Мой отец (ее сын) попал на войну после школы, был там страшно ранен, и, как потом, нескоро, выяснилось, бабушка в панике проснулась именно в этот момент. Старые деревянные часы на стене были свидетелями и необъяснимого внутреннего смятения, и рассказа о нем уже мне, много лет спустя.

После госпиталя моего будущего отца отправили в Грузию лечиться, перелили ему почти всю кровь, и он стал считать себя грузином, оставаясь при этом человеком ангельского нрава.

Когда мне было пять лет, родители взяли меня в Грузию, и там папа отправился со мной на базар, запах которого не сравним ни с чем. Он подошел к весьма колоритному человеку, торговавшему вином, и бочка была гигантская (возможно, по сравнению со мной). Взяв стакан с темным густым вином, он сказал мне:

– Попробуй, это вино называется ХВАНЧКАРА, запомни.

С тех пор и помню.

Начать с того, что Житие Юлиании было написано ее сыном – Дружиной (по крестному имени – Каллистратом) Осоргиным. Еще более необычным можно считать то, что святость ее была явлена не в монастыре. Несколько упрощая дело, можно сказать, что Юлиания была причислена к лику святых за подвижническую жизнь в миру: в неурожайные годы она кормила голодающих, во время эпидемии чумы – выхаживала больных, а в конце жизни раздала все свое имение нищим. В конце концов, была добродетельной матерью и женой.

“Житие Юлиании Лазаревской” было темой кандидатской диссертации моей жены. Собственно, благодаря этому мы и познакомились с Осоргиными. Николай Михайлович писал нам письма, пользуясь старой орфографией. Не потому, что отвергал новую, – просто так его учили грамоте.

Жили Осоргины в Париже на самом Сергиевском подворье (rue de Crimée). Подворье это было куплено в 1920-е годы попечением Михаила Михайловича Осоргина, отца Николая Михайловича. Деньги собирались всей тогдашней русской эмиграцией.

Со своей будущей женой Ириной Николай Михайлович познакомился в шесть лет. Глядя на них, я думал о метаморфозах любви: от детской дружбы к юношеской пылкости, а от нее – через всю жизнь – к той особой нежности, какая бывает между стариками.

Мы видели Николая Михайловича несколько десятков лет: он менялся. Видели его строгим. Однажды, например, когда мы обедали у Осоргиных, к ним зашел епископ и сказал, что надо бы обвенчать одну пару и требуется хор.

– Будет хор, – добродушно ответил Николай Михайлович.

– Тут только одно обстоятельство… – епископ помялся на пороге. – Они венчаются вторым браком.

Лицо Николая Михайловича помрачнело. С повышенным вниманием он разглядывал свою тарелку. На лице епископа появилась неуверенная улыбка.

– Так что, споем, Николай Михайлович?

Осоргин поднял глаза.

– Разве что панихиду…

Заехав к Осоргиным через несколько лет, мы с женой увидели на его лице какое-то новое выражение. Я бы определил его как выражение любви и покоя – и оно уже не менялось. Было очевидно, что Николай Михайлович постепенно прощается с миром. Он все меньше о нем знал и все меньше им интересовался. Все меньше помнил. Все больше людей оставалось им неузнанными. В последнюю встречу неузнанным, судя по всему, остался и я. Мы сидели с ним и Ириной Витольдовной при неярком свете лампы. Она что-то неторопливо говорила, а Николай Михайлович кивал в такт ее рассказу. Иногда гладил ее по плечу.

Я понимал, что это прощание, и мне захотелось, чтобы хоть на мгновение он узнал меня – и простился бы со мной осознанно. Я спросил его тихо:

– Николай Михайлович, вы меня узнаёте?

Он кивнул. А потом взял мою руку – и поцеловал.

Я поцеловал его руку. Меня душили слезы.

Через год или два я должен был лететь в Париж на книжную ярмарку. Накануне отлета позвонил Ирине Витольдовне – сообщить, что зайду. Она сказала, что только что Николая Михайловича увезли в больницу. Помолчав, добавила:

– Он умирает.

Я помнил ее просьбу привезти “Лавра”, когда он выйдет. Он вышел – и даже лежал уже в моей дорожной сумке. Я достал книгу и подписал – им обоим. Понимал, что по прилете в Париж такая подпись может уже не соответствовать реальности. Хотя – почему, собственно? Его смерть их не разделила.

Когда на следующий день я добрался до rue de Crimée, Николая Михайловича уже не было в живых. Мы с Ириной Витольдовной обнялись. Долго сидели. Она рассказывала мне о его последних днях. Говорила спокойным и одновременно каким-то растерянным голосом.

В таких случаях самое трудное – говорить. Я сказал ей, что нужно беречь силы, чтобы жить дальше. Произнеся эту расхожую мудрость, сразу пожалел об этом. Ирина Витольдовна смотрела на меня с удивлением, через которое, как мне показалось, начинала пробиваться улыбка.

– Жить дальше? – она развела руками. – Да я только и мечтаю с ним соединиться!

Конечно. Они и не разъединялись.

Горица – квартал на холме выше Сараево. В основном там живут цыгане, которых в городе также называют “индейцами” или “черными”. Когда я смотрел на Горицу с Требевича[1], казалось, что она лежит. С Титове улицы ее вообще не видно. С Нормальной станции казалось, что она летит. Мы с Него и Пашей ходили на станцию поразвлечься. Когда поезд трогался, мы пачками ежедневных газет лупили по головам заплаканных пассажиров, которые махали из окон и прощались со своими родственниками и друзьями. Получался смешной звук, а у пассажиров резко менялось настроение. Родственники и друзья догнать нас не могли – мы мчались быстрее пули. Пока поезд набирал скорость, мы с близлежащего холма показывали средний палец и хохотали. Было еще смешнее, когда мы это пересказывали остальным пацанам перед ларьком.

Я был счастлив в Горице. Единственное, о чем жалел в первый год, так это что нельзя было играть у моста Принципа. Там я вставал на следы, откуда Гаврило Принцип стрелял в престолонаследника. Эти следы находились прямо за нашей квартиркой на улице Воеводы Степе, где я родился. Я поднимался на вершину Горицы, которая называлась Црни-Врх. Оттуда весь город был как на ладони. От мусульманского надгробия, которое старшие называли Дедова могила, до ограды Военного госпиталя три тысячи тридцать моих шагов. С другой стороны, вдоль генеральских вилл, до улицы Джуро Джаковича с громыхающими автобусами и роскошными автомобилями, я насчитал пять тысяч пятьсот шестьдесят шагов.

Я всегда останавливался на последней ступеньке Ключке улицы и знал, что стою на той линии, где заканчивается окраина и начинается город. Я походил на каменную статую перед Национальным банком – она стояла так, как будто наклонилась к вкладчикам, – и со страхом глядел на город, не решаясь перейти на ту сторону. Не потому, что помнил слова матери: “Даже думать не смей, машина собьет”.

Я не боялся погибнуть. Потому что было не совсем понятно, что это, когда кто-то умирает. Что-то тянуло меня оставаться по эту сторону черты. Когда к нам в гости приходили из города и говорили “цыгане”, я не воспринимал это как оскорбление. Потому что все в центре боялись цыган. Большинство из них не понимали, почему жители Горицы болеют за ФК “Сараево”. Учитывая, что в городе их называли “индейцами”, было бы логично, если они будут болеть за “Желю”[2].

Дома в Горице располагались беспорядочно, будто выпали из какого-то огромного самолета. Взгляд с Црни-Врха спускался к городу, скользя над крышами. Его жителями были бедняки, и только в одном районе, где находился наш дом, жили офицеры ЮНА[3], правительственные чиновники и государственные служащие.

Торопясь в сумерках домой, я слышал из-за штакетников громкую музыку и совершенно необычные фразы.

– Мама, дай сигареты из холодильника.

Или:

– Кинь зажигалку с бойлера.

Таким образом соседи давали друг другу знать, что, несмотря на мизерную зарплату, которую они называли “гроши”, условия их жизни улучшились. Они работали сверхурочно или обрабатывали землю за пределами города, которую все называли “ранчо”. На эти средства питались, а на зарплату, когда удавалось сэкономить, покупали холодильники и бойлеры.

За штакетником, на котором висит сине-ржавый номер 54, на улице Крайишка живет Алия Папучар. Каждый вечер, с точностью швейцарских часов, он прохаживался перед старым ларьком. “Образчик несчастной любви” называл его Паша. В Горице Алия был известен своей любовью к 50-градусной виноградной ракии, а также тем, что стирал нижнее белье своей жены Самки. И это считалось особым позором. Никто в Горице в этом не сомневался, особенно мы, детвора.

– Алия Папучар стирает трусы Самки! – кричал Паша, в последнюю секунду уклоняясь от ударов пьяного гиганта.

Алия в кепке с номером 14 разносил чемоданы и другой багаж на станции Нормальная. В это время Самка принимала любовников. Алия пил и ничего об этом не знал, или делал вид, что не знает. Соседи говорили:

– Так ему и надо, раз он пьет 50-градусную ракию.

А мы бегали за ним и кричали:

– Алия Папучар стирает трусы Самки!

Ответ был один:

– Вертел Алия вашу мать!

Он поднимался к дому на Крайишка, 54, и мы слышали, как этот великан бормочет: “На Али дождь льет, солнце его жжет, ветер его бьет, но ему всё нипочем”.

Он возвращался со станции по склону холма, приплясывая, неся воображаемые чемоданы, уверенный, что 50-градусная виноградная ракия и частая перемена погоды ему нипочем.

Мы встречали осень, подпирая спинами забор перед Крайишка, 54. Алия уходил на станцию, а мы бежали, чтобы прильнуть к дыре в штакетнике, через которую было видно Самку. Оттуда доносилась песня: “Сегодня ночью мое сердце плачет, сегодня ночью моя душа болит”.

Мы толкались у штакетника, средний брат Паши Харо занял главную позицию и, держа руку в кармане, шуровал там, приговаривая и тяжело дыша:

– Так, детка, дай тебе бог здоровья! Ох, кричит, будто брата женит. – И добавлял: – Еще, детка, еще…

Я, пристроясь рядом, тоже сунул руку в карман, чтобы не выглядеть дураком. А картина там во дворе была такой: Самка сидела посреди двора в большой ванне с водой, смеялась и ритмично прижимала груди ладонями. Они то поднимались, то опускались. (В памяти всплыл урок истории и Коперник, которому потребовалось приложить столько усилий, чтобы доказать существование гравитации. Сколько он натерпелся с церковью, утверждавшей, что такого явления не существует.)

Самка тем временем взяла горшок, в котором выращивала крошечные помидоры, сорвала один, затем другой и стала поочередно класть их между грудями. Потом раздавливала их, и содержимое брызгало из помидоров. Выглядела она и как артистка цирка, отрабатывающая свой трюк, и как обычная домохозяйка. Мужской голос (самого “клиента” мы сначала не видели) пронесся по Горице, словно рев Тарзана из джунглей:

– Аа-аа-аа-аа! – орал он.

Затем он нарисовался сам и прыгнул к Самке в шатающуюся ванну.

Тут и Самка начала визжать, а я спросил Харо:

– Это и есть оргазм?

– Астма, дурачок, разве не видишь, что это астма, ха-ха?!

Мы воспринимали двор Алии как самый лучший кинотеатр. Мы убедились, что он действительно стирает белье Самки, и никто из нас не сомневался, что однажды Алия поймает одного из кавалеров с поличным и убьет свою жену. Надо ли говорить, что мы упорно ждали этого момента…

Алия был молчун. Он и улыбался редко. Одни считали его глупым, другие – мудрым. Мы были уверены, что помимо виноградной ракии он любит кошку Аиду и Самку, которая его не любит. Алия гладил кошку и заглядывал ей прямо в глаза, а она мурлыкала от удовольствия. Так было и в этот раз, когда мы с Пашей заняли свою позицию у штакетника. Кошка лежала на спинке, он гладил ее обеими руками и вдруг схватил за горло и принялся душить. Мы услышали, как скулит и задыхается кошка. Нам осталось только испуганно переглядываться. Мы услышали плач Алии, а затем над нашими головами пронеслось несчастное животное. Пока мертвая Аида летела над дворами Горицы, Алия показался над нашими головами, плюнул в ее сторону и сказал:

– Вертел Алия твою мать.

До меня долетели брызги его слюны. Это было похоже на то, как меня укусил волкодав, сбежавший из Военного госпиталя.

Невероятное это событие не помешало нам на следующий день бежать по улице Крайишка и кричать вслед Алии:

– Алия Папучар стирает трусы Самки!

Опасность оказаться в лапах Алии вызывала страх, но невидимый магнит с такой же силой притягивал нас – как будто мы были готовы попасть к нему в руки и закончить как кошка Аида.

В 1963 году в Сараево пришла зима, завалив всё снегом на полтора метра. Были каникулы, и Паша всем показывал четверку по математике. Хотя в это было трудно поверить, в ученическом табеле успеваемости черным по белому было написано: Хаджиосманович Фахрудин, математика – “хорошо”. Говорят, он поймал учителя математики на горячем. Тот пришел к Самке, а Паша в этот день, как обычно, подглядывал в дыру. Когда он увидел входящего во двор учителя Курайицу, то сначала глазам своим не поверил: ведь у того была жена и трое детей. Дальше началось обычное представление Самки. Когда дело было сделано, он подстерег Курайицу на выходе:

– У меня четверка по математике, так?!!

Курайица утвердительно кивнул. Паша последовал за ним и добавил:

– Если обманешь, у меня есть еще два совершеннолетних свидетеля, и тебе конец, ясно?

– Ясно, – сказал Курайица.

Но это дошло до ушей Самки, и подобные действия ее никак не устраивали.

– Ты, педик золотушный, не трогай моих клиентов, убью! – завизжала она, подкараулив Пашку, и попыталась ударить его ржавой трубой (первое, что подвернулось под руку).

После завершения полугодия этот Курайица больше не преподавал математику в школе имени Хасана Кикича. Его перевели на соседний холм. Он преподавал математику в школе имени Миленко Цвитковича.

Я пересек невидимую границу между окраиной и городом с просмотром фильма Альфреда Хичкока “Птицы”. Фильм оказался не таким уж и страшным. Время от времени из зала доносились вопросы:

– Ну что, братишка, обосрался?

И с другого конца приходил ответ:

– Срал я под окном твоей бабки!

Директор Бимбо Штрцалька пресек нарушение порядка в кинотеатре “Радник”. В зале включили свет, остановили показ, и охранники кинотеатра отработанными действиями задержали нарушителей порядка и передали их милиции. Сначала Бимбо обрызгал Шилю спреем от насекомых, а затем его и еще троих “индейцев” вывели на улицу. Публика свистела, но с появлением милиции все притихли как мышки. Потом погасили свет, и зрители зааплодировали. И только снова пустили фильм, кто-то в задних рядах громко пустил ветры. Ибро Зулич с передних рядов бросил:

– Чтоб эта музыка на твоей могиле играла.

То, чего не удалось Бимбо Штрцальке и милиции, сделал фильм. Тишина охватила зал, когда какая-то женщина в кинофильме остановилась перед школой на окраине американского городка. Она прогуливалась, и ее взгляд остановился на перилах. Сначала она увидела одну, а затем несколько птиц. Птиц становилось всё больше, и когда они пикировали на школу, воцарилась тишина. Испуганные ученики выбегали из школы, и птицы гнались за ними по улице. Брат Паши Харо достал из-под куртки трех голубей, бросил их в зал и свистнул, как беззубый Тарзан. Пока зрители с воплями разбегались по домам под грохот деревянных сидений, Паша кричал:

– Что, педики, сжалось очко, а?

Зима выдалась очень суровой, и мама сказала мне:

– Это, сынок, называется жестокая стужа!

Киноработники заказали дополнительную тонну угля для кинотеки. Паша больше не хотел заниматься грязной работой, Него стоял на шухере у наперсточников в Мариин-дворе. Благодаря этой тонне угля, заброшенной в подвал кинотеки в рекордно короткий срок, у Алии Папучара случилась любовь с первого взгляда с мировым кинематографом. Он посмотрел фильм с Клодетт Кольбер и Кларком Гейблом в главных ролях. Фильм назывался “Это случилось однажды ночью”, и любовь между Клодетт и Кларком вызывала тепло в его сердце. Очевидцы утверждают, что на его лице появилась улыбка. Его душу согревала любовь, осуществленная вопреки всем трудностям. Больше всего ему нравилось, когда Кларк Гейбл улыбался и целовал Клодетт. Она не сопротивлялась, а он вспомнил, что поцеловал свою жену Самку всего дважды. Один раз на свадьбе, второй – когда умерла ее мать Сейда. После кинотеатра в голове у него всё перемешалось. Он знал, что ему необходимо отрастить усы. Тонкие и подстриженные, от носа ко рту и обратно. Больше всего он думал о том, как Кларк Гейбл улыбался.

Мы смотрели, как он с улыбкой поднимается по обледенелой улице. Паша сказал:

– Он похож на павиана, когда ему дают орешки в Пионерской долине.

Алия еще дважды ходил в Югославскую кинотеку: билеты были оплачены той самой дополнительной тонной угля. Один раз он смотрел Кларка Гейбла с Клодетт, а в другом фильме Кларк Гейбл целовался с какой-то другой актрисой. Он не мог смириться с тем, что Кларк Гейбл изменил Клодетт. И решил больше не ходить в кино.

Той зимой большое сердце и маленький мозг Алии продолжали затрагивать важные события. Сначала Самка сбежала в Загреб с коммивояжером Михайло Джорджевичем. Несчастья и суровая зима заставляли Алию пить больше, чем когда-либо. Единственное, что согревало его сердце, кроме 50-градусной виноградной ракии, – это воспоминание о Кларке Гейбле, усы напоминали ему о счастливом конце фильма “Это случилось однажды ночью”. Он думал о злосчастном роке, преследовавшем его с самого рождения. Задавался вопросом, почему бог не дал ему богатого и умного тестя, как в известном американском фильме. Там богатый отец уговорил дочь сбежать со свадьбы и выйти замуж за настоящего мужчину. А в его жизни от него сбежала жена, не попрощавшись. На Нормальной станции Него, Паша и я были назначены шухерить наперсточникам Томиславу из Ковачича и Дедо с рынка. Пассажиры убегали от Алии Папучара. Он не переставая улыбался, так же как раньше всегда был серьезным. От него исходил сильный запах 50-градусной виноградной ракии.

Когда вечером он возвращался по улице Крайишка, мы кричали:

– Кларк Гейбл стирает трусы Клодетт!

Он ответил:

– Солнце меня согревает, дождь меня поливает, ветер меня сдувает, а мне ничего не бывает!

Мы крались позади него и кричали:

– Алия Папучар стирает трусы Самки! – а он повернулся и сказал:

– Вертел Кларк Гейбл вашу мать.

Той ночью падал снег. Потом пошел дождь, а затем выглянуло солнце. Обманчивое мартовское солнце вскоре скрылось за большой тучей, вернувшей зиму.

В кинотеатре “Радник” появлялись новые фильмы с более легким содержанием, а Алию Папучара настигали жизненные трудности. По пятницам в одиннадцать вечера прибывала беднота из Ковача, Мариин-двора и Хрида. После фильма “Убей их всех и вернись один” подрались Паша и Кенан из Кошевско-Брдо. Драка закончилась вничью, хотя мы все твердили, что Паша побил Кенана.

Алия Папучар провел лето в Центральной тюрьме за телесные повреждения, нанесенные отставному прапорщику первого класса. Это произошло в буфете “Требевич”, где обвиняемый и потерпевший вместе распивали 50-градусную виноградную ракию. Всё было хорошо, пока прапорщик не заподозрил, что Алия над ним смеется, чего он, как военный, стерпеть не мог. Сначала прапорщик сказал, что ему не нравится, когда педики смеются ему в лицо. И нанес еще одно оскорбление, заявив, что Алия похож на обезьяну-павиана, который улыбается, когда его угощают орешками.

Алия должным образом отбыл наказание, а потом его брат Мрвица забрал его к себе в Високо. Этот Мрвица прославился тем, что выпал из вертолета и остался жив. Вроде бы Мрвица забрал брата в Високо, чтобы тот подлечился. Там Алия пришел в себя, но вскоре снова запил. Впоследствии он вернулся в Сараево и опустился настолько, что мы в онемении наблюдали, как он зигзагами взбирается по улице Крайишка. В то время в кинотеатрах Сараево не показывали фильмы с Кларком Гейблом. С Ритой Хейворт – еще меньше. С Кларком Гейблом и Клодетт – больше никогда. От Самки не было никаких вестей.

Мы возвращались из кинотеатра “Радник”, где показывали фильм “Самый длинный день”. Фильм продолжался три часа тридцать минут. Все обсуждали, является ли он самым длинным фильмом в истории кино. Мы проходили мимо кинотеатра “Сутьеска”, что на улице Горуша. Я отстал – хотелось измерить всю улицу шагами до Црни-Врха. Я насчитал триста тридцать шесть шагов от начала улицы до адвентистской церкви. Свет тускло освещал бетонную лестницу. На этой лестнице лежал человек с лицом, скрытым тенью. Он был неподвижен, а я испугался и побежал звать Пашу. Тот вернулся, приложил ухо к его сердцу и сказал:

– Замерз Кларк Гейбл.

Была зима, и он улыбался. Пока мы несли его к Крайишка, 54, он был легким и холодным, а по моему телу разливалось какое-то тепло. Я думал об Алии, которого солнце согревает, дождь поливает, ветер сдувает, но ему ничего не бывает. Продранное демисезонное пальтишко пахло 50-градусной виноградной ракией. В кармане пальто Алии я нашел фотографию Кларка Гейбла, с улыбкой глядящего на Клодетт. Фотография была черно-белой и помятой. Я расплакался, только вернувшись домой, и не мог рассказать матери, почему плачу. Мама заставила меня считать овец, думая, что это поможет заснуть. Сон не шел. Я смотрел на качающуюся на ветру акацию, а удерживающие бельевую веревку катушки монотонно скрипели, усиливая страх смерти.

Отец приехал из Белграда в Сараево Боснийским экспрессом еще до рассвета. Распаковал вещи и положил какие-то брюки рядом со мной на диван. Он поцеловал меня, а я притворился спящим, хотя мое сердце колотилось так, будто я бежал. Отец развязал галстук, снял пиджак и направился к холодильнику. Когда он достал кастрюлю с холодным обедом, я сквозь слезы сказал ему:

– Я видел мертвеца!

Он поставил кастрюлю с сармой на плиту греться, уселся рядом со мной и шепотом меня успокоил:

– Смерть – это непроверенный слух, сынок.

Я в замешательстве посмотрел на отца. Он улыбнулся и добавил:

– Никто из нас не был мертв, чтобы проверить, как на самом деле обстоят дела с этой смертью. Просто оставь это. Тетя Биба вернулась из Варшавы, передает тебе привет и шлет джинсы “Леви Страусс”.

Я смотрел на отца широко распахнутыми глазами, держа в руке свои первые джинсы, и со скоростью Гагарина в космосе поверил в то, что смерть – это непроверенный слух.

– Как поживает тетя Биба? – спросил я отца, пока он вытирал мне слезы кухонным полотенцем.

– Да уж как?! Они вернулись из Варшавы и, представь себе, застали Райнвайнов в квартире на Теразие! Была договоренность, что они будут присматривать за квартирой во время их отсутствия, но по возвращении они немедленно съедут. Похоже, им невероятно понравилось жить на Теразие, и Биба боится, что никакая сила их не выселит!

– Да как не выселит, а что дядя Бубо?

– Он?! Ему насрать, он каждый день в Дедине играет в теннис с генералами, а моя сестра вся на нервах. Сидит, бедняжка, в отеле “Балкан”, плачет и ждет, когда же эта банда Райнвайн съедет с квартиры.

– А что они говорят, у них есть какое-то объяснение?

– Что говорят? Его мать громче всех: “Ну, Любомир получил назначение, он в любом случае поедет в Прагу в качестве корреспондента «Танюга», и мы снова будем присматривать за их квартирой! Проще им провести месяц в гостинице, чем нам постоянно переселяться”. Так и хочется сломать этому Любомиру нос и вырвать усы! Он женился на моей сестре из корыстных соображений!

– А из-за чего мужчины женятся на женщинах? – спросил я отца, делая вид, будто понимаю проблемы взрослых.

– Да из-за любви, мать его.

– Значит, дядя Бубо не любит тетю?

– Он, Любомир Райнвайн? Этот только свою задницу любит!

Мне было нелегко поверить всему, что отец говорил о Любомире Райнвайне. Главным образом потому, что в моей памяти запечатлелся запах одеколона моего дяди, но также и потому, что он мастерски умел хранить молчание, производя тем самым впечатление вдумчивого человека, который занимается чем-то важным. Я не злился на него ни за то, что он положил меня спать у своих дверей, ни за то, что он не сводил меня в магазин игрушек, так как понял всю важность передачи информации из Варшавы в Белград. И самое главное, мой дядя умел превращать не очень важные действия в важнейшие вещи на свете.

Я осознал тем утром, как важен отец в жизни мальчика. И мне удалось тогда избавиться от страха смерти. А ведь в Горице мальчишки произносили клятву “Клянусь своим мертвым отцом”, хотя отцы их были живы. Престиж в компании, так сказать…

По клеенке кухонного стола топают друг к другу оранжевые зайцы. Оранжевый в желтом квадрате заяц направо, желтый в оранжевом квадрате заяц налево. Ведь оранжевых и желтых зайцев не бывает, как и синих львов? Нет, там именно так и было.

Огромная, дышит сенным паром, вздыхая впалыми боками, коза. Нормальная коза, не оранжевая, не желтая, но ведь тоже оттуда! Черные лаковые губы шевелятся, улыбаясь, касаясь пальцев, и березовая ветка исчезает в туманной козе, хрум-хрум, и розовый язык снимает с ладони, подставленной с опаской, сахарный кубик…

“Мишка! Мишка, на!” И из будки лохматый пес вылезает огромный, гремя ржавой цепью, тащит ее за собой по размытой, разбитой дождем глине, распахивает пасть, и в ней исчезает котлета раз, котлета два, котлета три… “Ты бы, Мишка, хоть пожевал… И вкуса так, наверно, не почувствовал!” Но эта огнедышащая махина, одно “гав” которой поднимает в небо все грачиное царство, уже валится в самую грязь, в самую лужу, жмурит глаза, метет хвостом: погладить…

И дальше зашуршит под ногами щебень, откроется дверь сенная, и выйдет на порог баба Вера в черном платке, с седыми прядями, похожая на ведьму, но с удивительно яркими синими глазами, и я завороженно встану, глядя в эти глаза снизу вверх, и опять подумаю, что в этой старухе беззубой какой-то злой волшебник спрятал царевну. Злой волшебник Время.

А молоко уже течет, сочится сквозь марлю, натянутую над бидоном, и поднимается сладким паром, и трава выше неба кажется, и поле дышит туманом, и огромная рука неба держит в пальцах уголек закатного солнца, похожего на тлеющий у калитки сигаретный фитилек, а я зачем-то совсем не теми красками рисую небо, хотя у меня есть краски, которые те. Но я в заговоре со взрослыми, которые рисуют синих львов и желтых зайцев, и весь мир скрывается под штриховкой дождя, когда оранжевый одиннадцатый автобус захлопывает двери и отплывает в сторону города, а слезы под зонтом бесполезно смешиваются с дождем. И мы с бабушкой идем домой, и дымно смотрят пятна дальних фонарей в спины, и в шиповнике грустно вздыхает, калачиком сворачиваясь, темнота, шепчутся листья, хлюпают носами мокрых ладошек, а над миром одиноким между огненными холодными клочками неба загорается наконец путеводная звезда оранжевого абажура.

Сухо потрескивают чердачные сумерки, раскаленным варом стекает жар крыши. Старая лестница, перекладины поскрипывают, а внизу лестницу держит папа, поэтому вот что: я никогда не упаду! Даже не пытайтесь столкнуть, я никогда не умру, папа стоит, закинув голову, и лица его не видно… Жарко.

Там, на чердаке, в огромных коробках – пыльные хрустальные совы, обернутые старой газетой, книги, елочные игрушки, стеклянные шары, серебряные бусы, и качаются по углам в слюдяных нитях молчаливые хозяева чердачного царства – тусклоглазые сухоногие паучки… В выбитом треугольнике тусклого, как бабушкино зеркальце, окна – глаз неба, и на дне растрескавшейся рамы – прошлогодние, прошлолетние крылья мертвых бабочек, мух, усатых полосатых пчел… Все неподвижно.

Запахи лета, стружковый шепот под ногами, гуденье ос, их серые покинутые гнезда, рассыпающиеся в пальцах пеплом, мятные и малинные веники медленно движутся на петельках, кружатся в лучах, сочащихся из стен. Лимонные жительницы сумерек – пылинки плывут и тают в темноте, а в мешках куклы с мертвыми глазами, с душистыми волосами, пластмассовыми ресницами, закинув вверх фарфоровые колени в кружевных панталонах, распахивая тусклые глаза, открывая нарисованные рты, говорят: “Ма-ма…”

Нас послали сюда за делом, коробки разбирать, да, пап? Но вот мы сидим, околдованные, замерев в этом спичечном коробке безвременья, и дверь чердачная медленно открывается, свет расползается огромным белым прямоугольником, касается наших лиц, и мы исчезаем в нем.

На завтрак лето. В глубокой тарелке с синей полоской – огромная темно-красная клубника с тающей в сливках горкой сахара. И в ведре – лето. В колодце – лето, эхо его, на том берегу песчаной отмели, в реке, в небе – лето! И я мчусь в него, выставив подбородок над рогами велосипеда, папу встречать! Папа из лета. В лицо золотая ветряная грива солнечного коня, и копыта разбивают седую насыпь, разбрызгивают сонную заводь поля, будя оглушительный кузнечиковый, вересковый треск. А солнце хлещет из неба, летит через лес, гонится за мной, раздувает майку, а под босыми пятками быстрей, быстрей вниз по небу крутятся педали. И ближе крошечная прорубь пруда, исчерченная серебряными дорожками водомерок… пиявками жуткими кишащая…

Дзинь! Время открытых окон, прозрачных заборов, незапертых калиток, занавесок с синими львами, осторожно приоткрытых вечерней бабушкой посмотреть: кто идет? И кружит над флоксами мошкара, и шиповник так же пахнет, как и тогда. Густеет небо, ветер качает папин гамак, а в нем невидимкой сворачивается осень.

И снова утро…

Яблоневый сад, кислая палочка ревеня, песчаный плес… Дзинь! Велосипед гремит, трещит прищепка красная на спице, ветра не было, ветер есть! Ветер скорости с горы! Кирпичный запах раскаленных стен, черного вара крыш, и солнце тает между нашими лицами, когда мы стоим… Мой папа – капитан, а я – капитанская дочка! На берегу небесного скоса, а поле раскинуло под нами зеленые крылья и летит, летит, летит…

И я палю из палки огнем прицельным по черному оврагу, в котором залег ненастный враг родины моей, фашист, и оттуда, медленно жуя губами клевер, выходит теленок Вася, с засиженными мухами худенькими бочками, с карими глазами лета…

По́ полю, по полю… Лечу и падаю – убита – в синюю тень, раскинув руки, и надо мной, треща крыльями радужными-слюдяными, проносятся вертолеты стрекоз, зависает в небе длинная мушка, дребезжит, а на фото – я, папа и Яшка. И кого же из нас больше нет? А небо ближе, все – небо.

