Старушка надела на плечи котомку, погладила Жоржика по руке и засмеялась:

– Ишь ты, какой проситель! Выбрал! А я с чем останусь? Я тут в лесу, милый, без этого камушка, как лягушка без воды… Нет, ты что-нибудь другое попроси…

– Бабушка, бриллиантовая! Мне хоть на один день! Только поносить…

– Не потеряешь?

– Ни за что на свете!

– И никому не покажешь?

– Никому! – запищал Жоржик. – Ах, как интересно! У нас есть Амишка и козёл-стрекозёл, огро-омный, больше тебя, и всё под нос бормочет, петух есть и тараканы есть…

– Погоди, погоди… – сказала старуха. – Заторопился! Ладно. До вечера дам, поноси.

Она сполоснула камешек в канавке, вытерла его белой тряпочкой и дала Жоржику.

– Маме тоже нельзя показывать? – спросил он.

– Маме можно… Только не говори, откуда достал. Секрет. А вечером, как ляжешь спать, положи камешек под подушку. Я приду и возьму.

– Как ты придёшь? Амишка возле моей кровати на полу спит, – увидит тебя и цапнет…

– Не цапнет! Я сама кого хочешь цапну… Ну, мальчик, прощай, – сказала старушка. – Погоди, погоди, стань-ка сюда.

Она поставила Жоржика лицом к берёзе.

– Постой так с минуточку и не оборачивайся.

– Уж можно? – спросил Жоржик, когда старуха отняла руки.

– Нет ещё.

– А теперь?

– Теперь можно! – закричала тоненьким голоском старушка из-за кустов.

Жоржик обернулся. Старушка пропала. На ладошке лежал красный камешек, маленький-маленький, как божья коровка. Жоржик быстро всунул его в ухо, подпрыгнул и бегом пустился домой.

Под кустом можжевельника всё ещё разгуливали две вороны. Жоржик остановился:

– А ну-ка, а ну-ка!

Ворона боком посмотрела на мальчика, отвернулась и сказала:

– Кра – удивительно! Опять этот мальчик. Кра – такой маленький и один в лесу гуляет.

Другая ворона подумала и ответила:

– Кра – странно.

Жоржик расхохотался, шаркнул ножкой и крикнул:

– Кра – сударыни! Кра – извините! Кра – не ваше дело!

Через полминуты он был уже в своём саду.

В саду было пусто. Только на дорожке копался большой коричневый жук. Жук отдыхал после обеда, грел на солнце спинку и не слышал, как подошёл Жоржик.

– Цап! Попался… – сказал Жоржик, схватил жука за грудку и приложил его к уху.

– Ж-ж-ж, ужасно жмёт… – зажужжал жук. – Лапками загребаю, животиком выгибаю, сейчас вылезу… Ж-ж-ах!

– Ой, как щекочет! – рассмеялся Жоржик и подбросил жука кверху.

Жук полетел и запел:

– Жин-жон-жон, Жоржик на дорожке, а я вон где!

– Даша! – закричал Жоржик. – Иди скорей сюда!

Даша шла с ведром к колодцу и остановилась:

– Зачем?

– Я тебе покажу что-то! Да скорей же!

Вдруг Жоржик вспомнил, что он обещал старушке никому не показывать красного камешка:

– Нет, Даша, не надо, не надо. Я нарочно! – крикнул он и побежал к балкону.

На балконной ступеньке лежала толстая собака Амишка. Жоржик сел на свою деревянную лошадь у балкона и стал ждать.

Амишке было жарко: глаза закрыла, пасть разинула, язык высунула. Длинный такой язык, хоть красным бантом завязывай, а бока так и ходят, как паровоз: «Таф-таф»…

Пришла кошка. Села на Жоржины качели, облизнулась, посмотрела на Амишку и мяукнула:

– Мур… У Амишки одышка, а у меня нет…

Амишка приоткрыла один глаз, посмотрела на кошку и захрипела:

– Р-р-р… Рваная шуба!

– А ты беззубый, – сказала кошка и запела:

– Мяу-мур, муха-муха, укуси Амишку в ухо!..

Амишка открыла второй глаз и встала на передние лапы:

– Р-раз! Подразни ещё, я тебе нос откушу! Кошатина!

– А ты собачатина! И подразнюсь: собаки ходят в намордниках, а кошки нет! Амишка-кубышка, голова как шишка! Хвост как палка, в животе мочалка! Не достанешь, не достанешь… – Кошка соскочила с качели и полезла на столб.

Амишка улеглась.

– И не надо! Это у тебя в животе мочалка, оттого ты и дразнишься. Я сегодня утром суп с лапшой ела. Ага! И куриные косточки ела. А за обедом блинчики буду есть и котлетную подливку… А тебе мою вчерашнюю овсянку дадут…

– Ма-ма! – жалобно мяукнула кошка на столбе и выгнула горбом спинку. – За что мне овсянку?

– За то, что дразнишься, – сказала Амишка и опять закрыла глаза.

Кошка подождала, пока Амишка не захрапела, слезла со столба и подошла к Жоржику.

– Мняу! Жоржик-коржик, дай молочка.

– Не дам, зачем дразнишься?

– Я тебе сказку скажу.

– Интересную?

– Мур… Жили-были две мышки, серые пальтишки. Жил ещё кот, бархатный живот. Пошёл кот к чулану полизать сметану, ан чулан на задвижке. А в чулане мышки… Сидит кот перед дверцей, колотится сердце, – войти нельзя! Вот и запел кот, бархатный живот, тоненьким голосишкой вроде мышки: «Эй, вы, слышь! Я тоже мышь, – больно хочется есть, да под дверь не пролезть… У вас там много в стакане, вымажьте лапки в сметане да высуньте под дверку. Скорей, глухие тетерьки. Я полижу – спасибо скажу…» Одна мышка и поверила: высунула лапку. А кот – цап! – со всех лап… Вытащил за лапку, сгрёб в охапку и гам! Так всю со сметаной и съел. Вкусно! Хорошая сказка?

– Сказка хорошая, а кот злой! Зачем обманывает? – сказал Жоржик.

– Мурлау! Я не виновата. Жоржик-коржик, дай же молочка…

Жоржик побежал к Даше, попросил у неё молока, налил в крышку от ваксы и принёс кошке.

– На! Скорей пей, мне некогда.

– Молоко! Ляп-ляп-ляп-ляп-ляп. Всё. До капли… Урлы-урлы-урлы… – запела кошка и стала тереться о Жоржины коленки, то одним боком, то другим.

«Ишь ты, какая ласковая стала!» – подумал Жоржик.

– Ну, отстань, я к козлу пойду.

