Как когда‐то в детстве, потешаясь над гувернером, Володя смотрел на сменяющиеся картинки, проецируемые на стену волшебным фонарем, так и теперь, спустя полвека, память его воскрешает счастливые и беззаботные сцены прошлого, тесно связанные с этим местом: от чувственных свиданий с 15‐летней соседкой по даче Валентиной Шульгиной, скрывающейся под именем Тамары, назад к малолетству в окружении учителей и бонн, игре в шахматы с отцом, в теннис с братом, подъемам ни свет ни заря для ловли бабочек, и еще дальше – к первым шагам, первым кубикам неподходящего для них цвета, открывшим малышу удивительный мир синестезии. Границы памяти выходят и за личные рамки. Гатчинский район Ленинградской области – это еще и увлекательные семейные истории о том, что предшествовало рождению Владимира.

Именно тут давным-давно, еще в XIX веке, познакомились и породнились соседи по имениям Дмитрий Набоков (министр юстиции при Александре II и III) и Иван Рукавишников (миллионер-золотопромышленник).

Набоковы владели имением в деревне Батово, в паре километров отсюда, а Рукавишниковы – имением «Вырская Мыза», предназначенным в приданое дочери Елене, и имением «Рождествено», напротив от Выры, предназначенным в наследство сыну Василию. Говорили, что рождественская усадьба построена на развалинах дворца, где «Петр I, знавший толк в отвратительном тиранстве, заточил Алексея».

Берега реки Оредеж, вид на которую открывался из всех трех усадеб, напоминали писателю, как бабушка (урожденная баронесса фон Корф) рассказывала ему о рыбалке, на которой познакомились его родители, а дорога в деревню Грязно – о велосипедной прогулке, где решилась судьба его матери (да и его самого). Будущий отец писателя, Владимир Набоков, так просто и неожиданно, посреди крутого подъема на холм, предложил Елене Рукавишниковой руку и сердце.

С самого рождения Владимир Владимирович Набоков жил на три усадьбы, находящиеся в пешей доступности друг от друга: «Наша Выра», «Бабушкино прелестное Батово» и «Дядина рождественская белая усадьба на муравчатом холме».

До наших дней дожила только усадьба «Рождествено», которую дядя писателя, Василий Рукавишников, живший в Италии денди с «внешностью и обнаженностью чувств Пруста», оставил в наследство своему любимому племяннику Владимиру в 1916 году. Последнее лето перед своей неожиданной и потрясшей всех смертью 44‐летний Василий провел в этих стенах.

Эксцентричный, не вынимавший гвоздик из петлицы пиджака, дипломат оформил со вкусом интерьеры подаренной отцом усадьбы и наполнил их диковинками, привезенными из путешествий: «шашечница мраморного пола в прохладной и звучной зале, небесный сверху свет, белые галерейки, саркофаг в одном углу гостиной, орган в другом, яркий запах тепличных цветов повсюду, лиловые занавески в кабинете, рукообразный предметик из слоновой кости для чесания спины». Своих детей Василий не имел, поэтому после его смерти Владимиру, помимо усадьбы, досталось еще и крупное состояние дяди (а римскую виллу и замок в Нижних Пиренеях получил по завещанию его итальянский друг).

Владельцем «Рождествено» Владимир Набоков был всего один год. Тогда 17‐летний юноша и видел «очаровательную, необыкновенную» усадьбу, прилегающий к ней парк с вековыми дубами и «незабвенную колоннаду заднего фасада, под романтической сенью которой сосредоточились в 1915 году счастливейшие часы его счастливой юности» в последний раз.

После революции в здании разместилось общежитие ветеринарного техникума (а сам техникум – в «Нашей Выре»), в войну – немецкая инженерная часть, потом школа. Знал ли об этом прославившийся в Америке писатель? Хотел ли знать? Не раз, понимая, впрочем, бесполезность своих дум, он представлял, как справит фальшивый паспорт, проникнет в Советскую Россию, отправится прямиком в «Рождествено»… Но что найдет там? Не лучше ли оставить это место призракам прошлого, идеальному миру волшебного детства и юности, в который всегда можно вернуться в своем воображении?

Средь пожелтевших берез навсегда осталась гибкая миниатюрная фигура Валечки Шульгиной, ждущая своего возлюбленного, неясный силуэт управляющего домом Евсея, почтительно предупредившего Владимира, что из кустов за парой наблюдает гувернер с огромным телескопом, заботливая мать, пришедшая в ярость от новостей о бессовестной слежке и приказавшая прекратить любые вмешательства в жизнь сына, – лишь оставлять ему по возвращении из «Рождествено» фрукты и простоквашу.

Бурный, полный страсти роман с Валей (Тамарой) сам собой незаметно угас, оставив «смесь мучительной любви, сожаления, удивления, стыда»[2]. Одновременно с этим исчезла и прежняя жизнь, и прежняя Россия. Вынужденный эмигрировать, писатель ставил знак равенства между потерей Родины и потерей возлюбленной, образ которой навсегда остался связан для него с невозвратным миром прошлого.

Уже в эмиграции, тоскуя по родным местам, 23‐летний Владимир вспомнил свою «В. Ш.» и их встречи на Миллионной, около особняка Набоковых, и рядом, на Дворцовой площади4.

 Аросев Г. Владимир Набоков,

отец Владимира Набокова.

 Бойд Б. Владимир Набоков: русские годы.

 Набоков В. Другие берега.

 Набоков В. Память, говори.

 Набоков В. Стихи.

2. Владимир Набоков

Так как следствие было тайным, скандала не получилось – в столице Ольгу все также считали образцом благочестия. Набожная вдова жертвовала нищим и заказала постройку нескольких церквей. Одну из них, величественную церковь Святой Троицы, Ольга возвела в имении Пятая Гора в 1826 году, сразу после окончания следствия, и перезахоронила там прах Федора Брискорна и своего старшего сына – лютеран, погребенных до того в православной церкви ее злополучного курского имения. Храм Святой Троицы в Пятой Горе также был православным, но на упокоение здесь лютеран петербургская епархия, в отличие от курской, закрыла глаза.

Через десять лет умрет и 60‐летняя Ольга Брискорн – богатейшая помещица, светская дама и жестокая крепостница. Пятая Гора перейдет как обещанное приданое к ее младшей дочери, 26‐летней Елизавете, подруге Натальи Пушкиной, снимавшей в 1831 году вместе с мужем поэтом Александром Пушкиным квартиру в доме Брискорн на Галерной. Елизавета по иронии судьбы была замужем за государственным деятелем Алексеем Левшиным, который через четверть века будет стоять у истоков реформы по отмене крепостного права.

Левшины вскоре продали Пятую Гору, сменившую затем нескольких владелиц. К XX веку от 10 тысяч гектаров когда‐то обширного имения осталось лишь 400 – последняя хозяйка Пятой Горы, коннозаводчица Винницкая, распродала почти все земли. Церковь Святой Троицы, которая, как оказалось, была изначально построена из неподходящего для здешней почвы камня, еще при Винницкой была закрыта для богослужений из-за угрозы обрушения. При ней же ее отремонтировали, укрепив конструкцию, и храм, построенный убийцей крестьян на землях их злоключений, продолжил функционировать, принимая прихожан вплоть до 1960‐х.

Ныне 200‐летние руины украшают заросшую заброшенную местность с редкими остатками фундамента бывших деревянных усадебных построек, а деревня Пятая Гора, некогда населенная сотнями крепостных, сейчас насчитывает шестнадцать жителей. На месте давно разграбленных могил Брискорнов гуляют вороны, в бывшем алтаре растут кусты, а сквозь просветы обреченных на неминуемое разрушение колонн, по легенде, бродят призраки невинно убиенных душ и «курской Салтычихи», второй век замаливающей свои грехи.

 Арабоглы М. Три усадьбы, три судьбы.

 Греч Н. Записки о моей жизни.

 Описание Санкт-Петербургской губернии по уездам и станам.

 Памятная книжка Санкт-Петербургской губернии: описание губернии с адресными

и справочными сведениями.

 Пушкин А. Полное собрание сочинений. Переписка. 1828–1831.

Однако, после того как Екатерина II взошла на престол, положение Дашковой изменилось. Несмотря на ее значительный вклад, другие люди стали ближе к императрице, и она ощутила охлаждение в их отношениях. Дашкова, будучи женщиной прямолинейной, презирала придворных фаворитов и не скрывала своего недовольства тем, что ее заслуги оставались недооцененными. После смерти мужа она много путешествовала по России, а затем получила разрешение императрицы покидать ее пределы и жила за границей с детьми. Но в 1782 году, с которого мы и начали рассказ о Кирьяново, она вернулась в Петербург, и ее отношения с императрицей вновь потеплели.

Екатерина II всегда ценила Дашкову за ее ум и литературный вкус. Императрица особенно одобряла стремление Дашковой утвердить русский язык как великий европейский литературный язык. В это время императрица не только заботилась о доме Дашковой и ее усадьбе Кирьяново, но и сделала ее директором Петербургской Академии наук, первой женщиной в мире на этом посту. Однако Екатерина II, несмотря на видимое примирение, всегда чувствовала, что амбиции Дашковой выходят за пределы дружбы. Прозорливая императрица понимала, что ее давняя подруга стремилась быть равной ей, что, возможно, и стало причиной их постепенного отчуждения.

Дашкова, энергичная и деятельная, была вовлечена во все аспекты своей жизни, включая архитектуру своей усадьбы. Изначально усадьба была деревянной. В центре находился господский дом, а по углам – четыре флигеля. Усадьба сильно пострадала во время наводнения 1777 года, а в 1783–1784 годы. была заново отстроена из камня Джакомо Кваренги.

И хотя архитектором Кирьяново значится Кваренги, газеты писали, что сама Дашкова принимала активное участие в проектировании:

Интересное название «Кирьяново» было выбрано не случайно. Усадьба была названа в честь святых Кира и Иоанна, чья память отмечается 28 и 29 июня – дни, когда произошел переворот 1762 года, приведший Екатерину II на престол. Название «Кир и Иоанново» постепенно трансформировалось в «Кирьяново».

После смерти княгини Дашковой в 1810 году ее имение перешло к двоюродному племяннику, который решил сдавать его в аренду. Так, в 1820‐х годах Кирьяново стало пристанищем для петербургских литераторов, собиравшихся на клубные встречи. Одним из таких клубов стал известный литературный кружок, среди завсегдатаев которого был Иван Андреевич Крылов – баснописец с проницательным юмором и талантом. Но не он один прославился своим литературным рвением.

Особое место в этом обществе занимал Дмитрий Хвостов – человек, чьи страсти к стихосложению давно перешли границы разумного. Его считали графоманом, иронично шутили, что тот подражает Крылову. Хвостов был искренне убежден, что его поэтический гений раскроется для потомков, и был снисходительно уверен: Пушкин, начинающий свой творческий путь, не кто иной, как его преемник. Однако многотомные сочинения Дмитрия пылились на прилавках, не находя покупателей. Из-за этого Хвостов сам скупал свои книги и рассылал их по всей столице, щедро одаривая коллег, друзей, и даже государственные учреждения, например Академию Наук. Но стихами дело не ограничивалось. Хвостов иногда отправлял бюсты себя самого в придачу к своим произведениям.

Ирония судьбы заключалась в том, что, несмотря на творческое самомнение, Дмитрий Иванович был человеком необыкновенно добрым и бескорыстным. Его авторское самолюбие, которое многие могли бы счесть невыносимым, не мешало ему прощать язвительные шутки и критику. Вот и с Крыловым у них сложились хорошие дружеские отношения. В 1822 году они вместе арендовали Кирьяново для своих литературных вечеров, где обсуждали последние новости, читали новые произведения и обменивались мнениями.

Интересно, читал ли Крылов на одном из таких вечеров свою старую басню «Демьянова уха»? В этой басне с едким юмором он высмеивал как раз такие собрания, как «Беседа любителей русского слова», где в том числе и Хвостов читал длинные, тяжеловесные произведения, вызывавшие зевоту у слушателей.

11. Усадьба Кирьяново

К концу XIX века усадьба Кирьяново сильно обветшала: фасады облупились, парк зарос, а главное здание перестроили на новый лад. В разные годы в стенах усадьбы находились семейный клуб рабочих Путиловского завода, пионерская база и Клуб художественной самодеятельности того же завода, теперь уже «Красный Путиловец». Позднее здесь открыли школу для взрослых, был тут и детский сад. Наконец, в 1975 году здание обрело новое предназначение – его торжественно преобразовали в Дворец бракосочетания.

12. Дворец бракосочетания Кировского района

Преобразование Кирьяново в Дворец счастья словно метафорически закольцевало историю этого места.

Дело в том, что особняк имеет форму подковы. И, как гласит легенда, он был построен в форме подковы по приказу Екатерины II. Согласно этой истории, когда императрица ехала по Петергофской дороге в карете, запряженной лошадьми, одна из лошадей потеряла подкову. Суеверная Екатерина тут же приказала построить на этом месте загородный дом в виде подковы и подарила его своей подруге, княгине Дашковой, которая в тот момент находилась с ней в карете.

Прошли века, и советские молодожены, выходя из дверей уже Дворца бракосочетания, шутливо говорили, что связали себя узами брака «в подкове». А свадебная подкова – не просто символ удачи и благополучия, но и оберег, способный защитить новую семью от всех невзгод.

Литература

 Воронцов-Дашков А. Екатерина Дашкова: Жизнь во власти и опале.

 Дашкова Е. Записки княгини: Воспоминания. Мемуары.

 Кирьяново, дача княгини Дашковой // Исторический вестник.

 Колбасина Е. Певец Кубры // Время.

 Крылов И. Демьянова уха // Крылов И. А. Полное собрание сочинений.

 В старинном особняке // Ленинградская правда.

 Мурин Д. Петербург умышленный и отвлеченный. Город в классической литературе ХIХ века.

 Сухомлинов М. История российской академии.

 Чечулин Н. Дашкова, Екатерина Романовна // Русский биографический словарь: в 25 т.

13. Илья Репин

Наконец, согревшись горячим чаем, вы, следуя за остальными, направляетесь в гостиную, а затем – в мастерскую, художественное сердце усадьбы. Здесь, среди холстов и палитр, где на ваших глазах рождаются великие работы Репина, вы можете увидеть незавершенные полотна и наброски. И примечательно, что только здесь разрешается курить – настойчивые надписи в других комнатах неизбежно ведут всех курильщиков прямиком в мастерскую. Это место не только для творчества, но и для встреч и бесед: здесь легче всего завести знакомство, погрузиться в обсуждения с деятелями искусства, влиться в общий спор или просто отдохнуть, уединиться в уголке.

Однако не стоит слишком задерживаться: впереди вас ждет следующая часть вечера: прогулка по усадьбе, где каждый уголок, каждая деталь насыщены этой самобытной философией, которая задает тон всему дому.

И вот, наконец, дорвавшись до самого хозяина, вы обходите Пенаты вместе, рассматривая окружающий пейзаж его глазами, пытаясь понять, как этот мир соотносится с его образом, его внутренним миром. Как часть гостей, вы можете восхититься тем, как мастерски он облагородил свое пристанище, как органично и радостно он вписан в этот пейзаж. Но, возможно, как другие, вы не почувствуете здесь того волшебства, которое ожидали, и решите, что эта дача вовсе не репинская, что она не выражает его натуру, не передает его мыслей.

Усадьба, действительно, формально не принадлежала Репину. Она была куплена им в 1899 году на имя Наталии Нордман, с которой он познакомился за несколько лет до того. Наталия Борисовна – женщина, без сомнения, эксцентричная для своего времени. Дворянка, дочь адмирала русского флота, она была ярой суфражисткой и феминисткой, не терпевшей оков светского общества. После юношеского побега в Америку, работы горничной, коровницей и батрачкой, а затем возвращения домой, Наталия, не принятая матерью, поселилась у своей родственницы княгини Тенишевой. Именно она и взяла юную подопечную на сеанс к Репину. Пока художник писал портрет княгини, Нордман развлекала их как умела, демонстрируя остроумие и независимость.

15. Наталья Нордман

Так начался роман 55‐летнего художника, давно разорвавшего не слишком счастливый первый брак, и 36‐летней писательницы, скрывавшейся за псевдонимом Северова. Первая жена Ильи Ефимовича, Вера, мать четверых его детей, никогда не проявляла особого интереса к его творчеству и часто чувствовала себя чуждой в мире светских мероприятий. Наталия же была полной ее противоположностью.

В этом головокружительном романе, который так быстро захватил ее, Наталия, тем не менее, не забывала, кто ее избранник. Она преклонялась перед его талантом, считала его творческую душу близкой к Богу, а себя – избранной для служения этому гению. Для нее его жизнь была не просто жизнью человека, а частью великой истории, и ее роль заключалась в том, чтобы помочь сохранить ее, передать потомкам. Подобно Софье Андреевне, супруге Льва Толстого, Наталия была готова стать Репину верной спутницей и вдохновенной помощницей в его делах.

16. Корней Чуковский

Поселившись в Пенатах, Наталья, с присущим ей азартом и эксцентричностью, сразу взялась за организацию нового быта. Хотя ее считали чудачкой, и некоторые даже говорили, что ее странности могут повредить репутации великого художника, она неустанно заботилась об интересах мужа. Зная, как часто Илья Ефимович отвлекался на визиты друзей, коллег и гостей, Нордман придумала «среды» – дни, когда дом был открыт для посетителей. Таким образом, остальная неделя оставалась свободной для работы и отдыха.

Эти «среды» быстро стали настоящей легендой. Во-первых, до Куокаллы было удобно добираться из Петербурга, а во‐вторых, какой еще вечер мог собрать столь яркое общество творческой элиты столицы? В этих стенах бывали литераторы Максим Горький, Владимир Маяковский, Александр Куприн, Корней Чуковский, Александр Блок, певец Федор Шаляпин, композитор Александр Глазунов, психиатр Владимир Бехтерев, а уж художников и вовсе не счесть: Василий Поленов, Николай Фешин, Исаак Бродский и многие другие.

Вернемся и мы к посещению знаменитой «среды». Прогулявшись по усадьбе с Репиным и вдоволь насытившись морозным воздухом, вы вдруг слышите звонок, приглашающий к обеду. В компании остальных гостей вы направляетесь в гостиную и останавливаетесь перед запертой дверью, ведущей в столовую…

«Раздалась музыка заводной машинки, двери открыла невидимая рука, и гости начали занимать места за круглым столом, который был устроен так, что середина стола, большой круг, вращались на роликах. На вращающемся круге расставлены кушанья, сразу все, какие полагались к обеду. На неподвижной кайме стола – тарелки, вилки, ножи. Против каждого обедавшего были выдвижные ящики, куда убирались грязные тарелки.

Для того чтобы получить желаемое блюдо, которое стояло часто на противоположной стороне стола, надо было повернуть круглую середину стола за одну из многочисленных ручек. В таких случаях происходили иногда недоразумения: один из обедающих поворачивал стол в свою сторону, а другой в другую, и оба не могли получить желаемого. Или так: захотите налить себе супу, занесете разливательную ложку над супником, а в это время чья‐то рука повернет стол, суп уедет дальше, а ваша ложка застынет в воздухе»[67].

Самопомощь – превыше всего! Чтобы не нарушать строгие принципы хозяев, на каждом обеде избирался председатель круглого стола. Его роль была не столько организаторской, сколько символической: с покрышкой от чайника на голове, он «важничал», следя за тем, чтобы никто не оказывал друг другу услугу. Стоило вам помочь соседу – и вот уже наказание: штраф в виде выступления. Так, нарушители обязаны были произнести речь, подчиняясь законам этого необычного этикета.

«За круглым столом Владимир Владимирович Маяковский стоит во весь рост и читает свою поэму “Война и мир” <…>, а Репин стонет от восхищения и выкрикивает свое горячее “браво!”»[68].

Репин действительно был человеком очень гостеприимным, и в общении с ним ценились прежде всего простота и непринужденность. Хотя сам художник не любил похвал своих работ, украшавших стены столовой, он щедро восторгался, когда гость делился отрывками своих произведений или вступал в живую беседу.

В свои немолодые годы художник оставался открыт для нового, и его друзья с удивлением отмечали, что он принимал футуристов, с которыми раньше был настроен враждебно. «Футурня» во главе с обожаемым молодежью 22‐летним Маяковским бросала вызов старому искусству и его мастерам.

Когда Репин впервые встретил Маяковского в Куокалле, на даче Чуковского, все замерли, ожидая, что великий художник не сдержит раздражения, услышав декламацию «Облака в штанах». Однако, вопреки ожиданиям, все обернулось совершенно иначе. Репин, в восхищении от поэта, просил его читать еще, сравнивая юного Маяковского с Мусоргским. И что было совсем неожиданно – он заявил, что хочет написать его портрет. Честь, которую мало кто из великих получал при жизни! Например, портрет Достоевского Репин отказался писать, а над другими предложениями мог долго размышлять. А тут, в первый же день знакомства, уже прозвучало приглашение в Пенаты, в мастерскую.

«– Я напишу ваш портрет,

– А сколько вы мне за это дадите? – отозвался Маяковский.

Дерзость понравилась Репину.

– Ладно, ладно, в цене мы сойдемся!»[69]

Илья Ефимович оценил не только поэзию своего молодого друга, но и его рисунки:

«Когда Маяковский пришел к Репину в "Пенаты", Репин снова расхвалил его рисунки и потом повторил свое:

– Я все же напишу ваш портрет!

– А я ваш, – отозвался Маяковский и быстро-быстро тут же, в мастерской, сделал с Репина несколько моментальных набросков, которые, несмотря на свой карикатурный характер, вызвали жаркое одобрение художника:

– Какое сходство!.. И какой – не сердитесь на меня – реализм!»[70]

Портрет Маяковского, однако, оказался далеко не таким, как его задумывал Репин. Как и Наталья Нордман, поэт любил обманывать чужие ожидания и идти по своему пути. Репин был очарован вихрастой прической юного Маяковского и собирался изобразить его вдохновленным «народным трибуном». Но поэт, желая избежать приписываемого ему образа, идя на сеанс, обрился налысо в ближайшей парикмахерской. Этот неожиданный поступок весьма огорчил Илью Ефимовича, но не повлиял на их отношения. Маяковский, как и другие футуристы, стал частым гостем «Пенатов».

Все было просто – нестерпимо,И в простоте великолепен,Сидел Илья Ефимович великий Репин.На поляне рыжий ржет жеребенокИ колоколят колокола.Я стал ясный ребенок,Благословенный в Куоккала[71].

За меню в «Пенатах» отвечала, конечно же, хозяйка дома. Как и Илья Ефимович, Наталья Борисовна была вегетарианкой, но, в отличие от художника, женщина поставила своей целью использовать нынешнее свое положение и знакомство с таким количеством видных людей ради пропаганды благих идей. Помимо самопомощи, другим важным компонентом счастливого будущего, к которому Наталья призывала своих гостей, была еда.