За поворотом проселочной дороги калитка открывается, и я выхожу посмотреть…

– Что посмотреть?

– Просто посмотреть.

Посмотреть навсегда.

Не жалею времени, трачу сколько хочу, торопиться мне некуда, а куда? Опять дождь…

Время – это явление пополнимое, бесконечный запас! Стрелка кругом – видишь, бабушка? – движется. Сколько так вперед прошла, столько сделалось впереди.

– Балабольщица.

– Ба, сама посмотри!

– Да мне некогда, Саш, смотреть.

Нужно будет папе потом рассказать обязательно, папе точно понравится, вот же, собственно, вечный двигатель! Жалко только, чтоб тикало, заводить.

– Ба, да правда же!

– Тьфу ты, господи, вся в отца.

Да еще и скажет так, пообиднее, а на самом деле я умная, в папу я!

– Бога, ба, вообще нет.

– Ну а нет – сама помоги. Или Бога нет – и глаз нет?

Но вообще-то, конечно, выгодней, чтобы был…

– Баб, а Бог твой не видит бумажку на счетчике?

– Отойди!

И еще оно управляемо (я о времени) – если нужно, чтобы помедленней стрелка тикала, нужно просто ждать чего-то хорошее, передачу по радио, мультики… нет, кого-нибудь, папу ждать!

– Сколько времени, бабушка?

– Половина пятого…

– А сейчас?

– Половина пятого, Саш.

А вот если не ждать никого, ничего хорошего, а случайно забыть о времени…

– Сколько времени?

– Половина девятого.

День прошел, лето кончилось, жизнь прошла… Стрелка стерла садик наш флоксовый, яблони, домик с горницей и по стертому дальше тикает, а куда? Вот колеса велосипедные в обе стороны крутятся, а у времени на обоях зачем-то пришпилено колесо, только спицы и вертятся… Спицы вертятся? Спицы можно остановить! Но тогда назад не получится… Я придумала! Нужно просто перевернуть циферблат!

– Почему часы висят вверх тормашками?

– Перевесила. Видишь, баб? Стрелка вертится, но назад…

Стрелка тикает, возвращается, разрушает причинное следствие, собираются в чашку заново черепки, затираются трещинки, ничего из этого, видимо, не получится, но откуда-то из бессмертия – ослепительный, оглушительный Яшкин лай.

Свет вдали ослепителен, он сиятельный, он счастливый. Ложка на бегу, компот на лету, хвост на боку… “Ноги-то надень, сумасшедшая!” Ноги, бегите!

Суп щавелевый не хочу! Как болото этот ваш суп, ложка в гуще стоит, сметаной прихлопнута, не хватает только моих головастиков, суп с лягушками не хочу! Щи-борщи… А в Париже даже лягушек едят, плохо им живется в Парижах их, видимо, раз им, кроме лягушек, есть нечего, пусть едят! Я не буду!

– Саша, не цеди.

Цежу.

– Саша, ешь как все нормальные люди едят… Ты куда, вернись! Не доела!

И ветрами свистящее, всеми солнцами встречное, еще лето. Накупались с папой, назагорались, начитались “Шерлока Холмса” любимого, понаплавались, вот теперь мы голодные, даже суп с лягушками съели бы! На веранде пахнет котлетами, никогда у меня не получится тех котлет, как у бабушки, что-то было в них… безвозвратное. Детство?

Там вдали солнце высушит мокрое полотенце, мой купальник, мамин коричневый, плавки папины, всю сырую бумагу отмели, ватерлинию бочки, навсегда застывшей в тени полынного лета, там вдали грозовые дожди, майские жуки, и шмели висят над ромашками, облаками флоксов, ирисами синими, полем лето, и меня никто не догонит!

– Саша, домой!

– Яшка, гулять!

Запах жасмина, куст за беседкой белый-белый, а язык у меня без костей, да еще от черноплодки – ба, посмотри! – черный весь! Бабушкины чемоданы, листопад, желтые кусты, синие астры, деревянные корабли, липовый лук, тетива, и летит, и лежит стрела на траве, и лягушка над ней сидит, прям как в сказке… Ну-ка превратись? А она в кусты – и сбежала… Папа скоро приедет, а у мамы отпуск вообще, мама навсегда теперь с нами, мама навсегда, папа навсегда, бабушка навсегда, мокрый верстак, белый налив, яблоневый спас, вот молитва моя, я не знаю других и другим не молюсь, скоро лето, и я скажу, я спрошу: может быть, тот свет, что увидим мы, уходя, это тот, из которого вышли?

Один фибровый, другой кожаный, в паутине-пыли отскучали три месяца в темноте под кроватью у бабушки, выползли, разлеглись, распахнули пасти беззубые, откинули ремешки, пряжками посверкивают, ждут сигнала проглотить лето.

Бабушка шкаф открыла, перебирает вещи по ящикам, стопочками складывает, кормит голодные чемоданищи маечками моими, шортами-панамками, сарафанами летними, купальными полотенцами, лето кончилось, лето прошло. Ставня скрипит, ветер треплет парник, качает папин гамак, нужно снять, убрать на чердак, на потом, до лета.

У, какой налетает! стекла трясет, листья метет, а по небу тучи такие странные, то обломки гор, то громадины дымные, то какие-то звери бездомные, серые, бесприютные, между ними так ласково синеньким проблеском небо летнее, счастье летнее, и все утро вороны каркают… Лето кончилось, мы уезжаем!

Надоело тут до смерти, уж не знаю, как день вот этот последний прожить, до Москвы моей любимой дожить, дотерпеть, как дождаться папы с машиной. Выхожу на крыльцо, я к калитке лучше пойду папу ждать, встречать, так надежнее ненадежное…

– Яшка, едешь в Москву?

– Еду! Еду!

Вот он, сад. Поседел, потускнел, и верстак, и сарай – все дождем заплакано, выцвело, только астры еще пестрят сквозь туман, с рамы велика дождевая борода стекает, в седле ямочка, а в ней лужа. Все соседи уже разъехались, дома заперты, заколочены, в умывальнике ледяная вода, леденющая! А вот летом текла горячая, как в Москве… И скорее бы папа за нами приехал!

Цвет земляники, запах сенной травы, воды, ты пока не знаешь тайну всего на свете хорошего. Будет лето, еще, и еще, и еще, но не это.

И пока не исчезла там, позади, не застыла в фотоальбоме, в безвозвратном растворе “Было” проявителя-закрепителя, повесь-ка одежду в шкаф, проверь под подушкой камень заговоренный, фонарь и ложись, глаза закрой и смотри, как догорает в окне еще один день счастья, как со дна неба всплывают звезды, как лес чернеет. Слышишь, как в домах соседних невидимки-соседи задвигают занавески и щеколды, ставни закрывают, как пчелиным воском стелется дорога, а вместо машин над ней летят в город неслышно стаи ночных облаков? Знаешь, почему колокольчики смыкают лепестки на ночь, ресницы закрывают одуванчики и тоненькие головки свои наклоняют? Знаешь тайну теперь великую, шепчешь тайну всего хорошего: все кончается, чтобы не повториться.

Но пока от дальней калитки ветер несет назад, к реке, гриву травяную, ромашковую, иволговую летнюю синеву, долготу, бескрайнюю, бесконечно конечную красоту – не прощаемся.

Лето повсюду. Капает с козырька беседки в белый таз с откусанным ржавчиной боком, капает, расплывается, стекает, копится в тряпке, подстеленной бабушкой на ступени веранды, отражается в галошах. Чирк! Вспыхивает, рассыпается искрами. Это подбеседковый кот с глазами хрустальной совы отряхнул солнце и теперь плывет среди лет, кот – пчелиный хвост, по незабудковой поляне, по солнечной половине лета, где стоит папина раскладушка, где качается папин гамак, а папа “Маугли” читает тебе, “Маугли” в изумрудной обложке, с лианами. И ты берешь Яшку на руки и шепчешь в белые кисточки: “Мы с тобой всегда будем…”

На космической станции этого лета действует заклятье липовых пчел, джунглей старого сада, микстура жженого сахара из соснового леса… Там водится синий волк, пшеничная лиса, обезьяны и слоны, Багира, Акела, Балу и та девушка, та, красивая, с высоко поднятыми над смуглой шеей темными волосами, в венке из лотосов, в белом платье, с черничными глазами… Возрадуйтесь и возродитесь! Всем, решительно всем нам хочется обратно.

Мы все одной крови, дети Конотопа, Сатурна и Плутонии, сошедшие с корабля Санникова на остров взрослых великанов, позабывших о радости, одноглазых циклопов времени. Мы – порождение памяти, разбойничье босоногое племя, жители липовых веток дачных садов, мыльные пузырьки времени…

Раз-два-три-четыре-пять, раскрутите в другую сторону человека!

Садовый вар, кусок арматуры, жестяная банка с червями, мелок, перепачкавший карман, и десять тысяч лье под водой сияющих километров детства. Бельевая резинка из нижнего ящика, где всегда пахнет осенью. Выручай, выручай меня, мое детство. Я стою посреди твоего дачного оркестра, раскинув руки, зажмурив до слез глаза, и жду прикосновения твоего ветра к Яшкиной шерсти, белой, золотой. Выручай! Всегда выручай меня… Протяни мне руку в колодец, на дне которого я так часто просыпаюсь теперь по ночам, и только небо надо мной все еще синее.

Большеухая некрасивая девочка смотрит в зеркало, смотрит в зеркало очень внимательно, только что вернулись с мамой из парикмахерской! настоящей, для больших парикмахерской, меня стригла там огромная толстая женщина, за ушами щекотно чиркала, я терпела, не ревела, не дергалась, от щекотного чирканья не хихикала, замерла… Я вела себя, как ведут себя взрослые в парикмахерских, но я видела, видела, тихо видела, молча видела, как летят на пол мои волосы, мои легкие светлые волосы навсегда.

– Под горшок?

– Под горшок.

Я смотрю, умирая от горя и ужаса: это я, навсегда…

В двери ключ повернулся. Это папа с работы пришел, убежать!!! Нужно спрятаться, чтоб не видел он, что вдруг в зеркале выросло из меня… Только я прикована ужасом, я отчаянием… Я такая отчаянно навсегда…

Дверь решительно открывается, папа входит с мороза, смотрит из зеркала, улыбается, говорит:

– Ничего, головастая, отрастут.

Химки, лето, привокзальная площадь, расписание пригородных электричек у касс, налетевший скорый вздымает вихрь тополиной ваты…

– Это поезд на море?

– С чего ты взяла?

Это поезд на море, бабушка! Потому что все скорые к морю, бабушка, мимо нашего полустаночка, мимо нашей палатки с мороженым, мимо Терехово-Старбеево, мимо нас…

У подземного перехода на станцию – “пирожки! Горячие пирожки…” С картошкой, с капустой, со счастьем. В трещине асфальта цикорий, синий-синий цветочек с южной жаркой земли, полынь, шиповник в пыли, в круглой рамочке бублика – бабушка. У нее фамилия Конорченко, у меня Николаенко… Получается, эта бабушка не моя?! Ой, моя, нет, моя, моя это бабушка, никакой другой не было и не будет другой моей бабушки никогда, моя бабушка, навсегда. В рамке бублика – ожившая фотография “Бабушка на пеньке”: ждем одиннадцатого автобуса, были в городе, едем домой.

Там, за остановкой конечной оранжевого одиннадцатого автобуса, – парк, дом культуры “Родина” и зеленый забор, а в заборе дыра, даже бабушка, хоть и бабушка, а протиснется, а за этим забором пенек, наш пенек. Если вдруг кто займет его, так и скажем сердито мы с бабушкой: “Мало людям других пеньков?” В рамке бублика лето, пока я еще не съела его, пока я не кормила им еще воробьев. Потому что я только их и кормлю, отгоняю от бублика голубей, потому что голуби и так вон какие огромные, значит, сытые, а воробушки тоже вырастут, если будут есть хорошо.

– Замечательная теория, будешь их потом от бублика отгонять?

В рамке бублика – “Бабушка промокает лицо билетиком” (от оранжевого автобуса), “Бабушка разворачивает мороженое”, “Ест крем-брюле”…

– Саша, не балуйся! Саша, что ты как дурочка?

Бабушка заметила, что я смотрю из бублика на нее.

В бублике небо…

“Ту-у-у-у…”

“…да!” – добавляет папа всегда.

Куда?

– Далеко-о-о…

Раскаленный солнечный смерч, протяжный гудок, белые занавески, вагоны, купе, дальние перроны, реки-горы-моря, туда! Поезд мчится сквозь время и исчезает в нем, оставляя нас с бабушкой позади. Оседает пух. Неподвижна очередь за мороженым, и опять в иллюминаторе бублика лето, бабушка, тополиная вата, палатка и голуби… Неужели ничего не останется?

Неужели вечные только голуби?

Папа чистит на “Правде” селедку, мама режет салат оливье, в черно-белом экране “Юности” пьяный дядя лезет в зимнем пальто и в шапке под душ, и красивая женщина тоже этому удивляется, как и я… А в газетной программе фломастером выделены “Полосатый рейс”, “Голубой огонек”, “Белорусский вокзал”, “Мы из джаза”… Нет, мы из прошлого.

За терпение, за компанию мне достался священный кусок иваси с колечком лука на дарницком. Едем с папой на лыжах кататься в Серебряный бор, едем с папой в музей, едем с папой на елку… Папа дышит на пятачок, и в оконной троллейбусной наледи появляется прорубь, а в ней: длинный дом, гастроном, овощной, детский сад и девятая детская районная поликлиника. Наша улица Народного Ополчения, наш район Ворошиловский, наша мама красивее всех.

“Книга джунглей” наполнена звуками жуткими, бандерлогами, и Нагайнами, и Шерханами, писком, чавканьем, рыканьем… Джунгли хуже даже наших малинных зарослей… Но не гуще.

Страшно книгу без папы открыть, так и кажется: все картинки разом набросятся, понесут по лианам, хихикая, и захлопнется створка книжная за тобой. И не выбраться, и никто не узнает потом, как пропала на даче девочка, только Яшка будет у книги сидеть и скулить… Но я знаю, как их победить! Нужно быстро книгу открыть – и скорее заштриховать фломастером обезьянье воинство… Так… и так! И Шерхана заштриховать, и особенно смертоносную Тхунтх…

– Ты же книгу испортила… Саша, что ты наделала…

– Победила!

…А теперь послушайте меня, о неблагодарные, жалкие волки! Посмотрите на себя! Стая шакалов, прихвостни Шерхана! Слушайте меня! Слушайте меня все!

И я размахиваю фломастером-факелом, влетаю в волчью стаю, и искры опаляют их предательские хвосты! Волки скалятся, зубы их щелкают.

…Щелкайте-щелкайте! Племя предателей! Отвечайте, кого вы послушали? Не Шерхана ли? Не его ли шакала-прихвостня? Трусы! Жалкие трусы. Щенки! Слушайте меня! Все слушайте, что скажет вам Человек!..

Но Человек еще не придумала, что сказать. Ну да ладно, и так все понятно: добро всегда побеждает зло, так написано в “Книге джунглей”.

“Здесь тебя никто не услышит”, – шипит из подпола темнота. Там, на дне, все сокровища, там, среди обойм с тушенками и горошками, – целых три сгущенного молока, это только те, которые видно, может, есть и еще… Но внизу свои свинцовые кольца разматывает смертоносная Тхунтх, пахнет сыростью и землей, у картошки усы как щупальца, светятся в темноте…

– Вот твой мячик, Яшка, видишь? Это бомба антизмеиная! Тхунтх, получи!

И мячик прыгает вниз, Яшка пятится, Яшка скулит, мячик-мячик, любимый друг, как теперь без него? Припадает на лапы задние – и у подпольной крышки, распахнутой в самую страшную темноту, разражается яростным лаем…

– Ты, гнилая колода, смертоносная Тхунтх! Ты пережила свой век, выпила весь свой яд! Твои зубы бессильны, они черны! Уходи!

Уходи, потому что я его помню. Черный нос, и кисточки до земли, это ты умрешь, смертоносная Тхунтх, ты забудешься, а не он, поняла? Потому что мы тебя победили.

“Мне стыдно, – шипит смертоносная Тхунтх, благородная древняя Тхунтх, Тхунтх, несущая гибель, – лучше убей меня…”

– Слишком много разговоров про смерть, ненавистная Тхунтх! Мне не нужно твоих сокровищ. Я могу забрать все, но возьму только мячик, ты поняла? Только мячик, слышишь нас? Поняла? Потому что мы тебя победили.

По бетонным клавишам черной лестницы – музыка возвращения домой, только папиными ключами двери больше не открываются, жизнь сменила замки.

Слишком много разговоров про смерть, ненавистная Тхунтх. Мне не нужно твоих сокровищ. Я могу забрать все, но возьму только мячик, ты поняла? Потому что мы тебя победили.

“Книга джунглей” на тумбочке сына, там внутри ненавистная, смертоносная Тхунтх, закон джунглей гласит: мы с тобой одной крови, а добро всегда побеждает зло.

– А вот Нюся у нас как Багира, да, мам?

– А Ворош как Балу…

Сын снимает с вешалки поводок, смотрит папиными глазами.

А я стал фломастером писать имена тех, кого хочу пригласить на день рождения, юбилей все-таки, сорок пять, уже совсем скоро, через одиннадцать дней. Первым, выписанный четко и красиво, шел Ваня, дальше плюсовалась его девушка Тася. Затем – Китти, Аня, Настя… И остальные…

Ваня стал напоминать, как спас маленькую Китти в бассейне, когда она тонула, а взрослых рядом не оказалось.

– Алиса! Вертинский! Доченьки! – перебил я, и из колонки зазвучало игриво и мужественно:

Потом я обнаружу в телефоне сына – он немедленно нашел песню в сети, заскринил и отправил своей девушке. Он хотел детей.

Китти села за маленький розовый электророяль.

Я взял телефон и стал снимать ее, игравшую старательно, резко, по клавишам двумя пальцами. Грустная музыка – “К Элизе” Бетховена. Я перевел камеру на Ваню, он не сразу меня заметил, а заметив, на миг растерялся, но слегка улыбнулся, темная челка, очки, белый свитер.

Так этот день остался запечатленным.

Мы поднялись наверх, он снял носки, свежие, не пахнувшие, молодец, взрослел, бросил на пол и спросил:

– Пап, а про носок правда?

– Да!

Это были непонятные дни, такого раньше не было. Как-то вечером мне вообразилось ужасное видение – я позвонил тогда ему и немного успокоился… А на следующее утро, когда, позавтракав и перекрестившись, я в некоей секундной задумчивости остановился возле серо-бежевой колонки с черным квадратом сверху, выключенной, молчащей, в голове прозвучали два глупых слова: “Будь осторожен”.

В тот день пострадали две ноги.

В Москве на веранде рестика мы говорили с крепким мужчиной с красноватой голой башкой, похожим на американского фермера, – о проблемах. Проблемы были, и я с усмешкой спрашивал, что еще могут отобрать, наивно думая, что отобрать нечего, вернее, ничто не пугает и не волнует – ну журнал, ну дача… Приподнимаясь, мы пожали друг другу руки, он встал, а я извинился: посижу. Бредовая ситуация. Не мог же я ему сказать, что у меня отнялась левая нога. Вдруг онемела, до бесчувствия. К машине через десять минут я шел, сильно хромая. Потом отпустило. Вернулся на дачу, снял одежду, носки, немного попечатал на ноутбуке и стал собираться. Надо было торопиться на встречу, рядом с домом. Когда, надев носок на левую ногу, я стал натягивать другой на правую, нечто как бы смутило, шевельнулось сомнением около пятки, и все же я уверенно опустил стопу – и тут же страшно заорал.

Я топтал и давил свою боль, которая прожигала пятку. Убивал того, кого узнал сразу. Шершень. Конечно, он. Содрав и отбросив носок, я на одной ноге поскакал по комнате – крича и рыча, но попутно схватил телефон и первым делом написал сыну. Я всегда делился с ним – всем. А он, мне казалось, со мной.

Ранним утром они проникали в комнаты, будили густым гудением, звонко стукались в стекла. Нереально крупные, патологические монстры, пригретые солнцем конца апреля или, может, травимые химикатами соседей, отчего и направлялись сюда. Укус шершня бывает смертелен, я боялся за дочек, охотился, накидывал полотенце на желтобрюхую тварь и, изловчившись, вытряхивал ее в окно. И вот эта тварь, возможно полусонная от яда, умудрилась заползти в носок, или некая злая воля заставила ее это сделать.

“Господи! – ответил мне Ваня. – Сочувствую!”

Но только теперь я знаю, что те мгновения дикой боли, и попадания яда в кровь, и попытка разглядеть опухшую пятку, выдавить жало, и отброшенный носок, извившийся у стены, как черная змейка, и нагретая, душная, пахнувшая обещанием лета комната, и главное – эта переписка с Ваней… Теперь я знаю: все это было настоящее счастье.

Дальше наступило то самое первое мая, дождь со снегом, Ваня принял ванну, он любил принимать в Переделкине ванну, как всегда, жизнерадостно что-то распевая, ведь в квартирке у него был только душ, и мы пошли на улицу, где прояснилось и перестал дождь, перестал снег, которые возобновятся уже в темноте.

На улице Настя с дочками пускали кораблики в луже у ворот. Анечка подбежала, протягивая “зазе” размокшую чумазую бумажку, в которой все равно узнавался кораблик, сложенный ее мамой.

Наступать на правую было больновато, вдобавок мнительность – не сидит ли в пятке все еще жало, но как же я был рад пойти погулять с ним! Давно мы так не гуляли вдвоем.

Открывая калитку, я поделился страхом предстоящей, давно запланированной операции.

– Ничего не случится. Надо ее сделать, и будешь жить дальше…

Я окончательно его расслышал: у него был новый спокойный тон, он говорил со мной с некоей гулкостью, словно бы с высоты, по-отечески.

И все-таки, пока гуляли, один раз он со мной посоветовался.

– А рождение ребенка – это решение матери? – и посмотрел так, будто спросил что-то важное.

– Да, – с некоторым сомнением подтвердил я.

– Да? – почему-то изумился он.

Дышалось легко и ободряюще. Сын шел со мной по мокрым дорогам и сырым тропам, мимо дач и сосен, высокий, прямой, почти вровень, в расстегнутой зеленой ветровке, и рассказывал про свою курсовую работу об уплывшей за границу вдовствующей императрице Марии Федоровне, которая не верила, что ее сын убит, говорил, что скоро экзамены, потом выезд на археологические раскопки, а еще можно куда-нибудь вместе летом.

Потом он взглянул на часы и, как бы испугавшись, сказал, что пора.

Но я увлек его еще на один маршрут, по пустынной улочке Гоголя, зачем-то откладывая его отъезд. Хорошо помню, как именно на этой улице, года за полтора до того, спросил: “А если меня убьют?” Он замялся и элегически протянул: “Думаю, мне будет очень грустно”. – “А если с тобой что-то случится, я сразу умру”, – сказал я.

И вот – возле желтого ожидавшего такси мы обнялись.

Он хотел что-то сказать, может, передать “пока” сестрам, может, что-то другое, но передумал, едва заметно отмахнулся и дернул дверцу.

Чувствуя смутную тревогу, я написал ему в тот вечер, когда все в доме уже спали, он сразу ответил, что все хорошо, ждет Тасю. Я предложил поскорее повидаться снова.

“Постараюсь”.

И я лег спать с каким-то редкостно светлым спокойствием, не зная, что только что прочитал последнее слово своего сына.

Первый раз, как говорила бабушка, их выгнали из дома в 1924 году, забрали скот, одежду, утварь… Жили в каком-то чужом брошенном доме, который топился по-черному, то есть дым при топке выходил в дверь, поскольку трубы у печки не было. Потом, по решению суда, Ивана Панфиловича признали середняком, дом постановили вернуть – в нем в ту пору находился сельсовет. Шесть лет он там находился. В тридцать первом действительно вернули, но ненадолго. У Федулова было много завистников – из тех, кто зимой бока на печи греет. Он-то был настоящий трудоголик (я иногда думаю, в кого мы такие – не умеем отдыхать, не любим праздники) и, когда сезонные полевые работы естественным образом приостанавливались, собирал рабочий инструмент в сумку – и айда по окрестным селам. Кому печь переложит, кому стекла вставит. Работы хватало, он брался за все, и семья его не голодала даже в трудные годы: один за работу молока нальет, другой маслица завернет, третий муки отсыплет.

Лодыри таких, понятное дело, не любят. Кулак, как есть кулак, сообщали они власти при случае. Глаза намозолил своим рвением да старанием.

Вот и забрали Ивана Панфиловича и бумажку соответствующую оформили. А потом и всей семье пришлось срываться с привычного места.

Когда Анну спрашивали, с чем ей было тяжелее всего прощаться, она говорила – с лошадками. Две лошади и жеребенок были у Федуловых, Нюра (так по-деревенски Анну звали дома) за ними смотрела и любила их, как умеют только девочки. В написанном ее собственной рукой заявлении о реабилитации, уже в 1990-х, бабушка называет имена отобранных лошадей – Касатка, Машка и Васька.

Ни разу в жизни я не слышала от бабушки ни одного слова о лошадях, я думала, она вообще не слишком любит животных.

Со всем привычным пришлось проститься в одночасье – времени собраться не дали, разрешили взять сколько унесешь – и в телегу. Отца к тому времени уже месяц не было дома, его увезли в Домбаровский район Оренбургской области, ее дальний глухой угол на границе с Казахстаном. Там требовалась рабсила.

Анне, наверное, пришлось чуточку легче, чем старшим сестрам и матери, – она была еще ребенок, ну ладно, подросток 12 лет, ей главное было, что все они вместе. Братья и вовсе мало что понимали – Ване 7 лет, Мише 3 года. А вот Анна Панфиловна, никогда, ни разу не выезжавшая из своего села, растерялась совершенно. С собой они взяли, кроме одежонки, сколько-то пшеницы. Крестьяне же. Зерно это было их золото. Да и что они могли взять с собой из еды? Семью довезли на телеге до железной дороги, запихнули в теплушку с другими такими же и отправили невесть куда.

Пока одна моя бабушка, Анна, тряслась в вагоне вместе с матерью, братьями и сестрами, мучаясь голодом и страхом, другая, Ксения, сжигала в буржуйке царские грамоты и свидетельство о дворянстве. Будь ты проклят, двадцатый век, с твоими безжалостными рифмами.

“Голытьба” – так называл добрый русский народ новоявленных спецпереселенцев. Земля, дом, лошадки и относительно сытая жизнь остались в прошлом. Плюс клеймо кулаков и эксплуататоров – получите, распишитесь.

Привезли их в Орск, высадили на вокзале и бросили. Ничего не объяснили, не сказали. Там на вокзале (памятник архитектуры), куда спустя полвека мы с братом и мамой будем приезжать из Свердловска на пассажирском поезде № 199, и без Федуловых хватало народу. Такая же точно голытьба занимала всю привокзальную площадь. Спали вповалку. Кто пошустрее, тот побирался, кто сумел взять с собой еду, уничтожал ее остатки, кто-то просто умирал. За водой ходили к железнодорожному крану – пили из трубы, ржавую, но все равно ведь вода. Размачивали и жевали зерно. Шестеро суток провели никому не нужные дети и мать на Орском вокзале. Горбунья Стеша (мать Анна Панфиловна совсем потерялась в этих перипетиях, от нее толку не было никакого) бегала по комендатурам, пытаясь разыскать отца. Наверное, это был самый смелый и самоотверженный поступок в ее 30-летней жизни. Стеша нашла адрес в Домбаровском районе и поехала на каких-то попутках к отцу. Нашла Ивана Григорьевича и рассказала, что вся его семья в Орске на привокзальной площади.

Иван Григорьевич был человеком колоссальной энергии и действительно очень хорошим работником. Ценный кадр. Каким-то чудом он убедил начальство перевести его в Орск, где как раз начиналось строительство мясокомбината всесоюзного значения. Рабсила была нужна и там. И Стеша вернулась на тот страшный вокзал вместе с отцом. Они выжили. На фото в альбоме отец семейства улыбается – старый, седой, с прямой спиной – рядом с подросшими мальчиками, женой и Марусей. Сняты они на фоне растянутого шерстяного одеяла в клетку – видимо, прикрытый им фон был еще хуже.

Стеша-спасительница, воссоединившая семью в Оренбуржье, не прожила долго. Она пристроилась к монастырю – наверное, Иверскому, он самый большой и известный в Орске, – выполняла какие-то послушания, но на поздних фотокарточках ее нет. Знаю только, что она утонула в реке Урал. На монастырском кладбище в Старом городе будут потом похоронены Иван Григорьевич и, много позже, Анна Панфиловна.

“Мясохладстрой”, возводивший орский мясокомбинат, спас Анну и изуродовал Марусю… Вся семья, кроме мальчиков, младших, была взята на работу. Расселяли в специально для этой цели построенных бараках. Сначала в комнаты площадью в 20 квадратов помещали по четыре семьи: каждая занимала один угол. Спали в несколько рядов по вертикали. Под потолком были полати, если туда залез, то уже до утра не спустишься. Одна кровать, родительская. Остальные – на полатях, на скамье, на земляном полу. Блохи, муравьи, вши. “Сколько мы пережили, это знаем только мы”, – пишет бабушка Анна. При этом пять процентов от всех своих заработков спецпереселенцы обязаны были платить НКВД. Без ведома коменданта барака нельзя было пойти в город. Весной 1933 года многие, вспоминала бабушка, умерли во 2-м городке “Мясохладстроя” от голода…

Анна тогда уже становилась девушкой, и жить в таких условиях ей было, наверное, особенно мучительно. Когда спустя годы ее пытались расспрашивать о том периоде, она говорить не могла, слезы не давали. Такое унижение забыть невозможно.

Анна Панфиловна даже в таком “доме” умудрялась как-то вести хозяйство, Иван Григорьевич работал с утра до ночи, Марусю и Анну взяли на строительство комбината подсобными рабочими. Маруся в свои двадцать с небольшим лет таскала на спине кирпичи для каменщиков, возводивших стены. Однажды оступилась – и полетела вниз с лесов. Пролетев один этаж, села верхом на одну из металлических балок… Травмы были такие, что ни о какой дальнейшей женской судьбе и речи быть не могло, как она вообще выжила, непонятно. Спасло крепкое здоровье, крестьянская закваска все же.

Неглупая миловидная Маруся была теперь калекой, обреченной на одиночество. Работать она не могла, семью завести – тоже. Мужчин-калек иногда из жалости подбирают сердобольные женщины, а вот в обратном направлении это не работает никогда. Закон природы. Но у Маруси был пример перед глазами – Стеша, нашедшая радость и покой в церкви. Церковь стала теперь и ее личной жизнью. Маруся читала по-русски и по-старославянски, знала наизусть Псалтирь, берегла и все же зачитывала донельзя молитвенники.