Козёл стоял в тёмном сарае, блестел глазами, скрипел зубами и сердито топал ногой. Когда Жоржик открыл дверь, козёл замотал бородой и фыркнул:

– Фу… Жду-жду! Никто не идёт… Привязали за рога… Фу! Темно, мухи кусают… И я так, я и этак, ногами прыг, хвостом дрыг, а они всё кусают… Запутался. Фу! Даже почесаться не могу.

Жоржик осторожно подошёл ближе.

– Я распутаю! Ты меня не цапнешь? Нет?

– Мэ-кэ-кэ! – попросил козёл. – Распутай! Не цапну!

Жоржик распутал верёвку, погладил козла и спросил:

– Скажите, козёл, отчего вы такой грязный?

– Мэк! Грязный! Какие глупости! Старому козлу говорить такие вещи… Мэк! Грязный! Я тебе покажу грязный…

– Я не нарочно, я не нарочно! – закричал Жоржик, быстро выскочил из сарая и закрыл дверь на крючок.

– Эй, козёл-стрекозёл! – крикнул Жоржик в щёлочку. – Дворницкая шуба! Вот скажу Даше, она тебя миндальным мылом вымоет… Будешь знать!

Козёл рассердился. Разбежался, да как тарарахнет в дверь – бац! А Жоржику смешно: крючок крепкий, не соскочит.

– Кхи-кхи! – запищала вдруг крыса за дверью. – Зачем же мылом козла мыть? Мыло – закуска. Я вчера у Дашиного мыла всю корочку объела…

– Ага! Хорошо! – шепнул Жоржик. – Я скажу Даше, она вам всем задаст…

Он пошёл на кухню, но Даши на кухне не было. «Пойду в спальню, – подумал Жоржик. – Там мухи».

В спальне было тихо. На кроватке Жоржика лежала его маленькая сестричка Вава, быстро перебирала ручками и ножками и что-то скоро-скоро говорила. Жоржик нагнулся к Ваве и стал слушать.

– Мня-вля-гля, пля-мня-для, мня-гля-кля…

– Ничего не поймёшь… – вздохнул Жоржик и подошёл к окошку. – Мухи, верно, тоже так мнякают. О чём им говорить? Жужжат себе и толкаются головой в стекло.

Но мухи разговаривали:

– Зы-зы-зы… Здесь нельзя и здесь нельзя… Заперли-заперли-заперли…

– Что ты здесь делаешь, Жоржик? – спросила мама Жоржика, заглядывая в спальню.

– Я, мамочка, слушаю, как мухи разговаривают.

– Как же они разговаривают?

– А вот иди сюда. Закрой глаза и дай ушко…

– Зачем? – засмеялась мама. – Ты мне туда ещё козявку положишь?

– Да нет! – сказал Жоржик. – Не козявку. Нельзя сказать, секрет. Готово! Слышишь, что мухи говорят?

– Слышу.

– Что же они говорят?

– Говорят, что Жоржику пора обедать.

– Обедать? – спросил Жоржик. – Ну, хорошо – пойдём.

– Только их надо выпустить… Пошли! – сказал он и раскрыл окно. – Теперь давай опять ушко, – сказал он маме. – Готово!

За столом Жоржик смеялся и болтал ногами. Никто не знал почему, а он знал: кошка всё время тёрлась под столом о его ножки и мурлыкала:

– Мур! Жоржик, брось Амишке кочерыжку, а мне косточку…

А Амишка на неё из-под стола:

– Р-р-р… Тебе кочерыжку! Ж-жадина!

После обеда Жоржик побежал в сад посмотреть, где его петух. Петуха нигде не было: ни в саду, ни возле кухни, ни под сараем, ни в чуланчике. «Куда он спрятался?» – подумал Жоржик.

Обошёл Жоржик сад и слышит, что за забором кто-то быстро-быстро кудахчет:

– Куда-куда-куда! Чужой петух!!

Жоржик встал на скамейку и посмотрел: соседский рыжий петух задрал голову и бежал прямо к мусорной куче, а три Дашины курицы бегали кругом кучи, хлопали крыльями и кричали:

– Ах, куда, куда! Красный разбойник! Ах, куда, куда!

– Да где же наш петух? – спросил Жоржик. – Вот беда, вот беда!

– Кара-у-ул! – закричал вдруг из-за сарая белый Жоржин петух и, широко расставляя лапы, бросился к рыжему.

– Как ты смел! Как ты смел! – наскочил он и схватил рыжего за чуб.

Рыжий вырвался, подскочил и ударил белого лапой в грудку:

– Так и смел! Так и смел!

– Как ты смел! Как ты смел! – опять налетел белый.

– Так его, так его, так его! – закудахтали в восторге курицы, а петухи взлетели на воздух, перевернулись через голову и кубарем полетели на землю.

Жоржику стало страшно.

– Кыш! Перестаньте… Кыш!.. Вот я вас! – Он бросил в петухов палочку и ударил в ладошки.

Рыжий петух вскочил, встряхнулся, побежал домой и сердито обернулся на Жоржика:

– Тоже… Ко-ко-ко… Не даст подраться…

А белый петух взобрался на самый верх кучи, захлопал крыльями и закричал ему вдогонку:

– Кум удра-ал!

– Конечно, конечно, – сказала самая толстая курица.

Жоржик вывернул кармашек, бросил своему петуху крошки, которые завалялись в кармашке, потом соскочил со скамейки, запрыгал на одной ноге к беседке и весело запел: «Рыжий с белым разодрался, белый рыженького вздул!»

В беседке Жоржик лёг на стол и стал смотреть, как качаются веточки. Прилетали пчёлы, танцевали над головой и пели: «Зум-зум, где цветочки?»

Прилетал знакомый коричневый жук и жужжал: «Жоржик лежит, Жоржик лежит…»

Зелёненький червячок пополз по руке, а когда дополз по плечу до уха, Жоржик услыхал, как червячок чуть слышно зашипел: «Сейчас шлёпнусь…» Испугался, верно, что так высоко залез.

Когда Жоржик вышел из беседки, солнце висело над самыми ёлками и было похоже на тот таз, в котором Даша варенье варит. Только чуточку покрасней. Глазки у Жоржика были совсем-совсем сонные. С пруда кричали лягушки: «Краковяк-краковяк-краковяк…»

«Что это за краковяк? – подумал Жоржик и вдруг вспомнил: – Это танец такой… Как же лягушки на четырёх лапках танцуют? Верно, становятся на задние лапки, как Амишка…»

У балкона его встретила мама.

– Ты где был?

– В беседке.

– Что ты там делал?

– Слушал, как пчёлки разговаривают.

Мама улыбнулась и принесла Жоржику молока. Молоко было вкусное и пахло, как горячая ватрушка. Опять прибежала кошка, заходила у ног и запела:

– Жоржик-коржик, дай – мяу – молочка!

