки.

– МАМ! – ору я, но она не обращает на меня внимания и поёт:

– Когда влюблён, ты познаешь все краски жизни…

Она крутится ещё и ещё, взмахивая руками, словно танцует фламенко или типа того.

– Когда влюблён, не отличаешь дня от ночи…

– ВЫКЛЮЧИ, ЭТО КТО ВООБЩЕ?

А мама всё крутится!

– РАФАЭЛЬ! – наконец кричит мне в ответ.

– ВЫКЛЮЧИ ЕГО! – но она сгребает меня в охапку и тащит танцевать. – МАМ, НЕ ХОЧУ! – Ааааа она закружила меня. – МАААМ!

Когда влюблён… Кто-то переключил песню. У мамы на лице разочарование, но она не выпускает из рук половник и прислушивается, пытается понять, что за песня следующая в плейлисте. В комнату заходит мой братец, у него на лице так и написано: «Да, это я переключил, и что вы мне сделаете?»

– Что за фигня тут у вас? – недовольно интересуется он, но и сейчас играет такая же фигня:

Любовь великая горит меж двух сердец…

– Иди-ка сюда, сынок, – говорит маму брату. – Потанцуй со мной, это любимое болеро папы.

Трепещет, словно бело-розовый цветок…

– Ой нет, не на того напали, – и он буквально бросается бежать прочь.

Сердце чувствует, что любит…

Заходит папа. Он тоже пританцовывает! Этого ещё не хватало! Руку на живот, короткие шажочки, а на лице так и написано: «Какая хорошая песенка!»

Тоже такой, глаза в потолок и делает вид, что меня не видит:

– ЕСТЬ ТУТ У НАС ЕЩЁ ВЛЮБЛЁННЫЕ, КРОМЕ МЕНЯ? – громко спрашивает папа и подкатывает к маме. – Разрешите пригласить?

Папа обнимает маму за талию, и они медленно кружатся в танце.

Красавицу-смуглянку не забуду никогда…

Про меня они, кажется, забыли. Можно выдохнуть. Пусть танцуют, а на меня не обращают внимания.

Любовь великая горит меж двух сердец…

Всё танцуют и танцуют, сейчас целоваться начнут. Пойду-ка я отсюда.

Брат ушёл и закрылся в своей комнате. Я стучусь, хочу рассказать ему про книжку и попросить, чтобы он мне нарисовал… Но из комнаты тоже доносится музыка. Он открывает дверь и раскрывает мне навстречу объятия. Эту песню я знаю:

Я влюблён в негритянку Томасу,И когда её нет дома, я скучаю…

Ааааа да что же это такое! Совсем рехнулись, что ли? Им даже мои вороны-пираньи начали подпевать! Лучше б на меня напали гигантские тыквы! Пойду-ка я отсюда.

Я вышел из дома и побрёл в сторону леса. Эми, все трое, уже наверное оттуда ушли, вот и хорошо. Прицепилась та первая песня, никак не могу выкинуть её из головы: а значит, ты влюблён… а значит, ты влюблён… а значит, ты влюблён… Аааааа! Когда же отдать ей книгу? А значит, ты влюблён и видишь море всё в цветах, а значит, ты влюблён…

Меня никто не видит (люди, по крайней мере, не видят), и я начинаю танцевать.

Всё! Момент настал. На прошлой неделе начались каникулы. Я нарочно не виделся с Аной. Так лучше. Я занимался книгой. Но сегодня я пойду к ней домой и положу книгу в почтовый ящик. Папа одолжил мне свой старый принтер для этикеток, чтобы я мог напечатать название. Я выбираю букву за буквой и печатаю их по одной на клейких листочках, наконец у меня выходит: «Сказки про любовь для Аны», и потом ещё в скобках: «для девочки, которая пряталась за деревом» (посмотрим, помнит ли она, где мы с ней познакомились, а это будет ей подсказка). И помнит ли она, как сказала «Привет, Хулиан». Напечатанные буквы я наклеил на конверт, куда засунул книгу.

Мне кажется, с тех пор, как я обнаружил Ану и Чешира за тем деревом в школьном дворе, уже прошла целая вечность. Но теперь она наконец узнает о моих чувствах. Вот целая книга, чтобы попросить её стать моей девушкой.