В семейном альбоме сохранилось фото монахини в полном облачении – в отличие от большинства других снимков, этот оказался подписан. Монахиня Дарья, сестра Анны Панфиловны, умерла в 1914 году. Невозможно оторвать взгляд от лица этой совсем еще молодой женщины в апостольнике и клобуке, с сияющими глазами – оно прекрасно, вдохновенно, это лицо человека, сделавшего верный выбор. Мне, в силу скудных знаний о монашеской жизни, показалось, что инокиня Дарья не просто монашка, а игуменья, но нет, у игуменьи были бы наперсный крест и посох. Наша Дарья держит в руке длинные, на сто бусин, четки с кистями, и время постаралось подчеркнуть эту деталь на снимке, проредив черный фон подрясника тонкими белыми царапинами, как будто придав движения женской фигуре; кажется, что инокиня вот-вот воспарит над землей.

Марусю, в отличие от тетки, в монашки никто не взял, а может, она сама не хотела. Но ее настоящая жизнь проходила теперь только в церкви, и все за ее пределами было лишь малозначимым дополнением. Ее звали отчитывать покойников, когда нужно было молиться целую ночь. Она и в церкви читала, но на клиросе не пела – не знаю почему. Марусе не нужно было ничего своего – настоящая нестяжательница. В преклонном уже возрасте Анна с мужем подарили Марусе прикроватный коврик – ковры вешали у кровати не для красоты, как многие думают, а для тепла и чтобы не салить стенку. По правилам коврик должен был уходить за кровать – так и тепло, и нарядно. Анна пришила к ковру петельки, повесила его как надо, но коврик провисел в комнате разве что неделю-другую. Маруся его сняла, петли отрезала и унесла в церковь.

Лет за десять все постепенно утряслось, жили в частном доме недалеко от мясокомбината. Нюра вышла замуж в конце тридцатых, а когда женился Миша, в доме остались отец с матерью и Маруся. Потом уже только Маруся с матерью. Анне Панфиловне был сужден долгий век. Странно, я давно не вспоминала о том, что в теть-Марусиных комнатках в 1970-х жила еще одна бабушка – она была уже слишком стара, а я слишком мала, чтобы хорошо запомнить что-то, кроме морщин и платочка. В 1986 году Маруси не стало.

Церковные книги Маруси хранятся теперь у моей мамы – они закапаны воском, страницы внизу скруглены и как бы обуглены: Маруся читала их каждый день. Парадоксально, но теть-Маруся сыграла свою роль в том, что из мамы моей вырос стихийный атеист: верующие бабушки брали маленькую Томочку на все церковные службы, и девочка проводила часы напролет в переполненном храме (на весь Орск церковь была одна) посреди заношенных юбок, ничего не понимая, задыхаясь от духоты и желая только выбраться оттуда. Воспитание в семье было спартанское, жаловаться на взрослых другим взрослым и в голову не пришло бы. Томочка молчала как партизан, но Анна сама как-то обо всем догадалась и запретила водить дочку в храм, тем более что тогда это считалось делом сомнительным. Дедушкиному брату, коммунисту дяде Володе, обком партии запретил даже присутствовать на отпевании матери. Тот скрипел зубами, но в церковь не пошел.

Тем не менее икона Богоматери всегда висела у Анны над кроватью. Заповеди, правда, не все соблюдались. Например, отдыхать в воскресенье Анна за всю свою жизнь не научилась. По-настоящему религиозной моя бабушка стала уже в глубокой старости – вот когда в ней заговорила кровь тетки Дарьи, сестер Стеши и Маруси! Незадолго до смерти, уже в Екатеринбурге, она помногу молилась и отправляла пожертвования в монастыри.

Анна была умна от природы, обладала великолепными способностями к учебе, стихи запоминала с одного прочтения. Еще в Алексеевке в начальной школе ей очень хотелось прочитать стихи на празднике при всех, но читать выбрали не ее, а попову дочку. Даже после всего пережитого она помнила эту свою детскую обиду. Прерванная после высылки школьная учеба худо-бедно восстановилась в Орске, и после 7-го класса, отработав, как и несчастная Маруся, на мясокомбинате сперва подсобницей, а затем мотористом, Анна поступила на бухгалтерские курсы. Точное название: Курсы государственного всесоюзного объединения Союзоргучет по подготовке бухгалтеров для промышленности в г. Орске. Удостоверение выдано в 1939 году, 9 августа. Это было единственным образованием, которое она получила в своей жизни. Как несправедливо! С такой тягой к знаниям, культуре, книгам Анна могла бы стать кем угодно, но стала лишь бухгалтером, хотя и это было для дочки спецпереселенцев огромным шагом вперед. К тому же она стала очень хорошим бухгалтером: начав работу с должности конторщицы, стала затем счетоводом, старшим калькулятором (такая вот смешная на наш сегодняшний слух должность), а на пенсию ушла с должности главного бухгалтера горпищеторга Орска, в ее подчинении было около 130 магазинов. Она была еще и ревизором – настоящим, не из пьесы. Очень строгим ревизором. Даже когда вышла на пенсию, ее иногда просили стать экспертом в трудных случаях, все бухгалтерские уловки нечестных торговцев знала досконально. С большим презрением Анна говорила о ворующих продавцах, о которых мы с братом читали в журнале “Крокодил” (бабушка с дедом выписывали “Крокодил” и “Здоровье”, и дед потом переплетал журналы, так что получались большие книги с обложками, сделанными из куска обоев, у них ничего не пропадало). Если продавец аккуратный, говорила Анна, он прокормит свою семью на усушке и утруске, воровать-то зачем! Каждый товар может пострадать при перевозке и хранении: раскрошится печенье, помнется консервная банка, разобьется бутылка. Что-то из продуктов усыхает – становится меньше по весу. За это продавец не отвечает, имеет право их не учитывать в отчетности. Были нормы на усушку и утруску. Аккуратный и тщательный продавец пройдет ниже нормы, сэкономит. Вот на эту экономию он, считала бабушка, имеет право, это оплата его усердия. Но брать больше – грех.

Я помню бабушку уже пенсионеркой, это были 1970-е, эпоха дефицита всех товаров – от ботинок до книг. Макулатурные киоски, торговля из-под прилавка, барахолки, блат… Бабушка никак не использовала свои, полагаю, немалые связи – у них не было никаких ценных вещей, золотых украшений, импортной мебели. Под бархатной накрывашкой прятался обычный телевизор “Рекорд”. Помню, как она подарила моей маме ножную швейную машину “Подольск”, вроде бы на нее подошла очередь, – и это было событие. Бабушка, кстати, хорошо шила, обшивала и себя, и домочадцев. Тогда были курсы кройки и шитья, и она их окончила. Сшить платье дочери или брюки мужу – это запросто. В магазинах-то особо нечего было покупать.

Бабушкиных подарков я, честно сказать, не любила. Родители дарили мне книги, марки для коллекции, отец всегда придумывал что-то необычное… Бабушка была очень практичной, поэтому я получала от нее, к примеру, одеяло – жаркое, атласное, с вышитыми на углу инициалами. Ну что это за подарок, в самом деле! Или подушка – пуховая, или шерстяные носки… Только теперь я понимаю, что о таком одеяле с подушкой юная Нюра в страшных бараках 2-го городка “Мясохладстроя” могла только мечтать…

Выше всех людей она ставила образованных, уважала тех, кто имел отношение к культуре. Робко пыталась сама к ней примеряться – насколько это было возможно в г. Орске Оренбургской обл.

Самое время сказать пару слов об этом городе. Припечатать “захолустьем”, расстроенно цыкнуть языком, вспомнить, что тут творилось в девяностых… Но не так просто всё с городом Орском. Для меня он совершенно равен детству. Летнему детству, ведь в нежном возрасте лето ощущается главным временем жизни. Свердловск с его черным ночным небом был зимой, нескончаемой и тягучей, как урок математики. Орск был летом – с его жарой, кузнечиками, хрустящей под ногами яшмой, острым запахом томатных чубчиков, виноградом на чужих верандах, взводами цветущих мальв, с его развесным мороженым (по 100 или 150 граммов), гипсовыми заборчиками, дикой смородиной, с его страшной слепой башней в Старом городе, которая была когда-то колокольней и теперь – колокольня заново отстроенного храма. С его странными трамваями, двумя реками – Орью и Уралом, с его степями, наконец, где по весне вспыхивали сотни цветных пятен. Тюльпаны! Любимые цветы моей мамы, тогда еще просто Томочки. В степь за тюльпанами возил ее старший брат Гена на раме своего велосипеда. Второго мая весь Старый город снимался с места – шли и ехали за тюльпанами. Они довольно мелкие, не то что в Голландии, но цвета! От белых до багрово-темных, почти черных, и множество пестрых. Красно-желтые, розовые с темным низом, бордовые с белыми подпалинами… И душистые! Привозили охапками, ставили в ведра и бельевые баки, кто-то продавал на базаре, но большинство просто хотело красоты, много. Потом пришло время Хрущёва и кукурузы, окрестные степи распахали. Кукуруза в Орске не выросла, но и тюльпаны в таком количестве больше не растут.

Орск близок к Казахстану, в 15 километрах отсюда проходит граница. Как и в Свердловске, и в других уральских городах, здесь есть и еще одна граница – Европы и Азии. В Оренбуржье она проходит по реке Урал. Между людьми граница не проходила. Соседи бабушкиной семьи, многие одноклассницы Томочки – это казахи, татары, башкиры. Все хорошо говорили на русском языке, а дома – на родном. Угостить русских соседей в праздник чак-чаком или позвать на бешбармак по семейному поводу – нормально и правильно. Закадычные друзья моего дяди Гены были соседские братья-татары Фаварисовы, Радик и Ринат. В школьном женском туалете на окне стоял кумган (тонкогорлый кувшин) с водой, кызымкам (девочкам) это было необходимо. В самом воздухе Орска разлито незнакомое, инаковое, я помню, как с детской жадностью вбирала этот дух – родной благодаря бабушке и все-таки непонятный.

Наверное, пензякам Федуловым было непросто приживаться в этом городе, еще в XVIII веке заслужившем прозвище Яман-кала – “плохая крепость”.

Плохая, потому что здесь нет леса и Урал заливает в половодье половину Старого города. Летом мы ездили купаться на Урал, переходили реку по понтонному мосту и занимали место на песчаном “пляже”. Местные предпочитали быструю чистую Орь. Мне кто-то рассказал про Чапаева, что он утонул в реке Урал, – и я, быстро сложив два и два, решила, что это случилось в Орске, может быть, рядом с тем самым песчаным берегом, где мама расстелила платок и теперь выкладывает на него огурцы, помидоры, сваренные вкрутую яйца, хлеб и бутылочку из-под аспирина, там соль. Или вон за тем поворотом. На самом деле Чапаев погиб в Западном Казахстане, бывший город Лбищенск, ныне, понятно, Чапаев. Но мою версию никто не оспаривал, и я в нее довольно долго верила и опасалась коварных вод реки Урал, любила их издалека, с осторожностью.

Я не могу себе представить бабушку Анну на пляже – чтобы она купалась в речке, лежала на расстеленном полотенце, звонко припечатывала комара на плече. Неужели и в молодости она не бегала с подругами на речку? У Нюры всегда было много подруг, на более поздних фото из ателье они уже вполне умело позируют на совместных снимках – знают, как показать профиль, улыбнуться… Анна на этих снимках в модном берете, в костюме или в платье с неизменно белоснежным воротником. Лучшая ее подруга была из немцев – Тамара Оскаровна. В Орске же не только Азия, но и Европа – к казахам, татарам, башкирам государственной волей добавили тысячи ссыльных немцев. Котел народов. Муж у тети Тамары был татарин, а дети, естественно, русские.

Анну сложно было назвать красавицей – слишком крупные черты лица, немного массивная фигура, – но она была симпатичная, свежая, от нее веяло здоровьем и силой. Нищая юность, когда новую кофточку приходилось шить из крашеной марли, той, что обычно шла на бинты, уступила место скромному достатку. В бухгалтерии комбината Анну быстро приметил коллега тринадцатью годами старше. Вячеслав Марадудин, мой будущий дед.

Он коренной орчанин, вырос в Старом городе, на улице Чайковского. Его отец был прасол – оптовый торговец скотом, который сам его и перегоняет. Отец умер в 47 лет. Из четверых сыновей старший Шура, уже был женат и жил далеко от Орска, в Алма-Ате. Дедушка был вторым, и забота о младших братьях и матери легла на его плечи.

Анна знала, что он пережил личную трагедию – невеста сбежала из-под венца, не решившись связать с ним жизнь. Это событие глубоко ранило его, хотя и невесту тоже можно было понять. Вячеслава в детстве изуродовал пьяный фельдшер – мальчика привели к нему с раздувшейся верхней губой, и тот, не раздумывая, вырезал чирей, а потом кое-как сшил распластанную до носа губу. Она срослась неправильно и стала похожа на заячью. От природы красивый – все Марадудины хороши собой, – Вячеслав был обречен теперь на такую, мягко говоря, своеобразную внешность. Ни о какой пластической хирургии тогда никто и не слыхивал.

Слава выучил, как тогда говорили, своих младших братьев – Володю и Витю. Оба они получили высшее образование, сам же он окончил всего лишь бухгалтерские курсы. Это потом, а сначала, чтобы прокормить семью, работал ломовым извозчиком, то есть грузчиком при лошадях (ходил в обозе из Орска в Оренбург, на переправах грузчики разгружали и вновь нагружали телеги тяжеленными мешками с зерном). Там надорвал вены – в старости это обернется трофической язвой ноги. Я помню, как бабушка ежедневно несколько раз обрабатывала ему эту жуткую незаживающую рану – готовила специальную мазь, мазала, бинтовала, стирала бинты. И вылечила ведь в конце концов!

У Вячеслава с детства был туберкулез в закрытой форме (от туберкулеза умер его отец), но Анна справилась впоследствии и с этой болезнью. На таком фоне победить язву желудка вообще было довольно просто. Ее оружием были колоссальная жизненная сила, методичность, упорство, настойчивость вплоть до упрямства. И конечно, здравый смысл, аналитический ум, логика и умение признать чужую точку зрения – редкий, кстати говоря, дар для такой сильной личности. “Уважай хорошего за то, что он хороший, а плохого – за то, что плохой”. Эти слова Томочка часто слышала от матери и недоумевала: за что же уважать плохого? Только спустя годы поняла, что за уважением здесь скрывался иной смысл: если человек плохой, то веди себя с ним сообразно, принимая этот факт. Действуй соответствующе, не пытаясь никого переделать.

Когда Вячеслав позвал ее замуж, Анна дала согласие – и сказанного слова хватило на всю их жизнь. Не думаю, что она любила его тогда. Настрадавшись в детстве и юности, понимала, что замужество спасет ее, защитит от участи, которую приготовило ей государство. Но стала спасением и защитой в первую очередь сама. Благо – дать, а что уж там дадут взамен, и дадут ли, – опять же вопрос.

Но дали. Дед любил ее бесконечно, был во всем ей подмогой, делал любую работу – неважно, мужская она или женская. Ему ничего было не надо для себя, ничего, всё только для них, для жены и детей. На это нельзя было не откликнуться. Помню, как он летом устраивался у крыльца обрабатывать вишню. На коленях клеенчатый фартук, поверх него миска. И два больших таза рядом, в одном вишневые ягоды. Специальной штучкой на пружинке он удалял косточки, которые выщелкивались прямо в миску (на мой взгляд, зря он их выщелкивал, я любила варенье с косточками, и для меня отдельно варили такое), и медленно-медленно вишня перетекала из одного таза в другой. Ягоды в первом никак не заканчивались… Взять другую давилку и сесть рядом, чтобы помочь деду, я и не думала: руки потом от сока будут страшные, черно-синие, фу! Да и помощи от меня никто не ждал.

У деда довольно рано стал падать слух, он чуть ли не с сорока лет ходил со слуховым аппаратом – коробочка в кармашке гимнастерки соединялась проводком с левым ухом. Томочка, когда ходила с папой в кино, всегда садилась слева и рассказывала ему на ухо самое главное, кто там что сказал и ответил. У деда Славы был мягкий характер, он был, несмотря на все свои болезни, человеком веселым, остроумным, с детьми – добрым, прощающим. Если дошкольницу Томочку ставили в угол, то через час-другой папа приходил к ней и тихонько говорил: “Томочка, ты попроси прощения, и мама тебя сразу выпустит”. Упрямая Томочка продолжала стоять в своем углу, расковыривая пальцем ямку в стене, ей характера было тоже не занимать.

Серьезным воспитанием детей занималась в основном Анна – она была строгой и требовательной, хотя никогда не повышала голоса. Все и так понимали, когда она чем-то недовольна, одного взгляда было достаточно.

Мать Вячеслава приняла невестку без особых восторгов – голытьба же. В крепкий достаток влезть норовит. Когда Анна в апреле 1940 года лежала в роддоме с первенцем, Геннадием, там прорвало трубы отопления и в палате было очень холодно, свекровь отказалась передать ей грелку. Было обидно. Томочка родилась в 1944 году, в феврале високосного года, 29-го. Маленького Гену привел в роддом папа, и мальчик, глядя на мать с малышкой, сказал недовольно:

– Говорила, куплю и приду! А сама купила – и легла!

Ему сказали, что мама пошла купить девочку и скоро вернется.

Гена закончил Челябинский политехнический, а позже военную академию. Инженер-военпред, ушел в запас подполковником, вернулся в родной Орск. Он погиб после автомобильной аварии в возрасте пятидесяти восьми лет. Анне пришлось хоронить единственного сына.

Того, что ей не досталось в жизни, она требовала от детей. Психолог кивает с пониманием: классика. Если она не смогла выучиться, то дети – обязаны. Оба окончили школу с медалью – Гена с серебряной, Тома с золотой. Если получали четверку, их ждал недовольный взгляд мамы, ну а тройка – это было просто неприлично. При этом никаких нотаций или тем более криков. Но если надо сделать хорошо, значит, должно быть сделано очень хорошо.

Анне хотелось, чтобы дети учились музыке. Было куплено пианино “Красный Октябрь”, во время орских наводнений его грузили на телегу и увозили к знакомым на более высокое место Старого города. Приходилось ходить в чужую квартиру – играть ненавистные гаммы и этюды Черни. Купить ноты в Орске было невозможно, их выписывали из столицы – “Ноты – почтой”, Москва, Неглинная, 14. Этот адрес Томочка запомнила на всю жизнь. Она не была музыкальной и не хотела учиться игре на фортепиано, но приходилось подчиняться. Любила она только читать. Читала запоем, везде, в том числе на школьных уроках из-под откинутой крышки парты, даже на улице по дороге из библиотеки, прямо на ходу. Дома, быстро и кое-как выучив заданную по музыке пьесу наизусть, ставила на пюпитр книгу и читала, одновременно и небрежно барабаня по клавишам. Мама с кухни слышала: все в порядке, дочь играет. Гену тоже должны были учить музыке, но ему “повезло” – мать кому-то доверила подготовку к поступлению, и этот кто-то не справился.

– Какая это нота, мальчик? – спросил экзаменатор, нажимая на клавишу.

– “А”, – сказал семилетний мальчик.

– А эта? – не сдавался экзаменатор.

– “Бэ”? – угадал Гена.

Так что Томочка отдувалась за двоих и музыкальную школу окончила на твердую четверку, даже со справкой о профпригодности, как было тогда принято. И, кстати, нашла там подругу на всю жизнь. С Олей Филатовой – обладательницей длинных светлых кос, будущей актрисой, они поедут в Свердловск сдавать экзамены в университет на филологический, и выучатся, и постоянно будут рядом.

Сдав выпускные экзамены, Томочка с облегчением захлопнула крышку пианино. Только раз я слышала, как она играет, – на каком-то семейном празднике, и то скорее с желанием проверить свою память, чем усладить свой или наш слух. А тяжеленное черное пианино “Красный Октябрь” (из выдержанного дерева, с рояльным звуком), не раз разъезжавшее по Орску на телеге, спустя годы перебралось в Свердловск, к великой радости моего отца, любительски музицирующего и мечтавшего о собственном инструменте. Позднее на этом пианино училась играть я – особых успехов не делала, но занятия музыкой мне нравились. Я и сейчас могу подыграть кому-то – в ля миноре.

О государстве и его вождях в доме не говорили. Никогда, нигде, ни с кем. Как и о раскулачивании. Думаю, что и наедине друг с другом Слава и Нюра следовали этому правилу. И когда умер Сталин, мама мне говорила, что не было ни слез сожаления, ни проклятий. Известие встретили молча. Советская власть их крепко научила: хочешь выжить – молчи.

После смерти Ивана Григорьевича Анне нужно было заботиться не только о своей семье, но и о старой матери, и о сестре. Сначала те жили отдельно, Томочку и Гену привозили к ним в гости, “на блинцы”. У Анны Панфиловны была катаракта, в те времена еще не научились ее оперировать и нужно было смириться с растущей слепотой. Анна Панфиловна боялась темноты и слепоты, стала меньше двигаться, ослабела, сначала перестала покидать свою комнату, а потом и вовсе слегла. Плюс деменция. Кормили ее только продуктами с рынка – магазинных она, настоящая крестьянка, не признавала и употреблять отказывалась. Яйца, молоко, масло, мясо – все только натуральное. А после можно пожаловаться соседкам, что ее не кормят. Те, спасибо им, не верили. Требовался полный уход, теть-Маруся сама уже была стара и слаба. Вот тогда мои дедушка и бабушка съехались с ними, стали жить вместе. Анна Панфиловна пролежала восемь лет.

Анна справлялась со всем, что ей посылала судьба, причем благодаря последовательности, методичности, терпению все, чего она требовала, превращалось в семье в абсолютную норму. У каждого имелись обязанности, которые следовало неукоснительно выполнять – безо всяких там “не могу” и “не хочу”.

Например, Гена должен был каждый день до прихода мамы с работы ведрами натаскать питьевой воды в большой бак. И чтобы до краев. Гена был типичный орский мальчишка, любил купаться, ловить в Урале раков, рыбачить с друзьями. Часов у него не было, но он умел определять время: втыкал в землю прямой прутик и по этим “солнечным часам” легко узнавал, когда уже пора домой, чтобы несколько раз сбегать за два квартала к уличной колонке. Солнца в Орске навалом, он никогда не опаздывал. Томочке перед каждой большой стиркой полагалось вывернуть наизнанку каждую наволочку и каждый пододеяльник и освободить их уголки от скапливающегося там нитяного отхода. Стирали на совесть: дважды в корыте на стиральной доске, потом дважды полоскать, белое подсинивать, постельное и воротнички мужских рубашек еще и крахмалить. Все это в частном доме, водопровод только летний.

В апреле 1957 года бочку можно было не наполнять и стало не до синьки с крахмалом – в Орске произошло одно из самых больших наводнений. Девятнадцатого апреля уровень реки Урал достиг 9 метров 75 сантиметров. Улицы Старого города были затоплены до самой горы. В доме на Чайковского вода не дошла до потолка всего на две ладони. А дом был старый, глинобитный – как большая часть домов той эпохи в Орске. Представьте себе немецкий фахверк в весьма упрощенном виде: крыша держится на столбах, между ними прибиваются деревянные дощечки, и эти формы набиваются глиной с навозом и соломой (месили эту массу на улице, ногами). Потом стены штукатурятся и белятся известкой. Теплые выходили дома, кстати. Глиняную “начинку” дома в пятьдесят седьмом из его стен попросту вымыло – остались столбы да крыша. Ни о какой государственной компенсации тогда и понятия не было, надо было делать все самим.

Гена как раз в тот год окончил школу и собирался поступать в челябинский политех. Из Орска чаще всего уезжали в Свердловск да в Челябинск. Анна сказала сыну: “Гена, езжай учись. Справляйся сам, чем сможем – поможем”. Отпустить взрослого уже парня, мужские руки, когда жить негде… Он справился, с первого курса прирабатывал. Иногда из Орска передавали немного картошки и мамины печенья-сдобнушки. А дом в Орске с августа восстанавливали тогда без него. Трудились, можно сказать, 24 часа в сутки. Анна взяла дополнительную работу, а ночами шила мужские брюки на продажу. Томочке – ей было 13 лет – надо было обметывать швы на этих брюках, оверлоков тогда не было. После школы трое или четверо брюк обработать стежками, нитки обязательно в цвет, и стежки чтобы были одинаковые.

Жили они до глубокой осени в чудом сохранившемся сарае, постель и кое-какая утварь была поднята на чердак и уцелела. Пианино, уехав на телеге, жило само по себе, туда вода не дошла. Еду готовили на керогазе под открытым небом, около сарая. Покупали доски, песок, месили глину. Все делали сами, Вячеслав после основной работы отрабатывал еще один рабочий день, до самой ночи. Отвлекался только на огородные дела – без своей картошки не проживешь. К холодам сумели войти в заново отстроенный дом. Я его не помню, я застала бабушку с дедом уже на улице Электриков, вблизи от железнодорожного вокзала. В двух комнатах поменьше жили две бабушки – теть-Маруся и совсем старенькая Анна Панфиловна, в третьей, что попросторнее, – Анна и Вячеслав. Мне и дом, и огород при нем казались огромными, хотя на самом деле были они, как я теперь понимаю, невелики – как и я сама. Сравнительно большим был прежний дом дедушки и бабушки, на Чайковского, но они его оставили, ушли жить в одну комнату, в коммунальное житье вместе с больными родственниками. Так было нужно по совести. И никогда, кстати, Слава с Нюрой не сожалели о своем решении, по крайней мере вслух.

Спустя много лет я, уже взрослой, заехала в Орск, путешествуя по Южному Уралу. Волновалась, каким увижу бабушкин дом: стариков давно не было в живых, дом продали, но я почему-то думала, что застану его таким, каким помнила. Однако по какой-то странной прихоти судьбы именно бабушкиного дома на улице Электриков не оказалось, хотя все прочие соседские стояли на своих местах. А бабушкин снесли и поставили по знакомому с детства адресу какой-то бессмысленный и беспощадный буржуйский новострой.

Бабушку я помню уже, конечно, немолодой – истории ее жизни я не знала, выводы делала из того, что видела и слышала сама. То, что у нас одно имя на двоих, накладывало на меня дополнительную ответственность, протягивало между нами связи, которых я тогда не чувствовала. В одном из писем к бабушке я подписалась “Анна” и недели через две получила от нее дружеский совет – оставаться как можно дольше Аней или Анечкой, потому что Анной и Анной Александровной я буду бо́льшую часть своей жизни…

В семейном альбоме есть фото, где мы сняты втроем – бабушка, мама, я. У Анны Ивановны на этой карточке лицо человека, который так привык к усталости, что просто не знает, как можно радоваться жизни. Она очень рано утратила радость бытия, и, хотя следила за собой до последних дней, обновляла гардероб, тщательно причесывалась, не забывала про духи, в ней не было главного женского свойства – легкости. В поздние годы, особенно после смерти сына, она совсем разучилась улыбаться – хотя я помнила и ее улыбку, и глуховатый гулкий смех.

“Дорогим маме и папе, сестренке и братику, помните меня такой, какой я была 13 августа 1947 г.”. Так подписана на обороте одна из фотографий Анны. В ее двадцать девять лет.

Когда мне исполнилось двадцать пять, бабушка сказала: “Что ж, было и мне когда-то…”

Но мои двадцать пять и ее – две большие разницы, лишь цифры одинаковые. Я жила в свое удовольствие, она отдавала вечный долг семье. Родительской, своей, своих детей.

Помню, на каком-то вернисаже я увидела триптих – не помню ни названия, ни имени художника, но сами картины врезались в память накрепко. На первой – лежащая среди травы и цветов обнаженная женщина. На второй сквозь нее начинают прорастать те самые травы и цветы. На третьей нет уже никакой женщины: сплошное буйство природы… Это, наверное, был бы самый точный портрет моей бабушки и ее бесчисленных ровесниц, ставших плодородной почвой для своих близких. Она была очень преданным человеком – преданным семье, работе, даже своей стране, так жестоко лишившей ее и детства, и юности. Она не совершала подвигов, но подвигом была сама ее жизнь.

Бабушка умерла восьмидесяти двух лет от роду, в Екатеринбурге. Успела дождаться не только внуков от Гены и Томы, но и правнуков. В 1990-х смогла добиться реабилитации родителей и, позднее, для себя с братом. Им тогда выплатили два миллиона, что звучит серьезно, но в те годы на такие деньги можно было купить разве что телевизор. Половину денег Анна и Михаил отдали “на храм” в деревне Козловка, на родине всех Федуловых.

У слова “благодать” есть еще одно – в общем-то, главное – значение. Близость Бога, действенное снисхождение Бога к человеку, то, чего многие ищут, но лишь некоторые находят. Я понимаю это как верно указанный путь, и перед Анной он был, и в этом была ее главная сила. И, наверное, отчасти моя, ведь во мне течет ее кровь.

На праздниках я искала свое убежище под столом. Там, в тени скатерти, мир выглядел другим, вывернутым наизнанку – и от этого более реальным. Я видела только каблуки, слышала смех и музыку, чувствовала запахи духов и коньяка. Под столом жизнь была настоящей, сбивчивой, шумной, без поз.

Дедушка был горой. Его голос звучал как бронза. Он принадлежал не только нам, а всему народу. Но он был в первую очередь мой любимый дедушка, а я его первая и самая любимая внучка, и этот титул я носила с трепетом и гордостью.

“Ты не можешь быть тенью своего времени”, – он говорил всем, но как будто бы только для меня. Тогда я не понимала, что он имеет в виду, до конца, но эти слова стали моим компасом. Они были как разрешение однажды выпасть из фотографии и стать собой, что бы это ни значило. В толпе гостей, в шуме тостов, в свете камер я помнила: есть что-то, что принадлежит только мне и ему, что-то незаметное в объективе фотоаппарата и не помещающееся в газетные заголовки.

Я помню бабушкино трехстворчатое зеркало в золотой раме. Мы сидели рядом, и я видела себя со всех сторон сразу. Она открывала маленькую коробочку с японскими румянами.

– Только чуть-чуть, – говорила она. – На скулы, нос, губы и мочки ушей.

Ее рука оставляла на моей коже легкий розовый след.

Подарки от нее были особенным ритуалом. Она собирала нас всех в гостиной и открывала чемоданы, привезенные из путешествий. Каждый был как сундук с сокровищами: африканские вышивки, индийский кашемир, английский шоколад. Мы смотрели на все это как на чудо.

Моим любимым подарком стало платье из шелка цвета яичного желтка, с плиссированной юбкой. И золотые туфельки на каблучках. Мне было четыре. Они болтались на ногах, я цеплялась каблуками за ковер, но именно тогда во мне родилась страсть к одежде. Я поняла, что ткань, цвет и форма могут менять человека.

Да, мы были открыткой. Мы жили в музее, в легенде, в образе. Это было величие и несвобода одновременно. Я хотела упасть с полки, разбиться, стать некрасивой, неправильной, живой.

Но когда часы пробивают новый год, я и сейчас слышу слова дедушки, тихо, как будто нашептанные издалека:

“Ты не можешь быть тенью своего времени”.

И улыбаюсь. Потому что знаю: я ей не стала.