Нордман написала труд под названием «Поваренная книга для голодающих», которую посвятила «пресыщенным», а в Пенатах завела традицию два-три раза в день пить отвар сена, этот «жизненный эликсир». Вдохновение для его приготовления она черпала, наблюдая за лошадью Любой, которая после трудной работы на лесопильне подкреплялась травами.

«Вся Россия потешалась над ней, сделала ее анекдотом. Шаржей, карикатур, эпиграмм на нее были не сотни, а тысячи. Каждый день приходили в Пенаты новые газетные вырезки: сплошь издевательства, брань. Да и как же не смеяться, помилуйте! Вдруг ни с того, ни с сего заставляет нас питаться травой!! “Кушайте сено! В сене все спасение! Нет другой пищи, кроме сена!..”

– То есть как же сеном?! Каким сеном?

– А вот тем, что коровы едят… Подите в конюшню и…

– Ха-ха-ха!

<…>

Но она – никакого внимания: проповедовала сено, как религию.

<…> Ей все мерещилось, что она знает, наверное, как спасти мир, как осчастливить вселенную, и она торопилась поделиться со всеми драгоценным своим тайноведением. Как умилялась она, как была именно счастлива, если ей удавалось завербовать кого‐нибудь в свою веру!»[72]

Что же за кушанья подавали в столовой Пенатов? «Обед не отличался чем‐либо особенным от обыкновенных вегетарианских обедов. Был суп из овощей, картофель в разных видах, котлеты рисовые, огурцы, капуста, фрукты консервированные и сырые. Допускалось в небольшом количестве и виноградное вино, называвшееся солнечной энергией. <…> Для отъявленных никотинщиков в столовой была вставлена в печку граммофонная труба, куда можно было выпускать табачный дым»[73].

«Я спросил у Волкова, кто же готовит обед и убирает у Репина?

Он, волнуясь, ответил:

– Ну да, приходящая прислуга. Приготовит, а потом прячется. Это – что, а то вот мыши! Завелись они у Ильи. Что делать? Сказано "не убий", и объявила Нордман, чтобы мышей ловили и уносили в поле. Ну да, вот-вот! За мышь полтинник! А вышло так, что поймают мышь, отнесут в поле, а оттуда обратно – и опять полтинник, без конца! Доходной статьей она стала! Вот то‐то и есть!»[74]

Вот и трапеза завершена, но до отхода поезда из Куоккалы в Петербург еще есть время. И, конечно, вечер не мог быть скучным в усадьбе Репина, где каждый гость был так или иначе связан с искусством. Лучшие артисты устраивали импровизированные концерты, поэты и писатели делились своими новыми произведениями, а во дворе была открытая сцена, где летом ставились спектакли, в которых нередко принимал участие и сам Илья Ефимович.

«…А между тем уже сумерки, гости спешат на последний поезд – объятия, поцелуи. И вот уже ласковая тишина окутывает наш сказочный домик в дюнах. Илья Ефимович идет к заливу, на вечернюю прогулку. А я, оставшись в одиночестве, сижу в столовой – отдыхаю, расслабляюсь после шумного суматошного дня.

Со стен столовой глядят на меня молчаливые глаза портретов. Среди них – освещенная южным солнцем женщина в тирольской шляпке. Она кокетливо держит зонтик и с улыбкой смотрит на того, кто ее рисует. Этот первый мой портрет – самый дорогой.

Я не красавица, знаю. Круглое лицо, высокий, совсем не женский лоб, жесткие рыжие волосы… Это в зеркале. А на портрете? Там я совсем иная – молодая, привлекательная, даже, можно сказать, красивая. А почему? Да потому что счастливая!

Тот портрет был первой ласточкой, за которой обычно приходит весна. С гордостью могу сказать, что ни одну из своих женщин он не писал столь часто, как меня. И возле лампы, и в кровати, и на прогулке, и за столом. Мы, по сути, никогда не расставались: в гости, на концерты, на выставки ездили только вдвоем»[75].

Вдвоем Илья Ефимович и Наталья Борисовна создали эту усадьбу, превратив болото и кустарник в настоящий уголок искусства. Когда несколько лет назад они приобрели землю, на ней не было ничего, кроме топких трясин. Однако художник и писательница, вдохновленные своими принципами самостоятельности и новаторства, принялись за дело с лопатами в руках, и, как гордые творцы, любовались плодами своего труда.

Для осушения болотистой местности вырыли пруды, соединенные с ручьем, а вокруг них выросли горки, клумбы, дорожки и мостики – настоящий парк, полон неожиданных уголков. Постройки, появлявшиеся без всякого плана, скорее по необходимости, чем по замыслу, придавали усадьбе особую причудливость. Каждой из них хозяева давали необычные, запоминающиеся имена. Так, «Аллея Пушкина» пересекала «Площадь Гомера», на которой возвышался «Храм Озириса и Изиды». Это была красочная беседка в египетском стиле, украшенная резьбой и символами солнца и лотоса, где устраивались домашние концерты, чаепития и танцы.

Беседки были любимыми творениями хозяев. Одна из них – «Рембрандт» – не сохранилась до наших дней, но «Башенка Шехерезады», двенадцатиметровая конструкция с восточными мотивами, по-прежнему украшает Пенаты. Имя Шахерезады не было выбрано случайно: так Репин называл Наталью Нордман в начале их любовной истории. Поднявшись на смотровую площадку башенки, пара могла наслаждаться видами Финского залива через подзорную трубу.

Репин вложил немало сил и души в этот дом, который, словно живое продолжение его творчества, был возведен по его собственным эскизам и под его тщательным наблюдением. Расписные ворота с надписью «Пенаты», встречавшие путников с 1903 года, стали первым приветствием, выполненным по рисунку самого художника. Илья Ефимович создавал здесь сказочный терем, превращая каждое здание в произведение искусства, украшенное резными деталями, народными узорами и орнаментами.

Важным архитектурным решением стало естественное освещение – художник стремился наполнить свои мастерские солнечным светом, поэтому крыши, веранда и острые башенки были выполнены из стекла, позволяя лучам солнца проникать в самое сердце творческого пространства.

«Здание было безобразнейшим на Перешейке. Оно было продуктом странной фантазии. От него во все стороны отходили небольшие выступы, веранды, пристройки, количество которых с годами увеличивалось…»[76]– так отзывались о Пенатах соседи. Но именно здесь, у подножия засаженной вишнями Чугуевой горы, названной в честь родного города художника, Илья Ефимович завещал себя похоронить.

Он думал, что покинет этот мир раньше своей спутницы жизни Натальи Нордман, о благополучии которой думал, и покупая Пенаты на ее имя, и создавая для нее альбом с бесценными портретами и автографами знаменитых посетителей их жилища. Ведь Наталья была на двадцать лет моложе его и так заботилась о своем здоровье. Однако судьба распорядилась иначе: Наталья заболела туберкулезом и, не изменяя своей независимой натуре, уехала на лечение в Италию и Швейцарию, не взяв с собой ни денег, ни вещей. Как в юности, много лет назад, когда она сбежала из материнского и дома пересекла океан, променяв жизнь дворянки на авантюрный поиск истины в нищих районах Америки. Финансовую помощь от Репина Наталья не приняла, а последнюю личную встречу расстроили бюрократические сложности, не давшие художнику выехать в Локарно, где «любовь всей его жизни», как говорил он о писательнице, скончалась в 1914 году.

Пенаты – это не просто усадьба. В древнем Риме «Пенатами» называли богов-хранителей домашнего очага, и Наталья стремилась сохранить это место именно таким, каким она создавала его для Репина – домом, но не обычным, а домом для гения. Она завещала усадьбу ему, а после его смерти мечтала, чтобы в этих стенах, где столько лет творил великий художник, возник дом-музей, хранящий его дух. Это было непросто, ведь впереди эти уникальные деревянные налепленные то тут, то там чудные постройки ждали голодные 20‐е годы, война, эвакуация как ценностей, так и хозяев (жившие в усадьбе дети Репина были вынуждены покинуть ее) запустение, восстановление, пожар. Тем не менее желание Нордман было исполнено. Восстановленные Пенаты снова принимают гостей как самый известный дом-музей великого живописца.

Литература

 Каменский В. Путь энтузиаста. Автобиографическая книга.

 Каменский В. Стихотворения и поэмы.

 Карпенко М. Пенаты. Музей-усадьба И. Е. Репина.

 Бродский И. Новое о Репине: статьи, письма художника, воспоминания учеников и друзей, публикации.

 Нордман-Северова Н. Поваренная книга для голодающих: Заметки с натуры.

 Подольская И. Репин // Краткая литературная энциклопедия.

 Пророкова С. Репин.

 Репин И. Далекое близкое

 Чуковский К. Илья Репин

17. Агафоклея Александровна Полторацкая

Однако, как и во многом другом, в вопросе брака взгляды бабушки и внучки расходились. Агафоклея, дитя своего времени, была далека от романтических грез и рассматривала брак прежде всего как прагматичное решение. С юных лет она управляла своим маленьким «хозяйством» – парой горничных, таких же юных, как она сама, – и наблюдала за тем, как идут дела в тверском имении ее отца и соседей. Она видела, как многие помещики, скучные и малообразованные люди, становились жертвами обмана со стороны старост и управляющих, доводивших своих хозяев до разорения.

Феклуша прекрасно понимала, как устроена помещичья жизнь и что нужно для того, чтобы не просто сохранить, но и приумножить доходы. Для нее замужество стало трамплином, который позволил молодой и вдохновленной предпринимательнице наконец расправить крылья.

Марк Полторацкий, казалось, был полной противоположностью своей жены. Утонченный столичный певец, приближенный ко двору человек искусства, привычный к французским разговорам и изысканным салонам, и провинциальная тверская помещица, сурово покрикивающая на кучеров и кухарок за нерасторопность.

Тем не менее брак, заключенный по расчету, оказался успешным. Агафоклея почти все время проводила в своем Тверском имении Грузино, а Марк, не вникавший в хозяйственные дела, лишь изредка наведывался туда. Однако каждый его визит сопровождался удивлением: за время его отсутствия дом преображался, а состояние стремительно росло.

Оставшись сама себе хозяйкой, Агафоклея брала кредиты, покупала участки с крепостными, запускала новые производства, а доходы откупных заводов шли на расширение ее владений. Под ее руководством скромное имение превращалось в дворец, а сама она – в могущественную фигуру, тверскую «императрицу».

Реальную императрицу Екатерину II Агафоклея Александровна боготворила. Как и многие дворяне ее времени, она видела в императрице идеал власти и благородства. Однако встретиться с Екатериной ей не довелось. В 1785 году, когда появилась возможность принять государыню в своем имении Грузино, где, к слову, бывала с визитом сама Елизавета Петровна, обстоятельства сложились неудачно. Императрица, утомленная долгой дорогой, осталась недовольна: любимого ею свежего молока в имении не оказалось.

К этому добавились насмешки тверского генерал-губернатора Архарова, недолюбливавшего Полторацких. В карете он решил развлечь Екатерину:

На следующий день Полторацкие, явившиеся благодарить императрицу за визит, получили вежливый, но холодный отказ: Екатерина «по причине усталости» не могла их принять.

Расстроенная Агафоклея, однако, не утратила своего почтения. После смерти государыни она приказала выкупить вещи, распродававшиеся среди знати, и в Грузино привезли сундуки с рубашками Екатерины. Эти одежды стали для Агафоклеи святыней, и она часто носила их, словно подчеркивая свое восхищение императрицей.

Но и сама Агафоклея была властительницей – в своей вотчине. Ее хозяйство, к концу жизни насчитывавшее тринадцать тысяч душ, включало обширные владения в Тверской и Калужской губерниях, дома в Петербурге, заводы и практически монополию на виноторговлю почти всей Тверской губернии. Это была настоящая «империя», которой она управляла с царственной твердостью, хотя многие были уверены, что Агафоклея не умела ни читать, ни писать.

Конечно, это было не так. «Черные быстрые глаза проникающие; высших способностей: все постигала, о всем и всех могла судить, величайший политик»[83]– писали о ней современники. Она была достаточно образована, прекрасно разбиралась в делах и тонко ориентировалась в людях. Однако еще в молодости Агафоклея дала себе обет никогда не брать пера в руки.

Причина этого обета коренилась в одном из самых опасных эпизодов ее жизни. В попытке получить наследство умершего родственника она прибегла к подложному завещанию. Скандал, разразившийся вокруг этого дела, едва не лишил ее свободы и положения. Лишь благодаря связям и хитроумной дипломатии ситуацию удалось замять. Но урок был усвоен: чтобы никогда больше не оставить против себя письменных доказательств, она выбрала образ неграмотной помещицы.

Этот тщательно выстроенный миф стал частью ее легенды. Ни один документ она не подписывала, ограничиваясь устными распоряжениями, которые исполнялись беспрекословно. Многие ее современники так и остались уверены, что эта властная барыня, управлявшая многотысячным хозяйством, была неграмотной.

Еще одна легенда, передававшаяся в Петербурге из уст в уста, была связана с жестоким нравом Агафоклеи Полторацкой. Ходили слухи, что бессонница барыню мучила настолько, что она находила способ заснуть только под звуки кнутов. Говорили, будто бы она приказывала пороть крепостных прямо под окнами своей спальни, чтобы их стоны убаюкивали ее. Эта история шокировала даже современников, привыкших к жестокости в обращении с крепостными.

Но этим ее «педагогика» не ограничивалась. Рассказывали, что однажды за дерзость барыня велела выпороть даже собственного сына-офицера. А воспитание детей крепостных, которых с малых лет отлучали от родителей, выглядело еще более устрашающим. Девочек отбирали у несчастных матерей во младенчестве, чтобы растить из них покоивок-горничных, а из мальчиков слуг-казачков.

Суровая слава барыню преследовала всю жизнь. Подобно московской Салтычихе, петербургская Полторачиха осталась в памяти народа как беспощадная тиранка. Крепостные были лишены права жаловаться на помещицу, а ее связи и богатство делали ее практически неуязвимой.

Говорили даже, что во времена воцарения Александра I, когда по стране пронесся слух о начале реформ и снисхождения к крепостным, петербуржцы обсуждали ее с особым жаром.

В 1791 году 54‐летняя Агафоклея Полторацкая, к тому времени уже широко известная по всей стране своей властной натурой и предпринимательским чутьем, стала собственницей мызы Оккервиль. Расположенная у слияния рек Оккервиль и Охты, усадьба включала деревни Косая Гора, Новая и Малиновка. Именно в этот период на ее территории появился сохранившийся до наших дней усадебный дом и дугообразный дворовый флигель-оранжерея, приписываемые знаменитому архитектору Николаю Львову.

Хотя для постоянного проживания Полторацкая предпочитала свое любимое имение Грузино в Тверской губернии и на петербургской даче бывала нечасто, здесь все было устроено с привычным ей размахом. Территория усадьбы превращена в настоящий уголок изысканного уюта и хозяйственной строгости.

Центральным украшением усадьбы стал пейзажный парк с фонтаном, окруженный живописными аллеями. Здесь находились виноградная и цветочная оранжереи, большой фруктовый сад, где росли яблони и вишни. Наряду с этим на территории усадьбы разместились многочисленные хозяйственные постройки: конюшни, ледники, сараи и теплица.

Хозяйство в Оккервиле, как и в других владениях Полторацкой, велось с четким расчетом и присущей ей тщательностью.

Мыза Оккервиль, принадлежащая Полторацкой, была центром ее небольшого «петербургского царства». Господский дом и окружающий его парк с оранжереями и садами представляли собой образец помещичьего уклада. Косая Гора, расположенная неподалеку, служила более практическим целям: здесь находился дом управляющего, мельница, винный завод и скотный двор. Рабочие деревни также имели свое назначение: дома крепостных располагались в деревне Новой, а в Малиновке действовал костеобжигательный завод.

Выращенные на земле Полторацкой крупы, фрукты – яблоки, вишни, виноград – и цветы поставлялись на продажу в Петербург, обеспечивая ее многочисленные предприятия стабильным доходом.

Управление мызой, учитывая размах хозяйства, требовало от управляющего незаурядных способностей и полной преданности. Сама Агафоклея, уже в преклонном возрасте и редко бывая в Оккервиле, тщательно подбирала тех, кому могла доверить руководство. Но если в хозяйственных делах барыня была безупречно точной, то семейная жизнь нередко становилась источником беспокойства.

Ее многочисленные дети, воспитанные под ее строгой опекой, достигли разного успеха. Среди них были любимчики, унаследовавшие деловую хватку матери, но немало было и тех, кто растратил семейное состояние. Одним из таких «неудачников» стал ее сын Александр, отец знаменитой внучки Анны Керн. Его авантюры дорого обошлись семье и вызвали немало конфликтов:

Среди любимых детей Агафоклеи Полторацкой были Федор – управляющий суконной и мебельной фабрикой, Дмитрий – коннозаводчик, Александр – управляющий петербургским монетным двором, и Константин – ярославский губернатор. Однако особое место занимала дочь Агафоклея Марковна, родившаяся в 1776 году, чья деловитость и хозяйская хватка не уступали матери. Полторацкая говорила о своих дочерях: «Моя Елизавета плаксунья: Маремьяна старица, обо всем мире плачется. Вот моя Агафоклея на все руки годна»[86].

Агафоклея Марковна, как и ее мать, проявила решительность и умение управлять. Выйдя замуж за генерала-майора Александра Сухарева, она, следуя примеру матери, взяла на себя управление хозяйством. При этом ей удавалось не только вести семейное дело, но и активно участвовать в общественной жизни, занимая ключевые посты в благотворительных организациях. Также она была председательницей Петербургского женского патриотического общества: «Умна, прозорлива, предприимчива, деятельна. Наружности не привлекательной, мужественная: создана для командования. Она была Президентшею всех благотворительных школ. Распоряжалась тихо, умно, благоразумно»[87].

Агафоклея Сухарева, в отличие от своей матери, которая также выделяла значительные суммы на благотворительность, приобрела репутацию поистине доброй женщины с большим сердцем. Она искренне заботилась о положении бедных и судьбах сирот, была женщиной, для которой служение людям стало делом жизни. О ней говорили: «Сухарева наделена была редким соединением мужественного ума и воли и женственного соболезнования к печалям и нищете; при истинной, неславолюбивой благотворительности, полезно и разумно направляемой, она была неутомимо деятельна»[88].

Именно она жила на мызе Косая Гора и управляла всем имением, включая и этот участок на мызе Оккервиль. Скоро его, однако, ждала смена хозяев.

Агафоклея Полторацкая, без усталости перемещавшаяся между своими многочисленными владениями и лично следившая за грандиозно разросшимся семейным бизнесом, попала в страшную дорожную катастрофу. Экипаж помещицы опрокинулся, и уже пожилая женщина была извлечена из-под обломков едва живой, с переломанными костями. Чудом выживая, она осталась прикованной к постели, но продолжала, несмотря на все, управлять своей маленькой империей с той же неукротимой энергией, что и раньше. В 1822 году, в возрасте восьмидесяти пяти лет, Полторачиха скончалась, перед смертью собрав крестьян и соседей, чтобы попросить прощения. «Бог просит», был ей ответ.

Мыза Оккервиль была продана, и в 1828 году ее новой хозяйкой стала княгиня Зинаида Шаховская. После смерти мужа она вышла замуж за мирового судью Василия Уткина, чье имя и стало ассоциироваться с усадьбой, которую с тех пор и до наших дней называют «Уткина дача».

Уткины владели усадьбой долгие годы, а желанием Зинаиды было, чтобы после ее смерти на этой земле были организованы учреждения для помощи тем, кто в этом особенно нуждается. В 1873 году, в присутствии императора Александра II, была открыта Охтинская Мариинская богадельня для неизлечимо больных и увечных, а чуть позже и детский приют.

В XX веке «Уткина дача» стала богадельней для душевнобольных и сохраняла эту функцию и после революции, когда усадьба стала частью Малоохтинского отделения 2‐й психиатрической больницы.

 Высочайше утвержденный штат временной Охтинской Мариинской богадельни // ПСЗ.

 Ульянова Г. Купчихи, дворянки, магнатки. Женщины-предпринимательницы в России XIX века.

 Гершензон-Чегодаева Н. Дмитрий Григорьевич Левицкий.

 Елисеева О. Повседневная жизнь благородного сословия в золотой век Екатерины.

История Санкт-Петербурга – Петрограда, 1703–1917: путеводитель по источникам / Отв. ред. В. П. Леонов.

 Оленина А. Дневник воспоминания.

Керн (Маркова-Виноградская) А. Воспоминания. Дневники. Переписка.

 Пьянов А. Мои осенние досуги: Пушкин в Тверском крае.

 М. Н. Муравьев: введение в творческое наследие // Русская литература второй половины XVIII века: исследования, материалы, публикации.

 Русские портреты XVIII и XIX веков: изд. великого князя Николая Михайловича Романова.

 Тимофеев Л. Приют, любовью муз согретый.

 Топоров В. Из истории русской литературы.

 Яцевич А. Вступительная статья П. Н. Столпянского // Пушкинский Петербург.

Компаньоном для поездки в эту усадьбу барон взял своего 24‐летнего друга, маркиза Армана де Пюисегюра. Обоих аристократов объединяла страсть к оккультным наукам, спиритизму, масонству, а также наблюдательность, с которой молодые «светские львы» оценивали представителей русской знати. Впрочем, часто очень субъективно.

Графиню Анну Чернышеву, хозяйку этой усадьбы, Корберон сразу невзлюбил. Любезная и популярная в свете, неоднократно принимавшая в своем городском дворце на Мойке (ныне на этом месте стоит Мариинский дворец) саму Екатерину II, дружившая с самыми влиятельными семействами Петербурга и даже имевшая родство со светлейшим князем Григорием Потемкиным, год назад заключившим с Императрицей тайный брак, Анна отвергла намеки юного дипломата о том, что он может быть полезен ей в ее любовной интриге со своим 29‐летним другом, юристом Порталисом, в амурных приключениях которого он частенько принимал участие. С тех пор обеды у Чернышевых, а главное, их хозяйка, стали для Корберона в тягость: «Хоть я и дипломат по профессии, но не могу же я сделаться таковым до мозга костей и стать равнодушным даже к скуке. Сегодня я обедал у гр. Ивана Чернышова и чуть не умер с тоски. Жена его положительно глупа, а сам он хотя не глуп, но хуже того: он – в полном смысле слова придворный и потому в их доме царствует невозможная натянутость…»[90].

