(Из дневников Финна Теодороса, обнаруженных и отредактированных Тэдом Уильямсом)

Когда я был еще совсем юнцом, только что прибывшим в этот великий город из дома моей матери у океанских утесов Хелмингси, у меня здесь не было ни друзей, ни родни, кто мог бы предоставить мне кров, поэтому я платил несколько медных монет в неделю за койку на старом постоялом дворе, известном как «Квиллер Минт». В ту пору заведением владел человек по имени Арвальд, хотя в наши дни хозяин там уже другой. Арвальд был типом угрюмым и скрытным, как и многие вутты, живущие в королевствах Пределов; он родился на островах, но в юности обошел весь свет на торговых судах, как и мой собственный отец, рожденный в Крейсе, но похороненный на туманных холмах Хелмингси. Странно было видеть вутта-трактирщика — так же диковинно, как расточительного сеттландца или целомудренного сианца, — и, как вы можете догадаться, словами он не разбрасывался. Думаю, не многие из тех, кто заглядывал на постоялый двор, питали к Арвальду особую симпатию или выбрали бы его заведение среди прочих, если бы не низкие цены.

Я спал почти под самой крышей, на три этажа выше Скрипучей Аллеи, в комнате с крошечным окном, выходящим на темный склад, стоявший так близко, что я мог бы дотянуться рукой до его бревенчатых стен. Скудно обставленную комнатушку делили со мной еще несколько человек, по большей части купцы, останавливавшиеся лишь на пару ночей; и даже вшивую кровать нельзя было назвать моей собственной, ибо Арвальд не страдал тем глупым великодушием, которое позволяет койке пустовать полдня. Я спал своим тревожным сном, когда мир погружался во тьму, а в дневные часы мое место занимал речник, работавший в ночную смену в доках за городскими стенами. Часто, возвращаясь вечером, я находил простыни еще сырыми от речной воды. Однажды я обнаружил в одеялах рыбешку и заподозрил, что она выпала из сапога моего сменщика, ибо другие жильцы говорили мне, что речник не снимает свою промокшую старую обувь даже в постели.

Прежде чем я получил место в королевской налоговой службе, я отбивал часть платы за жилье, помогая Арвальду обслуживать постояльцев, а народ это был странный и печальный. Даже сегодня, когда заведение пользуется чуть лучшей репутацией в плане гостеприимства, публика, занимающая скамьи в трактире «Квиллер Минт», представляет собой в лучшем случае пестрое сборище: рифмоплеты и прочие, менее законопослушные пустомели, доносчики, шулеры и крохоборы.

Для тех, кто там не бывал, поясню: трактир стоит внутри внешней стены главной башни, словно человек, который пятился от драки, да и уперся в тупик — между улицами Мастеровых и Оловянной, а Скрипучая Аллея протекает мимо его парадной двери, как узкая грязная речушка. На его вывеске изображена безликая женщина под вуалью и в черных одеждах, и никто не знает почему. Трактир расположен совсем недалеко от лагуны Скиммеров со стороны улицы Мастеровых, и хотя сами скиммеры сюда не заходят — у них есть свои заведения, где нам, остальным, не рады, — запах лагуны всегда витает в воздухе, особенно когда солнце стоит высоко или во время отлива; крики морских птиц служат здесь привычной музыкой, если их удается расслышать за ревом пьяниц и нерях. Здание это старое, и на самом деле задней своей частью оно встроено прямо в городскую внешнюю стену, будто это стену возвели вокруг дома, а не наоборот. Никто не берется утверждать, когда оно было построено и даже как глубоко простирается. Я и сам не мог бы вам сказать, несмотря на то что проработал там год. Под главным залом есть несколько помещений, кладовые и прочие места, которые я никогда не исследовал. Мне было не по себе спускаться туда в одиночку, потому что там было тихо, темно, а коридоры петляли самым запутанным образом, так что визиты мои были короткими. Когда Невин Хьюни — пожалуй, самый известный драматург Южного Предела и уж точно самый часто напивающийся драматург — находясь во хмелю, утверждает, что глубоко под нынешним трактиром лежит еще один, заброшенный, но сохранившийся, не мне называть его лжецом.