– Не дам за то, что дразнишься, – сказал Жоржик и пошёл спать.

Мама его раздела и ушла. Жоржик долго не хотел закрывать глаза. Он всё хотел дождаться старушки в синей кацавейке и хорошенько попросить её… Пусть бы оставила красный камешек ещё хоть на день. Камешек положил под подушку.

Но в комнате было тепло и тихо, а сверчок где-то близко у кроватки проснулся и запел: «Цир – закрой глазки, цир – закрой глазки, цир – закрой глазки».

Жоржик закрыл.

Утром, только проснулся, сейчас же руку под подушку – камешка нет. А вместо камешка лежит книжка: звери в ней разные, птицы, букашки и разные жучки. Всё есть. И про всех написано, как кто живёт, что ест, как кто поёт, как жужжит, как мяучит. Всех спрашивал Жоржик – и маму, и Дашу, и даже Амишку, да никто не знал, кто книжку принёс.

Должно быть, старушка – кому же больше?

‹1912›

– Да не приставай ты, чучелка. – Лиля не понимала кошкина языка, да и некогда было с ней возиться.

– Данила, Данила, – запищала Тася, – а Данила? Уже можно жить?

– По-го-ди… Какая смешная девочка! – заскрипела скворчиха над головой у Таси. – Как же можно жить без крыши и без дверцы? Ага, вот и дверцы! Какие большие и совсем не круглые! Ничего он не понимает, этот Данила…

Кошка посмотрела одним глазом на скворчиху и лениво зевнула:

– Мняу… Эй ты, скворечная курица, иди-ка лучше в свой ящик спать! Сама ты ничего не понимаешь, а ещё рассуждаешь, тоже…

Скворчиха сделала вид, что не слышит, – стоит ли со всякой кошкой связываться!

– С новосельем! – сказал Данила, взял топор под мышку, набил трубку, закурил и ушёл.

– Ай да домик! Настоящая крыша, настоящие дверцы, настоящее окно… А внутри как хорошо, прямо запищишь от удовольствия, по бокам лавочки, как в вагоне. Под окном столик на крючках, смолой пахнет, чистенький такой, словно его кошка языком облизала.

Стёкла в окошке переливаются, а за окном, как на ладошке, вся голубая река: утки плывут и кланяются, верба на берегу зелёными лентами машет, жёлтый катерок пробежал, фыркая, как мокрая собака. Хорошо!

Посмотрела Лиля на Тасю, Тася на Лилю, Василий Иванович на кошку и кошка на всех, – вдруг что-то все вспомнили и сразу затормошились.

А мебель? А картинки? А занавески? А кухня? А посуда?

– Ах ты, боже мой, какие мы свистульки!

Подхватили девочки Василия Ивановича – одна справа, другая слева – под мышки, как самовар, и понесли к дому. Кошка осталась.

Ходит да нюхает всё: новый домик, надо же привыкнуть. Смотрят с берёзы скворец и скворчиха и удивляются – никогда ещё в саду они такого чуда не видали. Впереди шагает Василий Иванович, пыхтит и волочит по земле красный коврик, за ним вприпрыжку Тася с целым кукольным семейством на руках, за ней Лиля с жестяной кухней, с резной полочкой, с самоваром, за ними мама с занавеской и с посудой (такая большая, а с девочками играет!), за ней папа, широкий, как купальная будка, идёт, очками на солнце блестит, а в руке молоток и картинки, за ними кухарка с морковками, а в самом хвосте чёрная собака Арапка – ничего не несёт, идёт, язык высунула и тяжело дышит…

– Чики-вики, – запищала скворчиха, – идём скорей в скворечник, у меня даже голова закружилась…

Пошла работа! Разостлали в домике коврик, углы утыкали зелёной вербой, прибили картинку – «мальчика-с-пальчика», приколотили полочку, расставили посуду, накололи занавеску – и готово.

Папа с кухаркой Агашей были оба толстые и никак не могли пролезть в дверь, как ни старались. Поздравили девочек со двора с новосельем и ушли. А мама, маленькая, худенькая, осталась было с ними жить, всё расставила, всё прибрала, вытерла Василию Ивановичу нос, сняла с волос малиновую ленту и повязала её кошке, ради новоселья, вокруг шеи и только собралась с ними стряпать, как её позвали в белый дом… Ушла, как её ни просили остаться.

– Нельзя, – говорит, – червячки. У вас свой дом, у меня свой, – как же дом без хозяйки останется? До свиданья!

Так и ушла.

– А кто же у нас будет хозяйкой? – спросила Тася.

– Я, – сказала Лиля.

– А я?

– И ты тоже.

– А Василий Иванович?

– Наш сын.

– А кошка?

– Судомойка.

– Мняу! Скажите пожалуйста! – обиделась кошка. – Почему судомойка?

– Потому что тарелки лижешь, – захрипела старая Арапка, хлопая, как деревяшкой, хвостом по полу.

– А ты не лижешь?

– Лижу, да не твои.

– Эй, вы, не ссориться. – Тася топнула башмачком, взяла ведёрко и пошла к реке за водою.

Возле дома на траву поставили кухню, собрали щепок, растопили плиту, перемыли в ведёрке морковку, нарезали и поставили вариться, а сами опять в дом.

Только уселись и затворили дверцы – слышат из белого дома кто-то спешит, задыхается.

– Молчать, сидеть тихо! – скомандовала Лиля.

Тася посмотрела в щёлку и уткнулась губами в Василия Ивановича: смешно, хоть на пол садись, а рассмеяться нельзя.

А за дверцами стоял важный человек: брат Витя, – приготовишка, в длинных штанишках, – с девочками играть не любил, – стоял и смотрел.

– Отворить? – шепнула Тася.

– Пусть просит.

– Эй, вы! – раздалось за дверью.

Ни гу-гу.

– Да пустите же, курицы!

– Пустить? – опять шепнула Тася.

– Слушай, – Лиля подбежала к двери и взялась за крючок, – мы тебя пустим жить, только, только…

– Что только?

– Что ты нам принесёшь в дом?

– Жареного таракана.

– Кушай сам! Нет, – ты всерьёз скажи…

– А вот, а вот… я вам… выкрашу крышу!

Трах! Крючок слетел, и дверь чуть сама не спрыгнула с петель, дом так и закачался.

– Выкрасишь крышу?!

– Могу!

– В зелёную краску?!

– Могу и в зелёную.

Витя был большой мастер. Через полчаса крыша была зелёная, как лягушка, и Витины руки были зелёные, и кошкин хвост был зелёный (зачем суётся?), и даже на Тасин башмак капнула зелёная краска.

Вода в кастрюльке закипела. Вытащили морковку, разрезали на кусочки, разложили на тарелочки и дали всем – и Василию Ивановичу, и Арапке, и кошке.