21. Графиня Анна Чернышова

22. Екатерина II и Густав III

Сейчас же, переехав из городского дворца сюда, в загородную усадьбу, находящаяся на последних месяцах беременности третьим ребенком 36‐летняя Анна была оторвана от светской жизни столицы. Корберон, как приезжий светский гость, конечно же, не избежал «инквизиторского допроса» дамы, припомнившей состоявшийся полгода назад скандальный обед, на котором юноша флиртовал с 19‐летней княжной Анастасией Трубецкой:

«Мы репетировали две пьесы у Чернышовых, затем ужинали, все шло очень весело. За ужином я сидел рядом с княжной и очень за ней ухаживал, что, видимо, нравилось. Мало-помалу Чернышова стала пристально смотреть на нас и шептаться с маркизом, сидевшим около нее и тоже глаз с меня не спускавшим. “Нас осуждают”, – сказала мне княжна в полголоса; и действительно, к концу ужина гр. Иван стал видимо придираться к ней. Это нас обоих очень рассердило, и я ушел из этого дома очень недовольный хозяином и хозяйкой. Первый – низкий, фальшивый и тщеславный человек, а последняя – дура, осуждающая любовные интриги и цинически отдающаяся своему лакею, как все говорят. Это меня окончательно оттолкнуло от дома, в котором я и прежде очень скучал. Вежливость русских состоит в том, что они надоедают поклонами, пошлыми комплиментами, обедами и проч., а настоящей тонкой деликатностью, составляющей всю прелесть общения, они не обладают»[91].

Так расположение Корберона потеряла не только далекая от искусства французского флирта Анна, но и ее замечательный муж, граф Иван Чернышев. 50‐летний дипломат пользовался покровительством Екатериной II, которая назначила его вице-президентом Адмиралтейств-коллегии, ответственным за весь военный флот.

Императрица была довольна службой Ивана, сумевшего привести флот из запущенного состояния в отменное, и когда граф купил участок в районе Петергофской дороги и задумал возвести здесь «Чернышеву дачу», сама Екатерина II несколько раз бывала здесь с визитом. И на этапе постройки, интересуясь планами архитектора Валлен-Деламота, и позже, приехав сюда к графу Чернышеву со шведским королем Густавом III: «9‐го, король ездил в Царское Село, а по возвращении был в придворном французском спектакле и ужинал у президента адмиралтейской коллегии графа Ив. Гр. Чернышева. В следующий день императрица из Царского Села переехала на летнее пребывание в Петергоф. <…> Был и шведский король. <…> Государыня в 5 часов отправилась далее и по дороге еще раз остановилась на даче И. Г. Чернышева»[92].

Примерно тридцать лет Чернышева дача находилась во владении Ивана и Анны, а затем, после их смертей в 1790‐х годах, перешла к единственному сыну Григорию. 35‐летний обер-шенк (старший хранитель вин при дворе) вместе с усадьбой унаследовал и долги отца, а так как и сам обладал страстью к расточительству, выбраться из сложной финансовой ситуации не смог. После разорения Григория, сменив несколько владельцев, Чернышева дача досталась, наконец, графу Александру Шереметеву, известному своей любовью к музыке и позже ставшему начальником Придворной певческой капеллы. С тех пор и усадьба, и парк носят его имя – Александрино.

После революции в особняке разместилась молодежная артель огородников, а затем дача стала обычным жилым домом с коммунальными квартирами. Парадные залы поделили на клетушки, а в восьмиугольном бальном зале, где когда‐то Екатерина II прогуливалась в полонезе со шведским королем, устроили сарай для свиней и другого домашнего скота.

С 1980‐х в здании, восстановленном после разрушений Второй мировой войны, но, к сожалению, утратившем все элементы оригинальных интерьеров, располагается детская художественная школа, что, наверное, понравилось бы последнему владельцу усадьбы графу Шереметеву, меценату и ценителю искусств.

Литература

 Грот Я. Екатерина II и Густав III.

 Корберон М. Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II.

 Куракин Ф. Восемнадцатый век. Исторический сборник.

 Половцов А. Чернышев, Иван Григорьевич // Русский биографический словарь.

 Шереметев, Александр Дмитриевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.

23. Елизавета Трубецкая

Современники были убеждены, что Елизавета и «ночной император» Алексей Разумовский состояли в тайном браке и имели двоих или троих детей. Их предполагаемые судьбы трагичны и окутаны мрачными легендами.

Усадьба в Дылицах служила Елизавете не только охотничьей резиденцией, но и путевым дворцом. По соседству находились Гостилицы, которые с 1743 года принадлежали Разумовскому. Императрица часто ездила туда под предлогом охоты, устраивая у Алексея обеды и вечера. На пути туда или обратно она неизменно заезжала в Дылицы – чтобы отдохнуть и продолжить путешествие в более неформальной обстановке.

Елизавета Петровна не оставила после себя официальных наследников. После ее смерти в 1761 году на престол взошел ее племянник, герцог Голштинский, принявший в России имя Петра Федоровича. Его правление длилось всего сто восемьдесят шесть дней. В этот короткий период его жена, будущая императрица Екатерина, приобрела Дылицы – место, которому вскоре суждено было стать свидетелем нового переворота.

Первый дворцовый переворот в 1741 году возвел на престол Елизавету Петровну. Спустя двадцать лет, в июне 1762‐го, история повторилась: заговорщики свергли Петра III, и Екатерина взошла на трон как Екатерина II. Судьба Петра была трагична – вскоре после переворота он был убит. Так Дылицы оказались на стыке двух эпох и двух правительниц.

Петр Федорович не пользовался популярностью ни среди дворянства, ни среди армии. Его увлечение Пруссией, странные ночные игры с игрушками и эксцентричное поведение вызывали у окружающих чувство недоумения и даже презрения. Его правление воспринималось как нечто легкомысленное, а действия его правительства – как «шалость и каприз»[96], что, естественно, порождало все более открытое недовольство.

Еще в последние месяцы правления Елизаветы Петровны в рядах гвардии зреет заговор. В его числе были не только влиятельные придворные и военные, но и трое братьев Орловых, которые стали главными фигурами этого заговора. Когда императрица скончалась, заговорщики уже были готовы поддержать Екатерину, но время для переворота еще не наступило. Молодая императрица, к тому моменту 33‐летняя, была беременна и решила подождать более подходящего момента. Она, зная о растущем недовольстве Петром, продолжала аккуратно наращивать поддержку среди важнейших фигур общества, давая ему время окончательно настроить против себя и двор, и народ.

В апреле 1762 года в Зимнем дворце у Екатерины начались роды. Отцом ребенка был 28‐летний Григорий Орлов, в тот момент капитан артиллерии и фаворит царевны. Законный супруг Екатерины Император Петр III, который открыто предпочитал общество своей фаворитки Елизаветы Воронцовой и видел свою супругу лишь по необходимости на официальных церемониях, не догадывался о беременности Екатерины. Теперь оставалось одно – выманить его из дворца и скрыть от него сам процесс родов, пока все не будет решено.

Говорили, что в этом деле будущей Императрице помог ее верный гардеробмейстер, Василий Шкурин. Зная слабость Петра III к пожарам, он, в день рождения незаконного дитя, поджег свой собственный дом. Император, как всегда, не мог остаться в стороне от такого происшествия – и, с ближайшей свитой покинул дворец. И в тот момент, когда Петр был занят распоряжениями по тушению огня, в Зимнем дворце появился на свет мальчик, получивший имя Алексей Бобринский. Мальчик был тут же передан в семью Шкурина, и с того времени его считали сыном гардеробмейстера, скрывая его истинное происхождение.

Слухи о семье Петра III и Екатерины не утихали, и, хотя императору уже было сложно удерживать свою власть, положение Екатерины при дворе было не менее шатким, особенно после рождения сына от любовника. Петр III не скрывал своих намерений развестись с супругой и жениться на фаворитке Елизавете Воронцовой. Он унижал Екатерину, а вскоре и отдал приказ арестовать ее. В это время в гвардии нарастала смута, и братья Орловы, понимая, что заговор может быть раскрыт, решили действовать решительно.

25. Алексей Бобринский

В один день Екатерина получила присягу от гвардии, Сената и Синода и была провозглашена Императрицей. Петра III отправили в Ропшу под охраной гвардейцев, командуемых Алексеем Орловым. Спустя неделю Петр скончался. Официально говорилось, что причиной смерти стал приступ геморроидальных колик, но ходили слухи, что к его гибели мог быть причастен Алексей Орлов, дядя двухмесячного Алексея Бобринского.

Став императрицей, Екатерина не забыла о верном гардеробмейстере Василии Шкурине, который сыграл решающую роль не только в таинственном рождении ее сына, но и в его дальнейшем воспитании. В благодарность за его преданность она подарила ему эту усадьбу в Дылицах. Здесь, в уединении, прошли первые годы жизни Алеши под заботой Шкурина, который принял мальчика как своего сына и оставался его опекуном до тринадцати лет.

Василий Григорьевич был добрым и нестрогим воспитателем. Он добросовестно хранил драгоценности Алеши – золотой крестик, кольцо, две маленькие табакерки и бриллиантовые запонки – подарки от августейшей матери. Судьба графа Бобринского была полна испытаний, но доброта старика Шкурина осталась в его памяти навсегда. После его смерти Алеша записал в дневнике: «Это меня очень огорчило. Он был очень добр ко мне, и я обязан всей его семье. <…> Ночью я не мог заснуть: мне все представлялся покойный В.Г.Ш. Я целый час плакал…»[97]

При Шкуриных, чья семья владела Дылицами почти целый век, усадьба пережила значительные преобразования. Территория расширилась, парк был благоустроен, а рядом появились новые хозяйственные постройки, включая мельницу. Однако главной постройкой этого времени стал храм Владимирской иконы Божией матери, возведенный в 1766 году по проекту зодчего Саввы Чевакинского. Этот храм стал одной из главных достопримечательностей усадьбы и сохранился до наших дней.

В середине XIX века семья Шкуриных приняла решение продать усадьбу, и в ее стенах поселилась, наконец, одна из самых известных ее хозяек – Елизавета Эсперовна Трубецкая, о которой мы начали этот рассказ.

В свете не без сарказма говорили, что князь Петр Никитич Трубецкой «не имеет ни ума, ни дара слова, но “выйдя замуж” за богатую княжну, он состоит под ее опекой; она, крошечная ростом, но исполин честолюбием, непременно хочет играть роль»[98].

26. Князь Петр Трубецкой

Роль местной императрицы юная Лизон исполняла блестяще. Молодая княгиня снискала славу своей любовью к роскоши, утонченными манерами и острым умом. Она поддерживала дружеские отношения с выдающимися личностями своего времени и вела переписку с ними. Часто бывая за границей, в особенности в Париже, Лизон увлекалась политикой. Она тесно общалась с французскими политиками, такими как Гизо, Тьер и Жирарден, а затем передавала в Россию свежие политические сплетни, переписываясь с министром иностранных дел князем Горчаковым и поэтом-дипломатом Федором Тютчевым, который был ответственным за цензуру. Ходили слухи, что она могла быть тайным агентом русского министерства иностранных дел. В одном из своих писем Горчакову она заявляла: «Среди различных интересов, которые я имею в Париже, нет для меня большего, как создавать для моей страны пламенных защитников»[99].

Проводя главный светский сезон – зиму – в Петербурге и Париже, Лизон с семьей каждое лето переселялась в свою усадьбу в Елизаветино. Она владела этим имением более полувека, и за это время местность превратилась в полное отражение ее желаний и вкусов.

Модный архитектор Геральд Боссе построил здесь новый дворец, величественный и роскошный, выполненный в барочном стиле, который напоминал о легкомысленных временах правления императрицы Елизаветы. Лизон, не уступая своей предшественнице в размахе праздников, устраивала в этом дворце театральные представления, великолепные приемы, парадные обеды и яркие праздники с фейерверками, превращая каждый момент в изысканное торжество.

Залы дворца были обставлены изысканной резной мебелью в стиле Людовика XIV, а страсть хозяйки к экстравагантности выражалась в редких для петербургских интерьеров мандариновых деревьях и пальмах, которые украшали усадьбу. Выход на балкон украшали две деревянные статуи арапов, держащие в руках золоченые корзины для цветов – модный в то время символ высшего света и элитарности.

Элитарность была свойственна Лизон как никому другому. Каждый день она репетировала перед зеркалом жесты, улыбку, тратя по несколько часов на совершенствование своей манеры говорить, походки и внешности. Когда она входила в зал, казалось, что начинается театральное представление. Но княгиня не только внешностью и манерами подчеркивала свой статус. Она стала первой скрупулезной собирательницей исторических материалов о роде Трубецких и посвятила годы написанию «Сказания о роде князей Трубецких», где собрала биографии представителей рода Трубецких с 1400 года.

Изящный образ хозяйки имения отражался буквально во всем. Так, в парке Елизаветино весной и летом можно было прогуляться по живописной аллее, наслаждаясь ароматом редких сирени и роз. Одна из роз ремонтантного гибридного сорта, выведенная французским садовником Луи Левеком в 1878 году, носила имя «Princesse Lise Troubetskoi». У Петра Никитича тоже был свой цветок – сорт пиона под названием «Prince Pierre Troubetskoy».

Елисаветино! Налево,От станции в одной версте,Тоскует дылицкая дева,По своему, о красоте…Дыша Оранской Изабеллой,Вступаю в лиственный покой.Молчит дворец меж сосен белыйИ парк княгини Трубецкой[100].

Огромный парк, раскинувшийся на шестнадцати гектарах, был разбит приглашенными иностранными специалистами в английском стиле. Деревья и кустарники разных видов были так гармонично расположены, что в любое время года парк радовал глаз своим многоцветием. Елизавета Эсперовна особенно любила яркие оазисы цветников, которые то и дело появлялись среди ровных газонов, тенистых аллей, у подножий скульптур и лестниц. Одним из оригинальных украшений парка был цветущий календарь, в котором цифры, составленные из цветов, ежедневно менялись.

Северная часть парка была хозяйственной – здесь росли персиковые и апельсиновые деревья, были разбиты огороды и оранжереи.

Не обошлось и без беседок необычной формы. Так, пройдя «Аллею вздохов», Елизавета и Петр могли отдохнуть в березовой беседке, а на другой стороне парка располагалась ротонда, с которой открывался прекрасный вид.

Два пруда – квадратный и овальный – служили сердцем парка и особенно эффектно смотрелись во время праздников, когда в их водной глади отражались фейерверки. На одном из них была устроена лодочная пристань. Лодочник, одетый в костюм матроса, сажал гостей в лодки, украшенные цветными фонарями. На этих лодках можно было добраться до островка, где в маленькой конюшне жили пони. Лебеди тоже не остались без внимания – для них был устроен специальный домик на водах.

Усадьбу конца XIX – начала XX века было невозможно представить без модных развлечений на свежем воздухе. Для гостей и хозяев дома устроили кегельную дорожку, качели, а вскоре и теннисный корт, ставший неизменным атрибутом светской жизни.

Особое место занимал театр, расположенный в бывшем амбаре, когда‐то построенном Шкуриным, а затем переоборудованном под зрительный зал. Здесь все было оформлено как в настоящем дворце: мебель, вазы с цветами. Постановки устраивали местные дачники, но и артисты императорских театров, хорошо знакомые с хозяйкой усадьбы, с удовольствием выступали перед ее гостями.

Пожалуй, самым эксцентричным развлечением для княгини были организованные лично для нее военные смотры, завершавшиеся торжественными приемами для офицеров. Трубецкая, подобно государю, для которого ежегодно проводился маневр «Заря с церемонией», также была удостоена подобной чести. Была «выстроена огромная палатка офицерского собрания, перед палаткой в форме каре выстроили целую дивизию (4 полка) солдат без оружия. В 9 часов офицеры встретили княгиню и преподнесли ей роскошный букет»[101].

Среди детей неизменной популярностью пользовалась карусель «Гигантские шаги», которую особенно любили дочери императора Николая II. Это старинная забава, предшественница цепочной карусели. Вкопанный в землю высокий деревянный столб с вращающимся колесом на вершине, к которому подвешены канаты с кожаными петлями на концах. Держась за канат и отталкиваясь одной ногой вправо или влево, играющие как бы шагают, приводя карусель в движение и крутясь вокруг столба. В это время ноги поджимаются, дети подскакивают, некоторое время не касаясь земли, но затем нередко падают, что добавляет веселья и азарта.

«Гигантские шаги» любила не только детвора. За этим развлечением нередко можно было застать и взрослых. Катался ли на них Петр Трубецкой? Его сын Сережа, умерший в возрасте одного года, не успел дорасти до этой детской забавы, полной взлетов и падений, символичной, как жизнь с ее периодами болезни и здравия, счастья и горя. Много позже Осип Мандельштам сравнил эту игру с муками больного, когда‐то полного жизни человека, скакавшего под музыку, но завершившего свой бег.

Пусть в душной комнате, где клочья серой ватыИ склянки с кислотой, часы хрипят и бьют —Гигантские шаги, с которых петли сняты, —В туманной памяти виденья оживут:И лихорадочный больной, тоской распятый,Худыми пальцами свивая тонкий жгут,Сжимает свой платок, как талисман крылатый,И с отвращением глядит на круг минут…То было в сентябре, вертелись флюгера,И ставки хлопали, – но буйная игра Гигантов и детей пророческой казалась;И тело нежное то плавно подымалось,То грузно падало: средь пестрого двораЖивая карусель, без музыки, вращалась![102]

В 1877 году 51‐летний князь Трубецкой серьезно заболел и ослеп, а через три года скончался. Его похоронили во Владимирской церкви рядом с малолетним сыном Сергеем. Храм, построенный Василием Шкуриным и сохранившийся до сих пор, стал своего рода семейной усыпальницей Трубецких. Позже здесь будет похоронена и сама Елизавета Эсперовна.

Церковь считалась приходской, но княгиня лично финансировала ее реставрацию и воспринимала как свою домовую церковь: «Трубецкая распоряжалась в храме как у себя дома. У нее, например, в церкви было свое место с особым входом, но прихожане были не против, так как княгиня все расходы по содержанию церкви принимала на себя»[103].

Своим для Елизаветы, которая владела имением более полувека, было все. Она строила железнодорожный вокзал, трактир, кирпичный завод. Несмотря на отмененное крепостное право, для нее крестьяне Елизаветино оставались «своими» – она давала деньги просящим, а погорельцам предоставляла лес. Княгиня взяла на воспитание дочь псаломщика местной церкви, а затем усыновила сына сторожа, которого возила с собой во Францию.

Однако милосердная и не слишком практичная княгиня, больше увлеченная светской жизнью и мало вникавшая в хозяйственные дела, привела свою маленькую империю в упадок. Ее преследовали долги, а усадьба перестала приносить доход и постепенно разорялась, к концу жизни Елизаветы уменьшившись в размерах в четыре раза. Часть земель была отдана под застройку, а другая, вместе с лесом, продана.

Не везло хозяйке и с управляющими. Убыточный кирпичный завод был закрыт из-за низкого качества продукции. А аренда – за землю, дома, лесные хутора и право на охоту, что могло бы стать основным источником дохода усадьбы, – не доходила до Трубецких, оседая в карманах подкупленных махинаторов. То же происходило и с быстро истощавшимся лесом: «Лесное хозяйство велось без всякого плана, рубили обычно как попало тогда, когда нуждались в деньгах. Лес продавался на сруб не только по дешевым ценам, но часто и совсем за бесценок, причем наживались управляющие имением»[104].

Однако хозяйственные дела не занимали княгиню слишком сильно, и она часто не знала даже, где заканчивается ее имение. Простодушная и беззаботная, она без вопросов давала деньги на корм несуществующим коровам, не особо вникая в подробности. Однажды, прогуливаясь по аллее парка и заметив, что земля разбросана, она тут же нашла виновника – крота. Без колебаний приказала управляющему немедленно изгнать всех кротов, чтобы они не портили ее цветники и аллеи.

«Возражений она не терпела, если ее кто‐то сердил, обычно в его адрес раздавалось: “Вы гадкий! Вы скверный! Вы трубочист!”, последнее она считала самой сильной бранью»[105].

Когда княгиня оказалась на грани разорения, на помощь пришли родственники. После совещания было решено, что одним из способов повысить доходность имения станет продажа части его территорий под дачи. Так, в конце XIX века, на землях Елизаветино, появились пятнадцать изысканных дач. Эти дома, украшенные роскошной старинной мебелью, оказались крайне непрактичными. Дачам требовался постоянный и дорогой ремонт, а их интерьеры незаметно расхищались арендаторами.

Ситуацию не исправляли и управляющие, которые менялись с завидной регулярностью. Они наживались на доверчивой княгине, и как только риск разоблачения становился явным, тут же покидали свой пост.

Елизавета Эсперовна скончалась в 1907 году от паралича сердца в возрасте семидесяти четырех лет. Наследницей имения стала ее 50‐летняя дочь Александра. Муж Александры, шталмейстер Владимир Охотников, взял на себя ответственность за спасение хозяйства. Однако, как и его теща, он не обладал предпринимательским даром и нужными знаниями для эффективного управления. Несмотря на все усилия – он закупил сельхозорудия и коров – успеха новый хозяин не добился. Хорошим источником дохода оставалась аренда дач, которые в начале XX века привлекали творческую элиту Петербурга. Одну из дач снимал Модест Чайковский, а другую – Игорь Северянин, посвятивший усадьбе несколько своих стихотворений.

Итак вы снова в Дылицы?Ну, что же, в добрый час.Счастливица! счастливица!Я радуюсь за Вас!Запасшись всякой всячиной,Садитесь вы в купэ,Забыв уже за ГатчинойО шуме и толпе.И сердце вновь олетено,Кипит, как Редерер…И вот – Елизаветино!И вот – дебаркадер!Вдали столичной пошлостиСияя так светло,На рослой серой лошадиВы едете в село.Уже кивает мельницаВам ласковый привет,Вы снова – карусельница,Ребенок и поэт.У дачи бродит курочкаИ рядом с ней петух…Ликует шумно ШурочкаСреди веселых рюх…Поймать стараясь зяблика,Шалун бежит к лесам.Я узнаю в нем Дьяблика,Который – зяблик сам…Вам сердце окудесилаПроказница-Весна.Бежите в поле весело —Одна! одна! одна!Впивая радость рьяную,Бросаетесь в траву,Снегурочкой-ТианоюМечтая наяву.Как сладко этой девочкеШепнуть: «Тоске капут», —А в парке пляшут белочки,И ландыши цветут.Пускай же сердце выльетсяВ бокал любви полней!О Дылица! О Дылица! —Страна Мечты моей[106].

Десять лет до самой революции Охотниковы прожили в Елизаветино, а затем эмигрировали в Италию. Усадьбу ждала новая судьба: во время Гражданской войны на ее территории обосновалась эстонская коммуна, которая разграбила оставшиеся от Трубецких ценности.