И может быть, в этом есть суть традиции. Она начинается как спектакль, как чужой выбор, как роль. Но потом, через время, становится частью твоей истории, а ты – ее продолжением.

Однажды открыл человек мужского пола; монстрам еще по тому, как пьяно тот ступал к двери, стало ясно, что он живет один, сам не готовит и ничего им не вынесет. Все равно спели, вместе, очень быстро, скороговоркой. Человек сам снял крышку с ведра и заглянул. Монстр-ведроносец подался телом, чтобы перечить, но его остановила когтями, задержала монстриха со звездой. Мужского пола человек вернулся тоже с большой ложкой, наложил себе не жадно, одну порцию, сказал спасибо и заперся. Монстры тихо спустились, вышли из подъезда и зафыркали хохотом.

В другой раз в одной из панельных пещер, со входом, заваленным куртками, велосипедами, лыжами, сумками, ботинками, сапогами, кроссовками, сандалиями, вышла, протиснулась, как родилась из своей прихожей, человеческая женщина в фартуке. Пахло вкусно, она танцевала от нервов, боялась, что чего-то там пригорит. Монстр с ведром открыл крышку. Женщина глянула, не стала дослушивать пение однорогой монстрихи, ушла через бытовые врата, вернулась со связкой бананов и кастрюлей с оливье. Тут из норы народился измятый человечий мужик и стал требовать, чтоб она ничем не кормила уродцев. Та жестко отмахнулась. В ней работала память столетий, которая записывалась обычно на каждую новую женщину в роду, – нельзя отказывать, иначе нарушишь правильное течение жизни.

В целом колядовали успешно и весело, оливьешный дебютный поход удался. Монстры уже договорились, что будут делать так каждый год. Они долго обсуждали, планировали, придумали. Это монстриха с тремя рогами и со звездой решила, что надо идти в канун Нового года примерно с семи до девяти вечера, когда уже темно, но люди пока не так пьяны и усталы, успокоены праздничным настроением, еще не поссорились, уже потихоньку едят или доготавливают. Колядки приносили не только оливье. Монстрам кидали в котомки и рюкзаки мандарины, сушки, куски хлеба, шоколадки, конфеты, бананы, яблоки, пакеты с чипсами, нарезки сыра и колбасы, соленые огурцы, роллы, выдавали газированную воду в пластике.

Мифологические обошли две хрущевки, одну двухэтажную панельку, правда без одного подъезда, одну сталинку, но там только два подъезда. Двери многих квартир не открывались. Люди были не дома или уже слишком заняты. В хрущевках выносили больше всего и сытнее всего. Монстры посовещались и решили, что им надо сделать эксперимент, опробовать разные аудитории. В этом новом ЖК жили в основном соевые люди. Только один из мифологических, монстр поменьше всех, красивее всех поющий, с болтающимся на ниточке-веревочке глазом, был здесь прежде, приходил с человечьими своими родителями к их людским друзьям. ЖК этот находился на другом конце города, в минутах 25 на автобусе.

Дверь открылась, через широкий коридор, или сразу в этой же вытянутой кухне-гостиной, перед окном в пол виднелась глянцевая елка, новогодний уютно-красивый, скромный стол. Эти человеческие женщины и мужчины следили за собой, старались не переедать и не перекармливать своих детей. Оливье и любые майонезные салаты тут подавали редко. Монстрам выносили куски пиццы, снова роллы или прямо настоящие суши, крылышки барбекю, фрукты, европейский жевательный мармелад, фисташки, миндаль и даже макадамии. Однажды вынесли два авокадо и какой-то еще фрукт. Монстры чувствовали себя лакшери-монстрами.

Чудовища передвигались снизу вверх, восходили пешком, у них было много сил, несли ведро процессией. Впереди шли монстриха со звездой, хотя освещение на лестницах работало, и ведроносец. В одной из квартир на одиннадцатом этаже им открыл человеческий мужчина, взрослый, но ничего так, без пуза, расслабленный, приветливый, с хорошими татуировками на руке и шее. Хотя в этом доме многие были такие. От человека бенгальским огнем искрило счастьем. Он радостно слушал колядную от монстра с черепом на голове. К нему подошла человеческая женщина с мокрыми волосами в нежном домашнем костюме. Увидев ее, монстриха со звездой перестала петь и дышать и отошла за спины остальных мифологических.

Она вылупилась на женщину, а та глядела неопределенно и радостно на колядующих. Монстриху она не определила. Та знала, что без очков эта человеческая женщина плохо различает людей и предметы. Монстриха как детское человеческое существо принялась открывать рот в такт. Вдруг ее проткнуло осознание, и она глянула на однорогую. Та смотрела испуганно в пол, пела слишком монотонно, и ее левый плечевой сустав был сочувственно направлен на трехрогую монстриху. Эта почувствовала, как тухнет ее звезда.

Колядовая через медленное очень для трехрогой время прекратилась. Человеческая пара поаплодировала монстрам. Ушли в глубь квартиры, завыл фен. Мужчина вернулся и вынес в контейнере пасту с креветками и снова бананов. Извинился, что нет оливье. Монстриха тяжело задышала. Дверь стала закрываться, человеческий мужчина скрылся за ней, монстриха осталась смотреть на дверь. Монстр младший с глазом на ниточке сказал серьезно, обращаясь к ней, что им оттуда больше ничего не вынесут. Мифологические посмеялись. Монстриха стояла в нерешительности. Впервые она не понимала, что делать, даже на уровне движений. Ее мир заполучил свой апокалипсис в престижном ЖК. Наверное, стоит позвонить снова и зарычать, устроить чудовищное. Однорогая тихо когтями взяла трехрогую за локоть и потянула ее.

Оставшиеся квартиры монстриха со звездой обпевала вяло, несосредоточенно и не звонила в них, не шла впереди, а сбоку. Однорогая монстриха тоже речитативила тускло и слабо улыбалась. Другие чудовища подумали, что девицы-чудовища устали, монстры мужского рода вообще-то тоже устали. Ведро без четверти наполнилось, обговорили, не поднялись на три последних этажа. Спустились вниз в чистом, блестящем широком лифте с крупными кнопками и экраном с цифрами, перебирающими этажи.

Во дворе без единой припаркованной машины, с арт-объектовыми лазанками, скейтерской ладьей, тренажерами, евростоличной елкой, деревянными лавками модной формы, снеговиками с настоящей морковкой и одетыми в настоящие шапки, шарфы и варежки – ведроносец показал на открытое пространство неподалеку от обернутого полностью, как конфета, в палаточную ткань лазательного корабля, словно потерпевшего крушение. Монстриха со звездой кивнула. Единорогая пыталась стоять ее грустной тенью. Трехрогая сделала в ее сторону отодвигающее движение. И та отошла.

Монстры поставили ведро в снег, открыли крышку, встали вокруг собранного сокровища, взяли друг друга за когтистые лапы и принялись хороводить.

Монстриха сначала все поглядывала на подъездхайтешную стекляшку, думала, увидит выходящую оттуда человеческую женщину, должна же она выйти и успеть домой, готовить любимый семьей кальмаровый, а потом почувствовала, что хоровод не поменял сторону после первой отбивки, и отвлеклась.

Монстриха остановила весь хоровод и направила, качнула его в другую сторону.

И снова качнула хоровод.

И снова качнула.

Повернула хоровод.

Снова повернула. Все уже вроде как выучили, но не меняли ход без нее, вверив ей будто свою волю и движения.

Снова изменила ход.

Снова остановилась и изменила направление хоровода.

Дальше монстры пыхтели и жевали. Сели на лавку-качели и ели салат лапами, наклоняясь, черпали его из ведра, поочередно зачерпывая. Монстриха с красным рогом посредине лба выбирала вкрапления крабового, очень его любила. Отвлеклась. Монстриха с тремя рогами и звездой тоже ела, лапами черпала из сокровищницы, но только ощущала, что жует мелкие и мягкие предметы в жиже. Не отвлеклась. Она думала только сцену “женщина с мокрыми волосами в дорогом ЖК”. Монстр с ящерным хвостом уронил в сокровищницу сразу два когтя, а монстр помладше окунул туда случайно глаз. Монстры хохотали. Однорогая смеялась хихиканьем. Чудовище помладше не дотянул превращение до нужного функционала, чтобы поесть, ему пришлось превратиться в человека. Остальные могли есть в своем чудовищном виде.

Монстрихе со звездой холоделось. Мерзли кончики нижних лап, еще бы – когти торчали из кроссовкиных лбов. Монстриха не знала, чего делать. Тьфу – плюнула, попался под шубой, она не переносила свеклу. Ей хотелось отменить сегодняшний день, колядки, однорогую, мужского человека со стильными татухами и счастливую мать с мокрыми волосами. Монстриха не знала, что делать. Как восстановить обратно свой мир. Какое принять решение. Мать, как любая другая человеческая женщина, обладает субъектностью, может делать так, как считает нужным. Скорее всего, она несчастлива и терпит, потому что не получает веселья, интереса, может быть, секса по месту прописки.

Монстры принялись танцевать по отдельности вокруг опустевшей эмалированной сокровищницы. Надо заканчивать, монстров этих она любила больше всего на свете, хоть не так давно занималась в студии. Тут они ей никак не помогут, даже единорогая, которая все знала и вот снова подошла и погладила монстриху по плечу. Но зачесалась от сердитого взгляда и сразу отошла. Монстр с черепом на голове и Джуниор катались, взбивали снег и друг друга. Монстриха с рогом разговаривала с ведроносцем и смеялась звонко, как эмалированная посудина. Вышли люди из подъезда и принялись пускать громкие злые ракеты в небо подряд, будто бы они вышли из хрущевки. А что, если у матери этой вообще никогда не было по месту прописки счастья? Монстриха со звездой сказала, что пора идти. Конечно же, все подумали, что она от досады, потому что знали, и она знала, что ведроносцу с ящерным хвостом нравилась однорогая монстриха, не она, со звездой. Но и становилось поздно даже в мифологическом времени.

Джуниор раскладывал фрукты и сладости по пластиковым пакетикам для завтраков. Монстриха со звездой подумала, что это как кульки-подарки с конфетами и мандаринами, которые давали ее родителям в детстве на предприятиях. Однорожка помогала хвостатому распределять салат в тоже неэкологические контейнеры. Трехрогая раскладывала орехи и передавала младшему в кульки и зависала. Джуниор думал, что та из-за любви к монстру с большим ящериным хвостом. Монстр с ящериным хвостом жалел, что он ничего не может поделать с тем, что ему нравятся девушки-девицы с одним рогом, а не с тремя, и без звезды.

Монстриха со звездой попросила самую маленькую порцию салата и сказала, что хочет взять всю пасту с креветками, их любит ее человеческая мама. Однорогая из-за двойного своего чувства вины наложила трехрогой лакшери оливье: с говядиной и корнишонами. Монстриха со звездой забрала свежий, стильный, с фиолетовыми заклепками контейнер с креветочной пастой. Она представила, как его видит ее человечья мать и саму монстриху со звездой, зубастой пастью на щеке и три рога.

Надо было идти по местам прописки. Все разобрали по порции оливье, иначе нельзя было, иначе ритуал не состоялся бы, а в будущем не закрепится. Больше всего подарков-кульков отдали младшему монстру, он побурчал. Остальные, кроме монстрихи, разобрали остальные монстры. По сценарию каждый должен был отнести добычу в свои человеческие семьи. Распрощались, разошлись в три стороны, монстриха с рогом, Джуниор и монстр с черепом на голове жили в одной стороне. Никто не превращался в человека, все остались в монстровом состоянии и так отправились по местам прописки. Джуниор превратился в монстрика обратно.

Еще во время подготовки колядок монстриха со звездой сказала, что запись ритуала превращает его в перформанс, им этого не нужно, поэтому телефоны у всех были выключены, джуниор сказал своей маме-человеку, что репетиция; остальные тоже. Только сейчас включали телефоны, по дороге по местам прописки, в метро, в прописках, те запикали, запели. Никто из людёв до этого о колядках не знал: ни родные, ни школьные друзья. Мифологические принялись записывать кружочки в своем чудовищном виде. Их останавливали на улице и просили с ними сфоткаться.

Монстриха со звездой и монстриха-единорожица жили-то в соседних кварталах. Остальные жили в других районах. Единорожка видела маму трехрогой один раз, когда один раз заходила к ним в гости. Однорогая предложила поехать на метро. Трехрогая сказала, ей удобнее на автобусе. Как-то, сам себя не контролируя, ведроносец расслабился хвостом, обрадовался. Он предложил единорожку проводить. У монстрихи и так в середине грудной клетки жгло противно, а сейчас заболело. Она глянула на авоськи подруги с пастой с креветками и отказалась, сказала, что поедет на метро. Трехрожке со звездой стало еще хуже от такого проявления жалости.

Они отправились разными путями. Джуниора, хоть тот и рычал, вызвался провожать монстр с черепом. Чудовище с ящерным хвостом спешил с ведром до своего метро. Мощные его лапы совпивались в снег, а хвост его парил парусом над снегом. Быстро двигался мимо глазированных снегом автомобилей, смаргивающий разноцветный свет окон. С ним тоже хотели фоткаться, он с радостью совал рогатую морду с наростами из зубов и пальцев в чужие объективы. Шили все вместе, но придумывали всё однорогая и треногая вдвоем. Хвостатый был все равно ужасно счастлив. Он бежал с глазированной посудиной, она принадлежала его человеческой маме и бабушке. После ритуала, прохождения их района колядками, принятия пищевых даров от разных людей ведро было теперь не просто ведро, а артефакт, священный сосуд, даже без золота оливье, уже бесценно. На два пальца от донышка там лежала его заработанная порция.

Монстриха со звездой шагала от автобусной остановки с мокрыми лапами. Они давно принялись морозиться. Кроссовки нажрались снега еще на площадке ЖК. Люди на проспекте окликали ее, хотели сфотографироваться тоже, спрашивали, кто она и что, снимали ее на видео. Она отвечала, что опаздывает и что она королева монстров.

С левой отвалились-потерялись уже три когтя. В котомке качалась наколядованная еда. Эти креветки в пасте будто жевали ей бок. Попробовала заплакать, не вышло. Свернула во двор, прошла мимо очагов запуска злых ракет. Влезла в дыру сетчатого забора. Прошла наискосок очерченный овал. На трибунах шумели человечьи кучки-светлячки. Она отряхнула сиденье от снега, положила котомку с контейнерами и села на них. Не должны лопнуть, особенно этот, премиум сегмента.

Монстриха со звездой решила все решить. Она всегда все ловко и решительно делала. Это она придумала колядки, ритуал, костюмы и маски (ок, ей очень помогала тут однорогая), но продумала весь сценарий, попросила монстра с черепом написать песни. Чуяла, что у него получится. Все прошло отлично. За исключением одиннадцатого этажа.

На стадионе появилась человеческая женщина в опытном, спортивном, обтягивающем виде, чтобы бегать. Вот она, думала монстриха, вместо того чтобы размешивать или/и есть майонез, бегает за четыре часа до Нового года, у нее есть субъектность, она не живет, как приписывают традиции, ритуалы. Вот и человеческая мать монстрихи решила как-то иначе устроить свою жизнь, имеет право.

Человечий ее отец гоблин в сундуке своего компьютера. В нем он работал и играл. Окей, часто выходил к семье, тусил с монстрихой, делил домашние с матерью монстрихи обязанности. Но не подбирал нигде ничего нового, не хотел. Любил не покидать дом. Мать все время куда-то прыгала и бежала. Как ласковый, высокофункциональный предмет мебели, отец просто оказывался на месте, когда мать возвращалась из рабочих поездок, а монстриха приходила из школы или кружков. Родители жили дружески, не орали друг на друга и монстриху, хоть она и была часто настоящей монстрихой. И вот она чуяла, что мать скучала по ним очень, и скучала рядом с отцом и даже с ней.

Что решить? Можно уничтожить пасту с креветками, не обязательно выбросить, можно съесть. Помыть снегом контейнер, кинуть его в мусорный контейнер для пластика. Вообще, она голодная. Не так много сжевала оливье. Но ей надо еще есть по месту прописки.

Человечья мать говорила, что ее семья никогда не будет кричащей, повторять за семьей ее родителей. И она сама что не станет воспроизводить обслуживающую-мучительно-раздраженную функцию, которую исполняла мать монстрихиной матери. Папа монстрихи, когда еще носил монстриху в слинге, объяснял ей через сказки и песенки, что она – отдельная личность, обладающая своей собственной субъектностью, что она может принимать решения сама за себя. Родители монстрихи отдали ей полную свободу, говорили, что не посмеют забрать у нее субъектность, как это делали их родители. Монстричка слушала и размазывала кашку по столику.

Так за монстрихой всю ее двенадцатилетнюю жизнь гонялся трехглавый змей: свободы выбора, принятия решений и ответственности. До школы он просто дышал неподалеку, а дальше он принялся шипеть, покусываться и плеваться огнем. Монстриха сама решала, что надеть в школу или просто на улицу, чтоб не промокнуть, не замерзнуть, сделать и не сделать домашку, родителям оценки не были важны, главное ее счастье, монстриха часто сама выбирала себе подарок на день рождения (ей только говорили максимальную сумму), одежду в магазине, цвет обоев в своей комнате. Монстрихе нравился время от времени змей, многие монстры ее возраста, и даже человеческие учителя, и даже человеческие родители монстров ей завидовали. Они не видели огнедышащего, а мощь, которую он ей давал, истязая ее. Монстриха это понимала и начала привыкать. Ей думалось, что ей удалось забраться к нему на спину и что она управляет тройкой.

Монстриха нажала на кнопку, телефон задвигался от сообщений. Кучка людей на трибунах слева выдыхнула бутылкой шампанского. Мама писала, что вернулась домой с работы, спрашивала, чем заправить салат с кальмарами: горчичным или сладким чили. Монстриковая мама была тоже скорее из соевых, не майонезных. Отец спрашивал, как она тусит и где, закончили ли репетицию и скоро ли придет домой к своим шнуркам. Он общался с ней через древний, затертый десятками лет сленг, старый даже для него. Монстры предупредили родителей, что репетируют “Черную курицу”, но не рассказали ни слова про колядки, про превращение. Дары для человеческих родителей должны стать сюрпризом.

Что с этим делать? Зачем послушала Джуниора пойти в этот ЖК? Сегодняшний день не должен был стать датой конца света. Может, похоронить-закопать? Змей принятия решений пускал пламя.

Она решила окончательно. Скрыть все признаки своей монструозности и свидетельства колядования. Сказать, что салатом угостила их администратор студии Вера Николаевна. Она часто притаскивала пирожки и печенье. Монстриха принялась отковыривать оставшиеся когти на кроссовках и складывать их в карманы куртки. Чего-то ощущалось больновато. Написала матери, что сладкий чили, отцу, что минут через пятнадцать придет. Монстриха со звездой привстала, достала стильный контейнер. Села обратно на сумку, стало еще холодней. Пасту с креветками положила на колени. Похоронить-закопать. Она кликнула фиолетовыми держателями и открыла крышку. Паста уже остыла, но выглядела по-ресторанному и пахла вкусно. Решила выесть креветок, остальное, даже красивый контейнер, выбросить.

Монстриха устала от монстриничества, да и так неудобно было питаться. Она превратила свои лапы в руки. Когти и пальцы пропитались оледеневшей майонезной гущей. У всех монстров к пастям примерз майонез и куски главного салата. У нее тоже. Она принялась превращаться в человечью девицу, но голова отчего-то не расколдовывалась. Монстриха тянула-тянула, монструозная башка засела на ее шее и плечах как пожизненная. Монстриха пыхтела. Она хватала себя за торчащие из башки пальцы, зубы, рога. Было больно. Морда не сдвинулась с места, ни вверх, ни в стороны. Как вросшая. Превратиться обратно в человека не получалось.

Она опустила башку к ногам, зажала ее коленями и потянула со всей чудовищной силой. И завыла от боли, и досады, и злобы. С трибуны слева тоже повыли. Справа спросили, все ли норм. Монстриха кивнула башкой.

Телефон зазвонил мамой и показал без двадцати минут одиннадцать. И тут монстриха поняла. Голова ее не поддавалась, но обрела вдруг собственную субъектность. Решила сама – освободила монстриху от ответственности. Та погладила на башке мягкие пальцы, торчащие зубы и рога и, конечно, звезду. Та все еще светила. Монстриха закрыла пасту, не тронув креветки, сложила ее в котомку. Они вроде взрослые люди, со своей собственной субъективностью. И мама, и папа. Поговорим, если захотят, сами решат, если захотят. И помогут ей снять маску. Она сможет поесть нормально. Монстриха сошла с трибун и двинулась через стадион, освещая себе путь звездой. Человеческая бегунья, мимо пробегая кругом, улыбнулась ей через темноту.

Мы с Лариской дружим, но и ссоримся, конечно, иначе – скучно. Хотя у бабушки особо не заскучаешь – наша летняя жизнь расписана поминутно. Все делается по распорядку – от подъема в восемь до отбоя в девять. Завтрак, занятия, игры, обед, тихий час (можно не спать, а просто тихонько лежать), снова занятия, работа в огороде или по дому, игры, снова занятия, ужин, чтение, спать. С четырех лет мы умеем не только вышивать, но еще и читать и считать, знаем таблицу умножения, определяем время по настоящим часам (бабушка выделила каждой по увесистому будильнику) и чистим настоящую картошку настоящими острыми ножиками. Бабушка научила нас всему, что есть мы.

Сама она вставала в пять утра – всегда. Два палисадника с ягодами и цветами, огород, сад, куры. С сентября до мая – еще и уроки, стопки школьных тетрадей, в клеточку, в полосочку, с промокашками, розовыми, рыхлыми, я всегда мечтала стянуть хоть одну, но так и не рискнула. Бабушка умела и успевала все: колола дрова, таскала воду с колонки, поливала, вскапывала, окучивала, собирала, опускала в погреб, солила, квасила, варила, сушила.

Всё – одна. Сама. Дед умер рано. Совсем молодой.

Каждое утро мы с Лариской просыпались от жирного золотого запаха теста. Бабушка всегда жарила на завтрак пышки, оладушки или сырники. Сметана в миске. Простокваша глыбками. Сырники я любила больше всего, они были особенные, загорелые, тягучие внутри.

Сколько я ни пыталась, так и не смогла потом приготовить такие ни разу. За всю жизнь. И у мамы такие не получались. Только у бабушки. Самая вкусная в мире жареная картошка. Янтарные кубики тыквы в чугунке, посмотришь на свет – почти прозрачные, а на вкус – совершенно цукаты. Голубцы́, спеленутые как младенцы. Пшенная каша. Русская печка. Керосин в канистре. В сéнцах – закопченный керогаз.

Стройная кристаллическая решетка огромного дня, сверкающая, незыблемая, иногда чуть сдвигалась, но основа, колыбель мира, все равно оставалась на месте. Просто время от времени мы ходили в гости к бабушкиным подругам – снимать пробу с нового варенья или знакомиться со щенком. Или на кладбище, к дедушке и другим нашим. Еще – в библиотеку, за свежими книжками. Это немного меняло расписание, но неизменно в нем находилось несколько часов нашего собственного, детского времени, в котором нет правил и запретов и можно играть во что угодно или просто валяться под старой грушей, уставившись в пятнистую солнечную крону или дрессируя нерасторопного жука.

Самые лучшие часы моей жизни.

Раз в неделю, в воскресенье вечером, бабушка просматривала телевизионную и радиопрограмму и синими строгими галочками отмечала то, что стоит послушать и посмотреть. В нужный час в комнате появлялись три табуретки. Большая, в центре, для бабушки, две маленькие, одинаковые, по краям, – для нас с Лариской. Я совершенно не помню, что именно мы смотрели, наверно, мультики или детское кино, телевизор всегда был для меня скучнейшей и малопонятной штукой, но до сих пор ощущаю щекой бабушкину прохладную руку. Короткий ситцевый рукав. Родинка повыше локтя. Украденная ласка. Прижаться. Притиснуться.

Закрыть глаза. Ни разу в жизни бабушка не повысила на нас голос, не закричала, не шлепнула. Но ни разу и не поцеловала.

Некогда. Незачем. Разбаловать легко, а что дальше?

Вообще, бабушка была строгая. Умела посмотреть, просто посмотреть так, что взрослые крепко пьющие мужики сглатывали и рефлекторно втягивали животы. Джулька, рыжая толстая собака тети Рины, не евшая ничего, кроме “Юбилейного” печенья, которое ей надо было предварительно нажевать с вареньем (варенье требовалось исключительно клубничное, и жевать, разумеется, должна была исключительно тетя Рина, бабушкина младшая сестра), так вот, Джулька эта, которую в семье звали “метр в бегущем виде”, под бабушкиным взглядом шумно и подобострастно жрала пустые щи. И при этом ученики – давно выросшие, взрослые – непременно заезжали к бабушке домой в день собственной свадьбы. Такая была традиция. Побывать у первой учительницы в самый важный день.

Когда мы, угостившись и выпив, вышли из калитки, Нагибин негромко, но восторженно произнес: “Ну у Воробьёва ужинок!” С упором на “о” – ужиноооок! Тогда он был женат на Белле Ахмадулиной и, наверное, успел забыть о вкусной домашней еде. Пока шли по аллейке до угла, где расходились – он к себе, мы к себе, – Юрий Маркович несколько раз повторил: “Вот так ужинок! Вот так Воробьёв, какой ужинок!”

Это стало еще одной нашей домашней прибауткой. Когда мы вечером пили чай, папа говорил: “Да, ужинок не как у Воробьёва, куда там…” А когда мама что-то вкусное вдруг готовила: “Ужинок не хуже, чем у Воробьёва!”

Мама не любила готовить, стоять у плиты, солить-перчить-помешивать. В будние дни – точнее говоря, когда гостей не было, – она никогда не готовила что-то особо вкусное или интересное.

Обыкновенно я завтракал один, под присмотром мамы. По воскресеньям за утренний стол садились всей семьей. На завтрак непременно была яичница. Разная – глазунья, болтунья, омлет с молоком и сыром. А также яичница с черным хлебом (с обжаренными кусочками), по-извозчичьи (с колбасой), и с помидорами – это была моя самая любимая. Начиная с 12–13 лет яичницу жарил я себе сам, и по воскресеньям тоже, на всех. Когда мне было лет пятнадцать, кто-то научил меня делать яичницу по-бранденбургски. Название, как я узнал позже, неправильное – на самом деле она по-бирмингемски, но уж ладно. Рецепт: надо взять ломтик белого хлеба толщиной в полдюйма, ножиком вырезать серединку и обжарить полученную “рамку” и “крышечку” в масле на сковороде. Под крышкой – чтобы крышка успела нагреться. Потом разбить яйцо и вылить его в эту хлебную “рамку”. Слегка посолить и прикрыть обжаренной и пропитавшейся маслом хлебной “крышечкой”. Закрыть сковороду и жарить недолго, чтоб яйцо осталось жидковатым. Два таких яйца в хлебных коробочках – на одного человека. Дома мы называли эту яичницу “брандой”.

На обед – макароны по-флотски, вермишель с тертым сыром или каша – чаще всего гречневая. Ну и конечно, котлеты. Вареная курица. Иногда рыба, то есть жареная треска или, о ужас, вареный карп – мучительная еда, там много тонких и колких костей. Суп – редко борщ, часто бульон. Куриный, если на второе была вареная курица. Мясной – если на второе были макароны по-флотски (то есть с вареным мясом, размолотым в мясорубке). Бульон заправляли вермишелью или манной крупой. Летом – окрошка на квасе.

На ужин мама очень редко готовила какое-то отдельное блюдо. Ужин – это было вечернее чаепитие. К чаю – оладушки с тертым яблоком. Бутерброды с сыром, или с докторской колбасой, или даже с ветчиной. А самое любимое – бублики с брынзой. Брынза была очень соленая. Мама ее резала на продолговатые ломтики и заливала крутым кипятком. Брынзу надо было хорошенько вымочить; мама макала в горячую воду палец и языком пробовала – достаточно ли соли отдала брынза. Но передержать тоже было нельзя – чтоб брынза не стала совсем пресная. Наконец мама сливала воду. Брынза была горячая и слегка оплавленная кипятком. Сдобный сладковатый бублик разрезался на четыре части, а потом каждый кусок – еще раз пополам, но вдоль. Двух бубликов прекрасно хватало на нас троих.

Кажется, тогда люди ели меньше, чем сейчас. Перед ужином меня могли послать в магазин купить триста граммов сыра. Или колбасы – столько же. Наверное, это была экономность еще довоенных времен. А может быть, непривычка к холодильнику. Холодильники были почти у всех, но люди, как встарь, покупали еду к столу, чтобы съесть сразу.

В общем, еда наша была простая и бесхитростная. За одним, пожалуй, исключением – хорошее мясо. Был пожилой мужик по имени Сергей Степаныч – наверное, продавец или кладовщик какого-то магазина. Он приносил великолепные антрекоты – толстые и из вырезки. Он называл их “бифштексы”, хотя на самом деле бифштекс – рубленое мясо, а это были скорее стейки.

Мама жарила “бифштексы с кровью” – мы их так называли. Я смотрел на процесс жарки во все глаза. Скоро она препоручила это мне. С четырнадцати лет я стал готовить сначала мясо, а там и котлеты. Котлеты стали моим коронным блюдом. Я освоил все тонкости котлетного искусства. Фарш надо вымесить и выбить об дно миски до такого состояния, чтобы он не прилипал к посудине, а катался эдаким мягким зыбучим шаром. “Фарш можно держать в холодильнике чуть не три дня, но лук, хлеб и яйцо всякий раз надо готовить отдельно и вмешивать перед жаркой”, – это уже не мама мне говорила, а я ее поучал.

Семья наша была вполне антисоветская. Ну или так – фрондирующая. Ни папа, ни мама в партии не состояли. Я, конечно, был октябренком, пионером, комсомольцем – как все ребята вокруг. При этом никакой идейности, скорее наоборот – сплошные анекдоты про Хрущёва, про Ленина и Сталина (анекдоты про дорогого Леонида Ильича появились уже в середине 1970-х). Разумеется, самиздат, романы Солженицына на папиросной бумаге, западные радиостанции в транзисторном приемнике “Спидола”.

Но советские праздники мы отмечали непременно. Первого мая и седьмого ноября утром садились завтракать у телевизора, смотреть парад и демонстрацию.

Кстати, телевизор у нас появился не сразу. Мы прекрасно без него обходились. Года через три папа уступил уговорам своего друга Жени Крейнина. “Витя, купи телевизор! – говорил Женя. – Это расширит твой кругозор”. Папа хохотал. “Купишь телевизор, – продолжал убеждать Женя, – увидишь там что-нибудь смешное, напишешь рассказ, получишь гонорар и окупишь его стоимость!” Папа хохотал еще громче, но телевизор все-таки купил. “Темп-6”, в бежевом деревянном корпусе, с округлым экраном.

