Chiara Frugoni

MEDIOEVO SUL NASO

Occhiali, bottoni e altre invenzioni medievali

Чем мы обязаны Средневековью? Вспомним некоторые предметы: очки, бумага, филигрань, книга, печать ручным набором, университет, арабские цифры, ноль, летоисчисление от Рождества Христова, банки, нотариус и монте ди пьета, генеалогическое дерево, названия музыкальных нот и музыкальная гамма.

Средние века подарили нам пуговицы, трусы и брюки, развлекали нас игральными картами, картами Таро, шахматами и карнавалами; успокаивали боль анестезией, обманывали амулетами (тем не менее коралл, защищающий детей и оберегающий от молний, также входит в состав четок). Они завели кота в дом, вставили стекла в окна и установили камин, усадили всех за стол (римляне вкушали пищу лежа) и заставили есть вилкой столь обожаемую пасту, в особенности макароны и вермишель, муку для которых неустанно мололи на водяных и ветряных мельницах. Они научились использовать движущую силу воды, приводя в действие пресс и лесопилку, сукновальню, мельницы для бумаги и муки. Средневековье также открыло другую необыкновенную движущую силу: лошадь, снабдив ее подковами, стременами и жестким хомутом, чтобы животное могло тянуть груз без риска задохнуться от его веса; оно облегчило изнурительный человеческий труд с помощью тачки, сделало безопаснее пути мореплавателей с помощью компаса и штурвала. Благодаря ему во время битвы стали развеваться флаги с разноцветными гербами и раздаваться грохот пороха, ружей и пушек. Оно изменило наше ощущение времени на этой земле с помощью часов со спусковым механизмом, внедрив измерение часа одинаковой продолжительности, вне зависимости от времени года; но также изменило наше представление о времени в загробном мире, когда появилось третье царство – чистилище, нарушившее неизменность судьбы в вечности. Наконец, оно заставило детей мечтать о Деде Морозе.

Эта книга не претендует на исчерпывающую информацию обо всех средневековых изобретениях, на объяснение всех оборотов речи, пословиц и привычек того прошлого, которое до сих пор с нами: подобно тому как собирающий весной цветы не выдирает их полностью, обнажив многоцветный луг. Мой букет будет зна́ком уважения Средним векам, всем тем улучшениям, которыми мы до сих пор пользуемся. Я следовала повествовательной линии, опираясь на красоту средневековых изображений и текстов, я надеюсь, что вы разделите, возможно с удивлением, мою признательность.

Каждое утро вот уже несколько лет первым жестом после пробуждения я возвращаю себе тот мир, который видела двадцать лет назад, благодаря прекрасному средневековому изобретению: очкам. Ими пользовался и Петрарка, однако с совсем другим настроением. В письме «К потомкам» (прерванном событиями его жизни в 1351 году) он описывал это так:

Мы не знаем, что именно так огорчило Петрарку: проблема эстетики, неудобство ношения на носу своего рода пенсне – как мы затем увидим, очки долгое время носились без дужек, несовершенство линз при коррекции дальнозоркости или тот факт, что ему пришлось прибегнуть к инструменту в связи с неумолимым возрастом[2].

Петрарка родился в 1304-м: год спустя Джордано да Пиза во время проповеди в Санта-Мария-Новелла во Флоренции с энтузиазмом объявил о недавнем чудесном изобретении:

Очевидно, что радость ученого доминиканца разделили собратья и все те, кто зависел от книг: с новым изобретением больше не было необходимости прерывать всякую деятельность с приходом возраста.

Проповеди Джордано собраны для нас в достоверных сборниках, где переданы в точности, как были услышаны. Намеревался ли в этом случае благочестивый переписчик добавить уточнение фразой «И сказал чтец…» (от lector – преподаватель, богослов), указывая в качестве свидетеля изобретателя Джордано на лектора во Флоренции или, наоборот, на своего ученого товарища, присутствовавшего во время проповеди?[4] Это вовсе не праздный вопрос, поскольку, как увидим, его будут использовать в споре о личности и родине изобретателя.

Другой доминиканец, который, как и Джордано, жил в монастыре Святой Катарины в Пизе, научился изготовлять очки: Алессандро делла Спина, умерший в 1313 году. В некрологе из «Древней летописи» (Chronica antiqua) упомянутого монастыря, говорится:

Здесь мы должны на мгновение остановиться, потому что слова Джордано из «Древней летописи», тщательно отобранные двумя недобросовестными учеными XVII века, зачастую ловко искаженные, спровоцировали такую вереницу гипотез и догадок о возможном изобретателе очков, частично все еще признаваемых учеными первой половины XX века и современности[6], что необходимо в этом разобраться. Нас поведет работа Эдварда Розена[7], который проследил всю запутанную историю, разрушив как намеренную ложь, так и, не без некоторого дотошного удовольствия, нагромождения невольных ошибок и небрежностей, которые как по цепочке перешли от XVII века в наше время.

Первым, кто упомянул Алессандро делла Спина и «Древнюю летопись» монастыря Святой Катарины, был литератор и ученый Карло Роберто Дати (1619–1676), последователь Галилея. В тексте под названием «Изобретение очков, древнее или нет. Когда, где и кем они были изобретены? Бдение» (Invenzione degli occhiali, se sia antica o no; e quando, dove, e da chi fossero inventati? Veglia), посвященном Франческо Реди[8], Дати разыгрывает ситуацию, в которой воображаемый собеседник вспоминает, будто «в молодости он отправился в Пизу, чтобы изучать право, скорее по настоянию других, нежели по своему хотению» и охотно проводил время в библиотеке, изучая рукописи. Среди них он цитирует отрывок из нашей «Летописи», но со значительным отличием: Алессандро делла Спина немедленно изучал «все, о чем слышал или что изготовленное мог увидеть», и продолжал: «Так случилось, что некто стал первым изобретателем очков, но не захотел поделиться с другими своим изобретением, тогда он изготовил очки для себя и, будучи сердобольным человеком, поделился ими со всеми». Таким образом, добрый брат не ограничился копированием предмета у него перед глазами, а стал своего рода настоящим изобретателем или, по крайней мере, переизобретателем, потому что сумел создать новый инструмент на основе простого рассказа. Воображаемый собеседник предполагает, что автор изобретения самый настоящий пизанец, не преминув отметить, что и Алессандро делла Спина тоже происходит из пизанской семьи: таким образом, Пиза может похвастаться званием родины изобретателя.

Дати лично не видел рукопись из монастыря Святой Катарины, но опирался на копию своего друга Франческо Реди, знаменитого ученого и писателя, который 26 февраля 1674 года передал ему намеренно измененный отрывок. Действительно, Реди заменил фразу «умел воспроизвести любую вещь, которую увидел» (quae vidit oculis facta, scivit et facere) на «умел воспроизвести любую вещь, которую увидел или описание которой слышал» (quaecumque vidit aut audivit facta scivit et facere)[9], чтобы воздать больше почестей Алессандро делла Спина, способному видеть мысленным взором. Реди не был новичком в фальсификации информации и, конечно, испытал большое удовольствие, запутывая посредством друга весь круг ученых[10].

Однако и сам Дати не столь безвинен, поскольку умышленно опустил сообщение, полученное в предыдущем письме Реди от 8 ноября 1673-го, в котором хотя он и утверждает, что цитирует из «Древней летописи» (в то время как копирует из «Хроник монастыря Святой Катарины из Пизы, ордена проповедников» (Annales conventus Sanctae Catharinae de Pisis ordinis praedicatorum)[11]), но ясно указал, что Алессандро делла Спина воспроизвел очки, потому что никто его этому не учил: он просто увидел один экземпляр, тем самым проигнорировав волю первого анонимного изобретателя, не пожелавшего сообщить свой секрет[12].