В 1930‐х годах на территории усадьбы разместилась Ленинградская областная опытная станция полеводства «ЛООСП». В Елизаветино вновь появились сельхозорудия, огород и свиноферма, а также проживали сотрудники станции. В 1941 году, во время Великой Отечественной войны, усадьбу регулярно бомбили. Работники станции переселились в парк, где теперь жили в землянках под деревьями, где когда‐то прогуливалась княгиня Лизон, недовольная выходками кротов. Розовые цветники уступили место окопам, а аллеи соседствовали с дотами. Вместо праздничных фейерверков небо над Елизаветино озарялось огнем орудий.

В августе 1941 года немецкая армия оккупировала усадьбу, уничтожив колокольню Владимирской церкви, которая пережила два века истории этого края. В усадьбе устроили штаб и казарму, а в церкви разместили склад боеприпасов. Парк превратился в огороды, где трудились пленные местные жители. Оккупация продолжалась до 1944 года.

Литература

 Берсенева, С. Прошлое усадьбы «Дылицы», в воспоминаниях Н. М. Замаренко / "Une vie de chateau". Жизнь в усадьбе и вокруг нее: материалы международной научно-практической конференции из цикла «Императорская Гатчина».

 Валишевский К. Елизавета Петровна (Дочь Петра Великого).

 Гоголицын Ю. Памятники архитектуры Ленинградской области.

Грачева И. Дневник “маленького господина”// Нева.

 Долгоруков П. Петербургские очерки. – Памфлеты эмигранта.

 Заграничные столичные новости и мелочи // Исторический Вестник.

 Третьякова Л. Фамильные тайны.

 Тютчев Ф. И. О Французских Политических Событиях 1870–1873 гг.

 Ярошецкий С. Усадьба «Елизаветино» // Адреса Петербурга.

28. Иван Елагин

29. Алессандро Калиостро

На Елагином острове праздник Иванова дня начинался в соответствии со всеми канонами традиции – на лоне природы. Паром доставлял гостей к уединенным берегам острова, где их ждали пикник и прогулка по тенистым аллеям живописного парка. Здесь собирались сливки петербургского общества: масонские идеи в XVIII веке увлекали как светских аристократов, так и придворных сановников. Не оставался в стороне от масонства и наследник престола, великий князь Павел Петрович, который разделял интерес к эзотерике и тайным знаниям.

Но всеобщее внимание было приковано к таинственному гостю – графу Калиостро и его супруге. Этот загадочный маг, который уже успел покорить Европу своими чудесами и мистификациями, прибыл в Россию, вызвав ажиотаж даже при дворе Екатерины II, несмотря на скепсис императрицы. Высшие сановники и титулованные особы искали встреч с Калиостро, надеясь прикоснуться к чудесному.

Слухи о его магических деяниях распространялись со скоростью молнии. Так, в Петербурге Калиостро, известный также как граф Феникс, «воскресил» новорожденного сына князя Гагарина, хотя позже мать младенца заподозрила подмену. Он провел обряд экзорцизма над местным юродивым, изгнав из него бесов, и, по слухам, исцелил немало недугов у страждущих. Одним из таких «чудес» была больная нога Ивана Елагина, которую Калиостро исцелил, приведя в восторг сенатора.

Праздник, полный загадок и мистических ожиданий, усиливал ощущение сопричастности к тайным силам, раздвигающим границы реального. Масонские собрания на Елагином острове превращались в театр мистерий, где реальность переплеталась с иллюзиями, а вера в чудеса подогревалась талантливыми манипуляциями знаменитого мага.

«… к пристани подплыла черная, похожая на гробницу крытая лодка. Траурный вид ее усиливался черными шелковыми занавесками, на которых были вышиты черепа, скрещенные кости и слезы. Гребцы и кормчие тоже были в черном и являли собой седых старцев, так что все это напоминало челн Харона. Когда лодка причалила, занавески отодвинулись, и из нее вышел граф Калиостро. Внешностью он напоминал венецианского патриция – на плечах пурпурная мантия, в красном платье при шляпе аметистового цвета. Золотая цепь на груди и перстни с играющими камнями на пальцах дополняли его странный крикливый наряд. В левой руке он держал длинный свежесрезанный ореховый прут с оставленными почками, а правую подал выходящей за ним из мрачного челна маркизе Тиферет»[108].

Лоренца Серафина, известная в масонских кругах как маркиза Тиферет, была супругой Калиостро и воплощением неотразимой красоты и магического обаяния. Ее каждое появление превращалось в тщательно спланированный спектакль, способный заворожить любого. Стройный стан Лоренцы окутывали переливчатые ткани, которые струились при движении, словно сотканные из самого воздуха. Темные волосы украшала серебряная корона в форме зубчатой башни, из-под которой ниспадало легкое газовое покрывало, придававшее ее образу еще больше таинственности. Лицо красавицы было скрыто за этой дымкой загадочности, а взгляд сквозь нее словно проникал в самую душу.

Именно Лоренца, а не Калиостро, стала причиной гнева Екатерины II. Князь Григорий Потемкин, увлеченный магией и обаянием этой итальянки, осыпал ее драгоценными подарками, что не могло остаться незамеченным при дворе. Но пока ветер перемен еще не дул в их сторону, Лоренца наслаждалась торжествами на Елагином острове вместе с избранным кругом масонов. Она шла в процессии, плавная и недосягаемая, вызывая восхищение и сплетни. Главной звездой праздника был, конечно же, ее муж Калиостро, но и она – живая загадка, жемчужина тайного общества – не уступала ему в блеске и притягательности.

«Гости разбились на отдельные группы и занялись обозрением голландского, французского и английского садов и достопримечательностей летней резиденции капитула восьмой провинции ордена свободных каменщиков и его достопочтенного великого мастера. Воодушевлению общества способствовали дамы и девицы, из которых каждая прилагала все усилия, чтобы в лучшем, пленительнейшем свете выказать свою красоту, наряды, любезность, ум и чарующий характер. Однако мужчин наиболее притягивала жрица египетского масонства маркиза Тиферет. Дамы же преимущественно стремились в те места, где мелькала пурпурная мантия графа Калиостро. Красавицы сопровождали его в каком‐то упоительном восторге и подходили к адепту священной магии, молитвенно сложив ручки, наперебой восклицая: “Божественный Калиостро, скажите, объясните, научите! Божественный, откройте нам будущее! Божественный граф, откройте нам тайны!”

30. Лоренца Серафина

Все эти приступы прекрасных каменщиц граф Калиостро встречал с величавым спокойствием, воздевая к небу свои большие темные итальянские глаза, однако охотно отвечал на все вопросы, но до того загадочным, символическим языком, что дамам оставалось только благоговеть, не понимая решительно ни единого слова»[109].

Алессандро Калиостро умел не только очаровывать, но и пленять воображение своих поклонниц невероятными рассказами. Он уверял, что его рождение связано с эпохальным событием – извержением Везувия в 79 году н. э., когда мощь пробудившегося вулкана будто бы перешла к нему самому. Маг утверждал, что его возраст превышает тысячу лет, и за это время он успел повидать многое: общался с легендарными правителями древности, учеными, алхимиками и магами.

В своих историях Калиостро открывал перед слушательницами завесу тайных знаний, заявляя, что постиг секрет философского камня, обрел власть над материей и разгадал главную загадку – тайну вечной жизни. Его уверенность, манера держаться и харизматичный блеск в глазах превращали эти небылицы в откровения, в которые хотелось верить. Ведь рядом с ним чудеса казались не мифом, а частью повседневности, доступной лишь посвященным.

«Полдник был сервирован на поляне между двумя живописными холмиками, в широкой луговине, окруженной развесистыми березами. Тут были разостланы великолепные ковры и на них поставлены корзины с бутылками, грудами хлеба, плодов, паштетов, жареной, холодной дичи, сыров. Гости сами должны были распоряжаться всеми запасами, равно как и поставленной стопками посудой. С веселой толкотней они приступили к этому под хозяйственным руководством дам. Когда голод и жажда были несколько удовлетворены, по знаку хозяина все спели застольную песню, сочиненную Гавриилом Романовичем Державиным.

Небесные голоса Габриэлли и Давии выделялись из общего стройного хора, но маркиза Тиферет не пожелала принять участия в пении. Она сидела, окруженная более молодыми людьми, из секретарей и делопроизводителей вельмож, присутствовавших на празднике, несколько поодаль от остальной компании, под кустом, усыпанным пурпурными розами. Молодые люди наперебой старались услужить прелестной жрице египетского масонства. Серафима и теперь не подняла воздушно-млечного покрывала, как морская пена облегавшего плечи и стан красавицы, причем совершенно обнаженная левая часть ее груди розовела вершиной своей гармонической округлости. Маркиза ела и пила маленькими глотками за здоровье своих паладинов, сверкая очами в сумраке магического покрывала. Молодые люди, объятые какой‐то общей дружеской влюбленностью, сидели у ног Серафимы, ловили каждое ее движение и приходили в совершенный восторг, когда она произносила свое короткое смешливое восклицание:

– А!.. Ха-а!..

С самого прибытия на остров они ничего другого от нее не слышали. Но Серафима умела придавать этому единственному восклицанию столько самых разнообразных оттенков, что оно казалось им богаче и красноречивее самого совершенного языка.

Граф Калиостро тоже не принимал участия в пении застольного гимна и сидел в стороне, только не под розовым, а под можжевеловым кустом, как будто нарочно растущим в этой долине мира, спокойствия, братолюбия и равенства.

Он ел весьма исправно и пил кубок за кубком, подносимые ему прелестными дамами. Прочая компания разделилась на четыре кружка по углам огромного ковра.

Сам хозяин пользовался услугами певиц Габриэлли и Давии, которые старались утешить бедного старика за перенесенные им страдания. Другие вельможи тоже находились в кругу очаровательных хозяек полдника и, расточая утонченные комплименты, порой обменивались с ними братскими поцелуями, что допускалось идиллической обстановкой пикника и царствовавшим в елагинском рае блаженным равенством. Пропели еще несколько застольных песен на французском, голландском, английском и немецком языках как в честь тех наций и «Востоков», к которым принадлежали иностранцы и иностранки, присутствовавшие на празднестве, так и в подтверждение того, что орден свободных каменщиков – братский союз всех народов, союз человечества.

Когда полдник окончился, все опять разбрелись по садам, преимущественно отыскивая киоски, беседки и павильоны, чтобы там отдохнуть и собраться с силами перед предстоящим вечерним заседанием. Тут остров огласила сладостная неземная музыка. Пение скрытых в роще артистов повергало слушателей в сладостное мечтание, особенно приятное после кубка доброго вина. Плывя над островом, будя отголоски, музыка эта казалась неотделимой от шепота листвы, журчания каскадов, ручьев и была как бы естественным произведением природы»[110].

После пышного праздничного полдника на Елагином острове происходила смена декораций – толпа непосвященных покидала парк, уступая место тайне и мистике. Наступало время магических ритуалов, доступ к которым имели лишь те, кто прошел масонское посвящение. Ветра уносили веселый гул и светские разговоры, а на остров опускалась завораживающая тишина, предвещавшая нечто величественное и сокровенное.

В 1779 году Алессандро Калиостро был центральной фигурой в этом сакральном действе. Все взоры и уши братьев-каменщиков были устремлены на него. В его присутствии даже самые закоренелые скептики ощущали трепет. Он говорил о древней мудрости, сокровенных знаниях, символах и их значении с такой глубокой убежденностью, что казалось – он действительно приобщен к тайнам мироздания.

Калиостро умело управлял атмосферой таинственности. Каждый его жест, каждая пауза были продуманы до мелочей, создавая ощущение, что он открывает перед масонами завесу иной реальности. Аллеи парка превращались в мистические коридоры, где совершались обряды инициации, а тени деревьев казались хранителями древних тайн. Это был спектакль в жанре магического реализма, где правда сплеталась с вымыслом так искусно, что отличить одно от другого не представлялось возможным.

Иван Елагин, хозяин острова и Великий мастер, с уважением уступал роль лидера Калиостро. Ведь в тот год вся масонская Россия жаждала услышать тайные знания именно из уст загадочного графа Феникса, чья слава опережала его самого.

«– Теперь, достолюбезные братья и сестры, – сказал магик, когда все вошли за ним в павильон, – наступило время объявить вам очень важную тайну и объяснить, для чего высокие начальники послали меня в северные области. Они обозначили условными знаками то место, где зарыты важнейшие магические рукописи, с помощью которых можно отыскать утраченное слово и прочесть шесть сторон кубического камня Соломона, Тота, Пифагора, Зороастра и Орфея. На острове, где мы с вами сейчас находимся, шестьсот лет тому назад обитал великий магик. Он‐то и зарыл здесь важные магические орудия, рукописи и бесценные сокровища. Да-да! Все это именно здесь, на острове, в лесу зарыто, и для поиска этого клада я к вам и прибыл.

– Клад?! Как, на этом острове зарыт клад? – послышались удивленные голоса. – Ваше превосходительство Иван Перфильевич, поздравляем! На вашем острове клад!

– Если и есть клад, – возразил Елагин, – то нужно еще точно обозначить место его нахождения, а также суметь его оттуда достать. Мы слышали, что и пропавшую серебряную посуду светлейшего все, кто был там, видели своими глазами, однако клад‐то скрылся неизвестно куда.

– Совершенно верно, ваше превосходительство, – подтвердил Калиостро. – Но это значит лишь то, что я не ради этого прибыл в Россию. И то, что она вновь исчезла из-за неподчинения моим распоряжениям со стороны домашних князя, никому особого убытка не нанесло. Серебряной и золотой посуды в домах вельмож осталось достаточно. Иное дело – сокровище на вашем острове. Можно сказать, что от него зависит счастье всего человеческого рода.

Послышались возгласы удивления, недоверия.

– Да-да! Не сомневайтесь! Сокровища здесь! – энергично топая ногой, с жаром продолжал Калиостро.

<…> – Сейчас я приступлю к дознанию через этого невинного ребенка, – указывая на своего племянника Эммануила, сказал Калиостро, – точного местонахождения клада на острове. <…> Поставив Эммануила за ширмы, магик очертил шпагой круг и ввел в него всех присутствовавших. Дамы были в величайшем волнении, но Калиостро успокаивал их, говоря, что надо лишь не покидать круг, и опасности не будет, да и ужасных явлений пока не предвидится. Затем он сильно накурил ароматическим дымом и зажег вокруг кристальной сферы десять свечей. Солнце уже клонилось к заливу, и косые лучи, проникая в полукруглые окна павильона, наполняли его алым светом. Мантия и камзол магика казались кровавыми. Он громко читал заклинания, по своему обычаю притопывая ногой и размахивая шпагой. Наконец закончив, напомнил присутствовавшим о необходимости соблюдать молчание, важность, благоговение и тишину.

Затем воззвал:

– Именем моего мастера и учителя, повелеваю тебе, избранное в духовицы дитя, заставить служащих нашему великому учителю духов показать тебе лес и то место острова, где хранится сокровище!

– Лес показался. Место открылось, – послышался тоненький голосок Эммануила.

– Что же ты видишь?

– Вижу землю и воду. Земля уходит в воду.

– Что еще видишь?

– Вижу каменного человека и каменный гроб. Над ними растут большая липа и старый дуб.

<…>

– Довольно, дитя, довольно! Мы теперь знаем все, что нам нужно знать? Достолюбезнейшие братья и сестры, можете спокойно выйти из круга! Слава Великому Строителю и Создателю Вселенной! – возбужденно говорил Калиостро.

Все окружили его.

Казалось, он был в полном восторге, почти плясал на месте, и мантия его развевалась. Схватив Елагина за руку, показывал ему в окно на лес и с необычайным жаром восклицал:

– Там! Там лежат зарытые магические рукописи! – Там священные письмена и откровения! О, какой торжественный долгожданный миг наступает! <…> Вперед! Составьте цепь! Крепче держите друг друга за руки!

<…>

Едва они вышли под своды деревьев, опять послышалась нежная музыка. В эти часы летнего заката, в мистическом настроении, вызванном и действиями, и курением, и, может быть, выпитым за полдником вином, все приняло какой‐то фантастический облик. Идущим вслед за пурпурной мантией Калиостро и его сверкающей шпагой, концом которой он чертил в воздухе магические знаки, казалось, что они в очарованном царстве. Сладостные звуки неслись по острову. И казалось, что с ними являются хоры крылатых эльфов. Статуи, белевшие в куртинах, казались живыми.

Но граф углублялся в английский сад, и вот воды залива мелькнули между деревьями. Хоровод выбежал на стрелку. Солнце уже опустилось в залив, и все смешалось в гармонии красок.

– Здесь! – воскликнул Калиостро, подбегая к мраморной статуе.

<…> – Благодарю за помощь! Теперь открою вам, что все мы могли погибнуть. Но высшие силы оградили меня. Ах, друзья мои, не осудите! Я счастлив, как ребенок! Великая минута! Сокровище наше! И будут утерты слезы несчастных, больных, одиноких! Не будет больше ни болезней, ни страданий! Не будет ни богачей, ни бедняков! Все будут осыпаны дарами счастья! Откроются кладези мудрости! Вечная молодость, вечный праздник ожидают человечество! Вас, господин Елагин, благодарю особенно. <…>

– Только и всего? – послышался недоумевающий голос.

– В самом деле, господин Калиостро, – сказал князь Куракин. – Где же, однако, обещанный клад?

– Сокровище здесь, здесь! – топнул ногой, повторял Калиостро.

– Очень может быть. Не смеем сомневаться. Но мы полагали, что вы покажете все эти камни, золото, свитки и прочее.

– Сейчас сокровище достать нельзя, – отвечал магик. – Если бы кто‐то осмелился тотчас взрыть эту священную землю, был бы немедленно задушен демонами.

– Но к чему же послужит недостижимое, невидимое и неосязаемое сокровище? <…>

– Невозможно! В высшей степени странно! Бог знает, что такое! Нас принимают за детей! – послышались восклицания.

<…> – О, несмышленые и медлительные сердцем слепцы! О, маловерные! Что ж, искушения уже начинаются. Я это знал. Ваше неверие, ваши сомнения – результат влияния черных магиков. Берегитесь! Теперь‐то и начнутся происки врагов. Крепитесь! Сокровище может быть вынуто только через три дня в полночь. Не ранее. Тогда все убедятся в правоте моих слов. Все увидят и золото, и брильянты, если только имеют глаза, чтобы видеть. Но эти три дня – время ужасных испытаний. Духи зла будут подстерегать вас на каждом шагу, расставлять ловушки, капканы, петли. Берегитесь! Крепитесь! Если враги нас одолеют, мы не увидим сокровища. Теперь же идемте отсюда. Вас, почтеннейший хозяин, прошу поставить сторожей на всех дорогах и аллеях, ведущих к этой точке. Пусть они стерегут и день и ночь, никого сюда не подпуская»[111].

Стоит ли говорить, что шарлатан Калиостро – или Джузеппе Бальсамо, как было записано в его подлинных документах – быстро наскучил петербургскому обществу. Маски таинственности сползли, чудеса померкли, а чары развеялись. Вскоре, спустя всего девять месяцев его пребывания в России, Калиостро с супругой были выставлены за пределы империи, оставив после себя лишь шлейф слухов и разочарования.

Иван Елагин, которому тогда исполнилось пятьдесят четыре года, продолжал проводить масонские собрания, а также сосредоточился на развитии своей елагиноостровской усадьбы.

Плоды его стараний не заставили себя ждать: вскоре на острове появился первый каменный дом. Автором этого проекта был по предположениям исследователей Джакомо Кваренги – выдающийся архитектор эпохи классицизма. В те же годы Кваренги руководил строительством таких знаменитых зданий Петербурга, как Академия наук и Эрмитажный театр.

После смерти Ивана Елагина одноименный остров сменил нескольких владельцев, пока в 1818 году его не выкупили в государственную казну. С этого момента и вплоть до революции остров принадлежал императорской семье и служил летней резиденцией, став излюбленным местом отдыха царственных особ.

По заказу Александра I для его матери, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, на острове был построен дворец, который дошел до наших дней. Архитектором этого проекта стал знаменитый Карл Росси. Он разработал не только сам дворец, но и весь ансамбль усадьбы, включающий оранжереи, парковые павильоны, кухонный и конюшенный корпуса.

Росси бережно подошел к наследию: в проекте были сохранены стены старого дома Ивана Елагина, однако здание было полностью перестроено. Одной из важных задач архитектора стало защитить дворец от частых наводнений, характерных для острова. Для этого он применил необычный для классицизма архитектурный прием: поднял здание на высокий стилобат, который образовал широкую круговую террасу.

Парадные залы Елагина дворца, как и полагалось для императорской резиденции, располагались на первом этаже. Центральное место среди них занимал величественный Овальный зал, окруженный изящными полуколоннами и кариатидами, поддерживающими расписной купол. Этот зал был не только архитектурным центром, но и символом парадной роскоши дворца.

К Овальному залу примыкали Малиновая и Голубая гостиные, каждая из которых отличалась утонченной отделкой. Стены помещений были украшены шелковыми тканями или искусственным мрамором, подчеркивая изысканный вкус и внимание к деталям.

На третьем этаже находилась церковь Святого Николая Чудотворца. Ее освятили еще при Иване Елагине, первом владельце усадьбы. Во время строительства нового дворца Карл Росси перенес церковь в новое помещение.

Елагин дворец служил резиденцией вдовствующей императрицы Марии Федоровны до самой ее кончины. Любил здесь бывать и ее сын, император Николай I. В конце XIX – начале ХХ века царская семья «отдала» остров своему Совету министров, а дворец стал местом работы и отдыха для нескольких премьер-министров, таких как Сергей Витте, Петр Столыпин, Владимир Коковцов и Иван Горемыкин.

Жил во дворце и Сергей Мережковский, служивший в Министерстве Императорского Двора. Здесь же родился его сын, будущий знаменитый литератор Дмитрий Мережковский, который приезжал на Елагин остров вплоть до 15‐летнего возраста.

«Я родился 2 августа 1865 года в Петербурге, на Елагином острове, в одном из дворцовых зданий, где наша семья проводила лето на даче. До сих пор я люблю унылые болотистые рощи и пруды елагинского парка, где мы, дети, начитавшись Майн Рида и Купера, играли “в диких”. Еще уцелела та сосна, на которой я устроил себе сиденье из дощечек между ветвями, чтобы там, на высоте, сидя, как птица, читать, мечтать и чувствовать себя далеко от людей, вольным, “диким”. Помню, как мы забирались в темные подвалы дворца, где на влажных сводах блестели при свете огарка сталактиты, или на плоский зеленый купол того же дворца, откуда видно взморье; помню, как мы катались на лодке, разводили костры на песчаных отмелях Крестовского острова, пекли картофель и опять чувствовали себя “дикими”»[112].