Итак, мы смотрели парад и демонстрацию, а потом, если дело было первого мая, шли гулять – с мамой и папой или только с мамой. По Садовому доходили до площади Маяковского, шли по улице Горького до Пушкинской и потом по Страстному бульвару шагали домой. Видели людей с флажками, шариками и большими бумажными цветами – они возвращались с демонстрации. Это у нас была прогулка то ли перед семейным праздничным обедом (если на вечер не планировались гости), то ли перед приготовлениями к ужину (если гости были приглашены). Было весело и приятно вот так прогуляться.

Но однажды – кажется, это было в 1964 году – на Первое мая вдруг пошел страшный дождь. Но я сказал: “Надо идти гулять”. Мама сказала: “Не сходи с ума. Льет как из ведра”. Я сказал: “А я все равно пойду. Из принципа”. “Что за принципы?” – засмеялся папа. “Первого мая надо идти гулять во что бы то ни стало!” – сказал я. Надел плащ, взял зонтик и вышел. Ливень был такой, что никакой зонтик спасти не мог. По Садовому кольцу медленно, включив фары, ехали редкие машины. Сточные решетки не справлялись. Вода подымалась вровень с тротуаром. Гудели водосточные трубы. Из них вырывались пенистые потоки воды. Добравшись до угла Садовой и улицы Чехова (ныне Малая Дмитровка), я уже был весь мокрый. Конечно, надо было бегом возвращаться домой, но я постоял несколько секунд и решил, что, хоть я и не пойду на Маяковского, маленький кружочек все равно сделаю. Поэтому повернул на Чехова, прошел мимо закрытой лавочки, где продавали молочные коктейли, а рядом было окошечко, в котором пекли знаменитые бублики без мака по пять копеек, а потом свернул налево, в Успенский переулок. Успенский шел книзу, там просто бушевали реки – хоть разувайся. Но я отважно и мрачно дошел до Петровки, вернее говоря, до того самого места, где справа Петровка, а слева Каретный Ряд, повернул налево и мимо сада “Эрмитаж” добежал до подъезда. Промок я как выдра, до ниточки, и потом долго переодевался, развешивал мокрые вещи, по маминому совету полез в горячий душ, но у меня все равно заложило нос, и мама мне закапала в нос эфедрин (тогда он продавался без рецепта в любой аптеке), а также камфорное масло. Мама натягивала мне на ноги шерстяные носки, поила горячим чаем, а я чувствовал себя победителем. Я все равно пошел гулять на Первое мая!

На Седьмое ноября мы гулять не ходили. Днем мы готовились к вечерним гостям: убрать в квартире, расставить посуду, приготовить угощение. Меня посылали в магазин, в том числе и за водкой (тогда подросткам свободно продавали спиртное).

Конечно, мы отмечали Восьмое марта, как весь народ, просто как женский день, и обязательно День Победы – ведь папа и мама были участниками войны. Впрочем, в 1960–1970-е почти все были ветеранами.

Остаются дни рождения. В этом смысле маме не повезло – она родилась 11 июня, поэтому праздновали на даче, а значит – гостей было меньше, чем ей, наверное, хотелось бы. Потому мама иногда жаловалась, что праздник у нее получается уж слишком домашний. А вот папа и я – 1 и 15 декабря – пировали на всю катушку.

Особенно здорово было в папино пятидесятилетие. Это было в 1963 году, мне было без двух недель тринадцать. Гостей было чуть ли не шестьдесят человек – все родственники, все друзья детства, писатели, артисты, художники – папины иллюстраторы, и даже некоторые соседи. Праздновали у нас дома. Всех усадить за стол не было никакой возможности, да и стола такого не было. Поэтому мама сказала: “Мы устроим вечер а-ля фуршет”. Я первый раз в жизни услышал это слово, ныне такое популярное. Сейчас я думаю: а почему, собственно говоря, не в ресторане, в том же ЦДЛ или ВТО? Наверное, денег не хватило, а скорее всего, такой манеры еще не было. Потом я считал пустые бутылки. Сорок штук одних водочных! То есть два ведра водки выпили! Я с гордостью рассказывал об этом в школе.

В мой день рождения устраивали общий стол – и для взрослых, и для ребят. Но когда мне исполнилось двадцать (1970 год, я уже был студентом) – папа и мама ушли куда-то на весь вечер, оставив меня и моих друзей веселиться самостоятельно. Взяв пример с папы, я наприглашал кучу народу. Сначала произносили тосты, но потом разбились на группы и стали, как тогда говорилось, “выпивать сепаратно”. Кажется, обо мне вообще забыли. Ну и пусть! Главное, весело. Все курили. Потом квартиру проветривали целую неделю.

Ну и конечно, Новый год. Чаще всего в Новый год папа с мамой уходили то ли к своим друзьям, то ли в Дом литераторов, а мы оставались праздновать с бабушкой Ритой. Но однажды родители позвали много народу: и папиных друзей, и мамину сестру с мужем, и мы обвешали весь дом картинками с новогодними пожеланиями, и папа читал вслух стихотворные тосты, посвященные каждому гостю.

Гости к нам приходили часто. У папы было много друзей. Знакомые, приятели, эстрадники, писатели, художники и просто компанейские ребята из ресторанов ВТО и ЦДЛ – собутыльники, если короче.

Но главных друзей было несколько человек. Прежде всего это были одноклассники. Женя, Рувик, Игорь и Абик. Женя и Рувик были самые обыкновенные советские служащие. Игорь – большой начальник, руководитель конторы под названием “Главбоеприпасспецстрой”. Абик заведовал кафедрой зарубежной литературы в Институте иностранных языков.

Встречались они чуть ли не раз в месяц. Почти всегда у нас дома – потому что квартира большая. Они приходили, чаще без жен, сидели и часами болтали просто ни о чем. Я никак не мог поймать ниточку их разговоров. Они все время хохотали, хлопали друг друга по коленкам, произносили какие-то имена: наверное, вспоминали юность. Пили. Не очень много, но все-таки. Две бутылки на четверых – это считалось нормально. Иногда приходили с женами. Абик со своей умной Ириной. Женя со своей Ниной, хорошенькой курносенькой дамочкой, похожей на мопсика; отец ее был богатым купцом, который в 1920-е годы сумел ловко переделаться в нэпмана и оставил дочери немалое тайное наследство в виде драгоценностей; кажется, Женя и Нина на эти средства и жили.

Рувик приходил с Майей. Там была страшная и очень “нашенская” история. Отец Рувика – Александр Курс – был влиятельный литературно-партийный деятель, друг Маяковского, оппонент Горького (такое тоже было в 1920-х) и прекрасный сценарист – писал для Льва Кулешова. Отец Майи – тоже крупный партиец и журналист, зам главного редактора “Правды”, настоящая фамилия Баршак, а псевдоним – Гарин. Михаил Гарин. Они поначалу дружили. И вот – рассказывала мне мама – Гарин написал разгромную статью, политический донос – и там упоминался Курс. В результате обоих арестовали. Гарин сидел в одной камере с Менахемом Бегином, будущим премьером Израиля; скитался по тюрьмам и лагерям много лет, но выжил и вышел на свободу. Курса расстреляли сразу, а сын его Рувик – вот этот папин друг и одноклассник – провел в ГУЛАГе семнадцать лет и потом женился на дочери Гарина, на Майе.

Папа дружил со старыми актерами. Был Зяма Сажин, актер и режиссер-педагог Центрального детского театра. Был старик Семен Гушанский. Он вел в ГИТИСе мастерские. Грузный, толстоносый, большерукий, подслеповатый, всегда в толстых очках.

Но самым любимым и близким папиным другом был его троюродный брат Миша Аршанский, ученый-электротехник, в молодости блестящий офицер, уволенный из армии, потому что в 1950-е публично поддержал арестованного Льва Копелева. Он жил в Ленинграде. Всякий раз, приезжая в Москву, бывал у нас, мы подолгу разговаривали все вчетвером, включая меня.

Еще были Юра и Катя. Катя – актриса Театра кукол. Стройная, хорошенькая и чуточку злая. Делала мне замечания, но мама ее резко одергивала. Юра Смирнов – переводчик с английского и таджикского. Высокий, рыжевато-седой, всегда в белой сорочке и в очень дорогом, но очень старом костюме. Они были как будто переходными фигурами между папиными и мамиными друзьями. Юра – папин, Катя – мамина. Потому что папины друзья – они были “нашими друзьями”, то есть и мамиными тоже. А вот Лариса, Лена, Анжелика были только “мамиными подругами”, а не нашими. Такая несправедливость.

Родители брали меня с собой, когда ходили в гости. Особенно часто это бывало на даче, но и в Москве тоже. Мне совсем не было скучно, тем более что там иногда попадались мои ровесники и, что особенно приятно, ровесницы. А даже если и нет – какие люди, какие разговоры! Поэты, художники, артисты!

Когда у нас собирались гости, мама обязательно делала винегрет и салат оливье, и уже значительно позже, когда мне было лет двадцать (папа был еще жив), – еще и салат из копченой трески с майонезом или салат из баночного лосося с рисом. Остальные угощения подавались в виде ломтиков – сыр, колбаса, ветчина, маслины, а также шпроты из консервной банки. Консервами не брезговали – сайра, и печень трески, и кильки, и даже бычки в томате считались нестыдной закуской для подачи на стол (а вот “мелкий частик” – была такая невзрачная рыбешка – это уже было неприлично). Пожалуй, все. Горячее блюдо у нас подавалось не всегда – если не считать вареной картошки с селедкой.

Но иногда мне поручали к приему гостей запечь большой кусок мяса – если такой кусок удавалось раздобыть. Мама с папой с гордостью говорили, что вот это мясо или вот эти котлеты – а котлеты могли быть очень даже праздничными, особенно если добавить в них кусочки чернослива, – “а вот это готовил наш Денисочка”. Все ели и нахваливали. И я не видел в этом ничего странного или унижающего мое подростковое достоинство.

Популярной в те годы закуской были, как мы их называли, “полуяйца”: яйца варились вкрутую, разрезались вдоль и фаршировались собственными желтками, перетертыми с жареным луком; украшались майонезом и зеленью, а иногда и красной икрой. Была и наша домашняя фирменная закуска, простая и вкусная, – папа называл ее “драгунчики”: небольшие квадратики белого хлеба густо намазывались самым дешевым плавленым сыром и ненадолго отправлялись в сильно нагретую духовку. Сыр вспучивался и сверху чуть подпекался, хлеб подсушивался – и было замечательно, особенно под сухое вино.

Вино пили грузинское, недорогое. Белое “Цинандали” и красное “Саперави” (вообще весь ассортимент был грузинский, реже молдавский и армянский; про бордо, кьянти и риоху только в книгах читали). Водку перед подачей, бывало, настаивали на смородиновом листе и на лимонных корках, так что на столе у нас стояли два графина – зеленый и желтый.

Бокалы и рюмки все были вразнобой – кажется, четырех одинаковых не было, не говоря уже о шести или, как положено, двенадцати. Обеденного и чайного сервиза у нас не было тоже – разве что какие-то остатки от бабушкиных подарков. Столовые приборы тоже все были разными. То есть в том, что касалось сервировки, мы были просто-таки бедняками. И не только посуда и приборы! Когда у нас было много гостей, мы вытаскивали двухметровой длины деревянную спинку диван-кровати, ставили ее на тумбочки из спальни, накрывали большой скатертью – и вот вам еще один стол на десять человек. Бывало, что гости у нас сидели за двумя столами, а то и за тремя, если считать маленький журнальный – который в будни служил мне письменным.

Непременно говорили тосты. Гости один за другим поднимали бокалы или стопки и предлагали выпить сначала за праздник, потом за этот дом, потом наступала пора пить за каждого из присутствующих – обязательно чокаясь и при этом взглядывая в глаза тому, с кем состукиваешь свою стопку.

Когда мой папа заболел и ему запретили спиртное, он все-таки выпивал одну рюмку, перед этим произнося длинный тост – за всех, кто сидел за столом. За каждого в отдельности, найдя для каждого особенные слова и специальную шутку.

Папа был обязан зарабатывать деньги. Деньги он приносил из издательства – это была эпоха наличных – и клал в ящик своего письменного стола. Пачку красных десяток он пристраивал как бы стоймя, ребром, я видел ее, когда папа доставал купюры, чтобы переложить их в карман брюк (безо всякого бумажника), – а уже из кармана он давал деньги маме. Денег в пачке было довольно много, но я их ни разу не трогал, не пересчитывал, не говоря уж о том, чтобы взять. Родительские деньги для меня были абсолютным табу. Мне не выдавали недельную или месячную порцию “карманных денег”, как многим моим ровесникам. Если мне надо было – я просил, но не у папы, а у мамы. Впрочем, папа иногда давал мне немного. “Сынище! Держи рублище!”

Мама была обязана содержать дом в порядке. У нас почти всегда были домработницы или няни (когда я был маленький, когда родилась сестра моя Ксения) – но у мамы было полно домашних дел. Когда серьезно заболел папа, то все медицинские тяготы легли на маму.

Я был обязан помогать маме и папе по дому. Помимо жарки котлет, я пылесосил квартиру и, главное, убирал собственную комнату. Ходил в магазин за продуктами. Когда сестра Ксения подросла – забирал ее из детского сада, если мама не успевала. Гладил себе брюки. Штопал носки. Делал разный мелкий домашний ремонт – починить сломанный дверной замок, искрящую розетку, испорченный выключатель, поменять в люстре перегоревшую лампу, привинтить отвалившийся оконный шпингалет, прибить отошедший плинтус, наточить ножи. Все это я прекрасно умел – тем более что папин друг Женя подарил мне набор инструментов.

Еще я помогал маме подбирать белье для прачечной, пришивать оторвавшиеся метки и тащить тюк в приемный пункт, который был во дворе. До сих пор помню номерки на бельевых метках. Сначала “23 347”, потом “31 11 79”.

На даче моей обязанностью было вскопать грядки для лука, укропа и петрушки и поливать их неукоснительно, а также ездить в магазин на велосипеде. На старой, неблагоустроенной даче – нарубить дрова и растопить печку.

Но самое главное, что слов таких – “ты обязан!” – мне никто никогда не говорил. Но я прочно знал, что у каждого в семье есть обязанности, и у меня в том числе.

Была еще одна приятная обязанность: навещать бабушку Риту, папину маму. Я очень ее любил. Мне уже было пятнадцать, шестнадцать лет, а я радовался возможности провести с ней несколько часов, привезти ей подарки и деньги от папы с мамой, пойти с ней погулять на Чистые пруды или в Милютинский сад и разговаривать обо всем на свете.

Мама рассказывала, что у них в семье детям на день рождения ничего не дарили. Пекли большой сладкий пирог и приглашали гостей – ребят. Что там было у папы, я не знаю: когда мама при нем это рассказала, он только вздохнул и отвернулся.

Мне дарили книги. Красивые альбомы с репродукциями – иногда несколько штук за один раз. Когда я просыпался, подарки ждали меня на стуле около кровати. Иногда мама говорила мне: “Заказывай!” – и вела меня в магазин выбирать подарок. Один раз это был радиоконструктор: я, как многие мои ровесники, увлекался сборкой самодельных приемников. Второй раз это был фотоаппарат. Потом пошли так называемые нужные подарки. Мне дарили зимние сапоги, теплый свитер или пару светлых сорочек. Я почему-то обижался, я видел в этом жульничество со стороны моих любимых мамы и папы. Дескать, сапоги или рубашки сыну все равно придется покупать – вот и купим, красиво упакуем и приложим сувенирчик: записную книжку, например, или кошелек с металлическим рублем, ибо дарить пустой кошелек – плохая примета. Удобно и выгодно. Но какое право я имею их осуждать?

Мои же подарки маме и папе были однотипными. Примерно с 12 до 16 лет я считался талантливым юным художником, поэтому дарил родителям свои картины: ловко устроился! Папа и мама их окантовывали и вешали на стены. Вся квартира была заполнена моими работами.

Были еще особые подарки от папы. Примерно раз в два месяца он ходил в Книжную лавку писателей (был такой магазин на Кузнецком Мосту) и возвращался с целой стопкой книг, завернутой в бумагу и завязанной шпагатом. Ставил на стол, разворачивал и показывал их по одной. Там были самые разные книги: и красивые издания классиков, и что-то совсем новое, и стихи, и ЖЗЛ… Папа не спеша рассказывал, почему он купил именно вот эту книгу, что в ней особо интересного. Папа подчеркивал, что это книги в нашу библиотеку. В нашу, вы понимаете? То есть в мою тоже.

Миг вожделенный настал! Папа и мама садятся в лифт. Грохает железная решетчатая дверь шахты. Скрипят тонкие деревянные дверки-половинки, закрывающие кабину. Лифт движется вниз. Я кричу: “Пока!” – “Пока!” – отзывается папа. “Не скучай!” – кричит мама. Я бегом возвращаюсь в квартиру, выскакиваю на балкон. Мы живем на одиннадцатом этаже – весь двор как на ладони. Проходит минута. Папа и мама выходят из подъезда – точнее, из черного хода – и идут к гаражу. Еще минуты две – и машина выезжает со двора. Я смотрю из окна и думаю: какое счастье! Вот честное слово, прямо словами думаю: какое счастье, что мама с папой собрались куда-то надолго, на все воскресенье, и оставили меня дома одного до позднего вечера.

Я счастлив, но опытен и осмотрителен. Я уже большой, мне уже одиннадцать-двенадцать-тринадцать. Поэтому я жду примерно полчаса или даже час: удостовериться, что они вдруг не вернутся с дороги. Такое уже бывало, и это было, мягко говоря, не очень приятно. Один раз я успел вытащить из шкафа папины галстуки и затеять большую примерку, другой раз мы с товарищем только-только собрались попробовать покурить красивые толстые папиросы из какого-то папиного коллекционного набора. Слава богу, мы еще ни разу не чиркнули спичкой и поэтому сумели убедить папу с мамой, что мы просто хотели посмотреть. “Просто посмотреть, посмотреть просто! Разве нельзя?” – “Можно”, – неохотно согласились мама с папой, тщательно принюхавшись к нам и к воздуху вокруг.

Но вот сейчас четверть первого, они уже точно сидят за столом, веселятся, шутят, закусывают, выпивают – ура!

Теперь можно с ногами забраться на диван, взять телефон на длинном проводе. Бедные мама и папа до сих пор считают переносной телефон каким-то развратом. Конечно, они всю жизнь прожили в коммуналках, где большой черный телефон был привинчен к стене в коридоре. Папа и теперь, когда ему надо позвонить, садится за письменный стол, надевает очки и степенно набирает номер. “Привычку не перебьешь! – снисходительно думаю я. – Но я-то человек другого поколения!” Поэтому я подтаскиваю телефон к дивану, ложусь, ставлю себе на живот и начинаю звонить приятелям. В том числе и девочкам, представьте себе. Долгие разговоры ни о чем. Вздохи. Паузы. И вдруг: “Ну ладно, пока, я пошла!” Тема для размышлений: что я сказал не так? Или к ней кто-то пришел? Неужели этот пошлый красавчик из 8-го “А”?

Дальше начиналось самое главное. Про примерку папиных галстуков я уже говорил. Интересно было рассмотреть содержимое родительских шкафов – одежных и не только. Кое-что занятное было и в ящиках маминого туалетного столика, и папиного письменного стола. Конечно, нехорошо лазить там, куда не приглашали. В утешение себе могу сказать, что никаких семейных тайн я не обнаружил, но рассматривать мамины молодые фотографии, найти старый папин клоунский парик – это было прекрасно.

Потом приходила очередь книг. У нас не было запертых книжных шкафов. Но некоторые книги было неловко раскрывать при родителях – даже когда я один в комнате, а они за стеной. Например, долго и подробно разглядывать голых женщин на репродукциях – от классиков Возрождения до Модильяни. Или, к примеру, читать Боккаччо, особенно новеллу десятую третьего дня – как монах учил благочестивую девицу “загонять дьявола в ад”. Читать, краснея от странной смеси стыда, любопытства, страха и предчувствия неизбежности всего этого.

А потом можно было пойти на кухню, залезть в холодильник и соорудить себе что-то вкусное на обед. Глупо разогревать макароны с котлетами, когда есть свежий хлеб, сыр, колбаса, майонез и варенье!

Попробовать самому очинить карандаши лезвием папиной безопасной бритвы “Матадор”. Папа говорил: “Не надо, порежешься, я сам!” Но вот я, оставшись один дома, ловко и крепко держу обоюдоострый кусочек тончайшего металла, снимаю с карандаша коричневые стружки – и вовсе не режусь! Умею!

Рискнуть все-таки покурить на балконе. Попробовать чуточку коньяку, буквально чайную ложку, – и потом долго бояться, что мама с папой учуют. Или сделать какую-то уже полнейшую глупость – налить полную ванну теплой воды, поставить на поперечную деревянную решетку телефон, чашку чаю и книжку, залезть в ванну, читать, звонить, пить чай и воображать себя совсем уж незнамо кем. Человеком, который умеет вовсю наслаждаться жизнью. Умеет принадлежать самому себе, быть полновластным хозяином нескольких часов своего собственного времени.

Одна из фотографий в альбоме: солдат со спины, голова повернута в профиль, рубашка опущена, оголяя плечи, стрелочками указано направление траектории пули, пролетевшей насквозь: левая ноздря “попала”, шея внизу справа “вылетела”. Лежал на поле среди груды тел, контуженый, поисковая овчарка почуяла, что дышит, австрийская медсестра вытащила на себе, не разбираясь, свой или чужой… Меня, маленькую, очень интриговала эта фотокарточка деда, которого я не знала, он скончался за три года до моего рождения, но слышала я о нем столько, что, кажется, могу воспроизвести его голос и жестикуляцию… Ростов-на-Дону, 1920 год, воскресная служба в армянской городской церкви. Вернувшийся по обмену военнопленных солдат Гайк Саакянц, служивший в радиоинженерных войсках, в то утро в церкви вдруг обомлел от ангельского девичьего голоса. Он пытается увидеть сквозь ряды прихожан обладательницу этого чуда, старательно выпевающего ноты канона, но не видит, а голос чарующими серебряными звуками улетает вверх, под купол. Потом у входа, в расходящейся после службы толпе, он видит девочку, совсем юную, крохотного росточка, круглолицую, с огромными черными глазами, с длиннющей толстой косой, в светлом ситцевом платье и коралловых бусах. А под мышкой пачка нот. Это вы сейчас пели? Да! Девочка улыбается, солнце играет в ее лукавых глазах, скользит по коралловым кругляшам. Как вас зовут, ангел? Такуи, но все называют Танечкой. Сколько вам лет? Семнадцать, но скоро, скоро исполнится восемнадцать. Вот и здорово, значит, скоро я на вас женюсь, Танечка!

Когда в детстве в меня нужно было впихнуть очередную тарелку каши или супа, единственным моим условием был этот устный рассказ, как дедушка Гайк услыхал голос бабушки Тани в церкви и влюбился! Я требовала всякий раз новых подробностей, и Тата с удовольствием меня ими снабжала (во что они оба были одеты, какого роста был мой будущий дед, сразу ли он ей понравился, что она пела, где сейчас те бусы). О том, что у Таточки было изумительное сопрано, говорили все, кто хоть раз ее слышал. Но артистических амбиций в ней не было ни грамма, так что, несколько лет проработав в хоре, бабушка полностью сконцентрировалась на семье, а творчество ее бурно расцвело в выпечке неповторимых кондитерских шедевров вроде ореховых трубочек, тончайших блинчиков и сдобных пирожков. Мне же доставалось в качестве колыбельной на ночь тихое дребезжащее “Девицы, красавицы, душеньки, подруженьки” из оперы “Евгений Онегин”. А однажды помню, как Тата, накрывая новогодний стол, сказала, глядя на графин, в хрустальных гранях которого искрился гранатовый сок: “Представляешь, графин этот нам с Гайком тетя Христофора подарила на свадьбу, вот тут его видно на фотографии. Странно – почти полвека прошло, сын родился и умер, второй сын родился, война началась, эвакуация под бомбежкой из Ростова в Ереван в 41-м, потом Гайк умер, ты родилась, и я вот уже старая и седая, а графин уцелел…” Давно уже нет моей Таты, да и сына ее (моего отца) тоже нет, с того свадебного праздника прошло больше ста лет, а я глажу серебряную с позолотой крышечку графина-старожила, осторожно протираю пузатые хрустальные грани и аккуратно ставлю его назад на полку рядом с портретом мечтательной невесты. Кухонную тишину, располагающую к воспоминаниям, нарушает детский плач – проснулся мой годовалый внук! Убегая, бросаю взгляд на фото юной бабушки: “Таточка, я непременно расскажу ему эту историю через несколько лет…”

1920-е были для него, пожалуй, самыми плодотворными. Почти каждый год он издавал новую монографию. “Композиция лирических стихотворений”, “Поэзия Александра Блока”, “Рифма, ее история и теория”, “Байрон и Пушкин” – все эти книги очень скоро станут обязательными для каждого филолога. Однако довольно скоро область поэтики, исследования формы окажется не вполне безопасной. Формализму официальная наука объявит решительный бой. Интересно, что Жирмунского со всех сторон тогда обвиняли в формализме, хотя он всегда с формализмом полемизировал. Но кому охота было разбираться в каких-то там нюансах, тем более что Жирмунский печатался с формалистами в одних журналах, да и часто способствовал (стало быть, потворствовал) публикации их книг и статей. Он оказался под ударом, и нужно было отступить, обосноваться на более спокойной научной территории.

Такой территорией стало для Жирмунского языкознание. Здесь он, надо заметить, не был новичком. Более того, читал в ленинградских вузах соответствующие базовые курсы, активно сотрудничал с Государственным институтом языкознания и ездил в этнографические и диалектологические экспедиции. Впрочем, он не оставлял и сугубо историко-литературных исследований, результатом которых стала книга “Гёте в русской литературе” (1937). Кроме того, он выступал как крупный и серьезный организатор науки. Так, в 1934 году им была основана кафедра западноевропейских литератур, та самая, на которой я работаю вот уже тридцать лет. Жирмунский также уделял большое количество времени образовательному и научно-воспитательному процессу. Собственно говоря, им были придуманы и разработаны учебные принципы советского филологического образования, планы программ, по которым до сих работают филологические кафедры в вузах нашей страны. В 1939 году он был избран член-корреспондентом Академии наук СССР.

Началась война, и Жирмунский сразу же попал под подозрение, поскольку он активно занимался немцами и вдобавок в 1920-е годы ездил в Германию на стажировки. При обыске, который поначалу носил характер обычной проверки, сотрудники НКВД обнаружили у него старую дореволюционную карту Петербурга на немецком языке. Это стало поводом к аресту: “Виктор Максимович, вам придется проехать с нами на Литейный”. Однако расследование разрешилось для деда благополучно. Обвинения в шпионской деятельности были сняты. Два месяца продержав в тюрьме, его отпустили и на одном из последних самолетов эвакуировали уже из почти блокадного Ленинграда в Ташкент. Дед летел в Среднюю Азию, держа в уме большие научные планы – заняться восточными языками и восточными героическими эпосами.

Именно здесь, в Ташкенте, он и встретил мою бабушку, Нину Александровну Сигал.

Выросла она в другой географической локации, в Одессе, которую, несмотря на совершенно иной ритм жизни, на ее южный дух, с дореволюционным Петербургом многое роднило. Петербург являлся столицей, но и Одессу никто тогда не смел назвать провинцией. Это был третий по количеству населения город империи, черноморский порт, крупнейший торговый и одновременно культурный центр, который вдобавок имел репутацию музыкальной столицы российского Юга. Когда Нина Сигал ходила в школу, город еще сохранял эти старые традиции, сохранял южный колорит, морской темперамент, прежние привычки. Так же, как и дед, бабушка происходила из семьи врачей и купцов. Ее дед по материнской линии, купец второй гильдии, скончался накануне Октябрьской революции за два года до рождения бабушки. Отец, Александр Маркович Сигал (1888–1968), российский врач, выдающийся ученый, доктор медицинских наук, профессор, автор нескольких фундаментальных научных монографий, один из первых аритмологов в России, был личностью незаурядной. В Одессе его знали все. И не только из-за обширной частной практики, которую он вел. Обладая безупречным эстетическим вкусом, общительностью, невероятным добродушием, Александр Маркович был неофициальным законодателем музыкальной жизни Одессы. Он водил дружбу с музыкантами, дирижерами, учителями музыкальных школ, профессорами консерватории, председательствовал в Одесском филармоническом обществе и не раз в театрах сам становился за дирижерский пульт. Его дом долгое время был интеллектуальным музыкальным салоном, собиравшим видных деятелей одесской музыкальной жизни. Здесь обсуждались музыкальные премьеры, прошедшие концерты, недавние сочинения известных композиторов, исполнительское мастерство одесских виртуозов. Частым гостем этого салона был юный, подающий надежды Эмиль Гилельс, впоследствии выдающийся советский исполнитель. Прадед, едва познакомившись с Гилельсом, сразу же разглядел в нем необыкновенный талант и, будучи человеком влиятельным, принял самое живое участие в судьбе молодого Гилельса, всячески поддерживал его, наставлял. Их общение, начавшееся в конце 1920-х годов, еще когда Гилельс ходил в музыкальную школу, не прекращалось до самой смерти Александра Марковича. Гилельс, уже став мировой знаменитостью, приезжая в свою родную Одессу, всегда навещал его, подолгу проводил время в его доме вместе со своей семьей, обсуждал с ним музыкальные новости, впечатления, которые он привозил из своих заграничных турне. На даче в Комарово в одной из архивных папок я нашел несколько его писем Александру Марковичу и поздравительных открыток. Они поразили меня искренностью, человеческой теплотой, добротой и душевной щедростью, которая всегда отличает тех, кому суждено родиться гением.

Бабушка, разумеется, тоже была верной ученицей своего отца. Не только любящей дочерью. Именно он привил ей любовь к книгам и музыке, терпеливо объяснял непонятные страницы в произведениях русских классиков, водил на концерты, рассказывал, как надо правильно слушать великую музыку. При этом их темпераменты различались. Александр Маркович, прошедший Первую мировую войну, фронт, ужасы мировой бойни, вопреки этому всегда казался человеком крайне светским, веселым. Его темперамент был полностью одесским, легким, черноморски-игровым. Он любил одесские шутки, одесскую кухню, любил чисто по-одесски удивлять близких неожиданными подарками и приятными сюрпризами. А бабушка, вопреки одесскому воспитанию, родилась куда более спокойной, рассудительной и ироничной. Пройдут годы, и эти свойства усилятся в ней под влиянием хмурого ленинградского неба, академической жизни и сочинений французских классицистов и просветителей, которым она посвятит свою жизнь. Впрочем, когда она на кого-то сердилась, выходила из себя и начинала торопливо говорить, мой чуткий филологический слух мог различить в ее интонациях что-то чужое, странное, южное. Но это случалось крайне редко, почти никогда. Она с самого раннего детства приучила себя к сдержанности. Помню, она рассказывала мне, что, когда они приходили с Александром Марковичем в театр, то в антрактах он сразу же тащил ее в буфет. Ему хотелось ее порадовать не только высоким искусством, но и вкусным пирожным. Бабушке это казалось смешным, неуместным и даже оскорбительным по отношению к искусству. Она говорила мне, что, конечно, послушно шла за ним, но лишь из вежливости и нежелания обидеть, и в глубине своей детской души по-взрослому недоумевала. Видимо, сто лет назад люди взрослели быстрее, чем сейчас.