А когда пообедали, опять заперли дверь на крючок, тесно-тесно уселись на лавочке и давай петь:

Замечательная песня.

Целый день не вылезали из домика, и когда позвали их обедать в большой дом, так и не пошли, заставили всё принести к себе в домик.

Так и просидели до вечера. Ночевать в домике им не позволили, да и холодно, – пришлось идти всей компанией в белый дом, в свою детскую. Ах, как не хотелось!

Ушли. Луна вылезла из-за речки. В домике стало пусто и тихо. Совсем тихо. Кошка проводила детей и вернулась.

Обошла домик кругом, – дверь на задвижке. Какая досада!

Там за лавочку во время обеда завалился кусочек котлеты, завтра прозеваешь – Арапка съест. Она на это мастерица!

Сидит кошка, зевает: идти в сарай на стружки спать или здесь перед дверью клубком свернуться?

И вдруг прислушалась – шуршит что-то в домике, шуршит да шуршит. Забежала с другой стороны, ухватилась когтями за окно, смотрит: сидит на столике за стеклом мышь и ест кошкину котлету, лапками так и перебирает.

– Ах ты, разбойница!

Рассердилась кошка, даже зубами заскрипела. А мышь увидела её, смеётся, хвостиком машет, дразнит, – за стеклом не страшно.

Свалилась кошка на траву, посидела, подумала и пошла к дверям.

– Тут и лягу… Утром Лиля и Тася двери откроют – покажу я тебе, как чужие котлеты есть!..

Не знала она, глупая, что в углу, когда плотник Данила пол сбивал, один сучок из доски выскочил: много ли мышке надо, чтобы уйти?…

‹1917›

‹1918›

– Много ли дашь? Я достану.

– А что он стоит? – Васенька и сам не знал, как живых зайцев расценивают: на вес, что ли, или в длину по вершкам.

– Рупь. – Босяк снова покосился на Васин рубль, перевёл глаза на пивную лавку и сплюнул.

– Девяносто пять копеек? – робко спросил Васенька.

Он знал, что надо торговаться. Да на пятак внизу у них в мелочной сразу можно бы зайцу свежей капусты купить.

– Рупь, – хрипло повторил опухший субъект. – Через полчаса приходи сюда, видишь, вон где сбитенщик стоит. Будет тебе заяц.

– Живой?!

– Дохлыми не торгуем.

Васенька радостно щёлкнул языком и побежал, чтоб убить время, к знакомой табачной лавке через улицу. Там в окне давно уже он заприметил серию марок мыса Доброй Надежды. Надо спросить о цене и выменять на двойники.

Целых полчаса! И куда это босяк за зайцем отправился? Нырнул в подворотню, фить – и исчез.

Не прошло и получаса, – Васенька уже давно на Трубной площади топтался около указанного места. От нетерпения даже минутную стрелку на своих чёрных часиках на пять минут вперёд перевёл.

Наконец, видит, идёт босяк, а под мышкой у него какое-то серое чудовище лапами дёргает.

Заяц!..

Босяк нос об зайца вытер, дух перевёл и заторопил:

– На! Давай рубль! Еле раздобыл… Тащи, тащи живей, чего глаза расстегнул? Под зад поддерживай, башку под локоть зажми, а то даст стрекача – пропал твой рупь ни за копейку…

Сказал, заржал на ходу, картуз козырьком назад передвинул и скрылся, – только дверь в пивной хлопнула.

Понёс мальчик своего драгоценного зайца домой, хоть и не легко нести, сам так весь улыбкой и расцвёл. На трамвай денег нет, да и не пустят с зайцем.

– Сиди смирно! Ишь тяжёлый какой, словно утюгов наелся.

А заяц не унимается, лапами, как пожарный насос работает, так и рвётся прочь из-под мышки, точно его казанским мылом намылили.

И вдруг…

Тётя Варя в ужас пришла. Приплёлся её любимый Васенька домой, плачет – рыдает захлёбывается, по всей мордашке слёзы рукавом размазаны, а в руках дрянная заячья шкурка.

– Что с тобой, Василёк?! Кто тебя обидел?! Что за шкурка такая?…

– Мо-шен-ник меня обмо-шен-ни-чал! Я у него на Трубной зай-ца купил… Ду-мал тебе сюрприз устроить, обучить зайца таб-ли-це умножения. А босяк, тётечка, взял рубль…

– Ну?!

– Сунул мне зайца… Я несу, а он барахтается. И вдруг… он шкурку свою рас-по-рол… и из шкурки живая кошка вылезла… и убежала!

– Как кошка?!

– Ну, как ты не понимаешь! Босяк кошку во дворе сцапал, наскоро в заячью шкурку зашил… и мне продал… Народ кругом хохочет! Я сначала испугался, потом растерялся, а потом плакать стал… Досадно ведь, тётечка! Что я теперь делать буду?!

– Не плачь, Василёк…

Тётка племянника по стриженой головке гладит, а самой и жалко его, и смешно.

– Не плачь! Я с тобой сама пойду, настоящего живого зайца купим. Обучим его хоть геометрии, ты у меня мальчик учёный, авось выучишь. А плакать не надо. Что это в самом деле? Мужчина – и плачет.

– Купишь, тётя?! В самом деле?… Побожись, что купишь!

– Божиться грешно… Тётке и так верить надо. А вот ты поди умойся, ишь целое озеро по лицу размазал. Да приходи чай пить с малиновым вареньем. Хорошо?

Побежал Васенька по коридору, ногами взбрыкивает, куда и горе девалось.

А тётка за спицы свои взялась: Васеньке чулки надвязывать. Вяжет и ворчит:

– Вот, прости господи, какие мошенники окаянные по Москве пошли… Кошку в заячий мех среди бела дня зашивают, дитя обманывают. Тьфу!

Но Володе этого было мало.

От каждой петли он ещё проводил с нашего дворика к своему окошку нитку.

И привязывал каждую нитку к колокольчику на гибкой камышинке над столом.

Чтобы, пока он у стола другим делом занят (мастерит сургуч из стеарина и бабушкиной пудры), каждый попавшийся голубь ему со двора сигнализацию подавал.

Конечно, и голуби, и соседний петух, и даже мелкие нахалы-воробьи всё зерно съедали, а колокольчики хоть и звонили, да впустую: все петли, благодаря Володиному усовершенствованию, вместо того чтобы стягиваться, только растягивались.

Так у нас немало провизии тогда зря пропадало – на мышей, да на мух, да на птичье угощение.

А если посчитать, сколько сам Володя во время своих опытов глотал: то повидло, то гусиных шкварок, то, право, можно было на эти деньги не то что голубя, живого страуса из Африки выписать.

Однажды утром, когда дед собрался в гавань в свой угольный склад по делам, Володя пристал, чтобы дед и его с собой взял.