Дмитрий Мережковский с теплотой и болью вспоминал атмосферу Елагина острова и суровый характер своего отца, которого он называл «чиновником с детства до седых волос». Отец часто мучил домочадцев упреками: шаливших детей – за их проделки, а жену – за попытки защитить их. В памяти Дмитрия отпечаталась эта строгость и безрадостная преданность службе: «Слишком долго для денег портил жизнь из чувства долга».

Однако для самого Дмитрия Елагин остров был особым уголком, целым миром, который разительно отличался от холодного и делового Петербурга. Здесь, среди зеленых аллей и величественных построек, его воображение находило свободу.

31. Дмитрий Мережковский

<…>

На Островах мы лето проводили:Вокруг дворца я помню древний сад,Куда гулять мы с нянею ходили, —Оранжереи, клумбы и фасадДвух флигелей в казенном важном стиле,Дорических колонн высокий ряд,Террасу, двор и палисадник тощий,И жидкие елагинские рощи.Там детскую почувствовал любовьЯ к нашей бедной северной природе.Я с прошлогодней ласточкою вновьЗдоровался и бегал на свободе,И с радостным волнением морковьИ огурцы сажал на огороде,Ходил с тяжелой лейкою на пруд:Блаженством новым мне казался труд.<…>И ласточек, летевших через двор,Был вешний крик пронзителен и молод…Я помню первый чай на даче, сорРаскупоренных ящиков и холодСквозного ветра, длинный коридорИ после игр счастливый, детский голод,И теплый хлеб с холодным молокомВ зеленых чашках с тонким ободкомПозолоченным: их любили дети, —Особенная прелесть в них была.В сосновом, пахнущем смолой, буфетеСтоял сервиз для дачного стола.С тех пор забыл я многое на свете —Любовь, обиды, важные дела,Но, кажется, до смерти помнить будуТу милую зеленую посуду.

Как полтора века назад, когда верящие в чудо каменщики стремглав мчались за безумным Калиостро, Дмитрий Мережковский, гуляя по Елагинскому парку, искал следы героев Жюля Верна, Эмара и Дефо. Для него этот парк был местом, где воображение оживляло приключенческие истории, а каждое дерево и аллея становились частью величественного мифа, в котором реальность и вымысел сливались воедино.

Я находил в елагинских поляхПустынные и дикие Пампасы;Блуждал – в приюте воробьев – в кустахЧеремухи, как Немо, ГаттерасыИль Робинзоны в девственных лесах.Я ждал порой меж тощих пальм террасыСреди безумных и блаженных игр,Что промелькнет гиппопотам иль тигр.<…>Как жаждал я открытья новых стран!Готов принять был дачников семейныхЗа краснокожих, пруд – за океан,И часто, полный грез благоговейных,Заглядывал в таинственный чуланС осколками горшков оранжерейных,И, на чердак зайдя иль сеновал,Америку, казалось, открывал.<…>За погребом был гладкий, как стекло,И сонный пруд; на нем плескались утки;Плакучей ивы старое дупло,Где свесились корнями незабудки,Потопленное, мохом обросло;Играют в тине желтые малютки —Семья утят, и чертит легкий кругПо влаге быстрый водяной паук.Я с книгой так садился меж ветвями,Чтоб за спиной конюшни были, домИ клумбы, мне противные, с цветами,И, видя только чащу ив кругомИ дремлющую воду под ногами,Воображал себя в лесу глухом:Так страстно мне хотелось, чтобы дикимБыл Божий мир, пустынным и великим.И, каждой смелой веткой дорожа,Я возмущался, что по глупой модеАкации стригут или, служаКазенному обычаю в природе, —Метут в лесу тропинки сторожа.Стремясь туда, где нет людей, к свободе, —Прибив доску меж двух ветвей к сосне,Я гнездышко устроил в вышине.И каждый день взлезал к нему, как белка.За длинною просекою вдалиВиднелася Елагинская Стрелка,На бледном тихом взморье корабли;Нева желтела там, где было мелко…Как по дорожкам дачники ползли,Я наблюдал с презреньем, горд и весел,И голый сук казался мягче кресел.Идет лакей придворный по пятамСедой и чинной фрейлины-старушки…Здесь модные духи приезжих дам —И запах первых листьев на опушке,И разговор французский – пополамС таинственным пророчеством кукушки,И смешанное с дымом папиросВечернее дыханье бледных роз…В оранжереи, к плотничьей артелиЯ уходил: там острая пилаВизжала, стружки белые летели,И с дерева янтарная смола,Как будто кровь из раны в нежном теле,Сияющими каплями текла;Мне нравился их ярославский говор,Когда шутил с работниками повар,Спеша на ледник с блюдом через двор;И брал от них рукою неискуснойЯ долото, рубанок иль топор,Из котелка любил я запах вкусный,И щи, и ложек липовых узор;При звуке песни их живой и грустнойКого‐то вдруг мне становилось жаль:Я сердцем чуял русскую печаль…

Вместе с братьями Дмитрий втайне от няни гулял по крышам дворца, исследовал все тайные уголки усадебных зданий и парка. Эти безмятежные, полные приключений детские годы оставили в его памяти яркие воспоминания. Позднее, уже находясь за границей, он с тоской предавался этим воспоминаниям о северной природе.

Мы под дворцом Елагинским в подвалеОднажды дверь открытую нашли:Мышей летучих тени ужасали,Когда мы в темный коридор вошли;Казалось нам, что лабиринт едва лиВедет не к сердцу матери-земли.Затрепетав, упал от спички сернойНа плесень влажных сводов луч неверный.Не долетает шум дневной сюда;Столетним мохом кирпичи покрыты,Сочится с низких потолков вода;Сквозь щель, сияньем голубым облиты,Роняя на пол слезы иногда,Неровные белеют сталактитыВ могильном сне… Как солнцу я был рад,Из глубины подземной выйдя в сад.<…>Елагин пуст, – вдали умолк коляскиПоследний гул, и белой ночи светТам, над заливом, полон тихой ласки,Как неземной таинственный привет, —Все мягкие болезненные краски…Далекой тони черный силуэт,Кой-где меж дач овес и тощий клевер…Тебя я помню, бедный милый Север!Когда сквозь дым полуденных лучейС утесов Капри вижу даль морскую,О сумраке березовых аллейЯ с нежностью задумчивой тоскую:Люблю унынье северных полейИ бледную природу городскую,И сосен тень, и с милой кашкой луг,Люблю тебя, Елагин, старый друг[113].

Другой юной поклонницей Елагиного острова была старшая дочь Петра Столыпина, Маша. В 1907 году, когда семья поселилась здесь на лето, Столыпин был председателем Совета министров. Этот период был для него напряженным и тревожным, постоянно угрожавшим покушениями. В августе 1906 года террористы совершили очередное покушение – с криком «Да здравствует революция!» бросили портфели с бомбами возле резиденции, убив более двадцати человек, среди которых был адъютант Столыпина и няня его сына, и ранив более тридцати, включая детей – Аркадия и Наталью. Ранение девочки было особенно тяжелым – ей собирались ампутировать ноги, но, к счастью, этого удалось избежать.

«Папа очень утомился от этой зимы: ведь какие нужны были силы, чтобы выполнять свой огромный ежедневный труд, в нервной атмосфере, созданной ГосударственнойДумой, вечно под угрозой покушений. И это после страшного потрясения, перенесенного осенью. А каждая минута отдыха в семье была отравлена видом своей искалеченной дочери.

Стало тепло, деревья зеленели, хотелось воздуха, простора и солнца…<…> Так что когда нам папа сказал, что государь предложил ему провести лето с семьей в Елагином дворце, то восторгу нашему не было предела. Мы часто ездили кататься на острова и всегда любовались прелестным дворцом на Елагином острове.

Очаровательное белое здание издали ласкало взор своими классическими линиями, своими стройными колоннами. Приветливо шумели вокруг него вековые высокие деревья, и прелестью давнишних дней веяло от флигелей, лужаек и конюшен, окружающих дворец. Можно себе представить, каким наслаждением было переселиться туда после жизни в Зимнем дворце!

32. Петр Столыпин

Несмотря на свои большие размеры Елагин дворец оказался очень уютным, и, не проведя в нем и недели, мы стали себя чувствовать так, будто этот дом нам годами знаком и дорог.

Внизу находился очень красивый овальный белый зал с хорами, гостиные, кабинет и приемная папа, а также две всегда запертые комнаты, в которых живал раньше

Александр III. Наверху маленькая гостиная и все спальни, а еще выше домовая церковь и две комнаты для приезжающих.

<…>

Папа мог несколько раз в день, между занятиями, выходить в сад подышать свежим воздухом, а мы почти все время проводили вне дома. Сад был огорожен колючим проволочным заграждением, и вдоль него ходили чины охраны, а снаружи стояли часовые, но все это после подобия крепости, какое являл собою Зимний дворец иненавидимого мною высокого деревянного забора дачи Аптекарского Острова – было как‐то мало заметно, мало чувствовалось в этом прелестном уголке.

Особенно красив был дворец и сад в теплую летнюю ночь, ярко освещенный сильными электрическими фонарями. С двух сторон огибал его один из рукавов Невы.

Были на реке в нашем распоряжении катера и лодки, на которых мы часто предпринимали прогулки. Были в саду гигантские шаги, а мне папа купил чудную арабскую белую лошадь.

Весь Елагин остров представлял собою огромный парк с массою больших и малых аллей. Дач на нем было очень мало и все лишь казенные, в которых жили высшие должностные лица. Конечный пункт этого парка, так называемая “Стрелка”, выходящая на море, служила в то время, особенно по вечерам, целью прогулок в экипажах, верхом и пешком элегантной петербургской публики, так что мне стоило выехать только из ворот нашего сада, чтобы попасть на идеальные мягкие дороги. Ездила я с берейтором по Островам, а в плохую погоду в дворцовом Елагинском манеже.

<…>

В воскресенье к обедне съезжалось всегда много родных и знакомых, большинство которых потом у нас завтракали, что создавало совсем помещичью атмосферу»[114].

Дети Столыпина, ощущая на Елагином острове атмосферу деревенской свободы, как будто унаследованную от их предшественника Дмитрия Мережковского, почти забыли об опасности, которая подстерегала их семью, даже в этом уединенном и спокойном месте. В тени вековых деревьев парка и тишине усадьбы они могли почувствовать себя на время вдали от напряженной политической борьбы, в мире, где царила только безмятежность природы.

«Олечек отличилась… Неожиданно за завтраком раздается ее голос:

– Отчего наш сад окружен колючей проволокой?

– Чтобы злые люди к нам не влезли бы, детка.

– А как же я прошла и даже платье не разорвала?

– Ты прошла через проволочное заграждение?

– Хотите, я вам покажу?

После завтрака папа, крайне заинтересованный, пошел в сад. Отправились туда все мы, дежурные чиновники и вызванный начальник охраны. Ничуть не смущенная большим количеством зрителей, Олечек объявила, что ей безразлично место, и там, где все остановились, там и согласилась она дать представление. Вмиг подобрала она ловко платье и на глазах изумленной охраны, змейкой скользнув между колючими проволоками, через минуты две очутилась, красная и сияющая, по ту сторону заграждения.

После этого начальник охраны, сконфуженно качая головой, пошел дать распоряжение сделать сеть более густой»[115].

Отсюда, из Елагина дворца, 22‐летняя Мария Петровна отправилась навстречу своей судьбе. В 1907 году, когда император Николай II предложил Столыпину вместе с семьей отправиться в короткое путешествие на яхте по Финляндским шхерам, Мария, как и вся семья, восприняла это как шанс отвлечься от напряженной политической обстановки. Путешествие оказалось недолгим – всего восемь дней, но за это время девушка успела влюбиться в одного из офицеров, служивших на яхте, Бориса фон Бока.

«Вернувшись на Елагин, я уже не могла больше втянуться в свою всегдашнюю жизнь – все, не относящееся к моему молодому счастью, казалось теперь тусклым, ненужным и совершенно неинтересным.

Через несколько дней папа решил позвать всех офицеров яхты к нам на обед, чтобы отблагодарить за радушное гостеприимство, оказанное нам на “Неве”. Обед был устроен на террасе дворца. Прелестна была эта терраса с видом в сад, с цветниками и рекой за ними, оживленно снующими по ней катерами и лодками. А за рекой эффектно выделялся среди густой листвы деревьев белый Каменноостровский театр с колоннами. Поодаль, в ресторане “Фелисиена”, по вечерам играла музыка, и эти издали долетающие сюда звуки часто пошлых ресторанных мотивов, тая в летнем вечернем воздухе, казались нежными и поэтичными.

Были у нас офицеры с “Невы” еще раз, на именинах моей матери. В этот день мы ставили, после обеда, спектакль, текст к которому был написан Наташей; сама онаисполняла в нем сидячую роль (ее раненые ноги не позволяли ей даже стоять).

<…>

Я так полюбила Елагин, что стала умолять папа остаться там и на зиму. Папа мне ответил, что и ему здесь очень нравится, и что провести зиму в этом дворце, среди парка, было бы блаженством, но, кроме того, это было бы непростительным эгоизмом, так как это заставляло бы всю массу людей, имеющих до папы дело, ездить зимой из города в эту даль, когда к тому же нет больше сообщения по воде. Летом – другое дело: большинство должностных лиц сами на даче и многие из них на том же Елагином острове»[116].

Любовная история Марии Столыпиной завершилась счастливо: ее отец дал согласие на брак с Борисом фон Боком, и молодая пара вскоре уехала в Берлин, где ее муж был назначен военно-морским атташе. Однако счастье длилось недолго. Всего через три года, в сентябре 1911 года, Мария получила ужасную весть: ее горячо любимый отец, Петр Столыпин, был убит. Очередное покушение, совершенное революционерами, стало для него последним. Столыпин был убит во время спектакля «Сказка о царе Салтане» в киевском театре.

Елагин дворец, который видел роскошные праздники Екатерининского двора, магические ритуалы Калиостро, царские балы и шалости детей чиновников Российской империи, пережил много перемен. В XX веке, во время Великой Отечественной войны, дворец пострадал от разрушительного пожара, уничтожившего все интерьеры. Однако к 1961 году здание было восстановлено и вновь открыто для публики.

Литература

 Антонов В. Святыни Петербурга, Ист. церков. энциклопедия: В 3 т.

 Бок М. П. А. Столыпин: Воспоминания о моем отце.

 Брачев В. Масоны и власть в России.

Кедринский А. Восстановление памятников архитектуры Ленинграда.

 Елагин, Иван Перфильевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.

 Кузмин М. Чудесная жизнь Жозефа Бальзамо, графа Калиостро.

 Мережковский Д. Автобиографическая заметка // Русская литература XX века: 1890–1910.

Мережковский Д. Старинные октавы // Стихотворения и поэмы.

 Серков А. Русское масонство. 1731–2000 гг. // Энциклопедический словарь.

 Сидоровнин Г. П. А. Столыпин: Жизнь за Отечество: Жизнеописание (1862–1911).

 Энгельгардт Н. Граф Феникс: Роман.

Брат Ксении, будущий император Николай II, вместе со своим лучшим другом Сандро организовал кружок, который шутливо называли «Картофель». В эту группу входили царские дети, включая Ксению, и дети знатных аристократов. «Картофельное братство» было неразлучно: они играли, рисовали, танцевали, катались на лодках и проводили вместе свободное время. В 1880‐е годы они регулярно собирались по воскресеньям в Аничковом, Гатчинском или Петергофском дворцах. В знак принадлежности к этому клубу каждый носил на шее золотую подвеску в форме картофелины. Николая II между собой так и называли – «картофель», и Сандро иногда использовал это прозвище в своих письмах к нему.

Ксения, хотя и была намного младше остальных участников, тоже была частью этой компании. И проводя столько времени вместе, она уже не могла скрыть своего восхищения Сандро. Девушка доверила свои чувства только брату Николаю, но ее тайная привязанность была очевидна. Ксения с замиранием сердца слушала рассказы Александра о его путешествиях и романтических приключениях. Когда ей было пятнадцать лет и ее дни были заполнены учебой, чтением, уроками рисования и бальными танцами, Сандро отправился в длительное плавание в Индию, а затем в Северную Америку.

Ксению привлекало в князе не просто воспитание и приятная наружность – в нем чувствовался дух искателя приключений. Несмотря на то что при рождении он получил звание шефа 73‐го пехотного Крымского полка, Александр с юных лет мечтал о море. Вместо того чтобы довольствоваться положенными по статусу почестями, он выбрал флот, предпочтя жизнь моряка с ее риском и романтикой привычным дворцовым привилегиям.

34. Александр Михайлович

35. Ксения Александровна

«– Что касается меня, то я бы хотел, чтобы мои дети были хорошими артиллеристами, – говаривал отец каждый раз, когда я начинал строить планы на будущее, – но, конечно, каждый из вас должен следовать своему призванию. <…>

Я начал мечтать о таинственных женщинах, разъезжающих на рикшах по узким улицам Шанхая. Я жаждал видеть волшебное зрелище индусских фанатиков, которые на заре входили в священные воды Ганга. Я горел желанием посмотреть на стадо диких слонов, которые неслись по непроходимым дебрям Цейлонских лесов. Я окончательно решил сделаться моряком.

– Моряком! мой сын будет моряком! – Матушка в ужас смотрела на меня. – Ты ведь еще дитя и не понимаешь того, что говоришь. Твой отец тебе этого никогда не позволит.

Действительно, отец, услыхав о моем желании, сильно нахмурился. Флот не говорил ему ничего. Единственные два члена Императорской Фамилии, служившие во флоте, не сделали в нем, по мнению отца, никакой карьеры. <…> Мои родители хотели, чтобы их сын ничем не походил ни на одного из этих родственников, служивших во флоте!

Но эти мнения родителей не изменили моего решения. В моем характере заложено значительное упорство»[118].

Свое первое двухмесячное плавание по Балтийскому морю Сандро совершил в пятнадцать лет. Ксения тогда была малышкой – ей исполнилось шесть. Но уже тогда юный моряк и путешественник вызывал восхищение: вместо стремлений к высокому чину, уютному кабинету и стопкам казенных бумаг, он выбирал полную, насыщенную жизнь, полную приключений и свободы.

Ксения писала своему другу по «картофельному братству» открытки, полные нежных пожеланий и надежд на его скорейшее возвращение. Александр же, как и все вокруг, понимал, что княжна питает к нему особое чувство. Дождавшись, когда девушка достигнет подходящего возраста – «это уже не прежний сорванец, не “Твой моряк Ксения”… и мы очень дружны» – он решился на долгожданное предложение руки и сердца.

«Получив, после стольких лет робкой надежды, согласие на брак с Ксенией, я был буквально ошеломлен от той внезапности, с которой мечты мои превратились в действительность. И потом я не мог отделаться от мысли о моем брате Сергее. Ведь он был также влюблен в Великую Княжну Ксению. По взаимному уговору мы никогда не упоминали в наших разговорах ее имени, но как отнесется теперь он к факту нашей помолвки? Он не мог обвинять меня в чем‐либо, так как Ксении принадлежало право выбора, между нами, и она предпочла меня, но я сознавал, что с сегодняшнего дня наши братские отношения коренным образом изменятся. Я жалел Сергея и хотел, чтобы что‐нибудь облегчило бы ему его душевные страдания, но принести в жертву брату совою любовь к Ксении я, по совести говоря, не мог»[119].

В 1894 году Сандро и Ксения отправятся под венец. Как и предчувствовал его отец, свадьба состоится при чине столь низком для императорского зятя – всего лишь лейтенанта флота. Никогда прежде великая княжна из рода Романовых не выходила замуж за великого князя в подобном чине. Но юная пара, опьяненная счастьем, была готова раздвинуть рамки традиционных приличий.

Сандро увлечет свою кроткую и спокойную жену в мир развлечений, привычных для него, но непривычных для императорских дочерей. Вместе они будут играть в рулетку, купаться, не заботясь о строгости дворцового этикета. Их любовь была так ярка, что даже мать Ксении, видя светящиеся от счастья глаза дочери, смирилась с родственным браком. А отец, император Александр III, был на свадьбе дочери, по свидетельствам современников, настолько доволен и улыбчив, что его больше никогда не видели таким счастливым вплоть до самой его кончины.

Однако, как только на престол взошел Николай II, он поспешил исправить этот казус чина, произведя своего «картофельного брата» Сандро, которому исполнилось к тому времени 28 лет, в капитаны 2‐го ранга.

«Это для меня полная неожиданность и награда незаслуженная. Будь уверен, что я принадлежу душой и телом тебе и готов до гроба служить по твоим указаниям на пользу дорогого флота и России. Ты мне сделал полнейший сюрприз. Ксюша также весьма рада быть женой штаб-офицера»[120]– отвечал новоиспеченному императору его зять.

Ропшинский дворец, куда опьяненные счастьем Ксения и Александр отправились после свадьбы, был не просто местом для отдыха. Этот дворец был связан с трагическими событиями, произошедшими еще в XVIII веке, когда здесь в результате дворцового переворота умер Петр III, супруг Екатерины II. Поговаривали, что Ропшинский дворец проклят. Множество слухов ходило о том, что дух Петра III, тайна смерти которого так и не была раскрыта, не мог найти покоя и продолжал бродить по пустым залам дворца.

«Карета с закрытыми занавесями, окруженная гвардейцами, подъехала к Ропшинскому дворцу. Впереди на лошади – огромный, тяжелый Алексей Орлов. Из кареты вывели низложенного императора…

– Он дал себя свергнуть легко, как ребенок, которого отсылают спать, – шептал старик.

Петр Федорович входит во дворец. Худенький, жалкий, похожий на мальчика, он совсем потерялся рядом с исполином Орловым. Полуобняв за плечи, Алексей Орлов вводит его в спальню – место заточения.

– Она поручила мне охранять свергнутого императора… Поручила… зная, что Гришка хочет стать ее мужем, – шептал старик, – Но пока был жив этот несчастный выродок, ее законный свергнутый муж, Гришка мужем‐то стать не мог… И она все‐таки поручила его нам. Яснее своей воли не выскажешь!

– Позаботься о нем, Алексей Григорьевич, – говорит Екатерина, – муж он мне все‐таки. И не должен он терпеть ограничений ни в чем, кроме свободы. Следи, чтоб не обижали.

– Не изволь беспокоиться, волю твою исполню. Екатерина, не выдержав его взгляда, отворачивается.

Ропшинский дворец окружен гвардейцами. У входа в спальню бывшего императора – гвардейцы со штыками.

– Я запер его в спальне, и этот недавний самодур и деспот сразу превратился в жалкого забитого мальчика. Злодеи не умеют достойно переносить несчастия и слабы духом.

– Я прошу вас привезти мою собаку, мою обезьянку и скрипицу, – подобострастно заглядывая в глаза Орлову, просит Петр.