В любом случае, «Минт» (как многие называли его тогда и называют сейчас) в дни моей юности не сильно отличался от нынешнего. Большинство завсегдатаев, как это обычно водится у поэтов и преступников, бросались из крайности в крайность: от мрачного молчания до громкого хвастовства, часто подбивая друг друга на какое-нибудь опасное пари или устраивая ребяческие выходки. Помню один случай: молодому поэту, имевшему весьма требовательную любовницу, сказали, что ревень, растущий на заднем дворе «Минта», является вернейшим средством для пробуждения мужской силы. Этот глупый стихоплет съел несколько сырых стеблей и так занемог, что едва не умер, вызвав веселье у всех посетителей, кроме самых сердобольных.

В ночь пожара, насколько я помню, не происходило ничего необычного. Стояла промозглая поздняя осень, особенно у лагуны, где беспрепятственно гуляли ветра, и в камине развели огонь. Воздух был густым от дыма, и у меня щипало глаза. Невин Хьюни, который тогда был еще так молод, что на лице его не было бороды, а лишь желтый пушок, словно у одуванчика, хвастался тем, что закончил свою первую пьесу — вещь, как мы подозревали, сомнительного мастерства и еще более сомнительной добродетели, повествующую о любовнице знаменитого тригонарха. К нашему удивлению, год спустя эта пьеса, «Призрак Девониса», была поставлена в театре «Небесный свод» и стала весьма популярной, а Хьюни получил свое первое место в труппе герцога Рорика.

В другом углу троица незнакомцев, которые, несмотря на тепло в комнате, не сняли плащей с капюшонами, пили умеренно и большую часть вечера тихо беседовали между собой. В последующие дни я слышал толки, будто это были гвардейцы лорда-коменданта, но какая нужда привела их в таверну, я не знаю, да и в историю эту не верю. Ближе к цитадели есть места, где гвардейцы могут выпить, и в более пристойной обстановке, нежели «Квиллер Минт». Я даже слышал утверждения, будто одним из этих людей в капюшонах был переодетый юный принц — говорят, он любил сидеть с простыми мужчинами и женщинами, чтобы узнать что-то об их жизни, — но я подозреваю, что это ложь. Люди склонны видеть руку принцев и иерархов в любом судьбоносном событии, но в этом мире столько судьбоносных событий, что принцам и иерархам пришлось бы вовсе отказаться от сна, чтобы приложить руку к каждому из них.

В тот вечер в главном зале было еще несколько постоянных посетителей, в том числе поэт и случайный мошенник по имени Том Регин (хотя большинство знавших его сказали бы, что поэзия была делом случайным, а мошенничество — его полным призванием) и джеллонка по имени Дорас, о чьих добродетелях самое лестное, что можно сказать, — это то, что она не слишком торговалась о цене. Дорас, которая время от времени водила компанию с пузатым и громогласным Регином, когда тот был трезв, в этот вечер привела с собой незнакомца — темноволосого, бледного мужчину, которого представила как Джона Соммерля или Саммерли (я видел, как это имя пишут на разный манер), сказав, что он моряк. Сам Соммерль говорил мало.

Как я уже сказал, я мало что помню о той ночи странного или предосудительного. В какой-то момент Том Регин — которому, как мне показалось, не понравилось, что Дорас проводит время с другим мужчиной, хотя прямо он этого не сказал, — продекламировал стишок о человеке, который ложится в постель с эльфийской принцессой, а утром просыпается и обнаруживает, что сумеречное племя его околдовал, а его спутница — свинья. Соммерль почему-то оскорбился этим глупым стишком и пригрозил Регину кинжалом, хотя самого ножа так и не достал. Вмешался хозяин таверны Арвальд, и только слезные мольбы Дорас удержали его от того, чтобы сию же минуту не вышвырнуть Джона Соммерля из «Минта».