Мой брат нарисовал иллюстрации, мама переплела страницы, а папа вычитал книгу от начала до конца.

– Как же это романтично, сынок! Надо пойти оформить авторское право! А то ещё украдут у тебя идею! – сказал папа. – А если серьёзно, когда тебе захочется послушать песню про любовь, поищи «Мне подарили море», – тут папа выдержал паузу. – Там в этой песне есть и про слова, тебе понравится, – тут он заволновался, чуть не прослезился (правда, что ли?) и напел, – Мне подарили море с берегами, где пена, ветер, воздух с губ слетает, как слова, – папа замолчал, улыбнулся и я увидел, что у него глаза на мокром месте.

– Найду эту песню, – пообещал я. Я правда её найду. Мне интересно, что же там такого, почему папа так расчувствовался.

Готово! Вопреки всем прогнозам я таки добьюсь девчонки, которая старше меня! Не знаю, может, конечно, я стал почти взрослый, потому что уже пользуюсь дезодорантом, но главное, потому что я написал книгу! Головастикам такое не по силам, хотя головастики тоже очень интересные бывают. Надеюсь, Ана поймёт, что я уже не головастик.

Рано утром я вывел велосипед и поехал к ней. Было ещё темно. У меня с собой фонарик (подводный фонарик, который Аче мне таки одолжил и пожелал «Удачной миссии!»).

Доехал я быстро.

Вокруг дома Аны стояла тишина. Велосипед я оставил у соседского забора, чтобы меня не засекли. Подошёл бесшумно. Я выверял каждый шаг. Меня никто не видит и… АААА! Дикий зверь! Да нет, это же кот, Чеши. Я аж подскочил от испуга. А он смотрит на меня и небось смеётся про себя, по-кошачьи. Это он возвращается после ночных похождений. Лентяй. Сейчас превратится в орущего как сирена ребёнка и полезет в колыбельку. Как же ты вырос, Чеши.

Я положил книгу в ящик и быстрее Эола бросился прочь.

Вороны-пираньи наконец нажрались, перестали терзать меня изнутри и теперь наоборот всячески подбадривают меня, помогают с планом подарить Ане признание в любви:

– Дайте мне А!

– А!

– Дайте мне Н!

– Н!

– Дайте мне А!

– А!

– Что вышло?

– Ана.

– Не слышу!

– АНА!

– ТРИ РАЗА!

– АНА! АНА! АНА!

Так, мне надо в туалет.

Ана, Ана, Ана.

Надеюсь, моя книга покажется тебе достаточно безумной и интересной. А вдруг нет? А вдруг она мне выдаст, как брату выдала та девчонка с мячом, что, мол, «давай лучше дружить, ведь дружба – это навсегда»? Спасибо, не надо!

Три дня от неё не было никаких вестей. У меня пропал аппетит (ну, почти). Я стал думать, а что, если её напугал которебёнок? Или она обиделась, что я написал сказку про её маму? Или что я превратил её в фотоаппарат? Но ведь это просто сказка, Ана. Надо было подарить «бесконечную историю» с красивой подписью, и дело с концом.

Сходить к ней? Позвонить? Ана, Ана, Ана.

АНА, АНА, АНА, большими буквами. Я произнёс твоё имя так громко и так ясно, что зазвонил телефон. Это она.

– Я хотела бы поговорить с главным героем книжки «Сказки про любовь для Аны».

– Слушаю, – отвечаю я как на иголках. Опять она подшучивает надо мной.

– Знаю, Лягушка. Пошли к Замшелому Булыжнику. Приходи в сад «доисторических растений» к шести.

И повесила трубку.

Я замер, словно мне позвонила сама Алиса из Страны Чудес.

Дыши, не зависай.

Я пошёл умылся, даже взял папин лосьон и вывел велосипед. Настал час икс: мой поезд либо доберётся до пункта назначения, о котором я мечтал, либо сойдёт с рельсов и улетит в пропасть.