– Чего ж не привезти? Я привез… Я быстро стал лучшим другом этого дурачка. Иногда я над ним… шутил.

В спальне Орлов играл в карты со свергнутым императором.

– Алексей Григорьевич, дозвольте немного погулять в саду. Душно мне в спальне, какой день без прогулки…

– А чего ж, погуляй, Ваше императорское величество.

И Орлов подмигнул часовым. Петр резво вскочил со стула, по-мальчишески подбежал к дверям. И тотчас часовые скрестили штыки перед его грудью.

– Не пускают, – почти плача, закричал Петр.

– Пропустить императора! – повелительно приказал Орлов.

И опять подмигнул часовым.

И снова Петр опрометью бросился к дверям. И снова солдаты молча скрестили штыки…

– Не слушают! – кричит император.

– Не слушают, – сокрушается Орлов. – Видать, матушка, жена твоя, не слушать тебя им приказала. Вот ведь какое дело, Ваше императорское величество.

– И очень скоро – шестого июля… случилось… – шептал старик. Упал канделябр… темнота в спальне… яростная возня… и жалкий, слабый крик…

– Горло, горло, – хрипит в темноте Орлов.

– Кончай ублюдка, – пьяно ярится чей‐то голос.

И тонкий, задыхающийся вопль. И тишина… только тяжелое дыхание людей в темноте»[121].

Такой сюжет загадочной смерти Петра III в этом дворце представил современный писатель Эдвард Радзинский. Стоит отметить, что и в XVIII веке в официальную версию про приступ геморроидальных колик, унесший жизнь отрекшегося императора, мало кто верил.

Иностранные дипломаты при дворе новой императрицы Екатерины II сплетничали о пьянке в Ропшинском дворце, результатом которой стал самосуд, учиненный сподвижником императрицы Алексеем Орловым. Саму Екатерину обвинять остерегались. Говорили, что новоиспеченная императрица готовила мужу комнаты в Шлиссельбургской крепости, и единственным ее приказанием Орлову было содержать бывшего императора в комфорте, но никак не убивать.

По иронии судьбы, после смерти Петра III Екатерина подарила злополучный дворец Григорию Орлову, брату вероятного убийцы. Правда, он так сюда и не приехал, и усадьба была заброшена целых двадцать лет.

Несмотря на слухи о насильственной смерти Петра III, которые даже в семье Романовых приобрели статус правды, тайна его гибели не раскрыта до сих пор. Единственная улика – признательное письмо Орлова Екатерине – была уничтожена, а, может, и не существовала вовсе. Имеющуюся копию письма исследователи считают подделкой.

Отсюда и слухи, гулявшие среди простого народа, о призраке Петра III – заточенного в Ропшинском дворце и лишенного покоя. Говорили, что его дух до сих пор блуждает по пустым коридорам, заточенный в месте своей гибели. Спальня, где император провел последнюю неделю жизни, находилась на втором этаже. Оконные проемы, до сих пор хранящие очертания 250‐летней давности, были завешаны зеленым сукном, словно стараясь скрыть страшные тайны прошлого.

Но дух Петра – единственный, кто знает правду, – не одинок в этих стенах. Ропшинский дворец помнит и другие трагедии. По его руинам вместе с Петром бродят тени других десятков убиенных здесь. Тех, чьи жизни также загадочно оборвались в этих стенах, но чьи истории и имена были забыты.

Еще в XVII веке на этом месте стоял особняк князя Ромодановского – «заместителя» Петра I и главы тайного сыска. Легенды гласят, что здесь в застенках гибли люди, неугодные жестокому тирану, наделенному неограниченной властью. Спустя два века, во время освобождения Ропши от фашистов, дворец снова стал местом трагедий. В его стенах располагался немецкий госпиталь и стратегический пункт, за который шли ожесточенные бои. Победа Красной армии была добыта ценой многих жизней, и память об этом хранит небольшое кладбище солдат, расположенное прямо напротив дворца.

История Ропшинского дворца и его парка и вправду кажется переполненной насильственной смертью. Сюда можно добавить не только человеческие трагедии, но и кровавый след аристократических развлечений XIX века – охотничьих забав.

«9‐го марта. Воскресенье.

В 10 1/2 поехали к обедне. Прямо из собора отправился на станцию и со всеми охотниками в Петергоф. До Ропши доехали в колясках. Взяли оба фазанника сначала Горкинский и затем Михайловский. Погода была серая, не холодная с сильным ветром. Всего убито 1192. Мною: фазанов 183 и куропаток 7 – итого 190. Вернулся в Царское Село вдвоем с Воейковым к 7 час. Читал. После обеда наклеивал фотографии»[122].

Эта запись в дневнике Николая II стала его последней заметкой об охотничьих успехах. Дальше наступило время, когда было уже не до любимого хобби, – Первая мировая война, революция, отречение от престола. Заядлый охотник и рыбак, Николай тщательно подсчитал свой последний улов именно здесь, в Ропше. Император считал охоту занятием, очищающим душу, и пытался развеяться на редких выездах «на глухарей» вплоть до 1917 года, хотя былого размаха уже не было.

В начале XX века Ропшинский дворец служил загородной резиденцией последнего императора. Хотя основным домом для Николая II и его семьи оставалось Царское Село, в находящуюся неподалеку Ропшу они приезжали довольно часто. Здесь император предавался охоте, рыбной ловле и наблюдал за военными маневрами.

Для Николая II в прудах Ропши – тех самых, которые сейчас заросли и превращаются в болота, – когда‐то разводили форель. Кстати, за полтора столетия до него, в XVIII веке, сюда приезжала удить рыбу и сама императрица Елизавета Петровна. Леса вокруг дворца были пристанищем для фазанов, кроликов, куропаток и уток, которых зимой защищали от браконьеров и подкармливали. За более крупной дичью монарх ездил в Беловежскую пущу.

В ропшинских охотах участвовали не только высокопоставленные гости императора, но и его жена и дочери. Женская роль сводилась к поддержке стрелков – они стояли рядом в укрытии, помогая прицелиться и развлекая беседой.

Вечером егеря привозили добытую дичь на крыльцо дворца. После отдыха гости любовались добычей, освещенной сотнями факелов. На каждом животном была прикреплена записка с именем стрелка, поразившего цель. Затем повар отбирал лучшие экземпляры для ужина.

В часы отдыха от охоты император занимался наклеиванием фотографий в семейные альбомы или читал. В это время его жена Александра Федоровна, вместе с дочерьми занималась рукоделием на балконах дворца, которые теперь превратились в обветшавшие руины.

XX век не пощадил некогда роскошный дворец с его великолепным парком. Пожары, национализация, распродажа имущества, фашистская оккупация, минирование и разграбление превратили творение Растрелли в жалкие останки, которые до сих пор ожидают реставрации.

Литература

 Вел. Кн. Александр Михайлович. Книга воспоминаний.

 Дневники Николая II (1890–1918 гг.) // История Государства Российского в документах и фактах.

 Дужников Ю. Ропша.

 Письма и доклады великого князя Александра Михайловича императору Николаю II. 1889–1917.

 Радзинский Э. Все загадки истории.

В те времена мода на «экзотику» была в самом разгаре: иметь при дворе представителя невиданной расы считалось выражением утонченного вкуса и передового мышления. Однако у Петра была и другая цель. В отличие от большинства своих современников, он не считал африканцев дикими или интеллектуально неполноценными. Напротив, царь с удовольствием ломал предрассудки. Он верил, что способности человека определяются воспитанием, а не происхождением, и любил демонстрировать это на практике.

Именно поэтому Петр решил дать своему «дворцовому арапчонку» полноценное образование. Это должно было стать своего рода экспериментом – показать, на что способен человек, если в него вложить знания и создать условия для развития.

Итак, девятилетнего Ибрагима ждало еще одно опасное путешествие – из Турции в далекую Россию. Ехали долгим и изнурительным путем по суше, минуя несколько стран. Турецкий двор мог попытаться вернуть беглецов, поэтому морской путь, хоть и короче, оказался слишком рискованным.

Юный арапчонок, еще недавно окруженный роскошью дворца своего богатого князя-отца, любимыми братьями и сестрой Лаганью, так нежно привязанной к нему, в 1704 году оказался в тысячах километров от дома. Россия стала для него неизвестной страной, где он впервые в жизни увидел снег. Здесь его крестили в православие и нарекли Петром Петровичем в честь нового хозяина и крестного отца – Петра Великого.

Однако новое имя мальчик упорно отказывался принимать. Тогда ему разрешили остаться Абрамом – именем, созвучным с родным Ибрагимом. Позже была выбрана символичная фамилия: Ганнибал, в честь великого полководца древности.

Следующие годы Абрам Ганнибал был неотлучен от Петра I. Он сопровождал царя повсюду и быстро стал не просто слугой, но любимцем императора. Петр полюбил сметливого юношу и выполнил свое намерение дать ему образование на уровне дворянских детей.

Абрама отправили учиться в Париж, где царь лично рекомендовал его местной знати и обеспечил не только протекцию французского двора, но и успех в свете. Арап русского царя стал популярным гостем модных домов Парижа, привлекая внимание своим происхождением и блестящими манерами. Обучение завершилось триумфом: вернувшись в Петербург в двадцать семь лет, Ганнибал продолжил свою карьеру под покровительством Петра, получив чин капитан-лейтенанта.

Однако счастье длилось недолго. Через три года после смерти Петра I, с восшествием на трон Анны Иоанновны, Ганнибала постигла опала. Его отправили подальше от столицы, в Сибирь.

Но служебные неудачи оказались не единственным испытанием для 35‐летнего Абрама. Его первый брак стал настоящим скандалом, который бросил тень на репутацию Ганнибала на всю жизнь.

Избранницей опального майора стала гречанка Евдокия Диопер, дочь офицера галерного флота. Брак этот с самого начала был обречен на несчастье: девушку выдали замуж против ее воли. Евдокия не скрывала своего пренебрежения к мужу, особенно к его происхождению и цвету кожи.

37. Усадьба Суйда

Обстановка в семье становилась все напряженнее. Когда Евдокия родила дочь – светлокожую и белокурую, Ганнибал охватил гнев. Он обвинил жену в измене.

Бил долго, дико, слепо. И сначалаОна кричала. После замолчала.Тут он очнулся. И, лишившись сил,Мучительно и хрипло вопросил:«Теперь ответствуй мне, была ль измена?»Она прикрыла голое коленоИ, утомясь от боли и стыда,Кровь сплюнула и отвечала: «Да!»Ее теперь нездешняя усталостьВдруг обуяла. Умереть мечталось.И молвила ему – как пулю в лоб:«Убей меня, проклятый эфиоп!Я никогда твоей не буду боле.И отдаю себя господней воле!»Всю ночь не спал арап. Унявши страсть,Он был готов теперь ей в ноги пасть.Но век не тот! Там нравы были круты,А честь и гордость тяжелей, чем путы.Свой кабинет он запер изнутриИ пил вино без просыпу дня три, —Российский способ избывать печали.И сам молчал. И все в дому молчали.В нем все смешалось – подозренье, гнев,Раскаянье, любовь. Как пленный лев,Весь день метался в узком помещеньеМеж мыслями о мщенье и прощенье.И вдруг пришел к жене. Сказал ей:«Ты Меня презрела из-за черноты.Но мне как на духу ответь – что было?И правда ли, что ты мне изменила?»И снова, так же твердо, как тогда,Ему гречанка отвечала: «Да!»[127]

Евдокия пыталась отравить мужа, жестокость которого давно стала притчей во языцех. Слухи о побоях и унижениях, которые она терпела, распространялись быстро. В ответ Ганнибал долгие одиннадцать лет держал жену «под караулом». Евдокия жила на голодном пайке в ужасных условиях, на грани смерти.

Судебные разбирательства, где ее обвиняли в прелюбодеянии и попытке отравления, длились целых двадцать три года. В итоге женщину сослали в монастырь. Белокожую дочь, рожденную Евдокией, Ганнибал, однако, не бросил. Она получила богатое приданое и прекрасное воспитание, но отец не подпускал ее к себе и категорически отказывался от любого общения.

О Ганнибал, где ум и благородство?Так поступить с гречанкой!Или простоСошелся с диким нравом дикий нрав?[128]

В 1736 году, когда Абраму исполнилось сорок лет, он женился во второй раз, предоставив суду постановление о наказании Евдокии за прелюбодеяние как доказательство их развода. Его новой избранницей стала дворянка Христина Регина фон Шеберг, с которой Ганнибал нашел долгожданное счастье. Этот союз оказался удачным: Христина родила ему одиннадцать детей, все из которых унаследовали отцовский цвет кожи.

В личной жизни началась белая полоса, перемены коснулись и карьеры. С восшествием на престол Елизаветы Петровны, дочери его покровителя и крестного отца Петра I, Ганнибал был возвращен ко двору. Он получил чин генерал-аншефа, крупные земельные владения и множество новых обязанностей. Абрам зарекомендовал себя как талантливый военный инженер, занимаясь проектированием и строительством крепостей, портов и доков. Его успехи в фортификации были бы гордостью для Петра Великого, заложившего основы этого искусства в России.

Работа Ганнибала не обходилась без интриг и споров, но его неукротимая энергия оставалась неизменной даже с возрастом. В 1762 году, уже при Петре III, Абрам решил уйти в отставку.

Местом для спокойной старости он выбрал Суйду, где провел два десятилетия до самой смерти в окружении семьи и верной жены Христины.

38. Елизавета Петровна

Со мною милая на лодочке каталасьИ финским языком твердила мне: люблю!Палаты в воздухе обыкновенно строя,Я Хлое говорил: «Послушай, для покояТакое же село, как Суйда, я куплюИ буду жить с тобой там в домике прекрасном!Нас милые друзья приедут посещать,А мы под небом ясным,С сердцами чистыми их станем угощать[129].

Суйда, расположенная к югу от Петербурга, тесно связана с историей нескольких поколений предков Александра Пушкина. Дядя поэта, Василий Львович, воспевший покой этого края в своем стихотворении, метко уловил его значение для самого знаменитого владельца усадьбы – Абрама Ганнибала. Для прадеда Пушкина Суйда стала не только местом умиротворения в последние годы насыщенной жизни, но и местом, где он обрел вечный покой.

Имение в Суйде Ганнибал приобрел в 1759 году. Любопытно, что эти земли еще в XV веке принадлежали роду Пушкиных. Однако в 1617 году, после завершения русско-шведской войны, территория, вошедшая в состав Швеции и получившая название Ингерманландии, потребовала от местных дворян сделать выбор: остаться под властью шведского короля или переселиться вглубь России. Пушкины решили покинуть родовые земли, оставив поместье.

Когда в XVIII веке Петр I начал возвращать территории Ингерманландии, освобожденные земли щедро раздавались приближенным к трону. Суйда была пожалована графу Петру Апраксину, президенту Юстиц-коллегии. Спустя несколько десятилетий, в 1759 году, Абрам Ганнибал приобрел у наследников Апраксина Суйду, село Воскресенское, деревни Мельница и Пыжма. Позже к этим владениям он добавил еще двенадцать соседних деревень, превратившись в солидного помещика и владельца бывшей вотчины рода Пушкиных.

«Красивая дорога между двумя рядами берез ведет к старому парку усадьбы Суйда… Парк пересекает тенистая липовая аллея, которая обрывается у поляны, обрамленной деревьями, и граничит с небольшим озером. Здесь много света и простора. В центре поляны – большой валун с высеченным в нем сиденьем – "каменный диван". А поближе к озеру возвышается шестисотлетний дуб»[130].

Ганнибал не любил местный климат, но Суйду, которую с присущим ему усердием начал благоустраивать, он полюбил. Пожилой отставной генерал, прекрасно разбирающийся в сельском хозяйстве, стал одним из первых в России разводчиков картофеля – этого непривычного овоща, который до того времени был неизвестен в стране. Так Суйда стала одним из первых мест, где появились обширные поля «земляного яблока», которое, хоть и вызывало недоверие у крестьян, в голодные годы стало настоящим спасением. Однако крестьяне не любили не только картофель, но и своего барина, жестокий нрав которого сказывался на управлении поместьем.

В усадьбе Ганнибал жил с женой Христиной и младшей дочерью Софьей. Изредка навестить их приезжали друзья, среди которых был и Александр Суворов, будущий великий полководец, с чьим отцом Ганнибал также дружил. В Суйду также заглядывали уже взрослые дети Абрама.

Старший сын, Иван, был гордостью всей семьи. Он добился значительных успехов в военной карьере, заслужил уважение при дворе и избежал крупных скандалов, в отличие от своих братьев. Второй сын, Петр, также выбрал военную службу, но унаследовал от отца его вспыльчивый характер. Он прославился как жестокий самодур, поровший крестьян до смерти и содержавший крепостной гарем в своем имении, из которого практически не выезжал. Александр Пушкин успел встретиться с пожилым двоюродным дедом, который, после нескольких рюмок самостоятельно приготовленной водки, передал ему рассказ о жизни своего отца – арапа Петра Великого.

Следующий сын Абрама Ганнибала, Осип, родной дед Пушкина, оказался тем самым «уродом» в семье, приносящим одни неприятности и скандалы. Он родился в 1744 году, когда Абраму было уже пятьдесят лет. В начале своей карьеры, служа в артиллерии, ветренный Осип лишился материальной поддержки отца. Абрам не мог стерпеть разгульного образа жизни сына и его растущих долгов, в которые тот постоянно влезал, не думая о последствиях.

Чтобы хоть как‐то улучшить свое положение, Осип женился на Марии Алексеевне Пушкиной, дочери богатого тамбовского помещика. Она родила ему дочь, Надежду, будущую мать Александра Пушкина. Однако, как только Осип получил приданное, он тут же продал его и вернулся к своей привычной жизни беспечного кутилы, не уделяя внимания ни жене, ни дочери. Супруги жили то в Петербурге, то здесь, в Суйде, и именно отсюда уставший от семейных скандалов Осип однажды решился сбежать. Он похитил годовалую дочь Надю, надеясь использовать ее для шантажа и заставить жену согласиться на развод.

«Африканский характер моего деда, пылкие страсти, соединенные с ужасным легкомыслием, вовлекали его в удивительные заблуждения»[131].

Мария, беспокоясь за дочь, решила отказаться от любых имущественных претензий и освободить мужа от уз брака:

«Государь мой, Осип Абрамович! Несчастливые как мои, так и ваши обстоятельствы принудили меня сим с вами изъясниться: когда уже нелюбовь ваша ко мне так увеличилась, что вы жить со мною не желаете, то уже я решилась более вам своею особою тягости вам не делать, а расстаться навеки и вас оставить от моих претензий во всем свободна, только с тем, чтобы дочь наша мне отдана была, дабы воспитание сего младенца было под присмотром моим. Что ж касается до содержания как для нашей дочери, так и для меня, – от вас и от наследников ваших ничего никак требовать не буду, и с тем остаюсь с достойным для вас почтением ваша, государь мой, покорная услужница

Мария Ганибалова»[132].

Осип, усталый от хлопот по содержанию маленькой дочери и оплаты ее кормилицы, с радостью избавился от обузы и через знакомого передал ее матери, Марии. Теперь он отказывался признавать себя ее мужем. Однако их развод в переписке не означал официального разрыва, ведь в XVIII веке получить свободу было не так просто. Когда же Осип решил вступить в брак с новой избранницей, вдовой капитаншей Устиньей Толстой, надеясь снова улучшить свое финансовое положение, он предъявил священнику фальшивое свидетельство о смерти первой жены Марии.

Однако подлог вскоре раскрыли, да и второй брак оказался неудачным. И вскоре Осип Абрамович стал объектом судебных преследований со стороны обеих своих жен: Мария обвиняла Ганнибала в двоеженстве, а Устинья – в растрате ее состояния. В 1784 году Осипа ждал приговор: «Первое – Марию Алексеевну Ганнибал почитать законной женой. Второе – учиненный Осипом Ганнибалом второй брак с Устиной Толстой признать уничтоженным и ее за законную жену не признавать. Третье – за учиненное Осипом Ганнибалом преступление – вступление во второй брак при живой жене – послать его на кораблях в Средиземное море, дабы он там службой и раскаянием содеянное им преступление искупить мог»[133].

К этому моменту Абрама Ганибала и его жены Христины уже не было в живых. Старый арап Петра Великого умер в 1781 году в возрасте восьмидесяти пяти лет, в том же году скончалась и его верная супруга. Оба они были похоронены в Суйде. Состояние Ганнибала, насчитывавшее денежный капитал, несколько деревень и тысяча четыреста крепостных, по желанию Абрама было разделено между наследниками.

Главой семьи стал Иван, старший и самый рассудительный, честный и ответственный сын Абрама. К моменту суда по делу его младшего брата Осипа, он вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта и поселился здесь, в Суйде. Собственной семьи у Ивана не было, и он разрешил оставленной мужем Марии вместе с 9‐летней дочерью Надеждой поселиться во флигеле имения в Суйде. десять тысяч рублей из капитала умершего Ганнибала, предназначавшиеся Осипу, Иван передал Марии. Он принял горячее участие в воспитании своей племянницы и заменил ей отца, никогда больше не интересовавшегося ее жизнью.

Именно он, а не отец, в 1796 году выдал ее замуж за Сергея Львовича Пушкина, служившего в гвардии Измайловского полка. Венчание происходило в Воскресенской церкви Суйды. Он же крестил первого ребенка молодой пары – дочь Ольгу. Родившийся в 1799 году будущий поэт Александр Пушкин уже не увидел Суйды.

После смерти Ивана в 1801 году имение унаследовали братья. Они и со своими землями насилу справлялись, продав многие из унаследованных ранее деревень. Суйду ждала такая же судьба – лишившись по-настоящему ценивших ее хозяев, сначала Абрама, а затем Ивана, Суйда была продана в 1805 году.

Век спустя, в 1912 году, имение посетила Анна Ганнибал, троюродная сестра Александра Пушкина, правнучка Абрама Ганнибала: «Мыза Суйда лежит в небольшом расстоянии от села, к ней ведет аллея, бывшая, вероятно, когда‐то густой и тенистой. В парке стоял большой дом с обширной территорией, выходящей в сад… Большой дом сгорел, недавно только разобрали его фундамент. Нынешний владелец Геймбюргер живет в старинном флигеле, неоднократно перестроенном. От старины уцелели, может быть, только разные украшения на флигеле, в виде полотенец. Под парком и теперь еще до сорока десятин; его вековые дубы и липы в два обхвата существуют несомненно со времени старого Ганнибала»[134].

Действительно, главный господский дом сгорел в 1897 году, и к 1910‐м от него не осталось даже руин. Сегодня на территории усадьбы расположены парк с липовой аллеей и знаменитый «каменный диван» Ганнибала, вырезанный из огромного валуна.