Трое в капюшонах, насколько я мог видеть, не проявили к этой ссоре никакого интереса.

Позже вечером, пока я был занят работой помощника и не видел, что произошло, Соммерль и женщина Дорас почему-то повздорили, и Соммерль покинул «Квиллер Минт». Он не вернулся, по крайней мере пока таверна была открыта.

Когда в храме Тригона прозвонил колокол и настал час закрытия, джеллонка и Том Регин, казалось, примирились. Она ласкала его лицо и любовно теребила его бороду, пока он читал ей какой-то вирш, на этот раз историю о женщинах, отдающих свои сердца эльфийским принцам. Поскольку он, похоже, сравнивал себя с таким бессмертным и магическим любовником, я подумал, что он несколько переоценивает себя — Регин был не самым представительным из мужчин. В любом случае, это был последний раз, когда я его видел. Арвальд велел присутствующим допить свои кружки. Он еще не запер двери, и несколько посетителей все еще оставались в таверне, когда он отправил меня спать. Это было первое, что показалось мне странным в тот вечер, поскольку обычно Арвальд держал меня за работой до тех пор, пока каждая кружка не была вымыта, а каждая скамья и стол не протерты.

Я проснулся посреди ночи от женского крика. Мои ноздри мгновенно наполнились едким запахом дыма. Спотыкаясь о других обитателей нашей общей комнаты, которые просыпались медленнее меня, я добрался до лестницы и начал спускаться. Между первым и вторым этажом я почти налетел на темную фигуру. Это была женщина Дорас, с растрепанными волосами и в сбившейся одежде; она выглядела так, словно ее только что вытащили из постели, хотя вопрос, спала ли она при этом, оставался открытым.

— Где мой Риггин? — спросила она; из-за ее джеллонского акцента мне было трудно разобрать слова. — Мой Риг, куда он делся?

Я протиснулся мимо нее и спустился в таверну. Огонь горел не в камине, а на соломенном полу в противоположной стороне главного зала. Рядом с этим новым пламенем, но не в самом огне, лежала темная фигура. Я наклонился и увидел поэта Регина: лоб его был вдавлен внутрь, как разбитая яичная скорлупа, а из носа и рта текла кровь. Он лежал возле одного из деревянных потолочных столбов зала. Полагаю, если бы он бежал через комнату, не глядя куда несется, он мог бы удариться о столб достаточно сильно, чтобы проломить себе череп. Не уверен, что верю в это, но не могу сказать, что это невозможно.

В любом случае, времени на раздумья у меня не было. Огонь уже распространялся по соломе, и еще мгновение — и я оказался бы окружен и зажат пламенем. Я попытался потащить труп поэта с собой, хотя знал, что он уже мертв, но он был слишком тяжел. Следует помнить, что в то время я был всего лишь юнцом, а Регин, должно быть, весил почти вдвое больше меня.

Тогда я выбежал из таверны и промчался через постоялый двор, крича и зовя Арвальда, вопя, что в доме пожар, пожар! Вскоре коридоры и лестничный пролет заполнились растерянными постояльцами и посетителями таверны — по-видимому, Арвальд разрешил игру в карты в своих личных покоях после закрытия главного зала. Я видел, как Арвальд пытался призвать на помощь некоторых из снующих картежников, чтобы сбегать к лагуне и наполнить ведра водой, но в дыму, криках и темноте, освещаемой лишь пляшущим пламенем, никто не обращал на него внимания. Один человек погиб в давке у парадной двери — его затоптали так, что сломанные ребра пронзили сердце, — а еще несколько получили переломы конечностей и другие травмы, пытаясь выбраться наружу. Поскольку огонь распространялся стремительно, некоторым пришлось выпрыгивать с верхних этажей прямо в нечистоты Скрипучей Аллеи. Я верю, что только милость Зории и Хонноса, покровителя путников, спасла остальных от гибели внутри таверны.