Приехав, я оставил велосипед, где обычно, и позвонил в дверь. Руки у меня чуть-чуть дрожали. Открыла мне сеньора Эльвира, от которой пахло духами, и очень любезно сказала, что Ана, как всегда, в саду. Она смеётся надо мной, что ли? Или жалеет? Знает, что её дочка мне откажет?

Едва я вышел в сад, как раздался свист, тот же самый, что я слышал в лесу. А потом Ана крикнула: «Иди искать меня, лягушка!»

Поиск сокровищ. Экспедиция по лабиринтам среди деревьев. Ана и Путешествие к Центру Земли.

Я зашёл в доисторический сад. Прошёл мимо деревьев гинкго, которые выше десяти метров и похожи на неприступную крепость. Потом моё лицо окутал влажный туман, но капельки развеялись, когда я добрался до рощицы из огромных, раскинувшихся во все стороны папоротников. Было слышно, как жужжат стрекозы и шмели, они летали у меня над головой, а я их, как всегда, принял за птиц. «Хулиан», – позвала меня Ана. Я заторопился. Где же ты, Ана? В какой луже… Сколько раз я представлял себе, как буду искать тебя.

Я шёл по тропинке мимо кустарника, прошёл под сенью переплетённых веток и оказался среди высоких, уходящих в бесконечность хвощей, которые свисали вокруг, словно гривы зелёных коней. Земля была усыпана розовыми цветами и листочками. Тут растёт багрянник, Ана любит это дерево, наверно, она где-то поблизости. Слева чуть блеснуло что-то красное, чего я раньше не замечал… какие-то переплетённые листья с зубчиками, которые блестят так, будто сделаны из металла… Медь? Ну ладно, потом разберусь. Я подошёл к багряннику. Это невысокое дерево, но когда я увидел рядом с ним Ану, сразу вспомнил сейбу в школьном дворе, под которой мы впервые с ней заговорили.

Раз-два-три, а вот и ты!

Она была похожа на фею, на лесного духа, на вейлу или сида. Ана выше меня, у неё гладкая кожа, длинные распущенные волосы. На ней был новый свитер, с вышитыми веточками папоротника (наверняка мама или она сама специально вышили). На руках у неё сидел Чешир, на которого надели детский слюнявчик.

– Наконец-то! Что ж ты так долго, головастик! Пойдём со мной. Надо поговорить.

Только не это. Головастик? Сейчас активируется моя суперсила, худшая на свете. Отовсюду польётся пот. Я прямо чувствовал, как у меня проступили усы из пота (это что-то новенькое), но зато вороны-пираньи подбадривали меня, легонько покусывая. Кусь, кусь.

Ана повела меня по заросшей мхом тропинке мимо дерева, которое она назвала «фикусом», у него много корней снаружи, над землёй; каждый раз при виде таких корней я представляю, как однажды это дерево оторвётся от земли и улетит, прямо как в моей сказке.

Мы шли дальше и дальше, здесь мхом поросла уже не только земля, но и деревья; наконец мы вышли на опушку, всю покрытую круглым зелёным ковром из мха. Пахло землёй, мокрой почвой. Ана привела меня в центр круга, к плоскому камню, и мы сели рядышком. В этой части сада мы вместе ещё ни разу не бывали.

Ана посадила Чешира, взяла обувную коробку, которая стояла около камня, и осторожно протянула мне.

– Открывай, – сказала она.

Внутри коробки оказались орхидея, качели из куска коры и миндального орешка, улитка (с торчащими вверх усиками) и мотылёк (который тут же улетел).

Я улыбнулся. Мои сказки! Сердце бешено заколотилось. Вряд ли Ана позвала меня сюда, чтобы отказать мне. Хотя… мы друзья… Может, она так пытается отблагодарить меня и объяснить, что «дружба лучше, потому что это навсегда»?

– Мне нравится, что ты веришь в фей! – сказала она, глядя мне в глаза, а потом опустила взгляд.

Ей нравится то же, что и мне, ну а я? Я-то ей нравлюсь? Как это понимать? Не торопись. Дыши.

– Мне нравится, что у тебя есть старый фотоаппарат, – наконец сказал я.

– Да, вот он, – Ана достала из рюкзака камеру отца. – Держи. Там осталось три кадра. Сфотографируй, что хочешь.