Слыхал он от приказчика, что там, на угольном складе, тьма голубей: слетаются лошадиный корм клевать, пока телеги углём грузят.

Дед согласился: что ты поделаешь, когда упрямый мальчик по пятам за тобой ходит из спальни в столовую, из столовой в переднюю и всё клянчит…

Надел Володя новые жёлтые башмаки, захватил с собой силки и обещал к вечеру весь чердак голубями заселить.

А я остался дома, потому что, когда в первый раз сказки Андерсена читаешь, никакая гавань, никакие голуби на свете тебя не соблазнят.

Часа через три я очнулся: на кухне с треском хлопнула о пол тарелка, и кухарка с таким изумлением вскрикнула «ах ты, боже мой!», точно крыса в котёл с супом вскочила.

Прибежала бабушка и тоже ахнула: на пороге кухни стоял с носками в руке, широко расставив босые ноги, голубиный охотник…

Стоял перед бабушкой, как раскаявшийся беглый каторжник, и тихо ревел, утирая носком неудержимо катившиеся по пухлым щекам слёзы.

– Где башмаки?!

– Жу… Жулик унёс…

– Какой жулик?! Кто посмеет в Одессе с живого мальчика башмаки снимать? Чучело ты несчастное!

– Я не чу-че-ло… Я сам… снял… За что ты меня мучаешь?

И стал реветь всё громче и громче. Так громко, что ни одного слова нельзя было разобрать.

Только пузыри изо рта выскакивали.

А потом, когда немного успокоился, вспомнил, что у него есть самолюбие, упёрся – и ни одного слова больше ни бабушка, ни кухарка из него не вытянули.

Тогда я увёл его в детскую, угостил финиками, которыми я в то утро чтение андерсеновских страниц подсахаривал, и упросил по дружбе рассказать, что такое случилось с ним в гавани.

Володя разжал второй кулак, положил в карман кусок канифоли, взял с меня слово, что я не буду над ним смеяться, и всё мне рассказал.

Голубей на угольном складе не оказалось.

Приказчик Миша объяснил Володе, что «биндюжники» только после обеда приедут, а пока все голуби в гавань улетели подбирать пшеницу, которую на заграничный пароход грузили.

Дедушка ушёл в свою контору.

Володя повертелся и решил, что такого случая упускать не следует: гавань в двух шагах, когда ещё сюда попадёшь?

Скользнул за ворота, прошёл под эстакадой, и действительно – голубей на набережной туча…

Прямо живая перина на камнях шевелилась!

Отошёл он в сторонку, выбрал среди груды ящиков укромное местечко и пристроил свои снасти. Засыпал их сплошь пшеницей, притаился за ящиком и застыл.

А голуби по краям пшеничной дорожки ходят, лениво лапками разгребают, никакого им дела до Володиной ловушки нет. Вся набережная в зёрнах, ешь не хочу…

Володя ждал-ждал… Грузчики стали на обед расходиться.

Совсем он разочаровался, хотел было и силки свои смотать. Видит, стоит в стороне симпатичный босяк и на него смотрит.

Подошёл поближе, сел наземь, взрезал арбуз и ломтик Володе дал.

А потом разговорился, посмотрел на Володины силки и засвистал. Кто же так голубей ловит? Это способ устарелый!..

Конечно, Володя зашевелился – какие такие ещё способы есть? Босяк подумал, спросил брата, один ли он тут.

Узнал, что дедушка в конторе за эстакадой, и свой секрет Володе с глазу на глаз открыл: надо в небольшие детские башмаки, лучше всего в жёлтые – этот цвет голуби обожают, – насыпать зерна. Голубь в башмак голову сунет и наестся до того, что зоб у него колбасой распухнет, так в башмаке и застрянет.

Тут его и бери голыми руками. Хочешь, говорит, попробуем… Твои башмаки в самый раз подходящие.

Володя разулся, доверчив он был, как божья коровка, да и новый способ заинтересовал.

Босяк сунул башмаки под мышку, хлопнул по ним ладонью и ушёл за ящик, приказав брату сидеть тихо-тихо, пока он ему не свистнет…

Он так и просидел с полчаса. А потом ноги затекли, и стали его чёрные мысли мучить.

Вскочил он, бросился за ящик.

Туда-сюда: ни босяка, ни башмаков. Только голуби под ногами переваливаются-урчат… Возьми голой рукой.

И вот так, всхлипывая, – к дедушке в склад он и носа показать не решился, – босой, через весь город, с носками в руке, добрался он домой на Греческую улицу…

Помню очень хорошо: прослушал я Володин рассказ серьёзно-пресерьёзно, ведь дал слово…

Но когда он под конец стал свои босые пальцы рассматривать и опять захныкал, я не выдержал: убежал в переднюю, сунул нос в дедушкино пальто и до того хохотал, что у меня пуговица на курточке отскочила.

За обедом я на бедного Володю и глаз не поднимал. Вспомню, что голуби «жёлтый цвет обожают», так суп у меня в горле и заклокочет… Бабушка, помню, даже обиделась:

– Был в доме один сумасшедший, а теперь и второй завёлся. Поди-поди из-за стола, если не умеешь сидеть прилично!

Обрадовался я страшно, выскочил пулей и весь порог супом забрызгал.

Потому что, когда тебя смех на части разрывает, в такую минуту и капли супа не проглотишь.

‹Не позже 1932›

– Молчи!.. Сейчас же тебя нашлёпаю, слышишь!

– Ты лучше его нашлёпай. Что он ко мне пристаёт?…

Взрослый человек рассмеялся.

– Позвольте, мадам, не наказывайте его. Я сам его спрошу.

Он вынул из-за спины круглый, похожий на сорочье яйцо, камень и показал его мальчику:

– Чей это камень?

– Мой! – радостно закричал мальчик и, вдруг сообразив, что попался, захныкал. – Я не нарочно… Хотел бросить в стенку, а тут ваше окно по дороге попалось.

– Если бы по дороге моя голова попалась?

– Ну, вы тоже скажете. Не может же камень сразу разбить и стекло и голову… Что вы выдумываете?!

Мать рассердилась.

– Перестань болтать глупости! Сейчас же извинись и скажи, что больше не будешь.

– Сейчас же извинись и скажи, что больше не будешь, – покорно повторил мальчуган, обращаясь к стоявшему перед ним человеку.

– Не так! Смеёшься ты надо мной, что ли? Бесстыдник…

– Ты же сама сказала…

Дело, впрочем, окончилось миром. Мальчик извинился, мать дала ему, как полагалось, три лёгких шлепка, он, как полагается, три раза взвизгнул и был посажен на час под стойку на скамеечку. Там у него был домашний карцер.