Но многие другие погибли, когда огонь перекинулся на соседние крыши и на многоквартирные дома на Оловянной улице, где в каждом трех- или четырехэтажном доме жили сотни людей. В общей сложности в страшном пожаре «Квиллер Минт» погибло более двух дюжин человек, и еще сотни лишились крова. Пожарище уничтожило бы гораздо большую часть города, если бы распространение огня не было заблокировано с двух сторон лагуной Скиммеров, а с одной стороны — самой городской стеной.

Как я уже говорил, в событиях того вечера было мало странного, но много странного случилось после.

Арвальд, владелец таверны, исчез через несколько дней после пожара. Одни говорили, что в Южном Пределе его больше ничего не удерживало, кроме дорогостоящего и бессмысленного разбора завалов, и потому он вернулся на Вуттские острова; другие предполагали, что его совесть была не совсем чиста. Зачем ему было поджигать собственную таверну — этого убедительно не объяснили даже те, кто настаивал на его виновности.

Когда тело Тома Регина извлекли из пепла, это были лишь черные кости и обугленное мясо, так что никакие мои слова ничего бы не изменили, поэтому я никому не рассказал о том, в каком виде я его нашел. Я был молод и не жаждал, чтобы око властей упало на меня в столь неприглядной ситуации. Я мог бы высказаться, если бы Джон Соммерль остался в городе, но и он исчез; его больше никогда не видели после того, как Арвальд выставил его за дверь «Квиллер Минт». От джеллонки Дорас было мало толку в ответах на вопросы. Она не могла говорить о том вечере, не заливаясь слезами, а год или два спустя ее в любом случае свела в могилу оспа.

Случайно ли сгорел «Минт»? Полагаю, это не так уж важно, потому что на пепелище старого трактира вскоре был построен новый, а самые старые части заведения в любом случае находятся под землей или в городских стенах и потому остались невредимы.

Все же кажется странным, что пожар начался в противоположной от камина стороне комнаты, в сырую ночь, и что я нашел труп Тома Регина на полу рядом с местом возгорания. Но если Джон Соммерль вернулся, чтобы убить Регина и устроить поджог, дабы скрыть свое злодеяние, почему он просто не вытащил труп поэта через одну из боковых дверей и не оставил его в переулке? Регина сочли бы лишь последним в длинной череде посетителей «Квиллер Минт», которые так и не добрались до дома по порой негостеприимным улицам района Лагуны.

Существуют и еще более дикие домыслы, большинство из которых основано на предполагаемом присутствии человека, которому суждено было однажды стать нашим королем Олином, но я еще не слышал ни одной из этих баек, которая не звучала бы как бред сумасшедшего. Мысль о том, что король, всегда проявлявший доброту даже к своим самым низшим и бедным подданным, мог приказать своим гвардейцам устроить смертельный пожар только для того, чтобы скрыть факт посещения таверны… что ж, в этом просто нет никакого смысла.

Вот такова история пожарища, уничтожившего старый «Квиллер Минт». На самом деле мне говорили, что даже это ужасное деяние или несчастный случай был лишь повторением более давней исторической традиции — что сгоревший «Минт» был как минимум четвертым или пятым зданием с таким названием на этом месте в Скрипучей Аллеи между улицами Мастеровых и Оловянной. Это самая неудовлетворительная из историй — правдивая. Что она значит и значит ли хоть что-нибудь, решать тебе, добрый читатель.

— Финн Теодорос, собственноручно, в девятый день одиннадцатого месяца 1314 года

(Перевод с с’а-квар)

В давние дни, еще до того как мир был повержен, жил молодой представитель нашего народа, которого звали Идущий-по-Ветру. Он принадлежал к племени изменчивых, к роду Серого Лиса. Он жил один в сосновом бору и охотился в одиночку.