Она одолжила мне свою камеру? Вот это да. Это потому что чувствует себя виноватой и хочет утешить меня, потому что собирается мне отказать? Может, и так. Вот тебе, Хулиан, утешительный приз. Спасибо за участие, вот тебе три оставшихся кадра, можешь поблагодарить и отправляться восвояси, иди домой за соской. Ползи. Как придёшь, надевай пижаму с Губкой Бобом, ложись в кроватку, накрывайся одеялом со щенятами и котятами. «Спасибо за книжечку! До встречи в старшей школе!»

– Хулиан, очнись! – я заснул наяву, как Спящая красавица? – Давай, сфотографируй что-нибудь.

Я не знал, что фотографировать, и сфотографировал Ану.

А что, если она решила одолжить мне камеру, потому что ей нравится моё имя, нравится, что меня тоже интересуют феи, и она согласна стать моей девушкой на полчаса, просто чтобы отблагодарить за помощь с Чеширом? Так, всё! Хватит, шляпа! Меня уже даже вороны-пираньи бросились успокаивать. Дыши. Скажи что-нибудь.

– Ты мне никогда не говорила, почему тебе нравится фотографировать растения и ветви деревьев, – сказал я.

Ана окинула взглядом деревья вокруг.

– Потому что я люблю тишину. Их тишину. Они умеют говорить, просто они разговаривают ветвями, лепестками, листвой, – улыбнулась Ана. – Они о многом говорят, просто на своём языке, который мы не слышим. И мне это нравится.

– Звонкая тишина деревьев.

– Да. Только подумай, сколько всего они видели, сколько всего пережили.

– И слышали, – пошутил было я, но Ана не засмеялась. – Такая же тишина наступает, когда я заканчиваю сказку. Тишина, которая остаётся после героев, тишина от того, что было раньше и что случится потом…

– Да, потому что однажды всех нас ждёт тишина… где-нибудь.

«Чем безумнее, тем интереснее. Каждый сочиняет себе что-нибудь красивое. Всех нас ждёт тишина». Ана соткана из моих любимых слов.

Какой у неё громкий и ясный голос.

Мне нравится разговаривать с Аной, и писать нравится.

– И ещё из-за папы, – продолжила она.

Отца она упомянула впервые. Я только знаю, что он погиб в аварии, по крайней мере, так говорят, и что он подарил ей камеру, но сама она про него никогда не рассказывает.

– Из-за тишины, которая осталась после папы. Я стараюсь уважать тишину, которая осталась после тех людей, которым было что сказать, но они не успели… Тишина, которая остаётся, когда всё заканчивается.

Мы немного помолчали.

Может, сидеть с Аной в тишине даже лучше, чем целовать её.

Но потом она вытащила из рюкзака книжку с моими сказками.

Ко мне разом вернулись все симптомы, даже голова пошла кругом.

– Никто ещё столько раз не повторял моё имя, – сказала Ана.

Я молчал. Надо что-то сказать? Отреагировать? Нет, лучше ничего не говори, просто слушай её, Хулиан!

– Это очень мило, – продолжила она.

Мило? Только не это! Мило – это про моих двоюродных братиков-трёхлеток!

– Я ответила на твой вопрос, – сказала Ана. – И сфотографировала страницу с ответом.

Что? Я завертел в руках фотоаппарат, чтобы проверить, можно ли его открыть…

– Хулиан, стой! Нужно, чтобы плёнка закончилась, и потом её надо будет проявить. И тогда узнаешь. Надеюсь, крышечка не сломается, – улыбнулась она, – а то так и не узнаем… – Что там? Что? Да или нет? – Ты поаккуратнее с камерой, а то сломаешь, тебе мало не покажется, будет больнее, чем золушкиным сестрицам.

Это или самый странный способ в мире, чтобы сказать мне ДА, или самый заумный способ сказать НЕТ, чтобы влюблённый не сидел в этот момент перед тобой и не шмыгал носом.

Опять этот свист, как тогда в лесу. Это Ана свистит? Да, точно, это Ана, она остановилась, обернулась, свистнула и посмотрела на небо. Летит стая попугаев. Чешир подпрыгнул и скрылся в зарослях хвощей.