Уже с ранних лет она стремилась выработать в себе безупречные эстетические чувства, рациональные, не омраченные даже малейшим проявлением дурновкусия, каким бы приятным оно ни было. “Легких” жанров она не признавала с самой ранней молодости. Видимо, в литературе все “легкое” закончилось для нее Мольером, а в музыке – “Застольной” Бетховена. Помню ее реакцию, когда я, девятнадцатилетний студент филфака, сказал ей, что сейчас читаю роман “Смерть героя” Ричарда Олдингтона, который у нас входил тогда в программу. Бабушка пожала плечами и равнодушно заметила, что в ее годы она и ее однокурсники оценивали Олдингтона как поверхностного, легкого беллетриста.

Об опереттах даже таких признанных мастеров, как Штраус, Легар и Кальман, она отзывалась крайне скептически. К вошедшему в моду джазу относилась с равнодушием, к советской эстраде – с некоторым даже возмущением. Хотя позже это ей не помешало одобрить, впрочем, несколько сдержанно, “Шербурские зонтики” Мишеля Леграна.

Учеба всегда давалась ей легко. В детстве она была крайне болезненным ребенком и шумным подвижным играм предпочитала чтение. При этом Нина Сигал не отличалась замкнутостью и легко сходилась со своими сверстниками. Видимо, природное обаяние отца, его острый ум передались ей по наследству. Ее любили и учителя, и одноклассники, которые ей придумали необидную кличку Сигнал.

Другим ее страстным увлечением стала классическая музыка. Она училась по классу фортепиано в знаменитой одесской музыкальной школе имени Столярского, которую сам Петр Столярский, прибегая к колоритному одесскому акценту, шутливо называл “школа имени менэ”. Здесь ей чрезвычайно повезло с учителями. Ее непосредственным музыкальным наставником стала Берта Михайловна Рейнгбальд (1897–1944), профессор Одесской консерватории, знаменитый советский педагог, воспитавший целое поколение выдающихся музыкантов, таких как Эмиль Гилельс, Мария Гринберг, Оскар Фельцман. Гилельс считал Берту Михайловну своим ближайшим другом и главным учителем. В 1974 году, приехав в Одессу, он дал концерт в ее память.

Окончив школу, бабушка приняла решение продолжить учебу в Ленинграде и отправилась туда. Приехав в Ленинград, она некоторое время пребывала в раздумьях, что в итоге выбрать, музыку или литературу, консерваторию или ЛИФЛИ (филологический факультет Ленинградского университета). После долгих колебаний выбор был сделан в пользу филологии.

И ей опять повезло, так же, как в свое время дедушке. И с наставниками, и с однокурсниками. Педагогический состав филфака впечатлял яркими научными знаменитостями: В. Ф. Шишмарёв, В. М. Жирмунский, С. С. Мокульский, А. А. Смирнов, Г. А. Гуковский, И. И. Толстой. А из ее однокурсников впоследствии выросло целое поколение ученых и переводчиков, серьезно повлиявших на интеллектуальную жизнь Ленинграда. Достаточно вспомнить известного ленинградского философа М. С. Кагана, крупнейшего международного слависта И. З. Сермана, яркого испаниста З. И. Плавскина, германиста А. Г. Левинтона, переводчицу И. Я. Шафаренко, филолога и переводчика Е. Г. Эткинда. Нина Сигал блистала на своем курсе благодаря уму, обаянию и южной красоте. “Нина нас тогда по-настоящему впечатляла, – говорил мне Моисей Самойлович Каган в 1993-м, спустя два года после ее смерти. – Она была не только самой красивой девушкой на курсе, но при этом самой образованной и талантливой из нас”. Нина Сигал безупречно знала французский, немецкий языки, чуть хуже английский, удовлетворительно, как написано в личном деле, владела испанским и итальянским. Но главным в это время для нее была наука, которой она посвящала все свое свободное время. Ее дипломная работа “Боденштедт как переводчик Лермонтова” заслужила высокую оценку старших коллег и очень скоро была опубликована в университетских “Ученых записках”. Ей, как лучшей на курсе, разумеется, предложили аспирантуру с перспективой последующей работы в ЛГУ, и она согласилась.

Но было уже не до науки. Свой диплом об окончании университета она получила 22 июня 1941 года. “Я помню, – рассказывала мне бабушка, – как в Ленинграде из магазинов стали стремительно исчезать продукты. И в какой-то момент на полках осталось только варенье из лепестков роз. Оно было дорогим, на вкус весьма специфическим, сильно на любителя, и совершенно не пользовалось спросом. Но очень скоро исчезло и оно”.

Вовсю шла война, немцы приближались к Ленинграду. Нину Сигал направили в Кисловодск на преподавательскую работу, а ее первый муж, талантливый молодой филолог Михаил Гутнер, вступил в народное ополчение и отправился на Ленинградский фронт. Судьба его не пощадила. Вырвавшись из окружения, он вернулся в Ленинград и, едва пережив ужасную блокадную зиму 1941 года, в марте 1942-го умер от истощения. Письма бабушки из Кисловодска той поры читать тяжело. Она пишет, что жизнь кончена, что чтение книг не радует, что наука потеряла для нее всякий смысл, что своего личного счастья она никогда не найдет.

В Кисловодске все ее время занимало преподавание французского языка, которое как-то помогало отвлечься. С декабря 1941-го по август 1942-го она работала в средней школе и в спецшколе военно-воздушных сил. Однако очень скоро безмятежный Кисловодск, где находилась бабушка, оказался под угрозой.

Летом 1942-го, после нашей катастрофически неудачной операции под Харьковом, немцы захватили военную инициативу и стали стремительно наступать на Кавказе. В какой-то момент в Кисловодск пришли новости – завтра здесь могут быть немцы. Иллюзий по поводу того, что с ней произойдет, окажись она на оккупированной территории, бабушка не питала. Нужно было срочно спасаться, бежать, бросив все, в Махачкалу. Бабушка подробно рассказывала мне о том, как они ехали на поезде по пустой территории, уже оставленной Красной армией, но еще не захваченной немцами. Поезд тащился ужасно медленно, спотыкался у каждого столба, по нескольку часов замирал на полустанках. А вокруг благоухала богатая южная природа. Стояли покинутыми роскошные яблоневые сады. Когда поезд очередной раз остановился, мы кинулись в чей-то сад, рассказывала бабушка, и я набрала полный подол яблок – сумки под рукой не было. Еду мы взять с собой не успели и всю дорогу мучились от голода. Потом из Махачкалы они плыли через бурный Каспий на грузовой барже, без воды, без еды, в жутких антисанитарных условиях.

Ташкент встретил Нину Сигал дружелюбно. Сюда был эвакуирован Ленинградский университет и многие другие вузы. Здесь она снова увидела старых знакомых, преподавателей и однокурсниц (однокурсники почти все ушли добровольцами на фронт). Ташкент жил мирной жизнью, но работал на победу. На нее работали все по мере сил. Бабушка вернулась к преподаванию языка, теперь уже немецкого, в Военной академии тыла и снабжения им. В. М. Молотова, а с осени 1943 года начала преподавать литературу в Женском педагогическом институте.

Быт был аскетичным, убогим. Но жизнь постепенно налаживалась. В том числе и личная. Быстро и бурно развивались отношения с Виктором Максимовичем. Судя по их переписке, Нина Сигал сильно захватила его мысли, занятые до ее приезда главным образом востоковедением. “Нина Александровна”, – официально обращается он к ней в первом письме и сообщает свои соображения по поводу ее статьи. Во втором его письме через неделю Нина Александровна – уже просто “Нина”, но он по-прежнему называет ее на “вы”, приглашая на чей-то доклад, а в третьем, написанном через две недели, мы читаем – “Ниночка”, “ты” и вместо научных советов – приятную любовную чепуху: “скучал”, “хотел поскорее снова тебя увидеть”, “заходил к тебе домой и не застал” и тому подобное, душевное и слишком сентиментально-личное, чтобы его подробно обнародовать.

Однако науку они тоже не забывали. Нина Александровна поступила в аспирантуру Института мировой литературы и под руководством знаменитого В. Ф. Шишмарёва начала работать над кандидатской диссертацией, посвященной поздним трагедиям Пьера Корнеля, а Виктор Максимович усердно занимался восточными языками, в основном узбекским, и изучал героический эпос тюркоязычных народов Средней Азии.

В 1944 году они вернулись в Ленинград. Жирмунский продолжил работу в университете и в Пушкинском Доме, а бабушка, успешно защитив кандидатскую диссертацию о Корнеле, стала трудиться на кафедре зарубежных литератур под его непосредственным руководством. Виктор Максимович поручил ей читать общие курсы по литературе XVII–XVIII веков, спецкурсы по германистике и не ошибся. Лектором Нина Александровна оказалась блестящим и читала лекции куда эффектнее своего знаменитого мужа, который иной раз угнетал слушателей излишне старомодным академизмом. Студенты восхищались ее харизмой, ее умением в рамках самых дежурных курсов ставить небанальные научные вопросы, с поразительной ясностью демонстрировать живое движение литературной истории, анализировать нюансы самых сложных и проблемных текстов. Виктор Максимович что-то ей подсказывал, направлял, в особенности если речь шла о Гёте, Шиллере, Гердере, и Нина Александровна с конца сороковых быстро выросла в оригинального и самостоятельного ученого.

Ее увлекла эпоха западноевропейского классицизма и просвещения, которая сформировала ее не только как высококлассного специалиста, но и как человека. В сферу ее интересов вошли Корнель, Расин, Буало, Мольер, Ларошфуко, Вольтер, Руссо. Формальная строгость классицистических текстов, просветительское чувство жизни одновременно воспитали ее основные человеческие качества, среди которых, пожалуй, самым главным было умение не поддаваться случайным, сиюминутным настроениям и честно, трезво, принципиально судить о людях. Помимо науки забот у бабушки тогда хватало. Послевоенное время было голодным и тяжелым. Родились две дочери, Вера и Александра, нужно было успевать заниматься семейными делами, вести домашнее хозяйство, растить детей, бегать по магазинам. Преподавание, подготовка к занятиям также отнимали уйму времени. Учитывая статус Виктора Максимовича, его награды, его высокие зарплаты на нескольких работах, нашей семье тогда жилось много лучше, чем другим, но все равно нелегко.

В 1945 году деда наградили орденом Трудового Красного Знамени. Однако время было такое, что высокая правительственная награда ничего не гарантировала, ни от чего не защищала – ни от доносов, ни от обвинений в “идеологической близорукости”, ни от проработок, на которые, к сожалению, так щедра была та эпоха. И 1949 год наглядно это продемонстрировал.

В стране развернулась позорная антикосмополитическая кампания, которая сразу же коснулась филологов. Газеты, журналы в унисон загудели, обвиняя покойного академика А. Н. Веселовского и тех, кто вслед за ним занимался сравнительными исследованиями языка и литературы, в буржуазности и “низкопоклонстве перед Западом”. Ничего глупее и абсурднее придумать было нельзя, поскольку именно сравнительные исследования, как мы знаем, выявляют оригинальность и национальную специфику. Но смыслов уже никто не искал: филиалы творческих союзов, Российской академии наук, университеты и даже небольшие вузы получили четкую партийную директиву – выявлять и разоблачать буржуазных космополитов. И Ленинградский университет, разумеется, не стал исключением. Профессору Г. П. Бердникову, возглавлявшему тогда филологический факультет, поручили организовать открытое заседание ученого совета и публично разоблачить “космополитов”: Б. М. Эйхенбаума, М. К. Азадовского, Г. А. Гуковского и В. М. Жирмунского. Спустя 40 лет, в 1989 году, ленинградские журналисты готовили большую телевизионную программу о тех событиях и связывались с их очевидцами. Позвонили и Г. П. Бердникову. Он выразил сожаление, что организовал позорное заседание, и в качестве оправдания заметил, что ему угрожали из обкома партии: “Объявили, – произнес Бердников в трубку, – что если я не устрою заседание и не приму мер, то отдаду свой партбилет”. Он так и сказал – “отдаду”. Конечно, партийная дисциплина, наверное, важнее для коммуниста всяких там научных истин, но “отдаду”, согласитесь, было по телевизору слышать удивительно. Тем более от профессора филологии, академика Академии наук и специалиста по творчеству Чехова. Хотя, возможно, он просто переволновался.

Актовый зал университета, куда я теперь часто прихожу на заседание Большого ученого совета СПбГУ, был забит до отказа – всему педагогическому составу филологического факультета, а заодно и студентам, велено было явиться. Жирмунского, как нашкодившего гимназиста, посадили в углу на стул, отдельно от коллег, чтобы его было всем видно. Звучали обвинительные речи. Некоторые коллеги старались от души (И. П. Лапицкий), другие выступали скучно, как будто из-под палки, без энтузиазма, дежурно повторяя газетные передовицы. Молодой преподаватель Захар Плавскин, герой Гражданской войны в Испании, впоследствии крупнейший испанист, демонстративно встал и ушел посреди заседания, громко хлопнув дверью. Профессор Н. И. Мордовченко мужественно возмущался и защищал своих товарищей. Изобретательнее всех повел себя Г. П. Макогоненко, ученик Г. А. Гуковского и моего деда, близкий друг нашей семьи. Вместо того чтобы обвинять коллег, он посвятил свое выступление Ж.-Ж. Руссо и подробно, вызывая нетерпеливое раздражение у организаторов, на протяжении почти получаса разоблачал космополитизм автора “Общественного договора”. Когда на собрании заговорили о Жирмунском, то ему припомнили его давнее увлечение реакционной мистикой, заигрывание с формализмом и, главное, занятия космополитическим сравнительным литературоведением. Коснулись и его научных концепций, посвященных узбекскому эпосу. Их обозвали “антисоветскими” и “феодально-байскими”. Г. П. Бердников, хлопнув рукой по столу, объявил: “Вот тут у меня на столе, Виктор Максимович, все ваши книги; объясните мне, зачем они нужны советскому читателю?” Дедушка и бровью не повел. И не стал ни в чем каяться. Спустя 16 лет, когда Бердников поздравил его с юбилеем и очередным орденом Трудового Красного Знамени, дедушка, решив проявить язвительность, раздобыл открытку с видом университета и, написав на ней короткий ответ “Спасибо, Георгий Петрович, помню, что вы всегда меня ценили”, послал ее Бердникову.

Но тогда было не до шуток. Университетское начальство должно было принять в отношении “космополитов” самые решительные меры. Бердников, к его чести, не уволил дедушку из университета, а только отстранил от преподавания. Нину Александровну, к ее удивлению, он вообще не тронул. Видимо, на то не было от начальства соответствующего распоряжения, а может, он просто сохранил в себе остатки порядочности. В тот год Нина Александровна подавала заявление на очередное прохождение по конкурсу, и Бердников, снабдив это заявление положительной характеристикой, его согласовал. Единственное, перевел ее от греха подальше с кафедры зарубежной литературы, оказавшейся под ударом, на кафедру немецкой филологии.

Проработку, шельмование в прессе, отстранение от преподавания Жирмунский переносил стоически, причем настолько, что даже удивлял этим бабушку и коллег, явившихся выразить ему свое сочувствие. Он сидел за столом и напряженно работал. Впрочем, в 1949 и 1950 году он почти ничего не опубликовал. Запрет для Жирмунского на чтение лекций, как оказалось, распространился не только на университет, но и на все советские вузы. Он обратился в Министерство образования с просьбой разрешить ему преподавать. Никакой реакции со стороны Министерства в ответ не последовало – видимо, они сами не знали, как с ним быть, – и он уволился. За ним сохранялось звание члена-корреспондента, которое обеспечивало его неплохой ежемесячной суммой. А через год деду удалось устроиться в Институт языкознания на должность старшего научного сотрудника. Жизнь постепенно возвращалась в нормальное русло.

В 1954 году Жирмунский был награжден высшей правительственной наградой – орденом Ленина. Партия извинилась. Извинились и те, кто выступал против него во время космополитической кампании. Извинения были приняты. Обижаться было некогда. Впереди его ждали долгие годы напряженной и интересной научной работы. Он публиковал монографии, статьи, писал рецензии, комментарии, вступительные филологические тексты к изданиям классиков, активно сотрудничал со знаменитой художественной серией “Литературные памятники”, где входил в редколлегию. Университет позвал его обратно на работу, и он до середины 1960-х читал лекции на филологическом факультете.

1960-е стали для Жирмунского временем настоящей славы. Литературная и филологическая молодежь воспринимала его как фигуру вошедшего в моду Серебряного века, коллеги – как многопрофильного, выдающегося ученого, безусловного корифея науки, начальство – как авторитетного, заслужившего доверие советской власти академика. Это звание он получил в 1966 году. Международное научное сообщество также оценило его вклад в науку. Он был избран почетным профессором крупнейших университетов: Берлинского (1960), Краковского (1964), Оксфордского (1966), Карлова (1968), почетным членом-корреспондентом Германской академии наук (1959), Британской академии (1962), Саксонской академии (1967), Датской Королевской академии (1967), Баварской академии (1970). В 1967 году Мюнхенский институт Гёте наградил его золотой медалью Гёте.

С этой медалью у него однажды вышел конфуз. Дед, разумеется, орденов и медалей никуда не надевал – в его кругу это было не принято. Но был назначен какой-то слишком уж официальный прием, на котором обязали присутствовать во всех регалиях, то есть орденоносно, и дед провел некоторое время в раздумьях, где на пиджаке разметить золотую гётевскую медаль. Рядом с орденом Ленина – невозможно, нехорошо: сама медаль, конечно, получена заслуженно, но все-таки она, во-первых, литературная, стало быть, несколько легкомысленная, а во-вторых, вдобавок иностранная, совсем не советская. Может, ее вообще не надо надевать? На помощь пришла бабушка, и медаль была все-таки аккуратно прицеплена на пиджак где-то справа, подальше от высоких правительственных наград.

Научная карьера Нины Александровны со второй половины 1950-х тоже складывалась самым благоприятным образом. В университете дела шли неплохо. Дочери, Вера и Аля, постепенно подрастали и радовали родителей своими первыми успехами. Большая по тем временам отдельная квартира на Загородном, 10, полученная после родственных обменов, давала возможность всем членам семьи удобно разместиться и друг другу не мешать. Бабушка в те годы много и увлеченно работала, выпуская одну за другой небольшие монографии: “Корнель” (1957), “Мольер” (1958), “Вольтер” (1959). В середине 1960-х ее избрали заведующей кафедрой немецкой филологии.

В 1959 году Жирмунские купили дачу в Комарово. Этот курортный поселок в сорока километрах от Ленинграда к тому времени уже постепенно становился интеллектуальным и творческим центром на манер московского Переделкино. Здесь летом отдыхали и работали на своих дачах известные советские ученые, писатели, композиторы, режиссеры. Здесь построили дом отдыха писателей и дом Всероссийского театрального общества. Словом, у старших Жирмунских в Комарово оказалось много знакомых.

Дачу Виктор Максимович и Нина Александровна полюбили. Это был довольно просторный двухэтажный деревянный дом из крепкого сруба с тремя широкими квадратными верандами по краям. Он стоял посреди живописного финского леса с обильным черничником, окруженный тишиной, молчаливым величием стройных медных сосен. Дочери играли, читали книги, ходили купаться на залив и на озеро под присмотром Нины Александровны. А Виктор Максимович писал статьи. Работалось ему здесь легко и спокойно. Вскоре он совсем перебрался в Комарово и стал жить на даче круглый год, приезжая в город лишь два раза в неделю в присутственные дни Института языкознания. С утра он занимался наукой, читал книги, писал очередные статьи, а ближе к вечеру совершал долгие прогулки. Моцион был ему необходим. Он даже купил лыжи и однажды зимой явился на лыжах в дом писателей повидать Анну Андреевну Ахматову, с которой близко общался вот уже почти полвека. Анна Андреевна была поражена, увидев почтенного профессора не в костюме, а в свитере и шароварах.

– Виктор Максимович, – сказала она, – вы меня поразили. Помните, как у Александра Александровича? Сольвейг, ты прибежала на лыжах ко мне.

Виктор Максимович, разумеется, помнил. С Александром Александровичем, то есть с Блоком, он был знаком, переписывался, изучал его творчество и как раз в тот момент работал над своей, пожалуй, одной из самых интересных монографий “Драма Александра Блока «Роза и крест»”. Смерть Анны Андреевны в 1966 году он переживал очень тяжело. Поэт Виктор Кривулин рассказывал моему отцу, что дед с посеревшим от горя лицом стоял в церкви рядом с гробом и набожно крестился.

Кроме Анны Андреевны, в Комарово были и другие знакомые: Д. С. Лихачёв, Д. А. Гранин, Г. П. Макогоненко, П. Н. Берков, Г. А. Бялый, М. П. Алексеев. Дед их часто навещал. Но еще чаще принимал их у себя дома. Хозяином он был радушным. Всякий раз, когда являлся очередной гость, в гостиной накрывался круглый стол, ставились закуски, доставалась из холодильника водка и велись долгие, неспешные разговоры о науке, о литературе, о музыке. Приезжали старые друзья и коллеги: Б. М. Эйхенбаум, В. Б. Шкловский, Роман Якобсон со своей женой Кристиной Поморской.

Бытовые вкусы деда отличались некоторым консерватизмом. Однажды к нему в гости на дачу приехал московский профессор Николай Иванович Балашов, авторитетный специалист в области французской поэзии. Он только что вернулся из Парижа и привез Виктору Максимовичу в подарок знаменитый коньяк “Наполеон”, о котором в СССР могли только мечтать. В наших магазинах “Наполеон” тогда не продавался, и редкие счастливчики, которым удавалось хотя бы его пригубить, вызывали зависть. Дед выпил стопку, потом позвал домработницу и деликатно попросил:

– Саша, там у нас в холодильнике, на второй полке, стоит “маленькая”. Принесите, пожалуйста.

“Маленькой” в советское время называли бутылку водки объемом 0,25. Николай Иванович был до глубины души уязвлен.

Литературные вкусы тех лет, так же как и бытовые, отличались несовременностью. Видимо, эпоху Серебряного века он считал для себя последней, завершившей большую русскую литературу. Текущую советскую литературу он читал, находил в ней много интересного, но никогда ею не занимался. При этом многие советские писатели знали его работы и глубоко их уважали. Где-то в середине 1970-х, уже после смерти деда, к Нине Александровне в коридоре филфака подошел ее коллега Евгений Иванович Наумов, профессор кафедры советской литературы, написавший книги о Маяковском, Есенине и Фурманове, авторе знаменитого романа “Чапаев”.

– Нина Александровна, – произнес Наумов не без некоторого восторга. – Я вчера работал с дневниками Фурманова. Он там упоминает Виктора Максимовича!

Бабушка равнодушно пожала плечами и произнесла:

– Ну а что тут такого удивительного? Фурманов был вполне интеллигентным человеком. И вполне логично, что он должен был знать работы Виктора Максимовича.

Видимо, ее смутило небрежное и недостаточно почтительное “упоминает”. Наумов надулся и, сухо попрощавшись, отошел.

Интересно, что Виктор Максимович, в 1910-е годы увлеченный актуальным литературным процессом, отнесся без энтузиазма к поэзии так называемого бронзового века, о которой сейчас так много пишут, но при этом проявил огромный интерес к ранней прозе Чингиза Айтматова. Он даже подумывал о том, чтобы написать статью о генетической связи творчества Айтматова с киргизским эпосом “Манас”, которым он в свое время много занимался.

Из молодых литераторов 1960-х Виктор Максимович очень ценил Иосифа Бродского, будущего нобелевского лауреата. Бродский, тогда просто Ося, был частым гостем у него на даче в Комарово, читал Виктору Максимовичу свои стихи, переводы, внимательно прислушивался к его советам и принимал участие во всех домашних праздниках нашей семьи.

С Бродским парадоксальным образом – об этом мало знают – был связан последний дедушкин проект, которому, к сожалению, не суждено было осуществиться, – большое издание в серии “Литературные памятники” английских поэтов-метафизиков: Дж. Донна, Э. Марвелла, Дж. Герберта и др. Его инициатором выступил дед и, высоко оценивая талант Бродского, зная его живой интерес к английскому барокко, привлек его к работе. Бродский должен был сделать переводы, а дедушка – сопровождающий научный аппарат: написать вступительную статью и комментарии. Бродский, побывавший в ссылке, в глазах властей выглядел, мягко говоря, ненадежным, но авторитет деда-академика был настолько высок и непререкаем, что Бродского после некоторых колебаний все-таки утвердили в качестве переводчика. Работа двигалась медленно. Бродский регулярно приносил и присылал деду переводы, но их было мало – Бродский основное время уделял собственному творчеству. После смерти деда издание книги уже не могло состояться.

Дед скончался в 1971 году от нелепой врачебной ошибки и был похоронен на Комаровском кладбище, неподалеку от могилы Ахматовой.

Когда перелистываешь список его научных трудов с 1914 года по 2015-й, то создается впечатление, что он вовсе не умирал, а где-то сидит работает и регулярно публикуется, гораздо чаще, чем многие мои филологические коллеги. Каждый год в России, в других странах выходят его прежние статьи, переиздаются монографии на русском и иностранных языках.

Тут, конечно, огромная заслуга бабушки. В 1970-х годах она прервала научную деятельность и энергично занялась переизданием книг своего покойного мужа, фактически выпустив его собрание сочинений. Это была многолетняя тяжелая, кропотливая работа, иногда скучная, механическая, постоянно требовавшая уточняющих комментариев, сверок, приведения текстов к современным стандартам. Бабушка с ней справилась великолепно. Параллельно она занималась изданием своих любимых французских и немецких классиков.

Но, разумеется, главной ее заботой была наша семья. Дочери выросли, вышли замуж, занялись своими делами: Вера, моя мама, – преподаванием и диссертацией о Толстом и Диккенсе, Александра, закончившая Академию художеств, – живописью. Теперь все внимание Нина Александровна уделяла внукам, мне и моей двоюродной сестре Маше. С Машей и ее родителями она жила в одной квартире, на Загородном, 10. Она водила Машу в школу, занималась с ней музыкой и английским.

Мы, Аствацатуровы, жили отдельно, но часто приезжали на Загородный в гости. Бабушка интересовалась моей учебой, принимала близко к сердцу мои первые удачи и неудачи, которых в школьные годы было гораздо больше. Подолгу мы встречались только на даче, где проводили вместе лето. Помню, бабушка деликатно направляла наши разговоры в сторону французских классицистов, и под ее влиянием я довольно рано прочитал веселого Мольера и даже скучноватого Корнеля, получив после прочтения филологическую лекцию, напоминавшую увлекательный детектив.

Каждый год 2 августа, на день рождения деда, к нам приходили друзья Виктора Максимовича и Нины Александровны: Д. С. Лихачев, Л. Я. Гинзбург, В. Г. Адмони, Г. П. Макогоненко, С. А. Рейсер, Г. А. Бялый, Л. Ю. Брауде. Они вспоминали деда, вспоминали молодость. Их разговоры, случайные воспоминания погружали меня в ту эпоху, которую мне не удалось застать и которой я завидовал, чувствуя, что время постепенно мельчает, теряет свое напряжение.

Нина Александровна пережила деда на двадцать лет. В 1991 году она трагически погибла на набережной возле университета, где преподавала почти полвека. Ее сбила машина. Я хорошо помню ее похороны, гроб, стоящий в зале Союза писателей, своего друга, тогда аспиранта, а ныне профессора СПбГУ Андрея Дмитриевича Степанова, стоящего с красной повязкой в почетном карауле, и сменившего его потом академика А. М. Панченко. Приходили и уходили люди, сотни людей: ученики, коллеги, знакомые.

…Бабушка, как и дед, после смерти как будто бы не ушла из нашей культуры. Мне часто звонят из издательств, научных и художественных, просят разрешения опубликовать ее переводы, ее научные статьи, ее комментарии. И каждый раз я радуюсь очередным ее публикациям куда больше, чем своим собственным.

Мне несказанно повезло, что случай рождения втянул меня в орбиту таких ярких людей, как Виктор Максимович и Нина Александровна. И теперь мое первейшее дело – сохранить о них память и передать ее своим детям.

Три с половиной года назад от моего дня рождения остались одни руины.

29 января 2022 года в 07:40 утра (да, в семь-сорок) мне позвонили с незнакомого номера. Я уже знал, что мне сейчас скажут. И да, мне сказали, что моя мама умерла. Накануне она пережила второй инсульт и впала в кому, а до этого лежала месяц с первым инсультом и ковидом, прогнозы были хорошими, но второй инсульт сделал свое дело. Так что я был в целом готов к маминой смерти, хотя, конечно, по-настоящему быть к такому готовым нельзя. Услышав ожидаемую новость, я сразу стал очень собранным и деловито спросил о дальнейших действиях. Получил инструкции.

Надо действовать. Надо все сделать. В ближайшие несколько дней нужно четко и правильно совершить ряд важных действий. Эти ближайшие несколько дней включают в себя день моего рождения. Но это сейчас неважно. Важно сделать все, что нужно.

Поехали с женой в больницу. Морг, офис похоронной службы. Оформление документов. Листание каталогов. Выбор гроба. Выбор погребальной одежды. Обсуждение организационных моментов будущих похорон. Отпевание будет? Будет. Оплата картой или наличными? Картой. Сотрудница похоронной службы тактична и деловита. Все очень хорошо организовано. И вообще все сотрудники похоронной службы молодцы, я им благодарен.

Поехали в МФЦ нашего района, оформили свидетельство о смерти. Сотрудники МФЦ тоже большие молодцы, все очень хорошо организовано.

Зашли к маме домой. Надо было забрать некоторые документы. Впервые входил в квартиру мамы, где нет мамы – и теперь никогда не будет. Нашли в шкафчике довольно большую сумму денег, отложенных на похороны. Не умела принимать помощь, не любила и не умела тратить на себя и вот откладывала что могла. Почему, зачем не потратила эти деньги на что-то приятное, да и просто нужное. Почему, почему. Да вот так.

На следующий день, 30 января, поехали с женой и маминой сестрой, моей тетей, на Химкинское кладбище договариваться о захоронении рядом с бабушкой (мама так хотела). Жена и тетя долго говорили с менеджером кладбища, а я тупо сидел в холле кладбищенского офиса и ничего не делал. Просто тупо сидел. В разговоре я был лишним. Потом пошли и осмотрели бабушкину могилу, место завтрашнего захоронения. Накануне выпал обильный снег, и все могилы, кресты, памятники и оградки были увенчаны красивыми белыми шапками. Белая дорога и черные ветки деревьев. Тишина, чернота и белизна. Красиво.

Над кладбищенскими воротами огромная надпись, белым по черному: “Храни вас Господь!”

И все время тупая, идиотская, лишняя какая-то мысль: завтра у меня день рождения.

Вернулись домой. Да, завтра день рождения, надо его все же отметить. Хотя бы формально. Вечером поехал в Новокосино, в магазине “Отдохни” купил вина, виски, что-то еще к столу. Шел по зимней Новокосинской улице, отхлебывал виски из маленькой бутылочки. И вяло, туповато думал: ну вот, наступает мой день рождения. Дома дождался полуночи, написал пост, содержание которого ограничивалось числом “53”. Отвечал на поздравления, потом бросил.