Стекольщика из строящегося соседнего дома лавочница обещала прислать вечером. Так как посетитель настаивал, что за стекло заплатит он сам, она упросила его взять от неё на память хотя бы апельсин.

И выбрала для него самый крупный и самый душистый. Но взрослый человек всё-таки перехитрил лавочницу и, уходя, сунул незаметно апельсин под прилавок, и оттуда тихим-тихим шёпотом донеслось: «Мерси, сударь, больше не буду!»

1926

Пaриж

– Не знаю… А скажите, как у вас относятся в Брюсселе к новым мышам?

– К каким это новым?

– Ну к таким, которым бы понравился ваш город и они бы вздумали у вас поселиться…

– Это вы, душечка, о себе, что ли, говорите? Зачем же вам у нас селиться? Вы так грациозны, и выговор у вас такой лёгкий, и хозяин вас любит, как родную дочь. Нет уж, бросьте. Солидным мышам мы всегда рады. Впрочем, солидных у нас уже полный комплект: плотность мышиного населения сверх нормы. А уж такие легкомысленные пищалки, вроде вас, нам, сударыня, не ко двору. Ни одно мышиное общество вас к себе на порог не пустит. А бродяжничество у нас строго преследуется – все закоулки на чердаках и в подвалах на учёте…

– Так что же мне делать?! – растерянно запищала мышь-парижанка. – Простите, пожалуйста! Я совсем не кинематографическая примадонна, и хозяин вовсе не брал меня с собой… Он меня захлопнул крышкой в чемодане, вот и всё. Но что же мне теперь делать? У вас такие симпатичные усики, и вы даже немножко похожи на мою покойную тётю. Я на всё согласна, не сердитесь на меня: я тоже пополнею и стану неуклюжей, только не гоните меня с этой квартиры… Я умею делать модные причёски и буду массировать ваши лапки, только…

– Нет, нет, – покачала головой брюссельская мышь. – Я на вас не сержусь больше… Но не могу же я впустить вас к себе в квартиру. Что скажет хозяйка? Что скажет попугай? И наконец, поджаренного мяса вовсе не так уж много! Знаете что? Вы ведь можете обратно добраться до Парижа в чемодане, так же точно, как приехали сюда…

В самом деле! Парижская мышь с досады даже себя за хвост куснула: как же она сама не догадалась об этом? И вспомнила заодно, что на дне чемодана лежит целый пакет с бисквитами… О! А она унижалась, как какая-нибудь мышь, сбежавшая из погоревшего дома.

– Благодарю вас за совет… Одно из двух: или вы уж очень простоваты, или я действительно гениальная артистка… Я перед вами простушку от скуки разыгрывала, а вы и лапки растопырили… Слушайте, я вам серьёзно советую подумать. Завтра мы с хозяином отправляемся в кругосветное путешествие. Для нашего сценария нужна служанка. Хотите проветрить мозги и есть каждый день голландский сыр? Подумайте, до утра времени много. А теперь ступайте, милая, в ваш чулан, что вы тут перед глазами торчите?…

И так дерзко она это сказала, что брюссельская мышь из своей же комнаты на цыпочках покорно в коридор вышла и хоть бы слово нашлась ей в ответ молвить.

Утром человек вскочил с постели, умылся и весело сказал вошедшей в дверь с кофейным прибором хозяйке:

– Доброе утро, тётя! А чемодан, знаете, я решил оставить у вас, стар уж очень. Бельё в газету заверну, против вокзала куплю себе чемодан и переложу…

У парижской мыши сжалось под умывальником сердце… Брюссельская мышь ехидно наступила ей лапкой на хвост и пискнула:

– Что-с?

– Впрочем, – сказал человек, – не люблю я ваших брюссельских чемоданов… Прочен, как утюг, неуклюж, как корова… Доеду уж со своим, а в Париже куплю новый.

– Что-с?… – пискнула парижская мышь, наступая лапкой на хвост брюссельской толстухе.

– Здравствуйте, Дуняша. Что у вас на обед сегодня?

– А ты почём знаешь, что меня Дуняшей кличут?

– Вот так и знаю. На первое – перловый суп?

– Никакой не перловый. Суп из герани на первое.

Она показала ему чашку с холодной водой, в которой плавали цветы и листья герани.

– А на второе?

Дуняша со вкусом вытерла кончиком фартука нос и задумалась.

– Не знаю. – Она показала ему замазку и горку толчёного кирпича. – Ленивые вареники разве сделать?

Что будет на третье, Гриша и спрашивать не стал. Крем из толчёного стекла, должно быть.

– А где няня?

– Кака така няня?

– Агафья! – «Она тоже теперь, верно, маленькая», – подумал мальчик.

– Агафья там, под лестницей. Кукольные рубашки стирает.

Под лестницей на табуретке стояла суповая миска из любимого маминого сервиза, и в ней маленькая нянька, засучив рукава, подсинивала какие-то крохотные тряпки.

Гриша решил навести порядок – чего ж с ними стесняться, если они ничего не понимают.

– Разве можно в суповой миске стирать, кикимора?

Девочка так и взвизгнула:

– Я кикимора? Да ты откуда, Таракан Иванович, взялся-то?

– Я мамин сын, – обиженно огрызнулся Гриша. – Ты сама всегда ворчишь, когда непорядки. Отдай миску!

– Когда же я на тебя ворчала это? Лапы прочь! Не то так тебя мокрой рубашкой и двину.

Гриша отскочил: кончик кукольной рубашки задел его по уху. Драться с ней? Стыдно. Она же совсем маленькая…

А из кабинета неслись визгливые крики, будто пять поросят из граммофонной трубы визжали.

Мальчик помчался в кабинет, за ним Агафья и Дуняша.

Дядя Вова натворил беды: выполз из своей корзины, дополз до карточного дома и бухнулся в него всеми четырьмя лапами. Папа – сам серьёзный папа! – ревел и тянул его за хвост рубашки прочь, щенок тянул за штанишки папу и визжал, мама стояла над ними и, заливаясь слезами, хлопала куклой то папу, то дядю Володю, то щенка. Агафья вступилась за маму, Дуняша за папу, – Гриша уж и не знал, за кого вступаться.

– Цыц! Сейчас же цыц… Я здесь самый старший.

– Ах, ты самый старший! – Папа схватил с подоконника колоду карт и бросил её в Гришу.

– Самый старший?! – закричала мама, набрала в рот из банки для золотых рыбок воды и обрызгала мальчика с ног до головы.

– Самый старший!

Агафья уколола его сзади вязальной спицей, Дуняша, как сердитый бычок, ударила его головой под ложечку, и даже щенок, даже он, единственный, кто его узнал, – схватил шнурок от Гришиной туфли и начисто его оторвал… Бедный Гриша стал отступать к шкафу, быстро скользнул за дверцу и захлопнул её за собой. Ух, как они колотят по шкафу – будто в бочке по железной крыше катишься. А за что? За что они на него напали? Что он им сделал?