Свист Аны похож на пение Морганы. Она так зовёт меня. Решившись, я подошёл к ней. В конце концов, герои моих сказок уже всё это делали. Не может же это быть настолько сложно!

Я сказал, что хочу фото вместе. Я обнял её, она обняла меня, и мы посмотрели в объектив. Я попросил её нажать спуск. Она протянула руку. Наши лица придвинулись ближе. Идеальный момент. Ана у меня в голове, и как будто волшебная шляпа заставляет меня думать о птичках, которые вылетают из… («Готов?», – спрашивает она). Все, готов! Я повернулся к ней и… Ана! Ана меня поцеловала!

Раздался щелчок фотоаппарата. Поезд на полном ходу, вороны-пираньи, струи пота, все мои симптомы свихнувшегося влюблённого – все застыли от удивления.

Я ни о чём не думаю.

Я дышу.

Я слышу лишь дыхание Аны, ничего больше. Наши носы соприкасаются.

Ана, Ана, Ана. Мы целуемся.

Я сплю. Вижу сон. Просыпаюсь.

Я пишу её имя там, где его невозможно стереть. Я слышу её мысли: «Хулиан, Хулиан, Хулиан». А она читает мои мысли: «Ана, Ана».

От её волос пахнет лесом, который растёт у меня за домом, древесиной, листьями лимонного дерева. Губы у неё мягкие и… слюнявые.

Задул лёгкий ветерок. Я уверен: Ана – фея. Могущественная Моргана… или она сид… или ведьма, способная менять погоду.

Ветер усилился, поднял вверх пыль, сдул со мха росу и осыпал нас листьями и каплями.

Мы открыли глаза и отодвинулись друг от друга.

Мы так и стояли в центре зелёного круга. У меня во рту слюна Аны. Это был очень быстрый поцелуй, её раздвоенного языка я не успел почувствовать.

Мы смотрели друг на друга. Ветер стих.

Я снова подвинулся к ней и поцеловал. Её глаза были близко-близко, и, глядя в них, я думал о реках на контурных картах, которые я закрашивал зелёным и коричневым цветом в четвёртом классе на уроках географии. Даже не знаю, почему я вдруг об этом вспомнил. Глаза Аны похожи на контурные карты с раскрашенными реками.

Ана тоже смотрела на меня. Я вдруг понял, что, когда смотришь кому-то в глаза, этот человек тоже на тебя смотрит, и ты больше не один. Я почувствовал, что счастлив.

Что видит Ана в моих глазах?

Мы молчим, но понимаем, что смотрим друг на друга, как дураки, и нас начинает разбирать смех. Мы точно так же смеялись, когда гадали, что же ещё спрятал у себя в пузе дон Селестино?

Отсмеявшись, Ана сказала:

– Привет, Хулиан.

– Привет, Ана, – ответил я.

Эти слова похожи на кодовые знаки, на наш секретный язык. Они значат больше, чем кажется, они что-то такое говорят о нас, что-то, что впервые родилось там, за деревом.

Мы снова молчим.

Мы превратились в растения этого доисторического сада. Мы перешли в растительное состояние, чтобы просто стоять и смотреть друг на друга. Мы в центре Земли, в Стране Чудес, в стране Фантазий, в Стране Оз, в Хоббитоне, в Нетландии, в чащах, где резвятся гномы, в лесах, где феи вызывают вихри. Мне захотелось остаться здесь навсегда, потому что именно здесь, рядом с Аной, начинаются и заканчиваются все мои сказки.

Снова тишина. Я вспоминаю наш поцелуй. Я поцеловал Ану. Я ПОЦЕЛОВАЛ ЕЁ! НАКОНЕЦ Я ЕЁ ПОЦЕЛОВАЛ! (Ну… то есть, это она меня поцеловала, но я и сам собирался, мне прямо-таки угрожали мои вороны-пираньи.)

Я стоял столбом, как ассистент фокусника, которого погрузили в гипнотический транс. Я не мог шевельнуться, не мог говорить, не мог глазом моргнуть. Наконец Ана засмеялась и обняла меня.