Зачем нужна была эта недомолвка? Потому что Дати, знакомый со времен молодости с Галилео Галилеем и активно им восхищавшийся, несмотря на осуждение инквизицией, хотел создать в своем сочинении многообещающую аналогию, чтобы достойно оттенить рассказ об изобретении телескопа великим астрономом[13]. Действительно, в «Бдении» упоминается, будто Галилей, узнав, что графу Морицу Оранскому преподнесли в дар телескоп, без чьей-либо помощи («и ничего больше») смог «на основе этого простейшего описания»[14] изготовить инструмент точно так же, как и Спина, которому не потребовался образец.

После смерти Дати в 1676 году Реди опубликовал свое «Письмо об изобретении очков» (Lettera intorno all’invenzione degli occhiali), где продолжил сравнение Спина – Галилей и, естественно, привел измененный отрывок из «Летописи»[15]. Но на этом он не остановился. Он снова принимается за работу и умышленно опускает следующее: сообщая об отрывке из проповедей Джордано да Пиза об изобретении очков, он обрезает фразу: «И сказал чтец: я видел того, кто первый изобрел его и создал, и разговаривал с ним». Однако же Реди цитирует рукопись проповедей Джордано, принадлежавшую в то время Филиппо Пандольфини, лингвисту и исследователю Данте, в которой фраза как раз присутствует[16]. Но Реди с помощью ряда вольно взятых отрывков приходит к выводу, что именно Алессандро делла Спина – frater Pisanus (хотя Пиза никогда не была его родным городом[17]) – был изобретателем очков; но в этом случае «чтец», кем бы он ни был, самим Джордано или его собратом, не преминул бы заявить об этом, поэтому лучше убрать это неудобное замечание.

Однако искушение облечь в плоть и кровь и найти родину подобного благодетеля было непреодолимым, и тогда ярый патриот-флорентиец Фердинандо Леопольдо дель Мильоре в 1684 году, намекнув, что Алессандро делла Спина может быть (почему бы и нет?) его соотечественником, наконец вывел из безвестности настоящего первого изобретателя, могилу которого он обнаружил во Флоренции в Санта-Мария-Маджоре: речь шла о благородном Сальвино дельи Армати. Но дадим слово самому автору: он прочитал в принадлежащей ему «Книге древних захоронений» (Sepoltuario antico) (никто никогда не видел эту рукопись), что

Как поступил сообразительный ученый? Заметив, что в доминиканской пизанской «Летописи» нет имени изобретателя, он обратился к достоверной флорентийской «Книге захоронений» Стефано Росселли, где упоминается некий Сальвино дельи Армати среди прихожан Санта-Мария-Маджоре, где находилось их семейное жилище (в то время как гробница располагалась в Санта-Мария-Новелла). Настоящий Сальвино из «Книги захоронений» Росселли уходит в мир иной около 1340 года: в эпитафии же он умирает в 1317-м, потому что дата должна подтверждать гипотезу Реди, согласно которой первые очки появились между 1280 и 1311 годами[20].

Род Армати хорошо подходил целям Фердинандо Леопольдо дель Мильоре, поскольку уже пресекся и никто не мог проследить его генеалогию[21]. Кроме того, вследствие серии постоянных реконструкций Санта-Мария-Маджоре понесла значительные потери, поэтому исчезновение надгробного памятника было весьма правдоподобно. С другой стороны, все сведения о Сальвино были подтверждены из достовернейшего документа. Он хранился у ревностного открывателя Сальвино, который действительно так никогда и не решился показать кому-нибудь эту рукопись!

Однако патриотично настроенный фальсификатор показал себя посредственным филологом и допустил ошибки в эпитафии избранного героя: использовал слово inventor, неизвестное в начале XIV века, и, чтобы придать налет старины языку, изобрел причудливое la peccata вместо правильного le peccata[22].

Несмотря на все эти сложности, наш Сальвино оказался довольно жизнеспособным и благодаря вниманию ученых XVIII века «дожил» в полном расцвете до следующего века. В 1841 году по случаю важного конгресса он даже обрел свое лицо: его портрет (на самом деле античный бюст), дополненный мемориальной доской с известной эпитафией, расположился во внутреннем монастырском дворе Санта-Мария-Маджоре во Флоренции, где и оставался, по крайней мере, до 1891-го, когда «Алинари», знаменитая фирма, специализирующаяся на репродукциях произведений искусства, его запечатлела. Через некоторое время двор освободили, чтобы построить там школу. Как ее назвать? Естественно, школа Сальвино дельи Армати! Сколько же школьников их учителя призывали восхищаться изобретателем очков, сколько сочинений было написано о флорентийском величии![23]

Тем временем по мере расширения здания бюст и мемориальная доска перемещались внутрь церкви, в капеллу Орландини дель Беккуто: мемориальная доска была заменена современной (la peccata заменена на le peccata). Бюст, поставленный на высокую полку, наблюдал сам за собой (первые слова доски: «Здесь покоится…» заставляли посетителя погрузиться в раздумья): мраморный покойник работы XV века (подлинный дель Бекуто, о чем свидетельствует герб на груди), закрывающий гробницу с указанием даты – 1272 год. Саркофаг был перенесен из внутреннего двора, его поменяли, чтобы он соответствовал лежащей на нем крышке, которую, в свою очередь, взяли со ступеньки алтаря капеллы[24].

Судьба Сальвино завершилась около 1925 года, когда школа сменила свое название, возможно, из-за длинной статьи Исидоро дель Лунго, который за пять лет до этого напечатал со страстным негодованием и особой проницательностью «Историю ученого обмана»[25]. Бедный Сальвино, таким образом, исчез, но ни один из многих кандидатов, которых время от времени предлагают на его место, не выдержал критики; посему мы вынуждены воздавать должное безымянному изобретателю.

Разумеется, в Венеции, крупном центре производства стекла, уже в конце XIII века очки стали предметом повседневного использования, этот вывод можно сделать исходя из предписания от 2 апреля 1300 года, которое напоминало мастерам по стеклу и хрусталю о наказании за подделки, которые, по-видимому, практиковались уже давно: нельзя «покупать или заставлять приобретать, продавать или заставлять продавать бесцветные стеклянные линзы, уверяя, что они хрустальные, как, например, пуговицы, ручки, диски для барабанов и для глаз (roidi de botacelis et da ogli), доски для алтарной живописи и распятий и увеличительные линзы (lapides ad legendum)»[26]; был предусмотрен штраф и конфискация и уничтожение предмета. Тот факт, что очки четко отличают от увеличительных линз, убеждает нас в том, что речь идет именно об указанных предметах, и, поскольку слова хранят в себе свое прошлое, как окаменелости в янтаре, вспомним, что слово Brille, «очки» на немецком, происходит от berillum – так в Средние века обозначали хрусталь.

Слева. Инструменты писца, рисунок, из «Книги М. Джованбаттисты Палатино, римского гражданина, в которой он учит писать всякого рода древние и современные буквы». Roma: Campo del Fiore. Antonio Blodo asolano, MDXLV

Справа. Инструменты писца, рисунок, из «Настоящей книги, которая учит вас истинному искусству превосходного написания различных букв. Произведение Тальенте. Напечатано в Винедже Пьетро ди Николини де Саббио <…> MDXXXVII»

Следует подчеркнуть, что очки действительно были великим изобретением: увеличительные линзы, вогнутые или выпуклые, позволяли дальнозоркому видеть, потому что все увеличивалось в размерах; двояковыпуклые линзы очков, наоборот, восполняли недостаточную выпуклость хрусталика дальнозоркого человека и позволяли четко видеть предметы в их реальных размерах; если можно так выразиться, очки становились единым целым с глазом, линзы – с предметом[27].