Случилось так, что пришло его время, и он возжаждал найти подругу, но народ Серого Лиса был рассеян, и ни одной женщины из его рода не жило поблизости. Он покинул свой сосновый бор и отправился странствовать под солнцем и луной, прося этих двух братьев привести его к той, что станет его парой.

Много дней он путешествовал: на двух ногах под солнцем, на четырех — под луной. Однажды он остановился, чтобы испить из реки. Водяные девы посмеялись над его поисками, говоря:

— Что, ты слишком хорош, чтобы взять в жены речную деву? Многие юноши отдавали всё, чем владели, лишь бы разделить с нами объятия.

Но Идущий-по-Ветру лишь улыбнулся.

— Ваши объятия слишком холодны для меня и слишком мокры. И все же я благодарю вас за доброту, ибо меня мучила жажда.

— Если это единственный способ поцеловать твои губы, — сказали ему водяные девы, — мы согласны. Бедные, одинокие сестры мы.

— Одинокие? Я слышу ваш смех и при солнце, и при луне. И вы смеялись бы еще громче, если бы я нырнул и присоединился к вам.

— Нет, нет! — сказали они, разделяя шутку. — Потому что скоро ты перестал бы улыбаться и говорить, и двигался бы, только когда речное течение несло бы тебя. Какой из этого вышел бы муж для нас?

— Тот, которого вы предпочитаете, подозреваю, ведь именно так вы поступаете со всеми своими женихами.

Сказав так, он покинул их, ибо солнце садилось, а чары водяных дев становились сильнее после сумерек.

Где бы он ни ходил, на двух ногах или на четырех, он не находил женщин своего народа. Однажды он встретил настоящего лиса и заговорил с ним, спрашивая новости.

— Твоего племени стало меньше, старший брат, — сказал лис. — Ты первый, кого я встретил за многие сезоны.

— Где ты встретил того другого? Был ли это мужчина или женщина?

— Это была женщина. Она говорила учтиво и была полна печали, но причины мне не открыла. Я встретил ее там, где расходятся красные холмы, в сезон перед холодами.

— И видел ли ты ее там снова?

Лис опустил голову.

— Я не хожу туда с тех пор, как пришли каменные обезьяны.

Идущий-по-Ветру был озадачен.

— Кто такие эти... каменные обезьяны?

— Они похожи на тебя, когда ты ходишь на двух ногах, но они плотные и волосатые, как обезьяны. Они нагромождают камни и грязь, чтобы делать свои логова. И говорить они могут только с собой.

С юных лет Идущий-по-Ветру верил, что только Народ среди всех существ строит дома таким образом — из дерева или камня. Ему захотелось взглянуть на этих каменных обезьян и узнать, что они за создания, поэтому он поблагодарил лиса и отправился через земли под солнцем и луной, ища место, где расходятся красные холмы.

Наконец он нашел место обитания каменных обезьян, и оно оказалось странным даже сверх его ожиданий. Лис говорил правду. Они действительно чем-то походили на Народ, хотя Идущему-по-Ветру они казались неуклюжими и медлительными, словно им было больно двигать конечностями, даже молодым. Лис также сказал правду об их домах, которые были построены из камней и глиняных кирпичей, сложенных вместе, как иногда строил свои дома Народ, но на взгляд Идущего-по-Ветру жилища эти были безобразны, приземисты, темны и душны.

Он держался на расстоянии, пока солнце было в небе, но когда младший брат поднялся высоко, Идущий-по-Ветру принял свой другой облик и подошел ближе. Он услышал немного из речи чужаков и обнаружил, что в ней есть несколько слов, которые он знал, — слов, впервые произнесенных в Доме Народа, — хотя большая часть их разговоров была странной. Он успел послушать лишь недолго, прежде чем собаки, жившие в деревне каменных обезьян, начали беспокоиться. Они лаяли и выли, говоря:

— Тебе здесь не место, Старейший! Уходи, или мы придем, повалим тебя и разорвем твою плоть!