Я гладил её по волосам, и мои пальцы нащупали в них ростки папоротника, а из-под воротника свитера пробивались голубые цветочки. На спине я нащупал крошечные иголки, как шипы розы… Неужели это острые кончики крыльев? За спиной Аны, за покрытыми мхом деревьями я разглядел огромный цветок размером с тыкву.

Мы с Аной – растения. Наши ветви словно переплелись, и мы стояли, обнявшись, поддерживая друг друга.

Снова налетел порыв ветра, но на этот раз мы не отпустили друг друга.

Ветер был такой сильный, что вырвал нас с корнями из земли и унёс в небеса.

Поезд прибыл в пункт назначения!

Выйдя от Аны, я бросился бежать со всех ног. Я бежал изо всех сил, никак не мог остановиться и не переставал улыбаться. Чем шире я улыбался, тем быстрее бежал, а чем быстрее бежал, тем сильнее потел; чем сильнее потел, тем больше вонял, но это уже не из-за моей бесполезной суперсилы, нет, я потел, как марафонец: я бежал ради Аны!

Пробегая через парк, я увидел качели и остановился. Я раскачался сильно-сильно, чуть не дал полный круг вверх ногами, чуть голову не разбил, спрыгнул с качелей и снова побежал. Я ЕЁ ПОЦЕЛОВАЛ! Я наглотался воздуха. Я подпрыгивал. Мне хотелось кричать, и я таки немножко покричал: Ана, Ана, Ана! Прохожие смотрели на меня так, будто у меня выросли копыта и уши, как у сбежавшего из конюшни осла. Прыжок. Бог ветра Эол, улитка (с мотором), лягушка, влюблённый мальчик, ещё прыжок, и вот я вырвался из самой пасти крокодила.

Я всё бежал и бежал. Добежав до леса, я добрался до цветочной тропинки и громко заорал: «ААА!», с большой буквы А, как в имени Аны, как в её 6-м «А» классе, потому что она пойдёт в старшую школу уже будучи моей девушкой. Моей!

Я упал на траву. Мне хотелось, чтобы мои руки сохранили аромат лимонного дерева и древесины, которым пахла Ана. Какой-то запах ещё оставался.

В мыслях я снова и снова и снова целовал её.

Влюблённость – наверно, одно из самых классных состояний на свете, какие только известны людям, не хуже, чем плакать от смеха, снимать с велосипеда задние колёсики или летать верхом на белом драконе удачи.

Почему взрослые мне про это никогда не рассказывали? Влюбляться, расти, снова влюбляться? Расти, расти, стать влюблённым молодым человеком.

Я закрыл глаза и стал сочинять историю пары, которая бросила всё и поселилась в лесу, или которая отправилась в кругосветное путешествие… СРОЧНО В НОМЕР! (Наконец-то появилась интересная новость!): «Ана и Хулиан поцеловались». Вот вам и чары феи Морганы.

На следующий день мне, по-хорошему, надо было вернуться за велосипедом, потому что я про него забыл, когда бегом выскочил из дома Аны, но я вместо этого понёс проявлять плёнку. Пришлось идти в старую фотостудию (оказалось, с этими плёнками больше нигде не работают, зато там я увидел целую полку с такими же камерами с секретами, как у Аны). Фотографии мне отдали два дня спустя. Вот и ответ. Главная загадка вселенной решена. Ответ как из волшебного источника, куда уж яснее.

Хотя… в какой-то момент я испугался, что тот поцелуй был всего лишь поцелуй. Ана поцеловала и обняла меня на прощание, потому что уходит в старшую школу. Это поцелуй, с которого всё началось или которым всё закончилось? А что, если в моём опроснике она бы красиво обвела вариант «Ой, как мило, но нет» или «Может, как-нибудь потом», или вообще приписала бы: «Когда перейдёшь в старшую школу, отбросишь хвост и задышишь через лёгкие, головастик», да ещё нарисовала смешные рожицы и сердечки, чтобы было повеселее.

Из меня так и рвался жалобный плач Льороны, я чуть не закричал: «Аа-аай мои вороны-пираньи!»

Но вместо этого я просто молча сидел, как лысый манекен в заброшенном магазине, и думал, а конверт с фотографиями лежал у меня на коленях.