Чтобы улучшить восприятие, еще до применения линз, со времен Античности люди прибегали к использованию зеркал, догадываясь, что, будучи вогнутым, оно отражает увеличенное изображение, хотя и перевернутое. Поэтому, чтобы прочитать страницу, нужно было потренироваться, упражнение, по сути дела, довольно простое, обычное для граверов, а когда-то и для типографов[28]. В конце концов, Леонардо да Винчи писал в обратном порядке, и его записи можно прочитать с помощью зеркала. Зеркало из-за своей простоты выжило рядом с линзами и очками: в «Книге М. Джованбаттисты Палатино, римского гражданина, в которой он учит писать всякого рода древние и современные буквы» (Libro di M. Giovambattista Palatino, cittadino Romano, nel qual s’insegna a scriver ogni sorte di lettere antica et moderna)[29] от 1545 года в комментарии к изображению, где собраны все инструменты писца, объясняется:

Циркуль, угольник, линейка, линовальщик на одну и две линии, зажим для удержания прозрачной фальшивой линии под листом служат для размеренного и равного написания и чтобы останавливать руку, как было сказано в начале. Ножницы, шнур, печать и т. д. – нет необходимости пояснять, и так понятно, для чего они нужны. Зеркало служит для сохранения зрения и укрепления его во время непрерывного писания. Гораздо лучше то, что сделано из стекла, а не из стали. Стилус, предназначенный для чернильницы, многими используется, когда они усердно пишут, чтобы держать бумагу под пером, дабы она не вздымалась от дыхания[30].

Относительно производства зеркал не следует забывать, что на Западе именно венецианцы стали первыми, кто покрывал стекло тонким слоем свинца, подражая технике, вероятно, усвоенной у византийцев[31]: «свинцовое стекло» упоминается у Данте в «Божественной комедии» (Ад, XXIII, 25) и в других отрывках его произведений[32].

Нарисованные очки

Изобретатель очков, вероятно, был светским человеком. Вынужденный полагаться на собственную работу, он намеревался извлечь хорошую выгоду из изобретения, поэтому и пытался сохранить его в секрете. Даже в 1445 году в одном любопытном акте, заключенном в Пизе между тремя ювелирами в присутствии нотариуса Франческо да Геццано, предписано сохранить все в тайне. Симоне, сын покойного Антонио Неруччи, обязался научить двух своих коллег, которые затем внесли бы свой вклад в предприятие, ремеслу изготовления очков из стекла и кости, обеспечив их также необходимым оборудованием. Неруччи на время действия соглашения (четыре с половиной года) не должен был обучать других учеников изготовлению очков, но и его товарищи в свою очередь обязались не выдавать секрета, наставляя учеников и будущих конкурентов: договор был торжественно утвержден клятвой на Евангелии. Мастерство, необходимое для создания очков, должно быть, считалось поистине необыкновенным; чтобы подчеркнуть не только технические навыки, нотариус упоминает также и знания алхимии: «Они объединились в предприятие, чтобы производить и создавать (используя также и алхимические знания) так называемые очки»[33].

Алессандро делла Спина же, проживая в монастыре, был избавлен от проблем с содержанием и пропитанием; возможно, поэтому, помимо своей природной щедрости, он был готов великодушно делиться своими способностями («будучи сердобольным человеком, поделился ими со всеми»). В той же среде доминиканцев мы находим самое древнее изображение очков.

Недавно один франкоязычный ученый посягнул на подобное первенство, представив предполагаемую миниатюру конца XIII века (кажется, мы вновь вернулись к ученым диспутам прошлого!). Внутри заглавной буквы D (Dilexi) четыре монаха намерены совершить обряд погребения перед одной могилой. В открытой рукописи, прислоненной к большому аналою, действительно видно начало молитвы: Requiem aeternam dona eis Domine. Самый старый, рассеянный очкарик (у его пенсне довольно сильные линзы!) не вторит хоровому пению своих товарищей и, кажется, хочет привлечь внимание к себе, повернув голову к зрителю[34]. Однако в действительности это миниатюра середины XIV века[35]; спор оканчивается ничьей, и мы снова возвращаемся в Италию.

Доминиканцы сделали из культуры основу своей религиозной жизни, чтобы быть в состоянии эффективно бороться с ересями в доктринальном плане и в публичных диспутах: таким образом, этим людям профессионально требовались те самые vitreos ab oculis ad legendum. В Тревизо, в монастыре Сан-Никколо (сейчас архиепископская семинария) Томмазо да Модена изобразил в 1352 году сорок выдающихся проповедников в сопровождении пояснительных надписей: каждый в своей келье сидит за письменным столом, занятый размышлениями, чтением, сочинением или переписыванием[36]. Среди этих ученых присутствуют кардинал Николай Руанский с лупой для чтения в руке, предшественницей очков[37], чтобы разобрать страницу, и кардинал Гуго де Сен-Шер с очками, прижатыми к носу[38]. В середине XIV века существовала прямая ассоциация между доминиканцами, книгами и их аксессуарами, в том числе очками.

По замыслу святого Франциска его братья должны были, наоборот, жить без постоянного жилища, кормясь собственным трудом, бедняки среди бедняков, не посвящая себя обучению «науке, что напускает на человека важность»[39]. Однако уже с вступлением в орден Святого Антония Падуанского они отказались и от изначального намерения оставаться такими, как обозначил Франциск, – ignorans и idiota[40]. В XV веке об этом не осталось даже и воспоминаний: это подтвердит францисканец в одежде из мягкой и обильно драпированной ткани, изображенный привольно в красивой, светлой и наполненной предметами комнате, которая вполне могла бы подойти и зажиточному прелату. На рукописи, которую переписывает наш брат, лежит кусок свинца, чтобы страница не сворачивалась, а на письменном столе расположены, помимо скребка и переносной чернильницы, очки в красной оправе[41].

Во время путешествия очки в специальном футляре носят подвешенными к поясу; знаменитейший францисканский проповедник Бернардин Сиенский показывает, как они привязаны к веревочному поясу, на алтарной картине, нарисованной Конрадом Лайбом между 1460 и 1465 годами[42]. И наоборот, необходимо всегда держать их на носу в случае Леонарда Вагнера, который в свое время слыл «восьмым чудом света», поскольку умел писать ста различными каллиграфическими способами, даже не имея перед собой образца: на этой миниатюре начала XVI века мы видим его за работой в обществе художника Николауса Бертски и его жены[43].

Даже Блаженному Августину понадобились очки из-за переутомления зрения: так полагает Джованни ди Паоло, который изобразил его в начале XV века погруженным в созерцание святого Иеронима. По мнению знаменитого доминиканского проповедника Иакова Ворагинского, святой Ремигий сказал об Августине: «…хотя святой Иероним говорит, что прочитал шесть тысяч книг Оригена, тот на самом деле написал столько, что никто не сможет не только написать столько, занимаясь днем и ночью, но даже и прочитать не в состоянии»[44]. Августин на нашей картине не нуждается в помощи, чтобы отчетливо разглядеть необыкновенное явление, поскольку видит мысленным взором[45]; очки, прислоненные к чернильнице, понадобятся, когда он вернется к своим излюбленным занятиям, среди которых многочисленные рукописи, разбросанные то тут, то там по столу, на полках, внутри шкафов и кладовых, предусмотрительно открытых, к удовольствию зрителя. Заметим вскользь, что художник, избавившись от любых сдерживающих препятствий, таких как анахронизм, не только сделал Иеронима, святого пустынника и переводчика Библии на латинский, кардиналом, но также и нарядил его в ярко-красные шапочку и одежду, подобающие этому статусу, которые начали носить только с середины XIV века[46].