Вот, наступил день рождения. Праздник. А завтра мамины похороны.

Спал потом почти весь день, потому что как-то не хотелось в этот день особо бодрствовать. Вечером скорбно посидели с женой за намеренно скудным празднично-траурным столом. Ничего весело-игристого, никакого просекко. Жена выпила немного вина, я выпил не очень много виски. Поздравили меня и тут же помянули маму. Царствие Небесное. Вечная память. Завтра похороны. А сегодня день рождения.

Поздравляли и поминали недолго. Потом еще сидел за компьютером и снова отвечал на многочисленные поздравления. Пить особо не хотелось – лучше делать это по радостным поводам. И завтра ответственный день, похороны, надо встать рано и сделать все, что нужно.

Назавтра встал рано и сделал все, что нужно. Поехали опять в больничный морг. Собранность, сосредоточенность. Выкатили на специальной каталке гроб с телом. Сказали: посмотрите, все нормально? Все соответствует? Мама (ее тело) совершенно не похожа на себя. Нет, понятно, что это она. Но какое-то абсолютно другое лицо. Если не знать, то можно было бы и не узнать. Расписался в ведомости о том, что все хорошо, все соответствует.

Поехали в церковь Иоанна Воина, в которую я хожу уже 40 с лишним лет, начинал ходить еще советским комсомольцем. Тепло обнялись с отцом Геннадием (очень ему благодарен за это отпевание). В церкви мама (ее тело) вдруг стала абсолютно похожа на себя. Я смотрел на нее и понимал: да, это моя мама, лицо почти такое же, как при жизни, с понятными смертными поправками. Удивительная метаморфоза, объяснения которой у меня нет до сих пор.

Потом зимнее кладбище, занесенное снегом, окончательное прощание, могила, две горсти земли, энергичные движения лопат, формирование холмика, водружение креста.

Всё.

Никаких эмоций, общий наркоз. Только удовлетворение от того, что мы все сделали, со всем справились, все прошло так, как должно.

Поминки проходили в Тушино, на той самой бабушкиной квартире, там живет другая мамина сестра. Нас, родственников, совсем немного. Все поздравляют меня с вчерашним днем рождения, и вся обстановка, весь этот стол с сидящими за ним родственниками чем-то отдаленно и мучительно напоминал те давние, детские празднования. Да и стол, кажется, до сих пор тот же самый.

Царствие Небесное. С днем рождения.

Женщины пили разные виды вина, а мужчины – привезенную мной водку, самый (и даже единственно) подходящий напиток для поминок. От литровой бутылки осталась примерно половина. Вопреки приличиям забрал ее с собой. Эта половина бутылки простояла в моем “баре” год и была выпита в мамину годовщину.

С тех пор день рождения для меня – не просто грустноватый день. Он окрасился цветом смерти. День воспоминаний о морге, о выборе похоронных принадлежностей, о светлом отпевании в церкви, о заснеженном кладбище, о шапках снега на могильных крестах, о надписи “Храни вас Господь!”, о поминках с поздравлениями. День воспоминаний о маме. День поздравлений и поминовений.

Со временем эта печаль рассеется, похоронная краска сотрется – если, конечно, до этого удастся дожить. Это будет просто день рождения, обычный день рождения, сопровождаемый все более и более спокойными воспоминаниями о том, как тяжело и тоскливо было тогда, в конце января 2022 года, от этого дикого сочетания рождения и смерти. Все будет восприниматься легко и спокойно. Нет, конечно, оно не забудется. Вечная память – не пустые слова. Но все же в каком-то смысле – да, забудется, как ни тяжело об этом говорить. Не мама забудется, не ее уход, нет. Забудется боль. Потому что все когда-нибудь уходит и забывается. Что не отменяет того очевидного факта, что Бог сохраняет всё.

Мой отец, Михаил, был третьим ребенком в семье Менделя Плисецкого. Про таких, как отец, говорят: душа компании. Добрый, веселый, легкий в общении, любимец всей семьи.

В 1938 году отца арестовали и приговорили к высшей мере наказания – расстрелу. Он занимал солидную должность в управлении “Арктикугля”, за некоторое время до ареста его исключили из рядов ВКП(б). Мама рассказывала, что в день исключения из партии он пришел домой с совершенно белым лицом, молча лег на диван, вытянулся, смотрел в потолок.

Встревоженная мать спросила:

– Что случилось? Конец света?

– Да, – только и смог произнести отец. Он видел, что кругом происходят массовые аресты, и ясно осознавал, что́ влечет за собой исключение из партии. И действительно, за ним пришли с ордером 30 апреля в 4 утра. Убежденный в собственной невиновности, он отнесся к своему аресту даже с некоторым облегчением.

– Вот разберутся на месте и отпустят, – сказал он. – Собирай в маленький чемоданчик вещи!

– Но что положить – белье и верхнюю рубашку? А галстук надо? – спрашивала мама, держа галстук в руках и дрожа не то от холода, не то от ужаса всем телом.

Беременная, на седьмом месяце, она утешала совершенно спокойного на вид мужа:

– Ты скоро вернешься. Это недоразумение. Я не сомневаюсь.

Он поцеловал ее, и – как вспоминала много лет спустя мама – впервые она увидела в его глазах слезы.

Меня отец никогда не видел. Проведя в лефортовском аду восемь месяцев, он сумел узнать только одно – пол новорожденного. Матери позвонил следователь и грубо потребовал, не задавая никаких вопросов, ответить, кто у нее родился.

– Мальчик, – только и успела произнести напуганная мать, и связь прервалась. Эта психологическая пытка была одним из методов, которыми активно пользовались дознаватели НКВД, вынуждая невиновных оговаривать себя. Ведь до моего рождения папа все решительно отвергал, а в середине июля неожиданно подписал признание. За возможность знать, что у него родился сын, отец согласился со всеми обвинениями. 8 января 1938 года выездная сессия Военной коллегии Верховного Суда СССР приговорила его к расстрелу. Суд длился 15 минут – с 16:30 до 16:45. В протоколе судебного заседания сохранилось свидетельство, что, услышав приговор, отец стал просить о помиловании, используя как аргумент наличие у него троих малолетних детей. Но сталинские экзекуторы остались глухи, и сразу после суда приговор был приведен в исполнение. В тот день вместе с ним были расстреляны еще 102 человека.

О том, что отец репрессирован, я даже не догадывался. Мама говорила: пропал без вести на фронте. Эта версия меня вполне устраивала и сомнению не подвергалась, поскольку вокруг было множество ребят, потерявших отцов во время войны. Один из них – мой товарищ Толя Ожерельев. Его отец, перед тем как уйти на фронт, работал шофером в гараже Большого театра. Долгое время от него не было ни слуху ни духу. Но однажды наш двор в Щепкинском проезде огласил радостный Толькин крик:

– У меня отец вернулся с фронта!

Я, конечно, очень позавидовал товарищу. Вернулся отец! К тому же привез с собой пару немецких трофейных велосипедов с рыжими шинами. На одном из велосипедов даже была установлена фара. Помнится, я тогда подумал, что раз у Тольки отец вернулся, то и мой непременно вернется, и тоже обязательно с велосипедом!

О том, что отец не вернется никогда, я узнал только в 1952 году от сестры отца – Марии Левицкой. Случилось это в мой самый первый приезд в Ленинград. Я жил там попеременно то у одной тети, то у другой… И вот однажды тетя Маня в разговоре о своих двоюродных братьях, которые были арестованы в 30-х годах, вдруг сказала:

– Их-то выпустили в итоге, а твоего папу – нет.

Увидев мои округлившиеся глаза, тетя Маня поняла, что сболтнула лишнее, но было уже поздно. Надо сказать, что муж тети Мани, Илья Андреевич Левицкий, работавший в банке, был арестован дважды: первый раз в самом начале 1930-х годов, второй – в 1937 году. Каким-то чудом тете Мане удалось через два года вызволить его из застенков. Пребывание в тюрьме не прошло бесследно для здоровья Ильи Андреевича. Первую блокадную ленинградскую зиму он не пережил.

Энергичная и импульсивная тетя Маня была полной противоположностью своей сестры – сдержанной и рассудительной Елизаветы. Любила наряжаться, быть в центре внимания – обязывала профессия артистки эстрады. Не один десяток лет тетя Маня отдала Ленконцерту: пела детским голоском песенки, читала стихи… Своих детей у нее не было. Когда тетя Маня в силу преклонного возраста больше не могла выходить на сцену с детскими номерами, она увлеклась росписью изделий из стекла и пластмассы. Покупала в магазине какие-то графины, посуду, кукол и раскрашивала их. Получалось ярко, красиво и… прибыльно. Расписанные тетей Маней безделушки пользовались огромным успехом среди любителей того, что теперь принято называть hand made.

Самым младшим в семье Менделя Плисецкого был Володя, родившийся в 1903 году. Он учился с моей мамой во ВГИКе. Они познакомились во время занятий по верховой езде. Миниатюрная и изящная девушка с внешностью рафаэлевской мадонны с первого взгляда очаровала однокурсника. Володя Плисецкий стал ухаживать за ней. Мама отвечала взаимностью. Одному Богу известно, чем это могло закончиться, если бы однажды Володя на одну из вечеринок не привел своего старшего брата Михаила, который тут же влюбился в нее. Образовался любовный треугольник, мама отдала свое сердце Михаилу. А Володя вернулся в Ленинград.

Он был очень спортивным, ловким, даже отчаянным. Его влекло туда, где риск и опасность. Очевидно, отсюда и возникло увлечение парашютным спортом. В моих глазах Володя был героем. Я прекрасно помню его значок парашютиста, к которому крепился маленький съемный треугольник с выгравированным на нем количеством прыжков. С каждым новым прыжком треугольник с прежней цифрой менялся на новый. Володя был обаятельным, красивым, хорошо сложенным. До войны он выступал в танцевальном “Трио Кастелио”, возникшем в середине 1920-х годов и названном по фамилии его основательницы танцовщицы Кастельской. Через некоторое время Кастельскую в этом трио сменила очаровательная Лидочка Бродская, дочь знаменитого художника Исаака Бродского, прославившегося созданием портретов советских вождей. Вскоре Лидочка стала не только партнершей по сцене, но и женой моего дяди.

Авторству Лидочки Бродской принадлежит один из самых известных номеров “Трио Кастелио” – “Невидимка”. Два партнера, один из которых был облачен в черное, а второй – в белое, на фоне черного задника кидали свою белую партнершу от одной кулисы к другой. Партнер в черном сливался с задником, и его не было видно. Поэтому, когда он перебрасывал девушку в руки белого партнера, казалось, что она взлетает сама. Это был настоящий гвоздь программы. Набиравшее популярность трио даже включила в свою антрепризу знаменитая Клавдия Шульженко.

В самом начале войны Владимир записался на фронт добровольцем. Благодаря знанию немецкого языка и занятиям парашютным спортом его определили в диверсионно-разведывательный отряд. Несколько раз его забрасывали в глубокий тыл противника, где он подрывал машины, резал провода связи, информировал штаб о передвижении вражеских войск и базировании фашистской авиации. Когда Володя был ранен, в клубе госпиталя, где он лежал, дал концерт ансамбль Шульженко.

– Товарищи бойцы, – сказала Шульженко, объявляя номер “Трио Кастелио”, ставшего без Володи дуэтом. – Артисты покажут вам лишь то, что можно исполнить вдвоем. Третьего партнера нет, потому что он сейчас среди вас, в этом зале. Раненный, как и вы, в боях с фашистами.

Оправившись после ранения, Владимир Плисецкий не раз выполнял опасные задания, выходя из них живым и невредимым. Но 15 декабря 1941 года в составе группы разведчиков на лыжах во вражеском тылу он попал под обстрел. Захватить разведчиков живыми врагам не удалось. Они встретили фашистов гранатами. Последние две приберегли для себя.

Сослуживцы потом вспоминали, что Володя хранил в бумажнике фотографию худенькой девочки-подростка с длинной шеей.

– Кто это? Дочь? – спрашивали у него.

– Нет. Племянница.

Это была фотография Майи, которую Владимир любил как собственную дочь. Она отвечала ему взаимностью и вспоминала:

“У меня было много дядей – и родных, и двоюродных, и даже троюродных. Одних любила больше, других меньше… Больше всех любила Володю. Я и сейчас все время помню и думаю о нем… Всегда в моих глазах он был героем”.

Когда я думаю обо всем этом – о гомельском магазине, о погромах, о роковой реснице, изменившей судьбу целого поколения, о Ленинграде и Нью-Йорке, о погибших и выживших, о Майе, покорившей весь мир, – я ясно понимаю: история семьи Плисецких – это история ХХ века, со всеми его трагедиями и чудесами.

Литературная запись Василия Снеговского

Я сильно скучал по нему, и мне было ужасно приятно слушать ворчание деревенских баб: “От погоди, отец дак вернется, уши тебе надерет, шали этакой”. Я был горд тем, что у меня такой замечательный, ни на кого не похожий отец, что у него вольная, независимая жизнь, и мечтал, что, как только вырасту, батя обучит меня плотничать, а плотником он был лучшим в нашей деревне. Да и не только плотником – про него говорили, что он из кошки дьявола сделает. Я представлял, как мы будем вместе ходить на заработки, нам станут платить много денег, и, когда летом я вернусь и пойду по деревне, все ахнут. Но каким же ударом было для меня его возвращение в деревню год спустя!

Он вернулся не один, а привез молодую жену, и все мои мечты пошли прахом.

Женившись, батя сильно изменился. Он остепенился, никуда больше не ездил, выстроил новый дом, первым из наших мужиков завел моторную лодку, мотоцикл, купил телевизор и стал выращивать в парнике огурцы. В колхоз он так и не вступил, а устроился работать на ГЭС, которую незадолго до того построили на нашей речке. Меня он не стеснялся, приглашал иногда в баню, но в дом никогда не звал, и я чувствовал, что его жене видеть меня неприятно. И ни разу не был он дома у нас.

А мне пошел шестнадцатый год, и заговорила во мне дурная кровь. Видно, было во мне нечто такое, что и в бате, и нетронутым мальчишкой я проходил недолго. Тогда, после войны, много было одиноких баб, и вдовых, и замуж не вышедших, жили они как Бог на душу положит, и никто их за это не осуждал. Много у меня тогда женщин перебывало, но только одну я по-настоящему полюбил и запомнил.

Она была замужняя, завклубом, работала в соседнем колхозе. Муж ее часто уезжал, и вот я ходил к ней по вечерам в Коргозеро за десяток километров. Крался с огорода, она впускала меня, и я, как только ее видел, шальным делался. Красивая она была – глаз не отвести. Невысокая, легонькая, с маленькими крепкими титьками и родинками на спине. Я запросто брал ее на руки и раздетую носил по избе, а она болтала ногами, смеялась счастливым девичьим смехом и совсем меня не стеснялась. Шептала губами на ухо: “Что, нравлюсь тебе?” – и шарила по моему телу жадными горячими ладонями. И когда ложились мы, в плечи кусала, билась в руках, точно зверек какой-то, и с ума меня бесстыдством сводила. Я высох, почернел, не высыпался, но почти через день к ней ходил, успевая к утру вернуться домой. Весь день не в себе был, только о том и думал, как снова вечером в Коргозеро пойду.

Но недолго мое счастье длилось. Раз в мае говорит она мне так же легко, играючи, как всегда со мной говорила:

– Ты вот что, Галаша, больше не приходи. Ночи дак светлые нынче, мало ли, увидит кто.

Я тогда поглядел на нее и понял, что не любит она меня нисколько. Глаза скучные, равнодушные. И так горько мне сделалось – ведь позови она меня, я б для нее что хочешь сделал. И женился б, и в дом к себе привел, плевать мне на то, что там люди скажут. Но ей ничего этого нужно не было. Все лето я мучился, забыть ее не мог. Такая тоска напала, хоть за руки, за ноги себя привязывай, чтоб в Коргозеро не ходить. Ни на баб, ни на девок молодых глядеть не хотел. Удочку возьму, уйду на весь день на реку, ничего мне не в радость. Все чудится, будто это лишь сон дурной снится, а сейчас глаза открою и снова к ней постучу в окно. Она мне дверь откроет, обниму ее, тело такое близкое, любимое. Да что тело, я ведь душу ее любил, а она понять этого не умела.

Так до осени и промаялся, а в ноябре взяли меня в армию, и полтора года я свою Чужгу точно только во сне и видел. Должен был бы три, да, видно, батя за меня все выслужил. Приказ вышел: демобилизовать в порядке мирной инициативы. А в армии хорошо было, там отпустило меня как будто, да и служить интересно было, не то что нынче ребята рассказывают.

В деревню я возвращаться не стал. Прямо оттуда поехал в Кадников на тракториста учиться. Приняли меня в техникум, койку дали в общежитии, стипендию положили в двадцать рублей – живи не хочу. Но проучился я там недолго. Как в третий раз в вытрезвитель попал, вызвал меня участковый и говорит:

– Уезжай-ка ты подобру-поздорову отсюда. Здесь тебе не деревня: где нажрался, там и лег. Не создан ты, парень, чтоб в городе жить.

Ну и поехал я домой. Теперь уж насовсем. Кати к тому времени и след простыл. Уехала с мужем в город. Видно, так было на роду у нас написано: ей там жить, а мне тут. А в деревне нашей учительница новая появилась. Молоденькая совсем, тихая такая, и не сказать чтоб красивая, с той никак не сравнишь, но будто светится вся. Зоей ее звали. И я вдруг к ней нежность какую-то почувствовал. Так-то у меня всё бабы были: я у них не первый и они для меня дело не новое. А тут вижу, девочка она еще, и самому боязно сделалось. Ухаживал за ней, хоть и в жизни ни за одной юбкой не бегал, дыхнуть на нее боялся, слово грубое произнести ненароком, а она на меня так доверчиво глядела и все плакала, когда я ей про свою жизнь рассказывал.

Жила она на квартире у одной старухи. Я ее не трогал, думал уж так – свадьбу сыграем, чтоб все у нас по-хорошему было. Ей чтоб не стыдно в глаза людям глядеть, и мне так лучше.

А потом шел я от нее однажды вечером и думал про жизнь нашу будущую, как станем вместе жить, как детишки у нас пойдут. И так хорошо мне от этих мыслей, но вдруг точно пронзило меня: а что, если она не девушка уже? Как влезла в меня эта мысль, так прогнать не могу. Хоть умом и понимаю, что не может такого быть. Но такая злоба охватила, не пойму, откуда и взялась. Жжет, и все. Я ведь знаю себя, так-то я мужик не злой, слова плохого даром не скажу, но иной раз накатит, чувствую, человека могу убить. А как раз ночи были белые, не сегодня-завтра косить начнут, травы высокие, густые, дух от них идет дурманный. Остановился я – и обратно. Если не целка она, думаю, не жить ей здесь. Пусть уезжает, не вытерплю такого. От другой бы вытерпел, а от этой нет.

Подхожу я к окошку, стучу. Она легла уже, но подбежала сразу, занавеску отдернула и смотрит на меня удивленно.

– Открой, – говорю, – Зоя. Дело у меня до тебя срочное.

Она покраснела, смутилась, но впустила меня. Спросил я ее тогда не помню о чем, а потом и говорю:

– Ну что же, а теперь спать давай. Мне теперь уж далеко будет от тебя идти. Устал я.

Сказал – а сам боюсь с ней глазами встретиться и не знаю, что делать, если она не согласится. Шум поднимать нельзя, за стеной хозяйка спит. Сижу я на стуле, курю, а она одеяло откинула и в халате как была, так и легла.

– Разденься, – велю, а у самого и голос и руки дрожат. Жалко мне ее, но и сам теперь загорелся.

Она будто сказать что-то хотела, но не смогла. Сняла с себя все, я к ней, а в голову опять всякая гадость лезет, как ребята в армии рассказывали, что девки, мол, всякие хитрости знают, чтоб когда надо невинными предстать. А она худенькая такая была, плечи узкие, нежные, волосы по подушке разметались. Обнял я ее, и самому вдруг противно сделалось: какая ж, думаю, я сволочь. Но она неподвижно так лежала, потом вскрикнула только, руки вокруг шеи моей обвила, зубы стиснула.

– Больно тебе? – спрашиваю.

– Нет, – отвечает через силу, сама губы кусает, на глазах слезы выступили, но сдерживается, не плачет, улыбнуться даже мне пытается.

– Ты поплачь, легче тебе станет.

Она усмехнулась какой-то странной усмешкой, поглядела на меня по-взрослому и головой качнула. Тут уж я понял, что она обо всем догадалась, что это я ее проверять перед свадьбой пришел, а первая-то ночь у нее, значит, не по любви вышла, а так, для пробы, будто снасильничал я. И не простит она мне этого никогда, всю жизнь будет помнить. Но она тихо так лежала и ни слова мне в укор не сказала. Ни тогда, ни потом, хотя много у нее из-за меня лиха было.

Осенью сыграли мы свадьбу. Стала она у нас жить, ребенок скоро родился, и мать моя нарадоваться на нее не могла. Трудолюбивая невестка, ласковая, сама грубое слово стерпит всегда, не огрызнется. И в доме у нас весело стало жить, только мне все было не в радость. Стал я чего-то маяться да жалеть, что не остался в городе, а сюда вернулся. У нас мало кто тогда в деревне оставался. Все уезжали. Кто в Мурманск, кто в Северодвинск. Скучно сделалось в деревне. Как начали паспорта давать, так только ленивый и не побежал. И пиво больше не варили на Михайлов день. Сперва велели из района варить на две недели раньше, под Октябрьскую, вроде как в честь их праздника, а потом и вовсе запретили. Прислали лектора, он в клубе выступил, объявил, что пивоварение – пережиток прошлого, и пообещал, что скоро нам выстроят филармонию, станем мы выращивать кукурузу, хозяйства личного ни у кого не будет и настанет тогда коммунизм.

Эх, кукуруза… Высеяли ее да повесили плакат:

Вот и остался я как последний дурак ждать, что раньше поспеет: кукуруза или коммунизм.

Но в колхоз все одно не пошел. Это, видать, у меня в крови сидело: хоть вы тресните, к вам не пойду. Помыкался то там, то сям, делать-то путем ничего не умел, и устроился в леспромхоз. А в лесу какая жизнь? Неделями дома не бываешь, пьянки, по бабам опять таскаться стал. И все в деревне это знали, и Зоя знала, но как замолчала с той ночи и взяла привычку ничего мне не говорить, так всю жизнь и промолчала. Я иногда и дивился, и злился на нее. Домой приду как кобель побитый, копейки не принесу, мать меня последними словами кроет, стыдно ей перед Зоей, а та – как будто так и надо. Уж лучше б ругала, чем молчала. И ведь не осуждала, а жалела даже и дочке Таньке говорила: ты не слушай, что про папку говорят, он хороший у нас. А я сам, как выпью, виниться перед ней начинаю: Зоя, Зоя, стыдно тебе за меня пред людьми, ты ж учительница, понимаю я это. А она улыбнется только и вздохнет:

– Пьяный стыд – это, Галаша, не стыд. Ты бы трезвый так говорил.

А чего б я трезвый так говорил? Я трезвый год от года все злее делался. Разлюбил я себя и жизнь свою. Не то чтоб раньше шибко любил, это смешно сказать, но вроде как жил и жил. Не задумывался. А тут чувствую: вот не ладится у меня ничего в жизни. Только если глаза залить да песню спеть жалостливую. А что сделаешь-то? В том-то и дело, что ничего.

А Зоя-то, та любила школу свою. Вечерами все сидела, к урокам готовилась, и ребятишки ее любили, до дому с ней вместе шли. Но только вот ребятишек все меньше у нас становилось, да и про меня все чаще неладное говорили. И пришлось ей из школы уйти. Уж как переживала она, и говорить не стану, точно отняли что-то. Но делать нечего, устроилась она почту носить. Это значит, каждый день по пятнадцать километров обходить наши деревни. А дороги трактором разбитые, зимой снег заваливает. Одна у нас была радость в доме – Танька. Вот та всё пятерки таскала, колхоз ей стипендию стал платить по три рубля в месяц. Гордая ходила, счастливая, а потом пришла однажды в слезах.

– Что с тобой? – спрашиваю.

Плачет, не говорит.

– Да что случилось-то?

– Я, папка, четверку получила в четверти. По природоведению. Стипендию теперь платить не станут.

– Не горюй, Танька. Ну выпьет батька твой на бутылку меньше. Вот и вся беда.

Так мы и жили. А осталось нас к тому времени в Чужге трое работающих мужиков: батя мой, я да Филошка Першин. Вот через этого Филошку и вышла история, которая мне жизнь покалечила.

Филоха поганый был мужик. Ленивый, хитрый и никудышный. Ему уж лет сорок было, а он все не женился. Работал скотником, и телята у него вечно полудохлые ходили. Но себя-то он очень любил и высоко ставил. А кроме всего, он в газете нашей районной внештатным корреспондентом значился, писал там статеечки и очень любил поучать, как правильно жить надо. И меня поучать пытался. А я ведь мужик такой: только тронь, вскиплю как чайник. И до чего у нас с ним только дело не доходило.

Тут уж чего греха таить, но любил я его подразнить.

– От, – говорю, – дурень, как же ты без бабы-то живешь? Сам себя, что ль, удовлетворяешь? Нашел бы хоть какую старуху завалящую себе. Вон их скока!

У него глаза кровью нальются:

– По тебе тюрьма плачет, посадят тебя за хулиганство. А меня не ценят здесь, так я скоро в город уеду, журналистом стану работать.

Я хохочу, он кулаки сжимает, драться лезет. В общем, смешно сказать, два мужика в деревне, и те цапаются. И не пил бы я с ним никогда, но куда денешься, если пить больше не с кем. Но меня что-то злило в нем: он навроде того лектора, умней других казаться хотел. Да бог с ним, с лектором, он приезжий, сена от соломы отличить не умеет, а этот-то свой!

И вот раз взяли мы с ним в магазине бутылку, но к себе не пошли, а в леспромхозовской конторе и выпили. И опять повздорили, да так, что он не на шутку на меня с кулаками полез. Чем-то я его опять задел. Ну выволок я Филошку на крыльцо, в снег головой окунул, пускай остудится, а сам дальше пошел водку пить. Заснул, видать, и что там дальше было, не помню, хотя никто потом не поверил, как это я от такого не проснулся. В общем, очнулся я оттого, что в конторе народу набилось, галдят все разом, а у меня лицо полотенцем обвязано. Я его сдернуть пытаюсь, тут как заорут:

– Не трожь!

Я по сторонам огляделся, участкового увидал и испугался, что прибил Филошку насмерть, хоть и помню, что бил вроде несильно. А участковый-то этот давно еще грозился меня на химию заслать. Вот, думаю, и добьется своего, да только химией тут не отделаться. Но он на меня и не глядит, сидит пишет что-то, а подходит ко мне медсестра – сама белей халата своего, глаза – зрачков не видать. Взяла меня за руку:

– Пойдемте.

Я понять ничего не могу, вырываться стал, мужики меня к выходу подталкивают – серьезные все такие. А на улице уже газик председательский стоит. Автобус-то у нас не ходил, и все из-за участкового. Он с шофером, с Саней Волковым, поругался из-за того, что тот отказался ему поросенка отвезти, подстерег Саню по пьяному делу и прав лишил. Других шоферов нет – вот и сидела вся наша округа без автобуса.

Шофер председательский как увидел меня – ржать:

– Садись, Галактион! Персональную тебе подали.

Я опять вырываться стал – куда еще везти меня надумали? Но тут мужики поднасели, в машину меня запихали и в бок ткнули:

– Цыц, дурья башка! В больницу тебе срочно надо.

Медсестра рядом села, и поехали мы. Я себя ощущал: ноги-руки вроде целы, не болит ничего, только голова кружится немного да нос под полотенцем жжет. А чего ему болеть, если я столько выпил, что никакого наркоза мне не надо. Приехали мы на станцию, посадили нас на тепловоз – и в город.

Я дорогой и поспал чуток, и медсестру обнять попытался – она девка была крепкая, ядреная. Как лед на реке сойдет, так до самой осени купалась. Добрались мы наконец до больницы, пришел доктор заспанный, здоровый такой мужик с красной рожей и лошадиными зубами.

Подмигнул мне:

– Давай, браток, ложись на стол.

Стали мне повязку снимать, все вроде ничего, только нос сильно жжет. Эх, думаю, Филоха мне его расквасил, ну погоди, парень, сквитаемся еще. Тут я глаза-то поднял, а надо мной лампа с отражением висела, и через нее все видно. Сняли с меня полотенце, а носа-то под ним нет. Я руками за лицо схватился, и точно нет. Заорал не своим голосом, кровь брызнула, страшно-то как стало. Врач меня за руки хватает, на сестру матом орет, люди какие-то прибежали, держат меня. А я бьюсь, хриплю. Сделали мне тут укол, и очнулся я уже в палате и снова с повязкой.

На другой день пришел следователь: гладенький, чистенький, с папочкой в руках. Поинтересовался, как я себя чувствую, не надо ль чем помочь, и давай меня расспрашивать про мои отношения с Филохой. Я ему говорю, что так и так, убить он меня хотел, в темечко метил, да промазал, потому что мазила и есть и ни одного дела путем сделать не может. А меня Бог спас – видно, дернул я в последний момент головой, по пьяни-то чего не бывает.

– Эка, – говорит следователь, – ты хватил – убить! Эдак пол-России сегодня же пересажать надо. Ну подумаешь, подрались вы, один другому нос расквасил! Неужто судить станешь? Да тебя весь район на смех подымет. Отступись по-хорошему, вы ж в одной деревне живете.

А рожа противная у него, глаза бегают, чувствую, надо ему чего-то. Отвернулся от него и молчу. Он на другой день снова приходит, водки принес и случай один рассказал. Как в соседнем районе пришел в такую же глухую деревню, как наша, мужик с зоны. Да даже глуше деревня, там вообще мужиков не было – одни бабы. А у него, значит, вроде как полюбовница там была. Ну, безобразил он много, старух обижал, а больше всего полюбовнице досаждал. И раз пристал к ней, а та говорит – не хочу. Нет, дай, а то побью. Ну, она баба дюжая была, в лесу всю жизнь на трелёвке работала. Обозлилась на него, взяла топор да голову ему, как петуху, и отрубила. Че делать? Голову заново не пришьешь, обошла всех, простилась, поплакали над ней. А через три дня глядь – возвращается. Да гордая такая. Мне, говорит, только что благодарность в милиции не объявили. Они сами не знали, че с этим уголовником делать. А ты с носом своим! Смешно.

А фактически и верно: чего мне нос? Подмахнул я ему бумагу, что-де претензий никаких не имею, еще полбутылки засосал и спать лег. А как проснулся, про деревню вспомнил, до того жутко мне сделалось – как же я, думаю, теперь буду с лицом изуродованным жить? Поначалу-то ничего, весело даже было, сестрички на меня толпой поглядеть приходили: эк, дядя, ловко тебе нос срезали. Чистая работа, будто корова языком слизала. Они смеются, и я с ними смеюсь. Но чем ближе к выписке дело, тем все страшнее мне. Ведь ерунда, кажется, ну подумаешь, нос мужику отрубили. А мне отчего-то горько так и стыдно. А тут Зоя еще навестить меня приехала. Так я, как сказали мне про нее, к стенке лицом отвернулся и пролежал все время. Одно только ей говорю:

– Уходи!