Но тут порыв ветра взъерошил мои волосы, Ана, и я вспомнил наш поцелуй (и понял, что я не лысый манекен).

Я глубоко вздохнул и вскрыл конверт.

Да (х) Да (х) Конечно (х) Да (х) Не знаю () Может, как-нибудь потом ()

Разумеется () Ещё как (х) нет () Чего так долго тянул? (х)

Пока нет () Мммммм подумаю () С ума сошёл? (х)

ДА!!! (х) Я вообще не хочу ни с кем встречаться () С подружками интереснее ()

Ой, как мило, но нет () Да (х) Само собой, да (х) Да, всегда да! (х)

Я понял, что влюбился, когда начал писать… для Аны, в 2009 году. В то время я работал в газете «Реформа» в Мехико и должен был – по крайней мере, в теории – придерживаться объективности, а не влюбляться. Ана работала в той же газете фотографом, а я репортёром. Каждый раз, когда она проходила мимо, вороны-пираньи впивались в мои внутренности, а ещё мне хотелось писать ей стихи и рассказывать все свои сны.

В 2011 мы с Аной уже встречались, а я всё писал и писал ей сказки. Ещё я к тому моменту уже давно сотрудничал с детским приложением «Реформы», которое называлось «Маленькие люди», и там познакомился с самыми разными детскими книгами, которые публикуются в Мексике. Так на свет появился голос писателя Хулиана, который рассказывает сказки и пишет Ане сказки про папоротники, заклинания и поцелуи.

Некоторые из этих сказок я принёс в литературную мастерскую Андреа Фуэнтес и там познакомился с иллюстратором Флавией Соррильей, которая в 2012 впервые изобразила Хулиана и Ану в доисторическом саду. Мы хотели подать на «Премию Иллюстрированных Альбомов на Ветреном Берегу» от издательства FCE, но для этого конкурса мои сказки оказались слишком длинными. Потом наши жизненные обстоятельства несколько изменились: Флавия собралась уехать учиться в Англию, а мы с Аной уволились из газеты, чтобы посвятить себя искусству (Ана работала над фотопроектом о воспоминаниях, посвящённом сестре-близняшке, а я поступил в магистратуру по детской литературе).

Так что первая сказка появилась на свет только в 2014 году: та, где Хулиан пишет об Ане, синем драконе: «Ана и я». Её опубликовали в новом детском журнале «Хениаль», с которым я тогда сотрудничал, а иллюстрации сделал Луис Моор. Мои вороны-пираньи были в восторге!

К тому времени мы с Аной уже пережили вместе немало приключений. Можно было написать целый роман! Ана, Ана, Ана. Вот такой был план. Голос пятиклассника Хулиана зазвучал свободно, ровно так, как на страницах этой книги. Я взял свои детские воспоминания и нашу жизнь с Аной, добавил рассказы своего племянника Кобари, которому как раз было столько же лет, сколько и Хулиану, а ещё я взял интервью у почти сотни мальчиков и девочек, за что хочу поблагодарить сообщество вольных читателей Leerles. По словам Кобари, «когда ты влюблён, то это как колики в животе», я сразу представил себе существ, совсем не похожих на бабочек. «Меня всё время тянет в школу, потому что я всегда хочу с ним видеться», – сказала Ана Паола, и я подумал, что мир перевернулся с ног на голову.

Что же было потом? Я раздумывал, не послать ли сказку на какой-нибудь конкурс, но я тогда уже начал писать другую книгу (благодаря гранту) – «Белый дракон и другие забытые герои» – и решил подождать.

Наконец однажды вечером, после тщательного изучения доисторического сада библиотеки Васконселос, я познакомился с Каролой Диес, которая предложила мне сотрудничество, потому что случайно увидела мой новый блог LIJ, «Фонари и лес». Она спросила, не пишу ли я художественные тексты. Пресвятой кактус! Ещё как пишу! Тогда она познакомила меня с редактором Алин Эрмидой, которая как раз искала рукописи и не боялась связываться с начинающими авторами без публикаций. Лягушки, фотоаппарат, которебёнок, Ана!