Удивленный, Идущий-по-Ветру вернулся на холмы, чтобы подумать.

Следующей ночью он снова пришел к деревне каменных обезьян, на этот раз держась против ветра, чтобы собаки не почуяли его. В ту ночь он долго слушал их речь и оставался до тех пор, пока старший брат не встал у дверей неба.

Еще пять ночей он приходил в деревню, и в последнюю ночь обнаружил, что может понимать многое из того, что говорили каменные обезьяны. Большая часть их речи была предсказуема — разговоры об охоте и спаривании, — но они говорили также о вещах, которые называли «демонами», словом, которого Идущий-по-Ветру не знал, но понял, что оно означает нечто отличное от них самих, нечто, чего каменные обезьяны боялись и что таилось за их стенами. Трудно было постичь их образ мыслей, который казался столь отличным от его собственного, но страх, казалось, проходил через деревню каменных обезьян на закате солнца, словно тьма была своего рода ядом.

Тогда он понял. Каменные обезьяны боялись чего-то, живущего в ночи, даже больше, чем самой ночи. На мгновение Идущий-по-Ветру подумал, что это может быть он, но страх казался более старым, а собаки даже не лаяли снова после того первого раза, когда он пришел в деревню.

Следующей ночью на закате он развел огонь и из дыма сплел сеть, которую раскинул широко, далеко за пределы деревни во все стороны. Он сидел с закрытыми глазами и не позволял себе меняться, даже когда младший брат взобрался на темное небо охотиться среди звезд. Его сеть принесла ему многое: песню сонных птиц, шорох мелких существ в подлеске и даже образы снов из деревни каменных обезьян, снов, полных жадности или ужаса. Наконец он почувствовал то, что искал, и легонько потянул сеть.

Она пришла на четырех лапах и села сразу за кругом света от костра, ее глаза были очень желтыми и очень яркими. Она была прекрасна, но холодна от гнева.

— Зачем ты призываешь меня и крадешь мою свободу?

Его сеть все еще была на ней, поэтому он мог задать один вопрос в пределах вежливости. Он хотел спросить ее, почему она преследует деревню каменных обезьян, но ее печальная красота тронула его сердце.

— Как тебя зовут?

Она посмотрела на него как на глупого ребенка.

— Имя, которое я дарую, — Чующая-Близкий-Дождь, — сказала она ему. — А теперь я уйду.

— Ты сделала мне подарок, — только и сказал он.

Она исчезла в ночи. Идущий-по-Ветру не двинулся ни чтобы последовать за ней, ни чтобы вернуться в деревню, но просидел у своего костра все время луны, думая свои думы.

Она пришла к нему следующей ночью, вскоре после наступления темноты, все еще сердитая, и спросила его:

— Как тебя зовут?

Когда он назвал ей имя, которое даровал, она снова ушла.

Он гадал, была ли какая-то причина, по которой она не приходила к нему на двух ногах, но не смел призывать ее снова при дневном свете — как из страха ожесточить ее сердце, так и потому, что это было время, когда каменные обезьяны выходили наружу и были наиболее бесстрашны.

На вторую ночь после призыва она пришла по собственной воле.

— Почему ты сидишь здесь ночь за ночью? Чего ты хочешь? — потребовала она ответа.

— Я уже дал тебе ответ за ответ, — сказал он. — Но я дам тебе еще два без обязательств с твоей стороны, потому что ответ на оба вопроса тот же, что ты уже дала мне.

Она мгновение смотрела на него.

— Я не люблю сладких речей и не хочу пару. У меня здесь кровная вражда.

Он склонил голову, опечаленный, зная, что такая вражда может длиться много сезонов, много лет. Он уже носил Чующую-Близкий-Дождь в своем сердце.