Если учитель Церкви использовал очки, то почему бы их не надеть на евангелиста, например Луку, который записывает Евангелие? На миниатюре 1400 года в миссале из Шалон-ан-Шампань (Франция) художника, вероятно, из Труа мы видим в центре внутри ромба Христа на троне[47]; в четырех углах сидят евангелисты, каждый со своим говорящим символом. Трое сосредоточены на том, чтобы написать свое имя на свитке, развернутом на коленях; Лука удостоен особого внимания, потому что у него регулируемый письменный стол, две чернильницы и сосуд для краски, готовый к использованию: он пишет с помощью пера и скребка на двойном листе пергамента, на котором лежит лупа. Поскольку по легенде Лука еще и художник, миниатюрист миссала, привыкший напрягать свое зрение, рассматривает евангелиста как коллегу, вручив ему характерную пару очков, которые складываются по оси с функцией перемычки на носу.

Они могли бы понадобиться даже апостолу, когда ему нужно было найти текст молитвы, в то время как Христос принимал душу Богородицы, лежащей на смертном одре. Именно так два безымянных немецких художника представили эту сцену: первый изобразил в 1370–1372 годах алтарную картину, показывающую Успение Богородицы; второй около 1439 года сотворил большой полиптих, где вышеуказанный сюжет составляет одну из четырех сцен истории Мадонны[48].

Гораздо менее доброжелательны два книжника с очками на носу, которые внимательно изучают книгу, вероятно в поисках отрывка, чтобы привести в замешательство святую Екатерину Александрийскую, ведущую ученый спор с языческими философами[49] (на посвященном ей алтаре XV века, который до сих пор хранится в церкви Санкт-Лоренцена-об-Мурау в Штирии). Линзы из зеленого хрусталя в золотых обручах[50] фарисея с крючковатым носом (который насмехается над Христом), одетого в одежду, современную художнику (Михаэль Пахер, около 1475 года)[51], полностью скрывают выражение его глаз и придают лицу гонителя нарочито устрашающий вид. Цветные линзы, обычно используемые, чтобы защитить глаза, здесь наряду с ярко выраженными физическими чертами изобличают продолжающийся спор и открытую враждебность.

Жак де Гиз. Францисканец за работой, миниатюра. XV век, Анналы Эно. Париж, Национальная библиотека.

Леонард Вагнер за работой, миниатюра, 1511–1512. Штуттгарт, Земельная библиотека Вюртемберга

Отметим попутно, что антисемитизм – явление, процветавшее в Средние века, в годы сразу после Первого крестового похода. Иконографическое новшество – удар копьем по Синагоге (аллегорической фигуре, изображавшей весь еврейский народ и противопоставляющейся Церкви) мистическим Агнцем – возникло одновременно с началом многочисленных трагически закончившихся процессов против евреев, обвиненных в осквернении гостии: на этой миниатюре начала XIII века Синагога с вуалью, закрывающей глаза, чтобы не признать Мессию, пронзает древком уже разорванного знамени (символа поверженного величия) Агнца в центре креста; Церковь собирает в чашу Божественную кровь, а в другой руке держит важный символ – модель священного здания[52].

Джованни ди Паоло. Святой Иероним является Блаженному Августину, начало XV века. Берлин, Государственный музей

Очень часто евреев обвиняли в ростовщичестве. На картине фламандской школы начала XVI века еврей с традиционным крючковатым носом, озабоченный тем, чтобы посчитать все деньги, разбросанные по столу, фамильярно кладет руку на плечо торговца, который собирается писать на поверхности, заваленной закладными. Последний хоть и не еврей, однако, будучи товарищем ростовщика, должен иметь внешнюю отрицательную черту. Подобную роль выполняют очки в черной оправе – инструмент, который помогает лучше исполнять считающееся предосудительным занятие.

Франко Саккетти оплакивает упадок рыцарства, потому что теперь к рыцарям принадлежат люди низкого сословия:

Они такие плуты,каких поискать,хитрыи вострымежду прощелыгамив очках и с книгами,с большими зеркаламии перьями за ушами,иссушенными сердцами,всё покупают и продают.Отнимают и в долг дают,хватают и достают,свой процент забирают,кто ворует и угрожает,и никого не волнуетвдова и потомство ее[53].

«Искусство изготовлять очки», которое так воодушевляло доминиканца Джордано да Пиза, поскольку позволяло лучше работать со священными текстами и составлять нравоучительные проповеди, теперь помогало закреплять на бумаге чьи-то долги и незаконные доходы; из инструмента Церкви оно превратилось в оружие торговцев: как бы то ни было, это было исключительно мужское занятие.

Одним из исключений стало позднее изображение святой Одилии Эльзасской (660 – около 720): ученая настоятельница монастыря, родившаяся слепой, вновь обрела зрение после крещения, и ее стали считать покровительницей очков. На панно, нарисованном в 1485–1490 годах художником при дворе императора Максимилиана I Людвигом Конрайтером, Одилия сопровождает процессию святых, среди которых выделяются святая Урсула, святая Анна, Мадонна и Младенец Иисус. Одилия склонила лицо к раскрытой книге, на которой лежат очки: художник даже изобразил для вящей реалистичности строку бо́льшего размера, как будто она видна через увеличительное стекло[54].

С течением времени женщины с удовольствием овладевают искусством ношения очков, сделав их инструментом интриг и соблазнения, поместив во флакон с духами или среди планок веера[55]; но мы уже перенеслись во времена Людовика XVI, а рамки нашего исследования предписывают нам рассматривать этих приятных дам лишь издалека.

Прежде чем стать исключительно элегантным аксессуаром, очки претерпели некоторые изменения, чтобы их использование стало более практичным: носить их на носу или в руке на особой рукоятке было не очень удобно. Савонарола и святой Бернардин использовали «шапочку» для очков со специальным крючком, чтобы их можно было прикрепить: очки и шапочка сиенского проповедника стали настолько неотъемлемой частью его одежды, что, можно сказать, превратились в ценную реликвию[56]. Большим шагом вперед в области функциональности стало появление дужек, которые сначала стягивались к вискам, а затем заводились за уши[57]: даже если первые сохранившиеся экземпляры относятся к середине XVIII века, уже в «Поклонении волхвов» Питера Брейгеля Старшего 1564 года есть ценные свидетельства: на правой стороне картины появляется неуклюжий персонаж в очках, которые сидят на носу благодаря боковой завязке, то ли ленте, то ли дужке.

Комната ученого и окружение

Джордано да Пиза, наш ключевой источник по истории изобретения очков, отличался большой наблюдательностью, так что, описывая устройство Ноева ковчега, зафиксировал другое средневековое изобретение – оконные стекла (хотя некоторые редкие упоминания возникали еще в эпоху Древнего Рима).

Видно, что этот ковчег был полностью закрытым; однако же назывался ковчегом, а не кораблем, потому что корабль открыт сверху, а у него была крыша, которая закрывала его. Двери внизу тоже были закрыты, как и окно наверху, но это окно было стеклянным, что помогало сдерживать воды и пропускать свет[58].

В культовых постройках стекла использовались уже давно, в особенности цветные: еще в конце X века Гозберт, аббат монастыря в Тегернзе в Баварии, написал полное признательности письмо одному из высокопоставленных дарителей, благодаря которому мрак и холод отступили от нефа церкви:

Доныне окна нашей церкви были закрыты только старыми холстами; благодаря вам впервые солнце золотыми лучами освещает пол нашей базилики, проникая сквозь стекла, окрашенные в разные цвета. Неиссякаемая радость наполняет сердце тех, кто может любоваться невероятной новизной этого неповторимого творения[59].