В ноябре 2015-го, накануне дня рождения Аны, в издательстве «Пирсон» вышел роман «Для девочки за деревом» с иллюстрациями Кармен Сеговии, одной из близких подруг Аны. Мне в ухо словно заехал поезд и стал гонять по всему телу. Я был на седьмом небе, когда у Хулиана наконец случился его первый поцелуй: ведь это была моя первая книга!

Через месяц, двенадцатого декабря того же года мы с Аной поженились (метод Хулиана сработал!).

Несколько книг и мировых войн в учительской спустя случилось так, что проект в издательстве закрыли, и Хулиана с Аной поглотил гигантский спрут забвения.

Поэтому возвращение в издательство FCE для нового издания стало для меня чудесным путешествием во времени. Я одновременно узнавал и не узнавал себя, глядя на страницы, как на линии на ладони. Мне пришлось снова проконсультироваться и с моим племянником-другом Кобари, а также с другой племянницей, очень начитанной и дорогой моему сердцу, Дани (она помогала мне с презентацией этого романа, когда ей было 9 лет). Благодаря им голоса в книге зазвучали более современно. Иногда мне кажется, что это теперь совсем другая книга, а иногда – что она осталась прежней, потому что многое я не стал трогать, из уважения ко всему, что рассказываю вам в этом послесловии.

Мои вороны-пираньи бьют крыльями от радости, что эта книга попала в руки читателям. Поэтому мы с Хулианом хотим поблагодарить всех, кто стал её частью: Андреа, Флавию, Луиса, Каролу, Алин, Кармен, Кобари, читателей из клуба Leerles, Дани и всех детей, подростков и взрослых, которые сказали этой книге «да» и рассказали мне почему. Ваша помощь для меня – настоящее сокровище!

Как всегда, огромная благодарность Сусане Фигероа и Орасио де ла Росе из FCE, которые полюбили Хулиана и Ану и дали им второй шанс. Спасибо, что показали мне следы феи, подсказывали мне путь вопросами и фонариками, и теперь новая жизнь этой книги вызывает у меня такую же бурю эмоций, как и первая.

Спасибо, что нафантазировали сюда Пепу! Пепа, которая не отличает тела от души, рисует с такой любовью, что мой внутренний ребёнок прыгает от радости. Спасибо тебе, Пепа! И огромное спасибо Мигелю Венегасу за терпение и волшебство, с которым он создал дизайн.

Благодарю моих подруг: Либию Бренду, которая всегда со мной, и в радости, и в дедлайнах, и Корнелию, которая защищает и подогревает искру моего письма. Спасибо моей тёще Эльви, за её щедрый сад, за домашнюю пиццу, за рассказы о деревенском детстве.

Спасибо всей моей семье, которая всегда рядом, особенно моим родителям Мори и Пепе, за то, что я столько раз видел, как вы вместе танцуете и смеётесь. Спасибо Мори, что убаюкивала меня под песни Рафаэля и каждый день сочиняла мне невероятные истории. Спасибо Пепе, который так поверил в мои подростковые стихи, что заставил оформить на них авторское право.

Особая благодарность… знаете уже, как её зовут? Ане. Ане Мариэле. Это всё Ана. Вся эта история про то, как она вскружила мне голову. Ана, Ана, Ана, которая прочла от корки до корки все версии этой книги. Подруга по сказкам и по жизни, благодаря которой я люблю писать, словно это бесконечное отдохновение.

Автор этой микросказки – гватемальский писатель Аугусто Монтерросо. – Здесь и далее примечания переводчика.

Ромпопе – традиционный мексиканский ликер из молока, яиц, сахара и рома.

Льорона – персонаж мексиканского фольклора, призрак женщины, которая блуждает по ночам и плачет.

Осенью в Мексике празднуют День мёртвых, среди символов этого праздника – разукрашенные черепа и особые хлебцы с крестом.

Классика детской литературы, книга испанского писателя Хуана Рамона Хименеса (1881–1958).

Мама дразнит Хулиана именем Фриды Кало, мексиканской художницы.

Хулиан мысленно объединяет Ану с монахиней Хуаной Инес де ла Крус (1651–1695), мексиканской поэтессой.