— Если ты желаешь рассказать мне, я выслушаю.

Она припала к земле на краю света от костра и рассказала ему о приходе каменных обезьян, как они построили свою деревню из камня и глиняных кирпичей в центре ее собственных древних угодий, где охотились и жили она и ее предки.

— Затем они убили моего младшего брата, Мокрый-Утренний-Камень, — сказала она. — Они гнали его собаками, а потом убили своими копьями. Когда его тело вернулось к двум ногам, они побежали в стыде от того, что сделали, — в стыде и страхе.

— И что положит конец кровной вражде?

Ее глаза сверкнули.

— Когда я заберу их дитя и его кровь окрасит траву.

— И почему ты этого не сделала?

Она покачала головой и издала тихий скулящий звук.

— Собаки — их много в деревне. И с тех пор как я впервые пошла туда и была изгнана, некоторые из мужчин каждую ночь не спят у своих костров с копьями и камнями, прислушиваясь, не начнут ли лаять собаки.

— Они не похожи на нас, эти каменные обезьяны, — медленно сказал Идущий-по-Ветру.

— Они не обезьяны. Они нечто иное, — ответила она. — Они люди, которые не Народ. Тела неизменны, как засохшая глина. Глухи и слепы к другой речи. Недолговечны, но сильны.

— Кто бы они ни были, они не похожи на нас, — согласился он. — Я слушал их речь и немного ее выучил. Возможно, они не понимают, что натворили. Я пойду и скажу им, и тогда, возможно, они все исправят.

— Собаки убьют тебя. Люди заколют тебя своими копьями.

— Не убьют, если я пойду к ним при дневном свете, на двух ногах.

Чующая-Близкий-Дождь сказала ему, что это глупая затея, но Идущий-по-Ветру чувствовал сердцем, что никогда не будет счастлив, если не сможет взять ее в подруги, и потому хотел положить конец ее вражде с людьми, которые не были Народом. Они спорили, пока солнце не начало подниматься в небо, и Чующая-Близкий-Дождь вернулась к двум ногам. Ее глаза все еще были очень желтыми и очень яркими, и она все еще была прекрасна для него, но он не позволил себе изменить решение.

— У тебя нет права говорить за меня, — заявила она. — Знали они, что творят, или нет, они убили моего брата. Они ничего не могут сделать, чтобы исправить это.

— Не связывай себя с ветром. Ты ничего не знаешь наверняка, пока я не поговорю с ними, — сказал он ей. — Во многом они кажутся почти как Народ. Возможно, есть в них что-то, чего мы еще не знаем, что поможет возместить твою утрату.

Она покачала головой и ушла.

Идущий-по-Ветру встал на две ноги и пошел в деревню в рассветном свете. Когда он вошел меж домов, собаки начали выть в возбуждении и ужасе, крича: «Один из Старейших здесь! Спустите нас, чтобы мы могли защитить наших новых хозяев! Мы прольем его кровь!»

Идущий-по-Ветру свистнул с отвращением.

— Вы быстро меняете верность, — сказал он им. — Что Народ когда-либо сделал вам, что вы должны продавать себя этим жалким отражениям?

Но собаки были слишком безумны от возбуждения, чтобы говорить с ним как следует.

К этому времени люди, которые не были Народом, начали появляться, боязливо глядя из своих дверных проемов. Некоторые из мужчин выбежали, чтобы окружить Идущего-по-Ветру, тыча в него копьями и ножами. Они носили одежду, сделанную из рваных шкур животных, и у них были волосы на лицах. От запаха их страха ему стало дурно. Когда они окружили его, он остановился и поднял руки.

— Я не враг, — медленно сказал он словами их языка. — Я хочу поговорить с вами, чтобы положить конец вражде.

Мужчины и женщины смотрели на него в изумлении. Один из крупных мужчин вышел вперед, пузатый и высокий.