Сквозь шум и грохот ничего не было слышно – можно было немножко и поплакать.

Никогда мальчик не думал, что столько с малышами забот. Только успокоились, расселись по своим уголкам, как опять началось.

Щенок занозил лапу старой граммофонной иглой, которая валялась на полу, и во время операции такой поднял визг, точно Гриша у него зубами кишки вытягивал.

Дядя Вова стянул за угол с ломберного столика скатерть. Разбил любимую папину пепельницу, – это ещё ничего! Со стола слетела на пол английская бумага для мух, дядя Вова сел на неё, не мог отодрать и стал кричать, щенок наступил сбоку лапой и тоже приклеился… Пока Гриша их тёплой водой отмывал, они же его лапами в живот били… Извольте радоваться!

Няня вздумала завивать у маминой куклы волосы. Накалила на спиртовке щипцы и прижгла на кукле все кудряшки, так что она стала похожа на барашка, которым чистили каминную трубу. Мама отказала няне от места, няня показала ей язык, а потом обе стали реветь и тянуть куклу в разные стороны.

Спиртовка опрокинулась на ковёр, вспыхнули бледно-голубые язычки, – к счастью, Гриша не растерялся, приволок из передней новое папино пальто, бросил его на огонь, а сверху навалился сам. Малыши обрадовались и стали поливать Гришу молоком, квасом, водой из-под золотых рыбок. А щенок… Что сделал щенок, лучше мы и говорить не будем. И все гудели, как сорок восемь пожарных автомобилей: гуп-ряп, гуп-ряп!

Мальчик поднялся с пола – сердитый и мокрый, сконфуженно повесил папино пальто на вешалку и поплёлся в столовую. Что с этой бандой делать? А они все потянулись за ним, как утята за уткой… Какое он ещё представление им устроит?

Стоят – молчат. У кого палец во рту, у кого – целая пятерня. И вдруг началось.

– Хочу кушать! – капризно захныкала мама.

– Пришёл большой… Пожары устраивает, а есть не давает, – угрюмо забубнил папа.

– Давай есть! – сердито дёрнула его за курточку маленькая кухарка.

– Сам, небось, напитался, – крикнула няня, подбоченясь… – Бесстыдник этакий!..

А щенок задрал мокрый нос к потолку и отчаянным голосом взвыл на весь дом:

– У-у-у! Молоком пожар тушили… Всё молоко в ковёр ушло… Что же теперь нам пить-есть?!

Гриша бросился к буфету: кроме сухой булки и засахаренного смородинного варенья – ничего. На нижней полке нашёл в банке остатки сгущённого молока. Размешал с вареньем, намазал на хлеб и заткнул наскоро всем рты…

Побежал на кухню: картошка, саго, капуста, перловка, какао… Что с этим делать? Кухарка крохотная – кроме супа из герани ничего приготовить не может.

Помчался на птичий двор и в хлев – авось хоть яиц немного соберёт да как-нибудь подоит корову. Всё-таки лёгкая провизия…

Но на птичьем дворе ни одной взрослой курицы не было – только цыплята канареечными шариками с голодным писком посыпались к нему из всех углов. Гриша вынул из кармана кусок хлеба, покрошил им и побежал в хлев. Увы, так он и думал: корова превратилась в телушку – знакомое чёрное пятно на боку, мохнатые светлые ресницы – и, жалобно мыча, повернула к мальчику голову: «Му! Молока… Где моя ма-ма?…»

Гриша схватился за голову… Побежал на огород: редиска, лук, бобы. Тыква такая дурацкая, всё не то, всё не то. Ах, как трудно без взрослых жить!

Подкрался снова к дому. Боже мой, – из раскрытых окон доносился такой визг и плач, будто Баба Яга их всех головой в угольный мешок всовывала. Он заглянул с веранды в окно. Господи! Перемазанные вареньем малыши, как раки из корзины, расползлись по ковру и пищали. Ну, конечно, – у них разболелись животы… Шутка ли, всю банку съели. Щенок, сунув голову в камин, визжал и корчился: должно быть, у него морская болезнь начиналась…

Что ж делать? Где же настоящая большая мама и няня, которые всё умеют, и всё понимают, и всем управляют?!

Гриша нащупал в кармане железное колечко, повертел его в пальцах и захныкал. Как теперь их всех расколдовать? Горе-то какое…

И, размазывая на ходу кулаком струившиеся по щекам слёзы, побежал к гамаку.

– Скворушка! Где ты там? Беда у нас случилась…

Из липовых листьев высунулась знакомая тёмно-серая головка:

– Ау! В чём дело, мальчик?

– Расколдуй их, пожалуйста!.. Я тебе две недели все свои утренние булочки приносить буду. Вот оно, твоё колечко.

– Что так? Взял на неделю, а через три часа назад. Ну, ладно. Расколдую и без булочек. Вот, смотри…

Скворец взял колечко в клюв и полетел низко над травой справа налево, в обратную сторону. Через минуту птица подлетела к гамаку.

– Готово. Ступай домой – и никому ни слова. Всё в порядке.

Мальчик радостно свистнул и помчался к веранде. У крайних кустов приостановился – из столовой доносился голос большой, настоящей мамы:

– Ничего не понимаю! Кто всё варенье съел? Почему от ковра спиртом пахнет? Почему пальто на полу валяется?

Недовольный голос взрослого папы отозвался:

– Пепельницу мою расколотил кто-то… И новое пальто всё в молоке… Чёрт знает что такое! Гриша! Иди-ка, дружок, сюда.

Но милая, справедливая няня вступилась:

– Да он, батюшка, и не был тут. Всё по парку носится. Кот, должно быть, чужой в окно вскочил и накуролесил.

Папа себя только по коленке хлопнул:

– Странный кот… Варенье из запертого буфета выудил, пальто снял и измазал… Скажи ты на милость!

Что ж няне за чужих котов отвечать. Мало ли какие бывают.

Высунулась она в окошко, посмотрела во все стороны и крикнула наугад в кусты:

– Гришенька! Куда ты там запропастился? Обедать, милый, иди.

Из густого шиповника около самого дома тонкий Гришин голосок ей сконфуженно ответил:

– Сейчас…

Надо было ему ещё свою растрёпанную курточку в порядок привести. А что им сказать?… И слов никаких в голове не было. Ведь всё равно ничего им не объяснишь толком в этой истории…

‹1932›

– Как звать-то тебя?

– Лукашкой, ваша милость. «Трынчиком» тоже в швальне прозывают, да это сверхштатная кличка. Я не обижаюсь.

– Фуражки шьёшь?