«Ближе к озеру возвышается шестисотлетний дуб. Искалеченный временем и огнем отгремевших здесь сражений, со сквозными отверстиями в стволе, он выглядит все же весьма внушительно»[135].

Здесь также сохранился каменный флигель, построенный в 1812 году, в котором теперь открыт музей Абрама Ганнибала. В Суйде находится и церковь Воскресения Христова, возведенная в 1964 году в память о сгоревшем храме, в котором венчались родители Александра Пушкина и возле которого был предположительно похоронен сам Ганнибал.

Литература

 Pushkin, A. Eugene Onegin, Vol. 3. / Trans. by V. Nabokov.

 Ганнибал А. Ганнибалы: Новыя данныя для ихъ біографій.

Грановская Н. Вместе с Пушкиным от Царского Села до Михайловского.

 Круковский А. Родовое гнездо Ганнибалов // Нева.

 Леец Г. Абрам Петрович Ганнибал: Биографическое исследование

 Лурье Ф. Абрам Ганнибал. Африканский прадед русского гения.

 Меттер И. Прадед Пушкина – арап Петра Великого Ибрагим Ганнибал // Нева.

 Пушкин А. Биография А. П. Ганнибала: [Перевод] // Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты.

 Самойлов Д. Сон о Ганнибале // Нева.

 Фейнберг И. Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина.

Ольга Строганова, дочь владелицы усадьбы и одна из самых богатых и знатных невест Петербурга, с раннего детства знала неписаные законы высшего общества. Она прекрасно понимала, к чему приведут побег и тайный брак: отстранение от светской жизни, утрата друзей, потеря положения – не говоря уже о лишении привычного уюта. Роскошные покои в материнской усадьбе и петербургском дворце пришлось сменить на жизнь в военном гарнизоне с мужем, чья репутация была окончательно подорвана.

Марьино, роскошное имение графини Софьи Строгановой, нередко становилось местом встреч Ольги Строгановой с ее подругой Аннет Олениной, жившей в усадьбе Приютино. Семьи Строгановых и Олениных были связаны крепкой дружбой: родители Аннет, Елизавета Марковна и Алексей Николаевич, были частыми гостями в Марьино. Алексей Оленин, известный деятель своего времени, президент Академии художеств, первый директор Публичной библиотеки и член Государственного совета, однажды, гостя в Марьино и прогуливаясь по его обширному парку, окружавшему величественный господский дом, написал сыну письмо. В нем он сравнил две усадьбы – Приютино и Марьино, расположенные по разные стороны от Петербурга:

40. Павел Ферзен

41. Ольга Строганова

Владелица этого великолепного «замка», Софья Строганова, провела здесь последние двадцать семь лет своей жизни, обосновавшись в усадьбе в сложнейший период своей судьбы, когда одна за другой обрушились личные трагедии.

Софья, урожденная Голицына, происходила из одного из самых известных и влиятельных родов России, тесно связанных с императорским двором. Фрейлина четырех императриц, она была особенно близка с императрицей Елизаветой Алексеевной, с которой их связывали не только теплые отношения, но и почти одинаковый возраст – всего четыре года разницы.

Еще юной, в семнадцать лет, Софья побывала в гостях у знаменитой семьи Строгановых. Там она познакомилась с 18‐летним Павлом Строгановым, наследником богатейшего рода. Молодой человек уже тогда привлекал к себе внимание: участник революционных событий во Франции, он находился в ссылке в материнском имении по указу Екатерины II, запрещавшей ему появляться в столице.

Павел, крестник будущего императора Павла I и друг детства Александра I, к своим годам имел за плечами внушительный опыт. Он объехал почти всю Европу, учился во Франции и Швейцарии, а в России успел послужить подпоручиком лейб-гвардии Преображенского полка под началом князя Потемкина.

Его «взгляды, их чувства носили отпечаток справедливости, искренности, европейского просвещения, неизвестного в то время в России»[138]. Софья была под стать своему избраннику – «будучи очаровательно умна, она никогда не давала чувствовать свое превосходство; потребно много искусства, дабы скрыть такое обилие прелестей и добродетелей»[139].

Молодые люди, оба наследники огромных состояний, принадлежали к одному кругу знати, тесно связанной с императорским двором. Их семьи объединяли многолетние связи – дружеские, родственные и деловые. Павел и Софья получили блестящее образование, росли в окружении лучших наставников и впитали утонченные манеры высшего света.

Общество сразу признало их идеальной парой: светские сплетники не уставали повторять, что лучшего союза и придумать нельзя. Однако дело было не только в выгодности брака. К счастью, чувства молодых людей оказались взаимными – они действительно полюбили друг друга.

О, сколь, София! ты приятнаВ невинной красоте твоей,Как чистая вода прозрачна,Блистая розовой зарей![140]

– писал Державин на помолвку Софьи и Павла.

Венчание Павла и Софьи состоялось в 1793 году, а уже через год в их семье появился первенец – Александр. Этот период стал временем счастья и гармонии, лучшими годами их жизни. С восшествием на престол крестного отца Павла Строганова, императора Павла I, молодая пара вернулась в столицу. Они обосновались в роскошном Строгановском дворце на Невском проспекте, неподалеку от Зимнего дворца, и оказались в самом центре придворной жизни.

Павел получил должность камергера и стал одним из ближайших друзей великого князя Александра Павловича, будущего императора. Софья, в свою очередь, стала фрейлиной двора и близкой подругой великой княгини Елизаветы Алексеевны. Дружба двух супружеских пар была крепкой: они часто бывали друг у друга, устраивали балы и вечера, чередуя гостеприимство Строгановского дворца и великокняжеской резиденции.

Очарование, красота и ум графини Софьи покоряли даже великого князя Александра, но она с достоинством избегала любых компрометирующих ситуаций, умело сохраняя дружеские отношения с семьей Романовых.

Софья искренне любила своего мужа, и он отвечал ей тем же. За двадцать года совместной жизни они воспитали пятерых детей, а в разлуке обменивались письмами, полными тепла и нежности.

Но их счастье не продлилось долго. В 1814 году трагически погиб их старший сын Александр, которому было всего девятнадцать лет. Это стало первым ударом для семьи. А три года спустя Софья потеряла и мужа. Павел скончался, оставив жену безутешной вдовой.

«Говорят много о смерти молодого графа Строганова. В Петербурге не знают, как объявить о сем несчастье графине, которая уже очень занемогла, узнав вдруг о смерти архитектора Воронихина. Эта преждевременная смерть (хотя, по здравой логике, в армии преждевременной смерти на бывает) возбудила беспокойство всех матерей, тем более говорят о многих раненых генералах»[141], – пишет 6 апреля 1814 года дипломат Александр Булгаков своему брату.

«Бедный Александр Строганов убит почти на глазах своего отца, который в полном отчаянии. Что будет с бедной графиней Софьей Владимировной? Выдержит ли она этот ужасный удар? <…> Несчастие этого семейства ужасно»[142], – с тревогой судачили в свете.

Александр Строганов отправился на свой первый военный поход против Наполеона во Франции вместе с отцом. Павел командовал резервным отрядом, а юный подпоручик впервые участвовал в сражении. Однако 23 февраля 1814 года в бою при Краоне произошла трагедия: Александр погиб ужасной смертью – пушечное ядро сорвало ему голову.

Когда Павлу доложили о случившемся, он был настолько потрясен, что не смог продолжать командовать. Передав управление отрядом, он два дня искал тело сына. В то время русская армия, уступая французам численностью втрое, одержала победу. Император отметил отличившихся воинов, и Павел получил орден Святого Георгия 2‐го класса.

Но ни победы, ни награды больше не имели значения для безутешного отца. Получив разрешение покинуть армию, он отправился в долгий путь через Германию, чтобы вернуть тело Александра в Петербург и похоронить любимого сына.

Но если жница роковая,Окровавленная, слепая,В огне, в дыму – в глазах отцаСразит залетного птенца!О страх! о горькое мгновенье!О Строганов, когда твой сынУпал, сражен, и ты один,Забыл ты славу и сраженьеИ предал славе ты чужойУспех, ободренный тобой[143].

Графине Софье поручили сообщить трагическую новость о гибели Александра их близкому другу Алексею Оленину.

Павел Строганов после потери единственного сына так и не оправился. Он погрузился в затяжную депрессию, а вскоре заболел чахоткой. В 1817 году, спустя три года после смерти Александра, Павел скончался в возрасте всего сорока трех лет.

Его тело было погребено рядом с сыном в фамильной усыпальнице на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. На похоронах убитую горем вдову утешала императорская семья.

После смерти мужа 42‐летняя Софья стала владелицей всего имущества семьи Строгановых. Поскольку единственный наследник мужского пола погиб, следующей наследницей майората становилась старшая дочь Наталья, а титул графа и распорядительство над состоянием перешли к ее будущему мужу. К выбору кандидата подошли с большой серьезностью, и через год после смерти Павла 22‐летняя Наталья вышла замуж за своего дальнего родственника, четвероюродного брата, барона Сергея Строганова. Этот родственный брак потребовал разрешения императора Александра I и объединил две линии династии Строгановых.

Софья Строганова управляла огромным состоянием, включая несколько имений, дома, заводы, почти двадцать восемь лет. Местом своей постоянной резиденции она выбрала усадьбу Марьино, а в Петербурге продолжала жить в Строгановском дворце, где когда‐то переживала самые счастливые годы семейной жизни.

Вдова направила все свои силы на улучшение запущенного хозяйства и управление имением. Графиня решила набирать администраторов из своих бывших крепостных или местных жителей, оплачивая их образование в Европе.

Она также построила несколько школ в Петербурге и в крупных поселениях своего майората. В Марьино была открыта земледельческая школа, где местные крестьяне, включая пятьдесят крестьянских сирот, обучались сельскому хозяйству.

Роскошный господский дом в Марьино был возведен в 1817 году архитектором Колодиным. Парк был облагорожен, и живописная усадьба на реке Тосна превратилась в настоящий оазис, как описал ее Алексей Оленин.

Здесь в Марьино часто гостили у матери три ее замужние дочери – Наталья, Аделаида и Елизавета, все выданные за представителей знатных родов. Младшая дочь Ольга оставалась с матерью, ожидая появления подходящего кавалера.

Им оказался 29‐летний белокурый красавец, граф Павел Ферзен. Выбор дочери, однако, не устроил семью, но Ольга была непреклонна. В 1829 году Ферзен похитил свою невесту, за что был предан военному суду. Несмотря на общественный скандал, мать простила любимую дочь и благословила ее на брак.

«Вот тебе на! Кто бы думал, что Ольга Строганова такая плутовка? Князя Дмитрия Владимировича это удивило, и он тотчас сказал: “Бьюсь об заклад, что это Ферзен виноват. Дело можно было бы устроить, не доводя до таких средств, каковы неизвестны в нашем семействе; ладно уж мы все, но вот матушку это огорчит, да ведь дело сделано”»[144], – снова писал Александр Булгаков брату, а тот отвечал:

«Много здесь говорят о вашем происшествии, а нельзя не прикрасить; уверяют, что графиня Строганова, жалея о любовниках и зная упрямство матери, отказавшей Ферзену, поддалась будто на увезение дочери своей. Экая ахинея! Что ей было делать, как не простить? Дело конченное, почему же Строгановой не быть за Ферзеном? Тут нет неравенства большого, а больно, что благовоспитанная девочка столь мало показала доверенности и почтения к такой матери, какова графиня Софья Владимировна. Здесь много бродируют историю: увез-де ее и не Ферзен, а его приятель Бреверн, а Ферзен ждал их где‐то за Царским Селом, где все было готово, поп подкуплен за 5000 рублей, ему показали будто позволение от начальства, а ей от родных письменное, на свадебном ужине было 20 офицеров, и она одна дама, и проч. А все дело непохвальное»[145].

В следующем, 1830 году, Александр Пушкин напишет повесть «Метель», сюжет которой, как говорили, вдохновлен в том числе и скандальной историей замужества Ольги Строгановой, выведенной в образе главной героини Марьи Гавриловны:

«Наши любовники были в переписке, и всякий день видались наедине в сосновой роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее?

Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны. <…>

Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников и скажут им непременно: “Дети! придите в наши объятия”.

Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли, Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выйти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать … прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.

Накануне решительного дня Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям.

Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою страсти и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. <…> Наступил вечер. Мысль, что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшим»[146].

Софья Строганова спасла дочь от позора, простив ее и одобрив скандальный брак. Ферзены все же были приняты в обществе. В их дом были вхожи, к примеру, Тургенев, Жуковский, Брюллов. Графиня Долли Фикельмон описывала супругов: «Он не так красив, как я себе представляла, но у него очень приятное лицо, великолепная осанка, и мне кажется, что он хороший собеседник. Его жена прелестна, так хороша, такие тонкие черты, с таким грациозным выражением!»[147]

Однако браку свободолюбивой Ольги суждено было продлиться всего 8 лет. Молодая графиня заболела, как когда‐то ее отец, чахоткой, и скончалась в апреле 1837 года, не дожив до тридцати лет.

Снова в Лазаревской церкви Александро-Невской лавры, у фамильного склепа, стояла безутешная вдова, потерявшая мужа и уже двоих детей, – Софья Строганова. Троих детей Ольги взяла на воспитание ее сестра Наталья.

Софья заметно угасала после очередной трагедии. После смерти Ольги ушла и ее любимая мать. Марьино оставалось для нее единственным прибежищем – уединенным уголком на лоне природы, вдали от столицы и светского общества.

В 1845 году графиня Строганова скончалась от паралича сердца в возрасте шестидесяти девяти лет. Теперь и она воссоединилась с родными, по которым горевала многие годы. Тело ее было похоронено рядом с ними в Лазаревской церкви Александро-Невской лавры. Император Николай I и императрица Александра Федоровна прибыли почтить память великолепной представительницы рода Строгановых.

О похоронах графини и похоронной процессии на Невском проспекте, как и обо всех событиях ее жизни, вскоре заговорил весь город. Впечатления, как водится, были противоречивыми:

«…Все было обставлено с большой пышностью, проспект был полон похоронщиков, а процессия растянулась от дома Строгановых до Аничкова моста. Но, невзирая на это, говорят, что никто не проронил и слезинки. Мы встретили у г-жи Мятлевой г-жу Бибикову, присутствовавшую на похоронах, и она рассказала нам, что все были немыслимо равнодушны и что, когда настало время прощаться с телом, никто, даже родственники, не подошли к нему. Вот ужасная смерть! И к тому же непонятно, почему ее не любили ведь, как рассказывают, она делала много добра»[148].

После смерти Софьи Марьино перешло к ее второй дочери, Аделаиде, вдове князя Василия Голицына. После 1917 года усадьбу национализировали. До Великой Отечественной войны здесь располагался музей усадебного быта, затем дом отдыха для ученых, а позднее – детский дом. В 1960‐х годах в Марьино расположилась школа-интернат. Сейчас усадьба находится в частной собственности, была отреставрирована и открыта для посетителей.

Литература

 Братья Булгаковы: письма.

 Державин Г. Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота.

 Жерве В. Граф Павел Карлович Ферзен // Сборник биографий кавалергардов. 1801–1826.

 Комаровский Е., Эдлинг Р., Шуазель-Гуфье С., • Вяземский П. Державный сфинкс.

 Оленина A. Дневник.

 Михайлова Л. Пещуровы. Преданья русского семейства: монография.

 Пушкин А. Полное собрание сочинений: В 17 т.

 Строганов, Павел Александрович // Русский биографический словарь.

 Фикельмон Д. Дневник 1829–1837. Весь пушкинский Петербург.

 Чарторыйский А. Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I.

42. Максимилиан Месмахер

Мать Стефании – ветреная польская красавица Теофила Моравская, вся жизнь которой была чередой любовных романов, замужеств и скандалов. В своего веселого и обходительного кузена Доминика Радзивилла девушка влюбилась в шестнадцать лет, будучи уже замужем, и муж, по слухам, проиграл ее Радзивиллу в карты, после чего начался громкий, стоивший миллионы бракоразводный процесс.

Теофиле, которую злые светские языки называли развратницей, а дипломатичные – обольстительницей, удалось‐таки сочетаться церковным браком с Домиником, что сделало родившуюся после этого Стефанию, в отличие от непризнанного первенца, единственной законной наследницей несметных богатств отца.

Несмотря на скандальную репутацию матери, которая после смерти князя охотно сбыла девочку с рук, чтобы пуститься в дальнейшие любовные приключения, а также предательство самого Радзивилла, принявшего сторону Наполеона в войне 1812 года, оказавшаяся в Петербурге малышка Стефания мигом очаровала свою покровительницу – вдовствующую императрицу Марию Федоровну, приходившуюся ей дальней родственницей.

Мария Федоровна полюбила девочку как родную дочь и приняла горячее участие в ее судьбе – отказалась по окончании обучения возвращать Стефанию в «плохие руки» матери и ввела ее в светское общество, сделав украшением двора и завидной невестой.

О богатстве княжны ходили легенды – поговаривали, что в стенах ее роскошного родового Несвижского замка замурованы изумруды, припрятанные покойным отцом во время войны. Стефания же сокровищ не видела – опекуны, заведовавшие ее финансами, отпускали ей ежемесячно лишь необходимые суммы, которые она тут же дарила подругам и слугам. Зная, что хитрые дельцы разворовывают ее состояние, Стефания, равнодушная к деньгам, предпочитала раздавать все своим приближенным. Однако не только несметные богатства и более миллиона гектаров земли, ожидавшие княжну, привлекали очередь из высокопоставленных женихов и поклонников, среди которых был даже двоюродный брат государя.

Стефания унаследовала от матери веселый нрав, кокетство и склонность к авантюрам. Поэты вроде Пушкина, с которым княжна не раз танцевала на балах, Козлова, Жуковского видели перед собой нежную застенчивую ангелоподобную деву с младенчески чистой душой и печальным взором, а подруги, с которыми Стефания, весело смеясь, пробиралась в свои фрейлинские покои в одиннадцать вечера, каталась на санях по Невскому, флиртуя с гарцевавшими рядом кавалерами, и подшучивала над соседками, заводя ночью мешавшую спать музыку Гайдна, видели в ней озорную и добрую болтунью и шутницу. При этом бескрайне учтивую и абсолютно лишенную претенциозности.

44. Стефания Радзивилл

45. Теофила Моравская

Помолвка Стефании с графом Львом (или Луи, как его называли в обществе) Витгенштейном тоже походила на легкомысленную авантюру. Однажды, скучая на даче с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, фрейлины увидели в окно нового дежурного по караулам – красавца брюнета, с которым Стефания тут же решила познакомиться и попросила друзей пригласить его на бал. То, что у Витгенштейна была любовница и трое детей, не имело значения: «Мое сердце свободно, а родители желают, чтобы я женился, так как мне уже тридцать лет, но все мое состояние – 25 000 р., из них я посылаю отцу на расходы»[157].

Стефания тоже была свободна – ее кузен Фердинанд Радзивилл, с которым ей прочили брак по расчету, умер, остальным претендентам девушка отказала, а Витгенштейн, несколько раз приглашенный на ужин, сумел очаровать ее и понравиться Марии Федоровне. Прежде чем принять предложение руки и сердца, Стефания рассудила, что надо бы поближе познакомиться с женихом – на это у молодых людей было шесть недель.

Несмотря на покровительство вдовствующей императрицы и уговоры собственной жены, император Николай I не почтил своим присутствием свадьбу – из-за своего прошлого Лев Витгенштейн был в опале. Он был декабристом, участвовал в подготовке покушения на Александра I и передавал сведения Пестелю о собственном отце, генерал-фельдмаршале Петре Витгенштейне, близком к государю. Именно репутация отца спасла тогда Льва от ареста.

Петр Витгенштейн, известный по прозвищу «Спаситель Петербурга», был выдающейся фигурой в русской армии. Из уважения к его заслугам Николай I приказал считать Льва непричастным к делу декабристов, но военную карьеру юноше все же пришлось оставить. Несмотря на вину Витгенштейна перед государем, новобрачные сочли его отсутствие на свадьбе глубочайшим оскорблением.

Молодожены поселились в центре Петербурга на набережной реки Фонтанки. В столице была сосредоточена светская жизнь, в которую немедленно окунулась Стефания. Завсегдатаями обедов у Витгенштейнов были иностранные послы, а за спиной хозяйки всегда стоял ее верный камердинер Сергей, еще до замужества бывший возлюбленным Стефании. Именно здесь во время своей первой беременности графиня пристрастилась к поеданию восковых свечей. Эту привычку друзья молодой девушки считали причиной развившейся вскоре чахотки.

47. Петр Витгенштейн

46. Лев Витгенштейн

«Во время беременности Стефани ела воск, от нее прятали воск, даже восковые свечки. На бале она подошла ко мне и сказала: "Je n’aime et ne veux que les bougies en belle cire et je voudrais toutes les manger" (пер. с франц. "Я люблю и хочу только свечи лучшего воска, я хотела бы их все съесть" – фр.). <…> Эти свечи свели ее в гроб, заклеив ее внутренность»[158].

Лето супруги провели в усадьбе Дружноселье, подаренной отцом Льва, Петром Христиановичем Витгенштейном. Это было последнее лето Стефании в России.

Петр Христианович пользовался большим уважением в обществе, особенно в Петербурге, поскольку в 1812 году, во время Отечественной войны, командуя 20‐тысячным войском, он не допустил атаки наполеоновских войск на столицу.

Наш Витгенштеин, вождь-герой,Петрополя спаситель,Хвала!.. Он щит стране родной,Он хищных истребитель.О сколь величественный вид,Когда перед рядами,Один, склонясь на твердый щит,Он грозными очамиБлюдет противников полки,Им гибель устрояетИ вдруг… движением рукиИх сонмы рассыпает[159].

Так воспевал героя поэт Василий Жуковский. Солдаты же сложили о Петре Христиановиче песню, которую неизменно вспоминали на каждом торжественном приеме, поднимая тост за доблестного полководца:

Хвала, хвала тебе, геройЧто град Петров спасен тобой![160]

Витгенштейн одержал еще немало побед, а в 1813 году, после смерти Кутузова, был назначен главнокомандующим русско-прусской объединенной армией. Слава героя гремела по всей стране, охватывая все сословия, и благодарности за службу буквально обрушились на 45‐летнего военачальника.

Русское купечество, в признательность за защиту «их, и принадлежащего им, от руки хищников»[161], преподнесло графу щедрый дар – сто пятьдесят тысяч рублей. Благодарный Витгенштейн, поблагодарив купцов и особо отметив подвиги их земляков-ополченцев в рядах его корпуса, пообещал вложить эти средства в покупку имения неподалеку от Петербурга:

«Я же в доказательство моей искренней признательности к сему вашему приношению, предложил на сумму сию купить имение в Санкт-Петербургской губернии, с тем, чтобы сделаться помещиком иметь честь быть сочленом сей губернии, которое имение оставаться будет из роду в род в моей фамилии, с таким завещанием, чтобы к другому не переходило, ни продажею, ни по закону.