Мы знаем также и гордости Сугерия, аббата монастыря Сен-Дени с 1121 по 1151 год, который хотел отметить перестройку церкви аббатства (сегодня она на окраине Парижа), совершенной по его задумке: «Был год 1144 от Рождества Христова, когда была освящена церковь. Новая часть апсиды сейчас соединяется с передней, и базилика сияет, потому что центральная часть возвращает свет. Действительно, блестит все то, что гармонично соединено при свете, и сверкает целое здание, охваченное новым сиянием»[60]. Самой передовой частью стал коридор вокруг апсиды, благодаря которому «вся церковь освещена чудесным и постоянным светом прозрачнейших витражей»[61].

Он сам был изображен на одном из по счастью сохранившихся витражей, в его руке, в свою очередь, тоже находился витраж с древом Иессеевым. Ветвь, произрастающая из чресл Иессея, в средневековой экзегезе трактовалась как пророчество воплощения Христа (строки из Исайи 11: 1–2 и 7: 14): на изображениях из уснувшего пророка вырастает величественное дерево, на ветвях которого занимают место предки Марии и Христа. Речь идет о генеалогическом дереве особого типа (хотя бы из-за щекотливой истории Иосифа Обручника), которое тем не менее обнаруживает признанную всеми важность возвращения к прародителю[62].

Питер Брейгель Старший. Поклонение волхвов, 1564. Лондон, Национальная галерея

Даже отображение «тени предков»[63] стало средневековым новшеством: успех генеалогического дерева возрос вместе с необходимостью для дворянского сословия, которое начиная с XII века стало наследственным, подтверждать линию родства посредством упорядоченного разветвления поколений.

С конца XIV и начала XV века стекла появляются также в городских зданиях, сначала во дворцах, затем в зажиточных домах (в деревнях стеклянные теплицы, выходящие на юг, защищали цветы от холода)[64]. Впервые в домах стало возможным увидеть что-то помимо оконной рамы, до этого закрытой деревянной ставней или просмоленной парусиной. Стекло было хоть и не такое прозрачное, как современное, однако перебрасывало мост во внешний мир, продлевая время и удовольствие от работы при естественном освещении внутри дома, где не так холодно.

Рассмотрим комнату Жана Миело, переписчика и переводчика герцога Бургундского Филиппа Доброго (1419–1467), в его спальне-мастерской[65]. Тепло потрескивающего огня сохраняется стеклами, позолоченные лучи солнца проходят сквозь них и наполняют пространство. Чтобы было теплее, Жан Миело надел тяжелое одеяние, подбитое мехом, под ноги подложил плетеную подстилку, а на голову натянул шерстяную шапку. Окруженный рукописями, он сосредоточенно работает пером и скребком: на лежащем на переносном пюпитре экземпляре, который он переписывает, находится кусок свинца, удерживающий страницу раскрытой и неподвижной, а на листе, который Жан Миело должен разлиновать, расположилась лупа.

Оконные стекла – не единственное новшество, которое можно отметить в этой комнате, полной средневековых изобретений. Начнем с камина, неизвестного римлянам, хотя они усовершенствовали систему общественного отопления: в термах под полом были проложены трубы с горячей водой, однако в домах в маленьких и темных комнатах римляне довольствовались жаровнями.

Древо Иессеево, цветной витраж, Шартрский собор. © WikimediaCommons / CCT Digital / CC BY-SA 4.0

Потрескивание дров в красивом камине какого-нибудь богатого владения – образ, характерный для времени начиная с XIII века; с XIV века он стал появляться в домах достаточно зажиточных людей; однако не в бедных жилищах крестьян, обреченных на тепло вместе с дымом. Дымоход, помимо вывода дыма, также предотвращал возможные пожары. Кухня находилась непосредственно под крышей из-за того, что средневековые дома строили из дерева; посочувствуем бедным женщинам, которым приходилось взбираться по лестницам, чтобы принести поленья и связки хвороста, воду и еду! Но даже и мужчинам, прежде чем найти кого-нибудь, кто их выслушает, приходилось немало потрудиться. Как это случилось с главным героем новеллы Франко Саккетти Феррантино дельи Ардженти, застигнутым врасплох дождем:

…Он принялся ходить по чужим домам, заглядывая из двери в дверь, подымаясь по лестницам и приставая с расспросами, нет ли где-нибудь огня, чтобы обсушиться. Переходя таким образом из дома в дом, он очутился случайно перед дверью дома, войдя в который и поднявшись по лестнице, он оказался в кухне, где был разведен большой огонь; на нем стояло два полных горшка, над ними – вертел с каплунами и куропатками, а подле огня – служанка, очень красивая и молодая, которая поворачивала вертел с жарким[66][67].

Феррантино очень повезло, что он встретил молоденькую девушку; гораздо чаще кухонными весталками были, наоборот, пожилые женщины, которым стоило утратить былую красоту, как их немедленно ссылали «смотреть на пепел вокруг очага» и «рассказывать сказки кошке и пересчитывать кастрюли и тарелки»[68].

Кошка – это тоже животное Средних веков, в том смысле, что, хотя ее знали и она иногда появлялась на античных изображениях, широко распространенной на Западе она стала только в раннее Средневековье. В отношении ее использовали (наравне с лошадью, к которой мы еще вернемся) два речевых регистра: один – для образованных, musio, используемый клириками, пишущими на латыни[69], но встречающийся редко. Второй регистр – народный: от cattus, упоминавшийся в V веке, получил распространение термин gatto, одновременно указывая на позднее распространение этого животного, поскольку именно последнее слово вытеснило все прочие аналоги. Успех кошек и внимание их хозяев должны были возрасти, вероятно, в XI веке, когда на Западе появились опасные черные крысы, на которых коты не боялись нападать, и когда в то же время крестоносцы начали привозить из Святой земли особей невероятной красоты, например тигровых (soriani) (из Сирии, называемой в Средние века Sorìa)[70].

Жан Миело за работой, миниатюра, около 1450

В то время как собака, изгнанная из дома, редко жила внутри домашних стен, для кота, преследующего крысу, двери открывались широко, и его допускали повсюду: даже, к его очевидному удовольствию, туда, где принимали пищу. Художник Стефано д’Антонио ди Ванни находил естественным присутствие во время драмы Тайной вечери нескольких котов, привлеченных добротными кусками пищи, разбросанными по полу. Все апостолы скромно сидят, только Иоанн почти уронил голову на стол и выглядит спящим, склонившись на грудь Христа. Источником этого неправильного иконографического толкования были стихи из Евангелия от Иоанна (13: 23–25), которые относятся к моменту, когда Христос только что объявил сотрапезникам о присутствии предателя. Евангелист пишет: «Один же из учеников Его, которого любил Иисус [сам Иоанн], возлежал у груди Иисуса. Симон Петр сделал ему знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит. Он, припав к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! кто это?»[71]

Чтобы представить эту сцену, необходимо вспомнить, что Иисус и апостолы обедали, как греки и римляне, возлежав (и опираясь на левый локоть). Петр и Иоанн находились соответственно слева (почетное место) и справа от Христа, и таким образом Петр за спиной Учителя мог сделать знак Иоанну, который, в свою очередь, слегка склонив голову, мог скромно прошептать вопрос в ухо Бога.

Обычай классической Античности пировать на ложе исчез с приходом германских племен: наш способ сидеть за столом восходит к заре Средневековья. И уже на мозаике Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне начала VI века, хотя Христос и Иуда изображены возлежавшими (возможно, на стибадии), однако истинное значение всех фраз Евангелия, сложная игра взглядов и жестов уже не так очевидны[72].

Обеденное возлежание изображали в двух сюжетах: рождение Иоанна или Девы Марии, где две зрелые роженицы Елисавета и Анна подкрепляются, не покидая постели. Могут даже водрузить столик на обязательный ларец, невольно воссоздавая таким образом иконографию классического пира: именно таким стало «Рождество Богородицы», созданное Уголино ди Прете Иларио в 1370–1380-х годах в соборе Орвието. По обстановке это типичная комната XIV века, которой две позирующие кошки придают штрихи приятной повседневности.