Она и так и эдак со мной, рассказывает что-то, погладить меня хочет. А я руку ее стряхиваю и говорю сквозь зубы:

– Уходи, видеть тебя не желаю. И домой не вернусь, не жди.

Посидела она немного и ушла. Потом еще раз приходила, но тут уж ее не пустили, боялись, я буянить начну.

Скверно мне тогда было, и точно б уехал я куда глаза глядят, где никто меня не знает, – но как уедешь, куда?

Мучился я, мучился и пошел перед самой выпиской к доктору.

– Нельзя ли, – спрашиваю, – мне какую-нибудь операцию сделать, чтоб нос нарастить?

Мне сестричка одна – была такая, никогда она не смеялась надо мной вместе с другими – рассказывала, что делают такие операции.

– Можно, – говорит доктор, – только это дорого будет стоить.

– Сколько?

Он усмехнулся:

– Тысячу рублей.

У меня ноги подкосились: я таких денег и не видел никогда. Это ж надо все наше хозяйство продать, чтоб деньги такие выручить.

– Вот соберешь тысячу, сделаю так, что лучше прежнего сопелка будет.

Я голову опустил:

– Не собрать мне этих денег.

А про себя думаю: лучше в петлю сунусь, чтоб кончить все разом.

– Ты, Галаша, не горюй, – говорит он, – нос не …, проживешь и без носа. Лучше давай я тебе еще спирту налью. А на меня не сердись. Я денег меньше взять не могу. Хороший ты мужик, но и я свой труд уважаю.

А доктор он и впрямь был хороший. Его, говорят, в Москву скоро взяли в институт красоты. Так он мне так все сделал, что я и дышать, и сморкаться мог.

Наконец выписали меня. Иду я по улице, и все мне кажется, что люди на меня смотрят, а другие отворачиваются. Я уж потише места выбираю, но идти-то надо. А че тут в городе стесняться, если так подумать? Тут никто тебя не знает и ты никого не знаешь. Раз человека увидел, а потом, может, за всю жизнь ни разу не встретишь. И вдруг чувствую, смотрит на меня кто-то. Я голову-то поднял, и прямо напротив меня женщина стоит.

Одета так хорошо, волосы причесаны, сапожки на ногах чистенькие, а в глазах такое, что не передать. Не думал я никогда, что у нее глаза такими быть могут. Глядит на меня, губы кусает, сейчас заплачет.

– Галаша.

Я говорю:

– Нет.

– Да что ты, Галашенька?

Нас уж толкают, она ко мне все ближе, тут я повернулся и пошел быстро. А она мне в спину пронзительно так, на всю улицу:

– Галаша, что с тобой сделали? А-а-а!

Я еще быстрей, и все чудится, что она бежит за мной.

“Дура ты, – шепчу, – дура ты холеная. И живешь ты хреново. И правильно, что хреново. Хоть и денег у тебя, видать, хоть лопатой греби, а все равно дура”.

И такая меня взяла тоска. Всю дорогу протосковал, проплакал, зубы стиснув. И ее жалко, и Зою, и себя. Хорошо еще, на станции шофер незнакомый попался, спрашивать ничего не стал. Задами я к дому пробрался, дорогой на реке бутылку выпил – и хоть бы взяло.

Дома предупреждать никого не стал, что меня выписали. Вхожу, а они сидят вечеряют. Зоя, как увидела меня, побледнела, головой качнула и идет ко мне. Во мне все дрожит, как в ту нашу ночь первую, белую. Но тут Татьянка, дочка моя любимая, увидела мое лицо – и как заревет. Орет, успокоиться не может, а у меня от этого крика кровь в жилах стынет. Мать еще подскочила – и ругать меня:

– Вот до чего пьянка довела! И опять косой пришел. Глаза б мои тебя не видели.

Зоя ей:

– Замолчите!

Но я уж из дома выскочил, схватил на дворе топор и к Филошкиному дому пошел. Убью, сволочь, думаю. Лучше мне до конца дней в тюрьме гнить, чем эта гадина разгуливать здесь станет.

Бабы деревенские неладное почуяли, как сороки заверещали и, пока я шел, Филошку предупредили. Ворота у них заперты, я топором бью, народ сбежался. Мать его выскочила, волосы у нее всклочены, заревела:

– Ирод ты поганый! Мало тебе тысячи рублей было. Я уж и коровушку продала, и поросенка свезла, денег тебе этих проклятущих насобирала, по людям назанимала. Как отдавать-то стану? Тяжкое телесное повреждение у него, у бугая! Что тебе от нас еще надово?

Я, как услышал про тысячу эту, следователя вспомнил того и обмер. Рука у меня ослабла, выхватили топор, а тут и батя подоспел.

И говорит так негромко:

– Что, сынок, навоевался? – А ведь никогда он так меня не звал, батя-то мой. – Пойдем ко мне.

Стоит он, глядит на меня, словно опять ириски на ладони протягивает. Тут вся моя злоба улеглась и успокоился я.

– Ладно, – пробурчал, – живи, недоносок.

И пошли мы с батей в дом его, железом крытый, тесом обшитый, с окошками резными. Хорошо у бати дома, богато. Телевизор цветной, книги повсюду, журналы. Эх, батя, батя, из таких, как ты, академики выходят, министры, а ты вот всю жизнь тутова просидел. И сын у тебя вон какой получился… Выпили мы с ним водки, покурили. И батю разобрало, стал он ко мне приставать с думами государственными:

– Ты гляди, сын, что товаришши с нами сделали. Землю у дедов отняли, а сами сгноили все. Сеют столько, что убрать не могут. Техники, почитай, тыща тракторов в районе, а дороги хуже, чем при царе были. Ягодники испоганили, ГЭС на реке построили, сколько рыбы погибло! Да что рыбы? Хлеб к нам в деревню из города возят! Хлеб! Нешто было когда на Руси такое? Глико ты, как сгубили нас, окаянные. Эх, Галашка…

– Ладно, – говорю, – батя, отступись. Давай лучше песню споем про танкистов.

– Нет, обожди ты с песней своей. Тебе, может, и по хрену все, а у меня, когда я гляжу на все, душа болит, понял?

Тут мне вдруг обидно так сделалось.

– Душа болит? А у меня не болела всю жизнь при живом отце без отца расти? Ты чем товаришшей ругать, обо мне хоть раз бы подумал! Хоть чему бы научил. Может, тогда и вышло бы все по-другому.

Он голову опустил, вздохнул только:

– Да я, Галаша, чего… А вот что ж ты отчество-то мое не взял?

– Не взял…

Поглядел я на него – а он уж старенький совсем, волосья седые, редкие, руки дрожат, одинокий такой. Жалко мне его стало. Ведь ничего у него не осталось хорошего. Пока сильный был да здоровый, любила его жена. А теперь говорили про нее, что гуляет на стороне. Хотелось мне ему сказать что-нибудь хорошее, но слова застряли, нейдут. Сидим мы, молчим, а тут баба его приходит. Батя так виновато на меня поглядел и пошел проводить до калитки.

Вышел я от него в тревоге какой-то. Смеркалось уж, домой сразу не пошел хмельной. Добрел до реки, искупался, покурил на берегу, а когда к дому подошел, спали уж все. Только Зоя не спала. Лежала на кровати тихая, неподвижная, и у меня вдруг комок к горлу подступил.

– Зоя, любушка ты моя, – шепчу, – на что я тебе такой? Лучше б убил он меня, и не мучилась бы ты со мной.

Она головой покачала, рукой по лицу моему провела, прижала к себе, и чувствую: плачет она. Плачет, гладит меня, слова ласковые шепчет, девичьи, а мне Михайлов день вспоминается, как в огромную бадью с суслом мужики камни бросали и пиво в колоду стекало, как бабы песни пели и меня целовали, как взлететь мне хотелось, а над самой нашей деревней громадные, близкие звезды висели, точно кто-то их туда воткнул. И так я лежу и думаю: да пропади оно все пропадом, ничего мне не надо, вот есть у меня жена, вся до последнего вздоха моя, и ладно. С тем и уснул.

А только неладно все кончилось. И месяца не прошло, как опять я в больницу попал. С животом у меня стало плохо. Маялся, маялся от боли, лечили меня, но ничего не помогало. Врачиха говорила, что это потому, что я пил много, вот желудок и надорвался, но я так думаю, не в этом дело. А в том, что связано все в организме. И хоть задел мне Филошка нос, отозвалось вот оно как. И с каждым днем мне все хуже и хуже становилось. Из больницы меня выписали, и так я понял: домой умирать отправили.

Зима уж прошла, весной потянуло. Лежу я и думаю, сколько б сейчас отдал, чтоб на реку пойти, рыбы наловить. А боль такая, что страшно и сказать. Зоя раньше уколы делала – помогали, а сейчас ничего уж не помогает. Худо мне совсем было, так что и мыслей в голове не осталось, только чтоб боль терпеть да не стонать, не быть ей в тягость.

И вот лежу я так однажды, дома нет никого, и вдруг чувствую, боль как будто отпустила. И так хорошо мне сделалось. Видно-то только краешек улицы, смеркается да печка белеет – как раз летом побелили. И так любо мне все, умильно на душе. Господи, думаю, какой же я счастливый. Сейчас жена моя придет, дочка, и так хорошо мне с ними станет. Сядут они возле меня, рассказывать будут, что делали. Тихо в доме, гулко, лежу я, и так легко мне, что даже тела не чувствую.

Тут как раз Зоя входит – и ко мне. Я улыбнуться ей хочу, сказать хорошее, а вот не получается, губы не слушаются. Она меня как увидела, побледнела, бросилась, за руку хватает, а я не чувствую ничего. И чудно мне так, что не чувствую. Должен же чувствовать. А только мне все легче и легче становится, и хочется мне Зое об этом сказать, чтоб не плакала она, а вместе со мной радовалась. Но она все плачет, и сказать я ей уже ничего не могу, а только понимаю, что это я умер.

Скирмунт сдружился с Василием Афанасьевичем Крандиевским, и они стали пайщиками магазина “Труд” – нравилось, видимо, название. Они также издавали “Бюллетени литературы и жизни”… после революции, когда не стало в продаже бумаги, Анастасия Романовна писала свои заметки и выписки на страницах, вырванных из конторских книг издательства. Там и адреса подписчиков, и дебет-кредит, и сведения о рассылке, а между ними, заворачиваясь крендельками или сползая вниз по страничке, – мысли Ницше, Конфуция, Платона. Дикое зрелище.

Скирмунт снял дом в Гранатном переулке, большой, с тенистым садом, с горкой и беседкой в саду, сам поселился на втором этаже, а первый этаж предоставил семейству Крандиевских.

Двусмысленно! И, наверно, не просто так! Он возился с детьми, играл с ними в снежки и ходил на лыжах, читал им книжки, чинил одежду, возил в Швейцарию, где они ходили в горы, а сам, небось, подбивал клинья к красавице Анастасии Романовне, думали московские сплетники, и в первую очередь Максим Горький, который сам был великий ходок и большой знаток сырого бабьего начала.

Максим Горький впился в Скирмунта как гарпия, пиявка и клещ: деньги! Надо помочь застенчивому чудаку потратить полученные от барина с медведем деньги. Подоил Буревестник Скирмунта знатно: за десять лет разорил и довел до полного банкротства.

Даже невинная просветительская деятельность, даже организация общественных столовых для голодающих была подозрительна в глазах властей, а уж утечка денег на подпольную борьбу!.. Скирмунта арестовали, а через несколько месяцев выпустили и сослали в ссылку, в глушь: в Лодейное Поле.

Там и сейчас-то ничего нет, а в 1903 году тем более ничего не было. Ели да снега. Река Свирь.

А что случилось-то? Почему не жил?.. А мать, подхватив всех детей, вырвав их из привычной уютной Москвы, оторвав от театров и концертов, от гимназий и заграничных поездок, упаковывает книги и рояль, прихватывает портрет Гаршина, прислугу и гувернантку и едет в ссылку вслед за Скирмунтом – предположительно, на пять лет. (Скирмунта амнистировали через год.)

Крандиевские разошлись!

Всем “все ясно”. Особенно Максиму Горькому. Незадолго до скандала Горький пишет А. Р., просит ее напечатать ее новый роман у него, в его издательстве. “Зачем? – думает А. Р. – У нас свое издательство есть. Но раз уж просит – ну ладно”. И посылает Горькому рукопись. А когда слухи о скандале доходят до его ушей, он возвращает – с посыльным – рукопись автору: ему моральное негодование не позволяет, дескать, ее печатать.

А. Р. в ярости. Уж кто-кто, но Горький! Бабник Горький, открыто и невенчанно живущий с актрисой Андреевой, уведя ее из семьи! Лицемер! Ханжа!

И еще о Скирмунте:

Хорошо, дядя Сережа не был любовником А. Р., хотя и был ей чрезвычайно близок и симпатичен, а уж сам-то он был в нее влюблен, тут к гадалке не ходи. Он был красивым, синеглазым…

(Примечание дотошного исследователя: тридцатилетие литературной деятельности Златовратского отмечалось в 1897 году.)

Но в чем была суть скандала? А вот в чем. За несколько лет до описываемых событий некий Леон Г., инженер из Баку, начал настойчиво ухаживать за А. Р. – домогаться, напирать, не давать прохода, преследовать и шантажировать: вот у меня стрихнин в кармашке, я отравлюсь! Вот пистолет, я застрелюсь! Наступать на ногу под столом, застланным вышитой обеденной скатертью. Классические мужские приемчики; и Анастасия Романовна сдалась.

Сохранилась еще одна запись, где она рассказывает о нем чуть подробнее:

Так Анастасия Романовна предается своим мечтам и самоупоению, не подозревая о тех горестях, что ждут ее впереди.

Поженились А. Р. и В. А. очень рано, познакомившись в Ставрополе, откуда оба были родом. Отец Василия Афанасьевича был попом-расстригой, уволенным за пьянство. Один из братьев в возрасте 19 лет застрелился от “вопросов”, другой спился. Еще была сестра Мария, на фотографии – женщина злобного вида, звероподобная до изумления. Про родителей Анастасии Романовны мы ничего толком не знаем.

“С папочкой у меня все как-то ничего не выходит в смысле страстей и влюбленности, как я ни стараюсь”, – пишет Анастасия Романовна.

Вечерами супруги любили гулять рука об руку или же обнявшись по комнатам или по дорожкам сада, и Василий Афанасьевич, вообще склонный к философским размышлениям о смысле и цели жизни, рассуждал о том, какой будет любовь и семья у будущих поколений, когда свершится очистительная революция.

Я так и вижу их в осеннем саду, на засыпанной листьями дорожке: высокая, пышноволосая, круглолицая Анастасия Романовна и невысокий, на полвершка ниже своей жены, стесняющийся своего роста Василий Афанасьевич: чтобы казаться выше, он носил обувь с внутренними каблуками. Но в плечах он был широк и могуч и, сидя за столом, казался высоким.

Анастасия Романовна слушала и кивала: да, да, семья должна рухнуть. Да, да, от ревности и следа не останется. Она почему-то ничего не подозревала.

И вдруг в один прекрасный день ни с того ни с сего Василий Афанасьевич, тишайший, честнейший и чистейший человек, зачем-то делает жене признание. Он рассказывает, что уже довольно давно изменяет ей. Что он ходит на Тверскую в грузинские кабачки, пьет там красное вино, а потом идет на бульвар и знакомится с дамами. А это он для “опытов”. А имен их он даже не помнит.

Анастасия Романовна далее пишет (снова и снова, и еще раз, и опять, и опять, и опять, перефразируя, переставляя фразы, с невероятным напором) о том, что если бы не ее “ужасающая” тайна, ее собственная утаенная правда, то она не перенесла бы “папочкиной” правды, обрушившейся на нее всей своей мощью. Ее правда “в слепоте своих мучений обратилась бы в кровавое дело… Это было бы непременно”.

Последовал крик, скандал и разрыв. В тот же день Василий Афанасьевич бежал прочь.

Но мужу она ни в чем не призналась. Василий Афанасьевич бежал, а Анастасия Романовна собрала вещи и детей и отправилась в Олонецкую губернию, занесенную снегом.

Два года длился разрыв, и не проходило и дня, чтобы супруги не писали друг другу писем – страстных, возвышенных, душных, глубоких, невыносимых, полных упреков и ссылок на философские сочинения, – ни одного письма не сохранилось, она все бросила в топку, но, зная ее неуемный словесный поток и накал ее страсти, я могу себе представить, что это были за письма.

Два года – и они воссоединились, и погасшее было пламя любви, по словам А. Р., вспыхнуло снова и теперь уж навсегда.

Может быть, ей так казалось. А ему, может, нет. Может, он скучал по своим мадамкам с бульвара. С красным грузинским винцом как хорошо предаваться эротическим опытам!

А может, и правда стал “как солнце”.

Севочка, старший сын Анастасии Романовны, названный в честь безумного писателя Гаршина, прожил на свете всего 22 года. Он был очень красив – этакий салонный Амур, славянский Лель, – очень похож на молодого Есенина; умен и необыкновенно одарен как художник. Живописи он учился у Анисфельда, потом у Юона – родители и дядя Сережа на образование не скупились. Ездил учиться живописи и в Париж. Он выиграл то ли первое, то ли второе место на конкурсе, посвященном Леонардо да Винчи, и его картина “Леонардо на горах” была приобретена Миланским художественным музеем.

Занимался самообразованием, с одиннадцати лет начал составлять собственную домашнюю библиотеку, которой все страшно гордились: знакомые философы ее хвалили.

И вот 1907 год, июнь, дача. На веранде Анастасия Романовна пишет роман. Ей нужно придумать для своей героини сон. Тут топот ног – и вбегает Севочка.

А. Р., владевшая стенографией, дословно записала этот сон, и мы читаем его практически так, как его рассказал Севочка.

В августе Севочка поехал на дачу к невесте – жениться он не очень-то стремился, не готов был, но все его уговаривали. Вернулся грустным, с головной болью. Через день стало хуже, а потом он впал в беспамятство. Его отвезли в город, в клинику, где ему поставили диагноз: туберкулезный менингит, и через неделю он скончался. Лечения от этой болезни не было.

Семья была раздавлена этим горем. Скирмунта с ними не было: он бежал за границу, так как его должны были вновь арестовать, и вернулся только через много лет. Он был полностью разорен: из миллионера стал банкротом. Свои издательские дела он передал Василию Афанасьевичу. Сидя в больничном саду в ожидании неминуемой смерти Севочки, уже лежавшего без сознания, Василий Афанасьевич говорил жене:

Надо сказать, что вся семья несколько спятила от обрушившегося на них горя, – отказались плакать: “Севочка этого не хотел бы”, пытались увидеть праздник в смерти, танцевать и радоваться. Дух Севочки вознесся в горние выси, а плоть – что плоть? Прах, в котором нет ничего от человека.

Нормальная человеческая реакция была только у Анастасии Романовны:

Она вернулась с опустелой дачи в город, где вовсю шла подготовка к “новой жизни”:

И она не выдержала и страшно зарыдала… Они, конечно, никуда не ушли, остались дома, в привычной своей квартире на Хлебном переулке, на 4-м этаже: носильщики внесли назад все вещи – лампы, шкафы, кровати и пианино; жизнь поползла дальше, по краю бездны, белые облака все так же бежали по синему августовскому небу, но уже без Севочки, уже без Севочки.

Можно не продолжать. Пролетарий ввалился в буржуйский дом и навалил свою пролетарскую кучу прямо на парадной лестнице. Скорее всего, это 1918 год, может быть, 1919-й. Плюш, бахрома – как же не нагадить. Классовый жест.

Это ради счастья этого пролетария Анастасия Романовна клянчила гульдены у прижимистых австрийских карбонариев Беньямина Дувидова Вайсмана и Переца Ицкова Ройтенштерна, это ради него собирали рубли отважные Крестовская, Безродная, Чумина и старуха Шапир; это во имя вот этого безымянного представителя своего класса разорился чудак Скирмунт. Ну что ж. Справедливо, наверно. Кто был ничем, тот станет всем.

Придет и насрет.

Это ведь тоже бездна, дорогая прабабушка, а ты думала, она какая? Бездна многолика, привыкай.

Есть было нечего, но она как-то выкручивалась: познакомилась с Федькой, поваром из ресторана “Прага”, тут рядом, недалеко пройти. Пуд картофеля, “великолепного, как все, что доставлял Федька”, шел в обмен на “музейский” ковер, 2,5 аршина длины, 2 аршина ширины. Ковер голубой, с громадными “декадентскими” лилиями, белыми и желтыми. Пуд белой муки шел в обмен на письменный стол, плюс кресло к столу, плюс двухведерный самовар – она выставляла его ежедневно для чаепития сотрудникам Бюллетеня. Бархатное платье ушло за два фунта масла. Суконная пара Василия Афанасьевича плюс его шуба и шапка в придачу – за окорок.

Ковер с лилиями. Как же не нагадить.

Где теперь этот ковер? В какой квартире, в какой конторе доживает он свои дни? Или, нарезанный на мелкие коврики, – каждому по лилии – разошелся по разным углам, расползся по тесным пролетарским жилищам? Или его съела моль, а из остатков жена пролетария вырезала теплые стельки? Каждый раз, проезжая на троллейбусе – последнем, случайном – мимо ресторана “Прага”, я думаю о нем. О лилиях минувших дней.

Василий Афанасьевич умер в июле 1928 года от рака двенадцатиперстной кишки. Проведя всю жизнь в мучительном богоискательстве, если не богоборчестве, в поисках высшей правды, высшего смысла человеческого существования, он внезапно, вскоре после начала своей последней болезни, испытал высший духовный опыт. Он услышал колокол Данилова монастыря – и на него снизошла благодать.

Светлым он и ушел из этого мира. Вот когда он “стал как солнце”.

Квартиру на Хлебном давно уже уплотнили, несмотря на то что у Нади (Дюны) было двое детей и муж и ей нужна была мастерская, где она могла бы работать, – она была скульптором и выполняла также и государственные заказы: в те дни она как раз лепила бюст Чапаева. Неважно; уплотнили – лепи как знаешь.

Анастасия Романовна оставила в квартире весь свой архив (тот, что потом сожгла) и переехала в Детское Село в семью дочери Туси. Отношения с Алексеем Толстым, которого она раньше обожала, все ухудшались, не лучше были и отношения с дочерью и внуками. Ей казалось, что она никому не нужна, что ее никто не любит.

Она была несправедлива: ведь ей хотелось той, прежней любви, любви тех лет, когда она наслаждалась своим отражением в витринах, когда незнакомый офицерик бежал за ней, подобрав уроненный ею букет васильков, когда ее называли “бело-розовой” и “сахарной”, а она смеялась – фу, глупости какие! – когда она прикалывала стеклянную стрекозу к поясу и чайную розу к золотистым своим волосам, когда она разрывалась между темным эросом с привкусом бакинской нефти и моральными запретами. Она сама знала, что несправедлива.

Время от времени она впадала в самобичевание: сознавалась самой себе в том, что она-то сама, она сама бросила свою старенькую мать в Ставрополе, потому что занималась собой и не хотела этой обузы, а уж мать так просила ее, так просила: Настя, повидаться бы перед смертью! Настя, я бы приехала, а? Но А. Р. трусливо и эгоистично пренебрегла этими просьбами: сейчас совсем никак не получается, мама… столько дел…

И мать умерла и в бреду звала ее: Настя! Настя!..

А ее, Анастасию Романовну, взяли к себе – а как же иначе? – в теплый и богатый дом в парке, и комната у нее с балконом, и любые врачи к ее услугам, и не надо по хозяйству: сиди и пиши… или читай… Но у Толстых своя жизнь, и А. Р. больше не центр вселенной, как это было при Скирмунте.

Но ее внутренний нарцисс бушевал как никогда:

Когда семья Ал. Толстого распалась (в 1935 году), встал вопрос, куда деваться Анастасии Романовне, капризной, больной, требующей ухода, ни с кем уже не могущей ужиться: старшей дочери она жаловалась на младшую, младшей – на старшую, не считаясь с их собственными проблемами и горестями.

“Я считаю необходимым поделить так: бабушку Крандиевскую – мне, Юлию Ивановну (бонну. – Т. Т.) – тебе”, – предложил Толстой Наталье Васильевне. Но это, конечно, была шутка.

Неожиданно выручил Максим Горький, двуликий Янус, поворачивающийся к людям то своей темной, то светлой стороной. Он устроил Анастасию Романовну в суперэлитное заведение, которое сам же и учредил: Дом престарелых ученых, ДПУ. Это был привилегированный санаторий для почтенных стариков и старух.

В ленинградском ДПУ жили Александра Хотяинцева (художница, подруга Чехова), вдова Менделеева Анна Ивановна, сумасшедшая на всю голову вдова Гаршина (вот и свела их жизнь, не чудо ли), писательница Султанова-Леткова, вдова Овсянико-Куликовского, писатель Беклешов, какая-то лысая Мещерская, с которой никто не разговаривал, еще несколько человек – всего в этом городском санатории было 23 комнаты. Библиотека, амбулатория, баня, столовая, прачечная, парикмахерская и клуб.

Размещались они в чьем-то бывшем дворце на Миллионной улице (в то время имени террориста Халтурина, заложившего бомбу под царскую столовую в Зимнем; царь тогда не пострадал, но 11 человек погибло, а 56 были ранены), на удобном третьем этаже. Номер комнаты Анастасии Романовны был 14. Через дом – Эрмитаж. За углом – Нева.

Чем занимались доживавшие свой век старики в этом государственном раю? Читали книжки. Ездили на прогулки за город, гуляли вдоль Невы. Дружили и ссорились, сплетничали, капризничали, ревновали, со старческой беззастенчивостью обсуждали вопросы кишечника: у кого запор, кого пучит. Многие были подслеповаты или глуховаты, но Анастасия-то Романовна была стопроцентно глухой и невероятно общительной. Поэтому она завела систему блокнотиков: она спрашивала, а собеседники писали ей ответы в блокнот. Иногда она и сама писала.

До нас дошел десяток блокнотов, мне удалось их расшифровать и в ряде случаев определить автора. Сохранность текстов иногда очень плохая: все записи ведутся карандашом – а он стерся за годы; почерка ужасные, слова иногда не дописаны, а иногда текст пишется поверх другого текста.

Порядок записей близок к случайному – пишущий выискивал свободное местечко для записи, а если она оказывалась длинной, мог продолжить ее через несколько страниц блокнота. Писали как с начала, так и с конца тетрадочки.

И вот в этой цветущей покоем и благополучием богадельне Анастасия Романовна страстно и в последний раз в своей бурной жизни влюбилась. В нашей семье не знали в кого, а если знали, то со временем забыли, своих страстей хватало.

Знали только, что А. Р., выходя в дворцовый коридор, обязательно красила губы помадой, что переписывалась со своим избранником, подсовывая записочки под дверь, что ее возлюбленный был прочно женат, что все население богадельни (там были в основном женщины) разделилось на два лагеря: одни считали, что нельзя заводить роман с женатым человеком прямо на глазах у его жены, другие же говорили, что любовь искупает все и у нее, как у пташки, крылья.

Мне повезло: путем сопоставления записей и отбраковывания лишнего удалось стопроцентно установить, кто же был избранником прабабушки.

Это был человек с необычной судьбой, Иван Христофорович Озеров. По происхождению из крестьян, он с детства поражал учителей своими способностями, так что они уговорили его мать заняться мальчиком и устроить учиться. Он получил Романовскую стипендию (выдавалась выдающимся ребятам из крестьян) и окончил костромскую гимназию с золотой медалью. Отец его покончил с собой, когда ребенку было 3 или 4 года (принял мышьяк), сестра тоже (застрелилась из револьвера). Непростое было семейство.

Иван Христофорович окончил университет и стал всемирно известным экономистом. В 1900 году – как раз когда Анастасия Романовна совершала свой европейский тур и выпрашивала деньги на революционную борьбу – Иван Озеров получил профессорское звание за докторскую диссертацию “Главнейшие течения в развитии прямого обложения в Германии”.

Он написал сотни книг и статей, читал лекции во многих университетах, но, как пишут о нем, “самой большой страстью профессора была финансовая реформа. Каждая его книга так или иначе призывала к структурным переменам”.

После революции Озеров работал в Институте экономических исследований, публиковался в журнале “Экономист”. “В своих статьях он критиковал экономическую модель коммунистов, предлагая свою. Он ратовал за восстановление частной собственности, возвращение коммерческих банков, за приватизацию промышленности и инфраструктуры”.

А вот не критикуй! В 1922 году Иван Христофорович был арестован “за недоверие к советской власти, за неверие в ее меры” и внесен в список “антисоветской интеллигенции”, подлежавшей высылке из страны.

Высылать его не стали, но работать не давали, а в 1931 году и вовсе сослали на Соловки. Там он просидел три года и “дошел”, так что его “актировали” и послали в Воронеж умирать. Но он выжил. А в 1936 году случилось чудо: его полностью реабилитировали и он даже смог получить комнату в ДПУ, во дворце, там, где клуб, и баня, и парикмахерская, и библиотека, и столовая, где вот такое, например, меню:

Анастасия Романовна – ей уже исполнилось 70 лет – бурлила жизнью, сосед по санаторию пишет ей в блокнотик: “в А. Р. клокочут 1000 вулканов”.

Иван же Христофорович пишет о себе: “Я мертвец”. “Мы все тут живые мертвецы”. “Мы – плесень на стене”.

Мрачный, циничный, беспощадно злоязычный, необычайно остроумный, очень-очень непростой, – как же не влюбиться в такого? Как не взбивать свои пышные, уже серебряные волосы, как не красить губы красной помадой, как не заводить за столом волнующих разговоров, пусть беззвучных, пусть накарябанных карандашиком в блокноте?

Но в один непрекрасный день Анастасия Романовна понимает, что ОН ее не любит. И никогда не любил. А она-то! Разбежалась – и ударилась всем своим существом об этого живого мертвеца, об это каменное сердце.

И потом:

И еще:

…После ее смерти Туся, дочь, собрала все ее записки и блокноты и сложила в большой чемодан. Он пролежал в Ленинграде всю блокаду, и никто не покусился пустить этот ворох бумаг, шевелящихся от страсти, горя, воплей, признаний, молитв и раскаяния, на растопку. Хороший был чемодан, крепкий, старой выделки.

Там был листок бумаги, который Анастасия Романовна не читала – не могла прочитать, потому что это был так называемый “Венок на гроб”, поэтическое и возвышенное прощание, написанное Иваном Христофоровичем:

Хорошо, Господи!

И “благодарим тебе Создателю, яко сподобил ны…”

Доброй тебе ночи, дорогая прабабушка.

Алексей Варламов

Прозаик, филолог. Автор романов “Мысленный волк”, “Душа моя Павел”, “Одсун”, а также биографий русских писателей ХХ века. Лауреат премий “Большая книга”, “Антибукер” и Литературной премии Александра Солженицына.