Что и послужит вечным памятником в моем потомстве, что оное имение получил я от благодарности признательности Санкт-Петербургского купеческого сословия к моим заслугам в защите сей столицы. Я почитаю сверх всякого благополучия, что мог быть полезен Отечеству и имел случай сохранить как сию, так и другие губернии»[162].

Петр Витгенштейн сдержал свое обещание и приобрел две деревни – Большево и Лампово. Между ними как раз располагалась усадьба с уже существующим, говорящим названием – Дружноселье.

Эту трогательную топонимику оставили в наследство прежние владелицы – сестры Елизавета и Каролина Зильберейзен. Воспитательницы института благородных девиц, они заслужили особую благосклонность Павла I, который в 1797 году, в награду за усердие в службе, пожаловал им несколько деревень. Часть из них сестры вскоре продали, а на оставшейся земле, между Большево и Лампово, выстроили деревянную усадьбу с садом. Ее и нарекли Дружносельем – в честь теплой сестринской привязанности, ставшей основой их совместной жизни.

Однако идиллия длилась недолго. Материальные трудности заставили Зильберейзен продать это уютное гнездо. Новым владельцем стал Петр Витгенштейн.

Смена владельца и превращение Дружноселья в витгенштейновское имение было тесно связано с военными заслугами Петра Христиановича. Именно за подвиги в Отечественной войне 1812 года купцы отблагодарили его щедрым подарком, который граф, как спаситель Петербурга, решил вложить в землю близ столицы. Так усадьба стала своеобразным памятником войне и его победам. Примечательно, что последующие владельцы имения свято чтили эту изначальную идею, заложенную Витгенштейном.

Однако сам полководец никогда здесь не жил. Один из самых состоятельных людей империи, он уже владел несколькими давно облюбованными им усадьбами. Дружноселье же он изначально задумал как семейное гнездо для своего старшего сына Льва. Имение стало роскошным свадебным подарком к его браку с юной наследницей знаменитого рода – княжной Стефанией Радзивилл.

Усадьбу пришлось перестраивать, но, несмотря на аристократический уклад жизни молодой четы и богатство их семей, выбор пал на скромный деревянный дом. В планах было лишь короткое летнее пребывание в Дружноселье для отдыха, а пышные приемы и балы предполагалось проводить в Петербурге. Потому идея строительства роскошного дворца даже не рассматривалась.

Господский дом чудом дожил до наших дней, но в плачевном состоянии: с провалившимся полом и перекошенными стенами. Трудно представить, как через эти руины когда‐то шагали элегантный столичный денди Лев Витгенштейн и его ослепительная супруга-миллионерша. Однако в середине XIX века дом являл собой образец помещичьей архитектуры в стиле классицизма: с мезонином, портиком и колоннами, которые сохранились до сих пор. Вокруг раскинулся пейзажный парк с тенистыми аллеями и прудом, создавая идиллическую атмосферу для загородного отдыха графской четы.

Как и в каждой усадьбе XIX века, в Дружноселье была парадная анфилада – цепь комнат, включавшая гостиные и большой зал. Попадая через главный вход в переднюю, гость сразу оказывался в этом торжественном пространстве. Жилые помещения находились в другой части дома, надежно скрытые за внутренним коридором.

Стены дома украшали окрашенные обои. Известно, что передняя была белой, а одна из парадных комнат – нежно-голубой, что придавало интерьеру изысканную легкость.

Проведя последнее лето в Дружноселье, Витгенштейны отправились в Италию. Там Стефания родила еще одного ребенка и неожиданно для всех увлеклась полонизмом. Эта новая страсть разожгла в ней резкую антипатию к России, а вместе с ней и к высокочтимым и близким до того людям, включая даже Марию Федоровну.

Семейная жизнь графини была короткой, продлившись всего четыре года. После родов Стефания заболела скоротечной чахоткой, и, несмотря на все усилия врачей и лечение на европейских курортах, болезнь не отступала. В июле 1832 года, в возрасте двадцати двух лет, она ушла из жизни, оставив своему мужу двоих маленьких детей. Трагедия не была единственной в семье – всего за четыре года до дочери от той же болезни умерла и ее мать.

А твой сбылся волшебный сон,Младая прелесть; ты имелаВсе то, чем смертный восхищен, —Богатством, знатностью светлела,Пленяла милою красой,И друга по сердцу сыскала,И тихо, с неясностью святойМладенца в персях прижимала;И вянешь ты во блеске дней,Лилея, сердцу дорогая!.. Увы!..Как рано перед нейОткрылась тайна гробовая!..Любовью, радостью дышать…И в сень подземную скрыватьсяЕй страшно было умирать —Еще страшнее расставаться[163].

Безутешный Лев перевез тело своей жены в Петербург и в 1834 году заказал брату знаменитого живописца Карла Брюллова, архитектору Александру Брюллову, построить над ее могилой усыпальницу в имении Витгенштейнов. Так Стефанию, польку, рожденную в Париже, владелицу роскошных замков и бескрайних территорий в Восточной Европе, прожившую последние годы в Италии и, под конец жизни, разлюбившую Россию, похоронили в костеле святой Стефании, названном в ее честь, в Дружноселье.

Лев Витгенштейн был знаком с Брюлловыми давно, и отношения эти не ограничивались лишь светскими встречами. В Италии Карл Брюллов создал знаменитый портрет детей Витгенштейнов, который произвел неизгладимое впечатление даже на Николая Гоголя, восхищавшегося мастерством художника. Однако теперь Лев обращается к своему хорошему знакомому с другим, трагическим заказом.

«Брат ваш Александр, как вам уже известно, строит у меня в имении близ Петербурга католическую церковь в память жены моей. Так как я желаю, чтобы эта церковь была во всех частях совершенна, то я желал бы, чтоб вы мне написали главную картину над алтарем»[164], – пишет Витгенштейн Брюллову.

Карл с готовностью откликнулся на просьбу графа и создал полотно, изображающее Святую Стефанию, покровительницу усопшей. Картина украсила главный алтарь костела, а в подвале, под лестничным сводом, устроили склеп, где покоится тело Стефании.

Костел, выполненный в величественном древнеримском стиле, сохранился до наших дней и продолжает возвышаться на берегу пруда, как молчаливый страж прошлых эпох. Построенный в память о Стефании, он стал не просто храмом, но и усыпальницей семьи Витгенштейнов, где, по состоянию на 1917 год, нашли покой двенадцать[165] человек.

Брюллов, уважая негласное завещание Петра Христиановича Витгенштейна – его стремление сохранить имение как памятник военным победам – продумал каждый элемент этого места. По обе стороны от костела были возведены павильоны, в которых разместились трофеи семьи, а также коллекция старинного оружия. На берегу пруда, как напоминание о героических днях, были установлены пушки, охранявшие память о славных победах и трагедиях, пережитых его владельцами.

Парк вокруг усадьбы претерпел значительные изменения. Его главным украшением стал пруд с живописным островом в центре, на который можно было добраться на лодке, наслаждаясь тишиной и красотой природы. Здесь же была построена купальня и баня, а аллеи, как для подъезда, так и для прогулок, были украшены величественными дубами и липами, создавая атмосферу уединения и покоя.

Одной из самых значительных построек, появившихся на территории усадьбы в 1840‐х годах, стала каменная богадельня для пожилых крестьян. Эта постройка, несмотря на свою практичность, отличается особой солидностью и величием, значительно превосходя даже сам скромный деревянный дом графов Витгенштейн.

Петр Витгенштейн сделал свое имение майоратом, что означало, что оно не могло быть разделено и передавалось целиком наследнику по мужской линии. После смерти Стефании императрица помогла Льву Витгенштейну найти новую жену – фрейлину Барятинскую, с которой граф уехал жить за границу.

В 1854 году Лев подарил имение своему старшему сыну Петру, второму ребенку, рожденному от Стефании. 22‐летний наследник, в то время служивший корнетом в лейб-гвардейском Конном полку, не часто бывал в Дружноселье. Тем не менее он основал здесь «Дружносельское общество охоты», где члены за плату могли охотиться на землях Витгенштейнов. Одним из таких охотников был, например, поэт Николай Некрасов, страстно увлекавшийся псовой охотой.

Петр был женат на знаменитой актрисе французского происхождения Розалии Леон, которая, как и его мать Стефания, скончалась от туберкулеза. Скандальная пара не оставила после себя детей. Петр был похоронен в костеле Святой Стефании в Дружноселье рядом с матерью.

Следующим наследником майората стал его брат Федор (сын Льва Витгенштейна от второго брака), который, в свою очередь, передал имение своему сыну Генриху. Генрих, родившийся в 1879 году и расстрелянный в 1919-м, стал последним Витгенштейном, владельцем усадьбы. Он активно занимался хозяйством и проводил каждое лето в Дружноселье вместе со своей супругой Еленой, которая приходилась тетей писателю Владимиру Набокову. Усадьба Рождествено, принадлежавшая Набоковым, расположена совсем рядом с Дружносельем.

Генрих, как и все его предшественники, почтил желание прадеда и создал в имении музей войны 1812 года, открыв его для всех желающих.

Согласно воле Петра Христиановича, усадьба Дружноселье должна была оставаться в семье Витгенштейнов. Однако после революции ее ждала, как и многие другие усадьбы, печальная судьба – она была национализирована. На ее землях появился совхоз, а имущество стало разворовываться.

В здании богадельни, стоявшей на территории усадьбы, в 1930‐х годах открылся санаторий, который позднее стал туберкулезным. Что символично, ведь именно от этой болезни и умерла молодая Стефания Витгенштейн.

Во время Великой Отечественной войны усадьба оказалась в руках немецкой армии. После войны величественный костел, служивший усыпальницей Витгенштейнов, превратился в склад. В склепе организовали картофелехранилище.

Сегодня усадьба разрушена и уже не напоминает о той, какой она была задумана и воплощена Витгенштейнами. Последние следы ее былого облика можно увидеть в фильме «Иудушка Головлев», который снимали здесь в 1932 году.

Литература

 Архив Брюлловых / ред. И. Д. Кубасова.

 Вигель Ф. Записки.

 Вяземский П. Полное собрание сочинений: В 12 т.

 Жуковский В. Певец во стане русских воинов // Жуковский В. А. Собрание сочинений в 4 т.

 Инсарский В. Записки.

 Краско А. Набоковы и Князья Сайн-Витгенштейны // Набоковский вестник. Вып. 2. Набоков в родственном окружении.

 Мурашова Н. Сто дворянских усадеб Санкт-Петербургской губернии.

 Мягков М. Полководцы 1812 года. Книга 1 // Великие полководцы.

 Смирнова-Россет А. Дневник. Воспоминания.

 Степанов С. Имение Витгенштейнов «Дружноселье» под Петербургом – памятник войны 1812 года: история и проблемы музеефикации // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научной научно – практической конференции 16–18 мая 2012 года.

 Фикельмон Д. Дневник 1829–1837. Весь пушкинский Петербург.

 Yaki Paul. Rosalie La Princesse Russe. Une «Biche» du Second Empire.

Елизавета к моменту приобретения усадьбы уже была замужем за штабс-капитаном Семеновского полка Николаем Новинским и звалась Елизаветой Новинской. Белогорка стала подарком молодым супругам, наделом, где к тому времени располагалась деревянная усадьба прежних владельцев – семьи Белей.

Бели были первыми долгосрочными хозяевами этих земель на южном берегу реки Оредеж. Еще в 1797 году император Павел I пожаловал эту местность полковнику Малютину, но тот быстро избавился от владения, продав его надворному советнику Францу Белю. Именно Бель решил превратить эти земли в родовое гнездо. Он построил на вершине холма усадьбу и дал ей имя Горка. Со временем название усадьбы видоизменилось, став Белогоркой, и сохранилось до наших дней как память о первых обустроившихся здесь владельцах.

Господский дом времен Франца Беля был деревянным и уютным, окруженным хозяйственными постройками, среди которых выделялась мельница на реке, а также небольшим пейзажным парком с липовой аллеей. Бель был настоящим хозяином: он не только любил свое поместье, но и активно его развивал, что сделало Белогорку одним из образцовых владений региона. Уважение к Францу Белю было столь велико, что его неоднократно выбирали предводителем дворянства Царскосельского уезда.

После смерти Беля усадьба неоднократно меняла владельцев, а с ними менялись и подходы к ее управлению. Вторая половина XIX века принесла новую моду – дачное движение. Живописные места, особенно такие как берега реки Оредеж, начали активно привлекать горожан, и многие помещики стали сдавать летние домики в своих владениях, превращая это в один из источников дохода. Белогорка не стала исключением.

Эти места – настоящая жемчужина пригорода Петербурга. Уникальная природа Белогорки очаровывает с первого взгляда: обнажения девонских песчаников, скалистые берега Оредежа с удивительным охристо-красным оттенком, чистейший воздух и ключи родниковой воды, пробивающиеся прямо из камня. Такой пейзаж не мог оставить равнодушными ни поэтов, ни художников.

Иван Шишкин был пленен красотой здешних мест и увековечил окрестности Сиверской на своих полотнах. А в 1885 году в самой усадьбе Белогорка снимал дачу Илья Репин. Именно здесь мастер кисти работал над двумя своими знаменитыми картинами: «Прием волостных старшин Александром III во дворе Петровского дворца в Москве» и «Отказ от исповеди». Эти живописные берега стали для него не только источником вдохновения, но и тихой творческой пристанью.

Живописная природа Оредежа словно была создана для исцеления и умиротворения. Ее красота и целебные свойства идеально подходили для семейства Новинских, особенно для Елизаветы, страдавшей от туберкулеза. По слухам, врачи рекомендовали ей сменить климат, а здешние места славились не только своими радоновыми источниками, но и воздухом, который, как считалось, благотворно воздействовал на больных туберкулезом и астмой.

Однако не только Лиза страдала от слабого здоровья – ее муж Николай Новинский был тяжело болен и, несмотря на целительный климат Белогорки, продолжал угасать. Для лечения капитана был приглашен главный врач Биржевой больницы, редактор журнала «Русская медицина» Иван Фомин. Он пользовался огромным уважением в профессиональных кругах и давно лечил семейство Елисеевых.

Увы, усилия врача не помогли. В 1904 году 44‐летний Николай скоропостижно скончался. А вскоре после его смерти произошло событие, вызвавшее скандал в обществе: не дожидаясь окончания траура, Елизавета вышла замуж за самого Ивана Фомина. Врач, который приехал спасать жизнь капитана, стал близок хозяйке Белогорки во время своих визитов, и эта связь неожиданно переросла в новый брак.

Союз Елизаветы и Ивана Фомина стал настоящей сенсацией, и дело было не только в его стремительности. Иван был старше своей 34‐летней невесты на четырнадцать лет, да к тому же находился в браке и имел троих детей. Его супруга категорически отказалась дать развод, что вынудило Фомина обратиться к Синоду с прошением о расторжении брака вопреки воле жены.

49. Елизавета Елисеева

50. Григорий Елисеев

Семья Елисеевых, как можно догадаться, тоже была ошеломлена и отказалась благословлять этот союз. Но несмотря на осуждение родственников и общественности, пара все‐таки поженилась.

В том же 1904 году, когда Елизавета потеряла первого мужа, она родила первенца от второго – сына Платона. Одновременно с этим Елизавета начала возведение храма в честь Николая Новинского. Архитектором церкви Святого Николая Чудотворца она выбрала своего кузена Степана Овсянникова.

К 1906 году церковь в древнерусском стиле была завершена, став заметным украшением усадьбы. А в 1908 году Елизавета родила дочь Аллу.

Фомины обустраивали Белогорку с любовью и энергией, превращая ее в настоящее семейное гнездо. Елизавета и Иван не только жили в согласии, но и активно развивали усадьбу, делая ее образцом современного хозяйства. На землях, принадлежавших Елизавете, появилось более двадцати элегантных дач для аренды, что стало популярным среди отдыхающих. Построили кирпичный и черепичный заводы, а на реке Оредеж возвели первую в регионе каменную гидроэлектростанцию – новаторский для того времени проект.

Белогорка стала известна далеко за пределами губернии благодаря своей образцовой молочной ферме с голландскими коровами. Несколько лет подряд здесь проходили сельскохозяйственные выставки, где демонстрировались достижения в аграрной науке и фермерском деле.

К 1910 году на пик моды вышел стиль модерн, и, несмотря на его преимущественное использование в городской архитектуре, Елизавета Фомина затеяла масштабную перестройку усадьбы. Белогорка начала обретать черты изысканного модерна, став настоящей жемчужиной Оредежа.

В новом парке Белогорки, оформленном в духе модерна, появились не только изысканные аллеи, но и настоящие ботанические эксперименты. Ландшафт украсили лиственные деревья и ели, высаженные кронами вниз! Это была уникальная техника, требовавшая тщательной обрезки корней и веток, а затем их переворачивания. На прежних ветвях начинали отрастать корни, а корни, наоборот, превращались в причудливую крону. Выживали единицы: из пятидесяти саженцев лиственных деревьев – лишь один, а у елей показатель был и вовсе один на тысячу. Такая затея была крайне затратной и почти не встречалась в русских усадьбах. Но Елизавета Фомина не жалела средств, стремясь сделать свою усадьбу уникальной.

Сердцем обновленной Белогорки должен был стать грандиозный господский дом в стиле северного модерна. Для его возведения пригласили молодого, но уже известного архитектора Владимира Тавлинова. Он превзошел ожидания: каждый фасад здания оказался непохожим на другой. С парадной стороны особняк выглядел как сказочный русский терем, а со стороны Оредежа напоминал средневековый замок. Угловая башня, маленькая башенка с куполом и световой фонарь придавали дому величественный и загадочный вид. Неудивительно, что местные жители сразу окрестили его «Елисеевским замком».

В традиции модерна архитектор Тавлинов использовал новаторские отделочные материалы, которые только начали входить в моду. Мозаика, майолика, витражи и керамика с растительными орнаментами – все это создавало атмосферу утонченности и изысканности. В то время как внешний вид дома был пропитан духом старинного замка, внутри было оснащение, которое вполне соответствовало современным стандартам. Электричество, водопровод, канализация, отопление – все эти технические удобства обеспечивали комфортное проживание на протяжении всего года, не только в летнюю пору.

Строительство этого впечатляющего дома было завершено быстро – всего за два года. В 1912 году семья Фоминых, уже с двумя маленькими детьми (одному было восемь, другому четыре года), окончательно обосновалось в задуманном ими фамильном гнезде.

Семейная идиллия, которую строили Фомины в Белогорке, оказалась трагически недолгой. Всего через пять лет, весной 1917 года, жизнь Елизаветы оборвалась при загадочных обстоятельствах. По слухам, 47‐летняя женщина отправилась в санаторий, надеясь справиться с туберкулезом лечением кумысом, и исчезла бесследно. Обезумевший от горя Иван всего через несколько месяцев, летом того же 1917 года, покончил с собой здесь, в Белогорке, оставив сиротами малолетних детей Платона и Аллу.

Малышей приютил дед, Александр Елисеев, но и его жизнь в тот трагический год обрушилась. Весной 1917‐го он потерял сразу и дочь, и жену – мачеха Елизаветы скончалась от астмы почти одновременно с падчерицей. Осиротевших Платона и Аллу ждала новая беда: не прошло и года, как Александр скончался. В 1918‐м, в вихре послереволюционного хаоса, маленький Платон оказался в детском доме. О судьбе его сестры Аллы история умалчивает.

Лишенный всего – и прав на роскошную усадьбу, и на огромные семейные богатства, – Платон прожил долгую жизнь в советской стране. Он закончил геологический техникум, воевал в Великой Отечественной. А бывал ли он потом на берегу Оредежа, как обычный турист? Вдыхал ли целебный радоновый воздух, любовался красными скалами и взирал на замок, что возвышался над рекой, как молчаливый свидетель утраченного прошлого?

В 1917 году роскошная усадьба в Белогорке пережила свою национализацию. На ее месте организовали сельскохозяйственную коммуну, возглавил которую бывший сторож имения Михаил Старков, неожиданно оказавшийся на вершине местной иерархии. Вскоре, в 1925 году, коммуну преобразовали в опытную сельскохозяйственную станцию, а затем и в Северо-Западный научно-исследовательский институт «Белогорка». Именно его загадочные стены десятилетия спустя рассматривал журналист Липман Кокотов, задаваясь вопросом: какую историю таит этот архитектурный гигант?

Когда‐то здесь звучал смех детей Елизаветы Фоминой, пробегающих по длинным, сверкающим коридорам, а сама хозяйка с семьей любовалась парадными залами, спроектированными специально для нее. Теперь же в этих стенах царили совсем другие звуки: шелест бумаг, звон стеклянных пробирок и деловые переговоры о селекции картофеля и других сельскохозяйственных культур. Новая эпоха оставила свой след, но старинный замок по-прежнему хранил воспоминания о прошлом.

Трагическая глава истории усадьбы Белогорка открылась в годы Великой Отечественной войны. Оккупированная немецкой армией, она стала штабом врага. Величественный Елисеевский замок, переживший революцию, не выдержал натиска войны. Отступая, немецкие войска взорвали главный дом, уничтожив его изысканные интерьеры и повредив внутренние перекрытия. Взрывом был уничтожен и значительный кусок парка, а также несколько хозяйственных построек.

Но после победы научная жизнь в Белогорке вновь ожила. Сельскохозяйственный институт вернулся на прежнее место, здание было восстановлено, пусть и утратило былое великолепие. Лаборатории снова наполнились звуками работы, а институт трудился здесь вплоть до 1993 года. После этого, оставшись без хозяина, замок медленно, но неумолимо начал разрушаться, превращаясь в руины.

Особую историю пережил храм Николая Чудотворца, изначально домовой, а с 1910 года – приходской. Его службы продолжались до 1936 года, пока настоятель не был арестован и сослан в лагерь. Храм превратился в склад, а затем, в 1960‐х, пережил очередное перерождение, став Домом культуры. В этом процессе уничтожили купола и колокольню, лишив здание последнего намека на духовность. Только в 1993 году храм вернулся к своему предназначению – его двери вновь открылись для верующих.

Литература

 Краско А. Елисеевы // Большая российская энциклопедия: В 35 т.

 Кокотов Л. Дневник (рукопись)

 Краско А. Петербургское купечество. Страницы семейных историй.

 Лучинский А. Сиверская дачная местность по Варшавской железной дороге.

 Мурашова Н. Сто дворянских усадеб Санкт-Петербургской губернии.

 Сонина Л. Сиверская в судьбах русских литераторов.