Но вернемся к одинокому и молчаливому Жану Миело. Книги, разбросанные везде, даже на полу, настолько стали частью нашей реальности, что с трудом можно представить, что и они были изобретением Средних веков[73].

Римляне писали на листах папируса. Листья растения, скрепленные между собой, образовывали длинный свиток, обернутый вокруг себя, – volumen (от латинского volvere – сворачивать), – который было довольно неудобно читать, поскольку, чтобы найти нужную информацию, необходимо было развернуть его полностью. Кроме того, сама природа крепления затрудняла иллюстрации и обязывала писать только на одной стороне.

В Средние века (вплоть до XII века, когда начала распространяться бумага, сделанная из ветоши) использовали уже пергамент: кожу теленка или чаще овцы или козы, дубленую и многократно выделанную, чтобы она стала белой, мягкой, гладкой и тонкой. Затем кожа нарезалась на листы, которые складывались в тетрадь (quaderno от quaternus, то есть сложенный вчетверо) и формировали отдельные стопки; сшитые вместе и защищенные твердой обложкой, они в итоге становились кодексами, эквивалентами нашей книги. На пергаменте писали с обеих сторон, хотя та сторона, на которой изначально был мех, всегда оставалась более шероховатой и темной. Для красивых миниатюр, у которых «в красках веселей игра»[74] (Чистилище, XI, 82), действительно обычно была оставлена та сторона, с которой находилось мясо, намного более светлая и податливая, где беспрепятственно ложились чернила и краски. Изготовление рукописей требовало не только пожертвовать множеством животных (например, для одной большой Библии было необходимо целое стадо овец), но также затратить много времени и внимания на их создание; это был дорогостоящий продукт для избранных, поскольку довольно долго кодексы писались на латыни. Монахам, как известно, нужны были книги для размышлений и посещения литургических служб; даже в монастыре, где подходящие ниши служили небольшими библиотеками, обращались к Богу, держа кодексы в руках. Их работа заключалась прежде всего в переписывании священных текстов, так как это занятие сопровождало медленную и продолжительную молитву.

Для быстрых записей, черновиков, счетов, литературных набросков, заметок во время слушания проповедей или университетских курсов, любовных стихов, в общем, для всего, что не должно сохраниться надолго, использовали восковые таблички[75], которые употребляли еще в Античности: даже Карл Великий использовал их, чтобы научиться писать[76], хотя успехов в этом начинании так и не достиг! Простой инструмент для письма, который легко найти в любом доме, представлял реальную альтернативу дорогому пергаменту, пока их оба не вытеснила бумага. Таблички состояли из деревянных пластинок с углублениями (самые роскошные делались из слоновой кости), внутрь их заливался слой воска, на котором можно было записывать костяным или металлическим стилусом: его закругленный конец мог стирать уже написанное, чтобы заново использовать писчую поверхность. Во «Флуар и Бланшефлор» мы читаем о том, что некоторые молодые, «когда идут в школу, берут с собой таблички из слоновой кости, и так пишут на воске письма или любовные стихи» (quand a l’escole venoient / le tables d’yvoire prenoient. / Adonc lor veissez escrire / lettres et vers d’amors en cire[77]). Иногда таблички, из-за своей прочности служащие и письменным столом, и рукописью, соединялись вместе в книгу: особенно надолго сохранялись страницы со счетами. Таким образом, наряду с книгами из пергамента в Средние века существовали книги из дерева.

Зарождение народного (вольгаре) письменного языка (вероятно, один из первых образцов содержится в так называемой «Веронской загадке» второй половины VIII века, хотя самая ранняя светская лирика была сочинена в 1180–1220 годах[78]) разорвало связь между письменной и религиозной культурой, расширив узкий круг читателей рукописей. Подъем городов, изменения политических форм, которые принесли расцвет коммунам, вывели на сцену новые фигуры.

Общество, вышедшее за пределы традиционного трехчастного устройства раннего Средневековья (священство, дворяне и трудящиеся, то есть крестьяне), освободило место не только для ремесленников, но и для торговцев, юристов, учителей, банкиров и нотариев. И эти новые работники разговаривали, вели переговоры, развлекались, спорили, пытались уговорить, вероятно, даже обманывая, как иногда делали торговцы, но прежде всего писали.

Зарабатывать с книгой в руках: университет

Нищенствующие ордена появились в начале XIII века, первые их братья проповедовали на вольгаре и занимались переводами древних текстов на латынь, однако вскоре в соответствии с реформами в пастырской деятельности им предписывалось устанавливать более тесные отношения с верующими. Требующее немалых усилий изучение Библии в монастырских школах приводило к значительному консерватизму и укоренению в традиции: священное слово не подвергалось трактовке. Городская же школа, основанная, наоборот, на практике диспутов, выявляла противоречия и выглядела прогрессивнее[79]. Именно поэтому проповедь святого Петра-мученика определяется жестом силлогизма[80], до самой своей смерти он спорил с еретиками, и его триумф изображен на большой фреске в Испанской капелле в Санта-Мария-Новелла во Флоренции.

«Сейчас столь много учителей, – утверждает доминиканец Джордано да Пиза, – города переполнены: столько проповедников, хороших и настоящих, школы есть при каждом монастыре, где ежедневно тысячи ищут и обретают, и познают мудрость <…> священники, братья каждый день создают книги, ежедневно множатся книги и в Париже»[81]. На одной миниатюре XIV века мы видим в роли преподавателя как раз францисканца: среди публики на первом плане также клариссинка (узнаваемая благодаря веревочному поясу) и кармелитка[82].

Городские школы подготовили новый класс интеллектуалов и, следовательно, большее количество читателей, которые, в свою очередь, могли бы начать писать, возможно, из-за увлечения, чтобы владеть копией любимого текста. Рукописи больше не ограничивались монастырскими скрипториями, где их нельзя было продать; теперь они распространялись благодаря процветающей деятельности книготорговцев и покупателей.

Признаком возрастающей известности и ценности городских профессий стало распространение могил учителей. Довольно древним был обычай публично чествовать самых признанных преподавателей Болонского университета, посвящая им внушительные гробницы в городских церквях: могила Маттео Гандони относится к 1330 году[83] и показывает общественную и социальную роль университетского обучения для экономического процветания и престижа, которыми пользовался город.

Юристу Чино да Пистоя в его городе сиенским скульптором начала XIV века была изготовлена гробница, на которою нанесли смелую копию с образцов христианской иконографии. Как на идеальном тимпане церковного портала, где архитрав посвящен повествовательным событиям, а сам тимпан – настоящему торжеству священного персонажа (например, над историями Иоанна Крестителя возвышается Мадонна на троне в Пармском баптистерии работы Антелами[84], длинный «архитрав» изображает Чино за кафедрой в зале со своими учениками, а затем сверху во фронтальном положении в кругу своих ученых собратьев, почти как Христос среди апостолов. Впечатление усиливается тем, что Чино здесь гигантских размеров в соответствии со средневековой условностью, которая соотносит пропорции фигуры с ее значимостью, обычно этот прием использовался, чтобы отличить возвышающегося священного персонажа от скромного и крошечного человека.

Даже в статуе первой половины XIII века поэт Виргилий представлен как юрист из Мантуи, города, претендующего на статус его родины: на фасаде Бролетто мы видим, как он защищает свободы коммуны настолько, что некоторые важные решения были приняты ad sculpturam Vergilii, сидящим и пишущим на кафедре, в шапке, подбитой дорогим беличьим мехом, и одетым как судья[85].