– Так точно. Нескладно, да здорово. А в свободное время лечебницу для живой твари содержу.

– Какую ещё лечебницу?

– Галчонок, скажем, из гнезда выпадет, ушибётся. Я подлечу, подкормлю, а потом выпущу…

– Скажи, пожалуйста… Добрый какой.

– Так точно. Веселей жить, ежели боль вокруг себя утишаешь.

Повёл король бровью.

– Ишь ты, Чудак Иванович. А каким манером, ты вот похвалялся, – бескровно и безденежно войну вести можно?

– Будьте благонадёжны. Только дозвольте до поры до времени секрет при мне содержать, а то все засмеют, ничего и не выйдет.

– Да как быть-то? Ядра льют, пуговицы пришивают… Чего ж ждать-то?

– Не извольте беспокоиться. Пошлите, ваша милость, суседскому королю с почтовым голубем эстафет: в энтот, мол, вторник в семь часов утречком пусть со всем войском к границе изволят прибыть. Оружия ни холодного, ни горячего чтоб только с собой не брали, – наши, мол, тоже не возьмут… И королевскую большую печать для правильности слова приложите. Да на военный припас мне три рубля пожалуйте, только всего и расходов.

– Ладно. Однако смотри, Лукашка… Ежели на смех меня из-за тебя, галчонка, подымут, – лучше бы тебе и на свет не родиться.

– Не изволь пужать, батюшка. Раз уж родился, об чём тут горевать…

С тем и вышел, голенища свои на ходу подтягивая.

Стянулись к приграничной меже войска, – кто пешой, кто конный. Оружия, действительно, как условились, не взяли. Построились стеной строй против строя. Шёпот по рядам, как ветер, перекатывается. Не зубами ж друг друга грызть будут… Ждут, чего дальше будет.

Короли, насупившись, кажный на своём правом фланге на походном барабане сидит, в супротивную сторону и не взглянет.

Глядь, издалека на обозной двуколке Лукашка катит, под себя чего-то намостил, будто кот на бочке подпрыгивает.

Осадил коня промеж двух войск, скочил наземь и давай из тележки, круг за кругом, толстый корабельный канат выгружать. А вдоль каната на аршине дистанции узлы позакручены.

Стал Лукашка на пень, ладони лодочкой сложил и во все стороны звонким голосом разъяснение сделал:

– Вот, стало быть, братцы, посерёдке каната для заметки синий флажок завязан. Пущай кажное войско, на своей стороне в затылок стамши, за канат берётся. Флажок, значит, над самой границей придётся. И с Богом, понатужьтесь, тяните на перетяжку… Чья сторона осилит, канат к себе перетянет, та, стало быть, и одолела. И амбицию свою соблюдём, и никакого кровопролития в золотой валюте. Скоро и чисто… Полей не перетопчем, детей не осиротим, хаты целы останутся. А уж какое королевство не одолеет, пущай супротивникам на свой кошт полное угощение сделает. Всему то есть населению… Ежели господа короли согласны, нехай кажный со своей стороны батист-платочком взмахнёт – и валяйте! А чтоб веселей было тянуть, пущай полковые оркестры вальс «Дунайские волны» играют. Усё.

Ухмыльнулись короли, улыбнулись полковники, осклабились ротные, у солдат – рот до ушей. Пондравилось. Стали войска по ранжиру гуськом, белые платочки в воздухе взвились. Пошла работа! Тужатся, до земли задами достигают, иные сапогами в песок врывшись, как клюковка стали… А которые старшие, вдоль каната бегают, своих приободряют: «Не сдавай, ироды, наяривай! Ещё наддай!.. Наддай, родненькие, так вас перетак…»

Лукашка клячу свою отпрёг, брюхом перевалился, вдоль каната разъезжает, – чтоб обману нигде не было. Увидал, как на супротивной стороне канат было об берёзу закрутили, чичас же распорядился: «Отставить! Воюешь, так воюй по правилу…»

Вспотели кавалеры, дух над шеренгой будто портянки в воздухе поразвесили, – птички так в разные стороны и разлетелись. А народ в азарт вошёл. Полковники которые, генералы, все к канату прицепились, старички некоторые, мирное население, из-за кустов повыскакивали, вонзились, кажный в свою сторону наддаёт-тянет. Только и слышно, как штаны-ремешки с обеих фронтов потрескивают.

Короли и те не выдержали. Повскакали с барабанов, кажный к своему концу бросился… Музыканты трубы покидали и туда же…

И вдруг, братцы мои, как лопнет канат на самой серёдке: так оба войска гуськом наземь и попадали. Пыль винтом. Отдышались, озираются… Как быть?

Кличет седой король Лукашку:

– Эй, ты, Ерой Иванович! Как же теперь вышло? Кто победил-то?

А Лукашка громким голосом на всю окрестность, глазом не сморгнувши, объявляет:

– Ничья взяла. Полное, стало быть, замирение с обеих сторон. Кажный король суседское войско угощает. А на завтра, проспавшись, все, значит, по своим занятиям: кто пахать, кто торговать, кто толокно хлебать.

Ликование тут пошло, радость. Короли друг дружку за ручку трясут, целуются. По всей границе козлы расставили, столы ладят, обозных за вином-закусками погнали. А пока обернутся, тем часом короли в павильоне за свои шашки сели, честно и благородно.

Не все, конечно, с земли встали-то. У иных, как канат лопнул, – шаровары-брючки по швам разошлись, как тут пировать будешь. Кое-как рукой подтянувши, до кустов добрались, а там бабы, которые на сражение издаля смотрели, швейную амбулаторию открыли. Известно, уж у кажной бабы в подоле нитка-иголка припасена.

Кликнули к себе короли в павильон Лукашку.

– Что ж, молодец, дело своё ты справил. Чем тебя наградить, говори, не бойся. На красавице женить, альбо дом с точёным крыльцом построить?

Высморкался Лукашка в тряпочку, во фронт стал, отвечает:

– Дом у меня везде. Где я нужен, там и мой дом. Красавицы мне не надо, из себя я мизерный, ей будет обидно. Да и мне она, человеку кроткому, не с руки. Соблаговолите лучше, Ваше Здоровье, приказ отдать по обоим королевствам, чтоб ребята птичьих гнёзд не разоряли. Боле ни о чём не прошу.

Ухмыльнулись короли, обещали, отпустили его с миром. Блаженного дурака и наградить нечем…

Таким манером, землячки, сражение энто на пользу всем и пошло. У других от войны население изничтожается, а здесь прибавка немалая вышла. Потому, когда бабы по густым кустам-буеракам разбрелись – портки полопавшие на воинах пострадавших чинить, – мало ли чего бывает. Крестников у Лукашки завелось, можно сказать, несосветимое число.

‹1930›

Пaриж