— Смотрите, — сказал он, — это настоящий демон. Он смеет ходить под оком солнца.

Идущий-по-Ветру видел, как другие люди, которые не были Народом, смотрели на этого человека со страхом и надеждой.

— Если ты отец этой семьи, — осторожно сказал Идущий-по-Ветру, — то я выражаю тебе почтение и прошу, чтобы ты исправил неправду, дабы твой народ и мой могли жить вместе. Вы убили того, кого не должны были убивать.

Большой человек сузил глаза.

— Значит, у демонского щенка есть родитель. — Он повернулся к своим людям. — Теперь вы видите, что за неестественная тварь преследовала нашу деревню. Что нам с ним делать? Отпустим ли мы его снова?

— Нет! — закричали люди, которые не были Народом. — Убейте его!

Идущий-по-Ветру, удивленный и встревоженный, повернулся, чтобы покинуть деревню, но копья теснили его, покалывая кожу.

— Вы убили бы меня, пришедшего к вам с миром? — сказал он.

— Не слушайте это существо, — сказал большой человек. — Демоны могут использовать наш язык, чтобы накладывать чары, отравлять слушающие уши.

— Но что, если убийство этого навлечет другого? — спросила старая женщина. — Как убийство щенка навело на нас этого?

Большой человек поначалу казался рассерженным, что кто-то еще заговорил, но затем улыбнулся.

— Мы дадим этому такую смерть, которая заставит других демонов задуматься. Мучительную смерть. — Он повернулся к мужчинам с копьями. — Наденьте цепь для быков ему на лодыжку. Он не сможет принять свой демонический облик до заката, так что мы сожжем его, когда солнце будет высоко в полдень, и его дым поднимется так, что все другие демоны увидят и побоятся приближаться к нашей деревне.

И хотя потребовалось много мужчин из людей, которые не были Народом, чтобы одолеть Идущего-по-Ветру, они наконец справили его, повалили и притащили к амбару на краю деревни, надели цепь ему на лодыжку, закрепив другой конец за камень в стене, и оставили его там. Сначала многие жители деревни приходили посмотреть на него и поглумиться, но было много работы по постройке погребального костра в центре деревни и подготовке пира, который должен был сопровождать сожжение, так что в конце концов его оставили одного.

Идущий-по-Ветру знал, что если бы он только мог принять свой четырехлапый облик, он мог бы выскользнуть из цепи, но у него не было сил изменить себя, когда жаркое солнце стояло посреди неба. Через утомительный час он сдался.

— Значит, я умру, — сказал он себе. — И однажды они поймают Чующую-Близкий-Дождь, и она тоже умрет.

Он посмотрел на цепь вокруг своей лодыжки, на тяжелые звенья темного металла. Даже со своими лисьими зубами он знал, что не сможет перегрызть такую мощную цепь. Но мысль о Чующей-Близкий-Дождь была в его сердце, причиняя боль, и он также чувствовал огромную тоску по запахам и ветрам своего соснового леса.

— Теперь это кровная вражда и для меня тоже, — сказал он. — Или скоро будет.

И он принялся искать способ сбежать.

***

В последующие годы деревню людей, которые не были Народом, так преследовала пара похищающих детей демонов, что число живших там людей сокращалось, пока они покидали деревню в поисках более безопасных жилищ, и никого не осталось, лишь разрушающиеся каменные стены. Но демоны не ушли и оставались в том месте даже после того, как каменные обезьяны исчезли, оба в облике серых лисиц: одна с очень яркими, очень желтыми глазами, другой — на четырех ногах, но только с тремя лапами.

И из-за всего, чему они научились в деревне людей, которые не были Народом, когда наконец пришло время Идущему-по-Ветру и Чующей-Близкий-Дождь покинуть свои тела, они стали голосами-тенями в великом Доме Народа и говорят там до сих пор с теми, кто готов слушать.