Преподавание и учеба становятся хорошо оплачиваемыми занятиями, то есть на продажу выставлено само время, которое, по утверждению Церкви, нельзя отдать в обмен на что-либо, ибо оно принадлежит Богу. Зарождаются университеты, образовательные учреждения – и это стало еще одним новшеством Средних веков[86].

Свободные ассоциации студентов (universitas scholarium) и преподавателей (universitas magistrorum) возникали в тех городах, где с XI века существовала укоренившаяся традиция образования, например в Париже и Оксфорде с их знаменитыми школами изучения богословия. В Болонье, которая наряду с Парижем претендовала на звание самого древнего университета, преподавали самые прославленные учителя юриспруденции. Совокупность образовательных курсов, содержание учебных предметов и исследований составляли studium, то есть то, что мы сегодня имеем в виду, говоря об университете: в Париже и Оксфорде studia были включены в церковную организацию и подчинялись епископальной власти, тогда как в Болонье studium был полностью независимым и мог на равных общаться с коммуной.

Прежде всего studium предлагал обучение основам знаний через свободные искусства[87] (до этого необходимо было выучить латинский); затем переходили на более высокий уровень изучения богословия, права или медицины, хотя не во всех университетах были все три факультета. Различные предметные области действительно назывались, как и сейчас, «факультетами» (facultates). Преподаватели в Париже назывались magistri, в Болонье, когда речь шла о преподавателе высшего ранга, doctores или даже domini, владетели: последнее название феодального происхождения употреблялось исключительно к учителям права, что ясно показывало степень уважения к ним. Важнейшим персонажем, весьма далеким от нынешнего служителя-сторожа, был bedellus, который мог контролировать даже профессоров и проверять, хорошо ли они исполняют свои обязанности: здесь мы видим, как bedellus приносит книгу в класс, где уже собрались студенты, изображенные на уже упомянутой гробнице Маттео Гандони из церкви Сан-Доменико в Болонье (сейчас хранится в местном Городском музее Средневековья).

Папа и император поддерживали умножение числа studia, потому что необходимо было увеличить количество квалифицированных людей для принятия их на службу: уже в 1155 году Фридрих Барбаросса предоставил некоторые привилегии делегации болонских преподавателей и студентов, приехавших на встречу с ним во время его путешествия в Рим на коронацию. Знаменитая Сорбонна, оборудованная собственной богатой библиотекой, была основана в Париже каноником Робером де Сорбоном (1201–1274) с решающей помощью Людовика IX (1226–1270). В 1224 году Фридрих II основал studium в Неаполе, не желая, чтобы его подданные уезжали далеко для получения образования.

Город, где находился studium, становился широко известным, что позволяло привлекать туда интеллектуалов и юристов, в которых всегда нуждались гражданская и наравне с ней духовная власти. Размещение студентов и предоставление им всего необходимого для жизни также давало горожанам множество случаев заработать, а они, в свою очередь, получали возможность обеспечить образование своим детям, открывая им путь к престижным должностям. Все эти причины объясняют распространение университетов в Средние века, несмотря на то что студенты, по большей части приезжие, создавали множество проблем. Хотя они часто бывали смутьянами, почти невозможно было их обуздать из-за привилегий, которыми они пользовались: получив статус духовных лиц, они прибегали к церковному суду и таким образом могли избежать городского правосудия. Будучи уже зрелыми, обеспеченными деньгами на время получения образования людьми (кроме того, именно студенты платили учителям, а также бесчисленное количество налогов и обложений), они не посвящали все свое время учению: многие из них, согласно обвинениям, проводили значительную часть времени в тавернах, где выпивали, играли в азартные игры, дрались и посещали женщин легкого поведения. Проповедник и писатель Жак де Витри вспоминал об этом следующим образом:

Они ругались и дрались не только из-за различных изучаемых предметов и тем для дискуссий, но также причиной для распрей, ненависти и ядовитой злобы была разность национальностей, что приводило к разного рода бесстыдным столкновениям и взаимным оскорблениям. Утверждали, что англичане были коварными выпивохами; что французы высокомерны, женоподобны и разряжены, как женщины. Говорили, что немцы кровожадны и жестоки во время своих пиров; норманны – тщеславные хвастуны, выходцы из Пуату – предатели и вечные авантюристы. Бургундцы считались глупыми и вульгарными. Бретонцы славились легкомысленностью и непостоянством, их часто обвиняли в смерти Артура[88]. Ломбардцы описывались, как жадные, порочные и трусливые; римляне – как бунтовщики, мятежники и клеветники; сицилийцы – как жестокие тираны; брабантцы – как кровожадные, готовые поджигать, разрушать и похищать; фламандцы – как непостоянные, обжоры с манией величия, мягкие, как масло, и ленивые. А после подобных оскорблений часто переходили от слов к делу[89].

Вот, например, голос отца, пишущего в конце XIII века своему сыну-студенту в Болонью:

Мое сердце чрезмерно скорбит от твоих безрассудных поступков, которым ты предался, оставив то, что тебе полагалось делать во время учения, ибо я уразумел, что ничто не услаждает тебя больше, чем игра в кости при частом посещении нечестивых мест, знай же, что если ты не воздержишься от этих вещей и не возьмешься с усердием за учение, как тебе и полагалось, то лишишься всякого моего благоволения и всех милостей, знай же, что ты не сможешь меня провести своими обманчивыми письмами[90].

Совершенно противоположный тон сквозит в советах отца, обеспокоенного, вероятно даже излишне, тем, что сын, по его мнению, чересчур прилежен:

Мне говорят, что, против всякого обыкновения, ты встаешь с постели еще до звона колоколов, чтобы учиться, что ты первый приходишь в школу и последний покидаешь ее. А потом, вернувшись домой, весь день повторяешь то, что узнал на занятиях. Постоянно думаешь, даже когда ешь, да и во сне грезишь о речах и повторяешь уроки, шевеля языком, пока спишь <…>. Но ты должен понять, что любая слишком надутая вещь легко лопается и что необходимо уметь различать между слишком много и слишком мало. Природа осуждает и то и другое и жаждет умеренности. Действительно, многие из-за чрезмерного учения получали неизлечимые болезни, от которых умерли, а другие, растратив гуморальные жидкости, иссыхают день ото дня, что еще хуже. Третьи затем сходят с ума и проводят свои дни, смеясь и плача. Четвертые разрушают свои глазные нервы, через которые проходят зрительные лучи, и становятся слепцами. Итак, сын мой, прошу тебя найти золотую середину в учебе, ибо я не хотел бы, чтобы кто-нибудь мне сказал: «Я узнал, что твой сын вернулся увенчанный венцом знаний», а я был вынужден ему ответить: «Он действительно стал доктором, но умер от избытка учения», или «Он безнадежно болен», или «Он потерял зрение», или «Да, но теперь он сошел с ума».

Другими словами, если бы этот бедный отец употреблял менее напыщенные слова, то посоветовал бы: «Лучше живой осел, чем мертвый доктор!»[91]

Спать, грезить, возможно, умереть[92]: эффекты анестезии

Однако действительно ли «живой» доктор мог продлить жизнь своим пациентам? Не всегда. Все из-за рискованных смесей, безрассудного хирургического вмешательства, незнания гигиенических норм и слишком сильных доз анестетиков (опий, мандрагора, белена, цикута), которыми были пропитаны spongiae somniferae (дословно лат. усыпляющая губка), чтобы оглушить пациентов на время операции[93]. Пример этого мы видим в аптеке на фреске начала XV века в замке Иссонь в Валле д’Аосте, где выставлены связанные в гроздья губки, вероятно уже обработанные и готовые к использованию.

В Античности не думали о необходимости анестезии. Цельс в 30 году, подробно описывая извлечение камня из мочевого пузыря, в данном случае у мальчика, озаботился объяснением того, что во время операции пришлось связать больного очень крепко: два довольно крепких мужчины должны были не дать тем, кто удерживал пациента, упасть на врача и молодого человека[94]. Кровь лилась ручьями, и крики тех, кто подвергался вмешательствам, должно быть, были ужасными. В некотором смысле операция напоминала зрелище вроде боя гладиаторов. Поскольку проявление физической боли принимало форму развлечения, проблема страдания не была настолько актуальной, в отличие от Средневековья. Достаточно вспомнить новеллу Боккаччо, где главный герой врач Маццео делла Монтанья из Салерно готовится прооперировать гангрену на ноге одного из своих пациентов:

Врач, уверенный, что больной, не приняв снотворного средства, не вынесет страданий и не даст себя лечить, рассчитывая вечером приняться за это дело, велел утром настоять воду на известном ему составе, которую если больной выпьет, она усыпит его на столько времени, сколько ему придется, по его мнению, употребить на его врачевание[95][96].

Однако, настоящий врач Ги де Шолиак в своей «Великой хирургии» (Chirurgia magna) в 1363 году советовал с осторожностью использовать обезболивающие при полном наркозе: пациенты глубоко засыпали, но проснуться было проблемой – кто-то сходил с ума, а кто-то вообще не просыпался. Только великий Парацельс в конце Средних веков изучал наркоз с помощью эфира, объясняя, как его производить и проводя эксперименты на животных. Его курицы после «купоросного масла» засыпали и просыпались без вреда для себя; однако он не осмелился провести опыт над человеком, потому что боялся, что не сможет проконтролировать полный наркоз.

Университетская книга

Но вернемся к нашему студенту, рискующему так и не стать доктором в прямом смысле слова из-за чрезмерного усердия в учебе; учитывая его серьезность, мы вряд ли застанем его в борделе или таверне. Можем представить, что половину времени он проводил у книготорговцев. Возникновение studia не только способствовало развитию издательской деятельности, но привело к самой настоящей революции в изготовлении и использовании рукописей. Каждому студенту было необходимо иметь под рукой текст, который учитель комментировал с кафедры. Ответом на возросший спрос на количество копий одного и того же экземпляра стала новая «пециальная» система. Из книг, используемых в рамках одного курса обучения, создавался exemplar – официальная копия, которая исправлялась комиссией преподавателей от возможных ошибок. Подобный exemplar хранился в виде связанных листов (в каждом из них одинаковое количество), которые назывались peciae и, в свою очередь, передавались переписчикам, по большей части мирянам, среди которых могли быть и женщины. (В университетском городе, где процветал книжный рынок, как в Болонье XIII и XIV веков, были обнаружены различные платежные расписки или договоры, в которых фигурировали имена женщин-миниатюристов или каллиграфов, часто работающих вместе с мужьями или отцами, от которых научались этому ремеслу[97].)

Таким образом, несколько человек переписывали одну и ту же рукопись столько раз, сколько было peciae, из которых состоял exemplar. Наконец peciae, принятые на хранение stationarii, книготорговцами, время от времени арендовались студентами. Результат этого новшества был двойным: быстро увеличивалось количество копий книги и уменьшались затраты на ее получение.

На надгробной плите lector, то есть болонского преподавателя Бонифачо Галуцци, умершего в 1346 году[98], кажется, что некоторые присутствующие студенты, в том числе один монах, как раз читают страницы pecia, если сравнить толщину рукописи, расположенной на столе, с той, которая лежит открытой на кафедре учителя. Даже в том, как организованы страницы pecia, есть свои интересные особенности: текст написан в две колонки, а между ними оставлены широкие поля для комментариев, glossae, они стали визуально заметными с введением абзацев и rubricae, заглавных букв красными чернилами (от ruber, красный). Кроме того, слова теперь пишутся отдельно друг от друга: нам это кажется очевидным, однако это было значительное достижение по сравнению с непрерывным письмом раннего Средневековья, что значительно облегчало чтение и понимание текста.

Попутно напомню, что другие диакритические знаки, незаменимые для нас, появились спустя почти пятьдесят лет после изобретения в 1450 году печатной книги с подвижным шрифтом. Апостроф, ударения, пунктуация (точка, запятая, точка с запятой) впервые появились в редакции произведений Петрарки, которую Пьетро Бембо сделал в 1501 году для издательства Альда Мануция. Точка над i была введена только в 1450-м: впрочем, правильное написание – для некоторых довольно труднодостижимая цель даже сегодня в таком грамотном обществе, как итальянское[99].

Зарабатывать с пером в руке: нотариус

Кто в Средние века кроме переписчиков с большой искусностью использовал перо, так это нотарий, фигура, которая даже сегодня в Италии сохраняет многие черты правового порядка Средних веков.

В течение веков до 1000 года нотарий был уполномочен составлять документы на службе законной власти: короля, графа или епископа. Начиная с XII века, особенно на территории Италии, он получил четко определенный юридический статус и стал ведущей фигурой городского общества в качестве гаранта «общественного доверия», publica fides, каждый раз, когда требовалось письменное свидетельство, чтобы зафиксировать общественное или частное событие. Хотя по-прежнему он назначался государственной властью, теперь нотарий становился официальным лицом, он, помимо составления документов, подтверждал их, проставляя свою личную профессиональную отметку.

Однако общество устанавливало отношения не с фигурой нотария, в той степени, как она принадлежала к определенной категории, а с конкретным нотарием, который, чтобы не разрушить эту связь, был обязан производить документы, признаваемые всеми исходящими от его руки: только при соблюдении таких требований они обладали бы ценностью. Поэтому фигуры и символы, которые подтверждают подпись, заявленную нотарием в конце составленного документа, были особыми, поскольку в некотором смысле «патентовали» подпись. Часто эти signa были очень сложными, но те, что придумал бывший судья и нотарий Раньеро да Перуджа, были не просто спорные закорючки, в них был спрятан зашифрованный язык (в полном смысле этого слова!), поскольку включает в себя очень раннее подтверждение знания арабских цифр на Западе.

Гробница Бонифачо Галуцци и ученики на уроке, скульптура, 1346. Болонья, Городской музей Средневековья

Действительно, Раньеро начиная с 1184 года приобрел привычку считать строчки разлинованной страницы и помечать номера (он знал десять цифр от 1 до 0) внутри signum. Прибегая к этой уловке, он создал уникальный знак, который подтверждал авторство signum, настолько уникальный, что некоторые современники, когда были вынуждены переписывать бумаги Раньеро, едва могли его понять: например, для пергамента от 25 марта 1192 года в копии указывается, что она была полностью переписана, за исключением signa Раньеро (preter signa dicti notarii)[100].

Арабские цифры, ноль

Мы настолько привыкли использовать цифры так называемой арабской системы, что не задумываемся об этом, но так было не всегда. Это изобретение пришло издалека, из Индии, хотя именно арабы развили его и через Испанию распространили по всей Европе: самое древнее свидетельство – испанская рукопись от 976 года[101]. У римлян была система исчисления, которая даже с использованием счётов – инструмента, изготовленного из бусин, скользящих по металлическим нитям, – не позволяла производить сложные операции. Можно было складывать и вычитать, но те действия, которые нам кажутся элементарными, как умножение или деление, были настолько сложными, что для этого необходимо было обращаться к профессиональным математикам. Действительно, римляне так и не дошли до идеи, которая лежит в основе арабской системы, что простая цифра, включая ноль (важнейшее достижение), зависит от места, которое она занимает в числе. Например, в числе 222 простая цифра 2 представляет соответственно две сотни, двадцать и два.

Самое древнее свидетельство арабских цифр, надпись на пергаменте. Мадрид, Библиотека Сан-Лоренсо-де-Эль-Эскориаль, кодекс Virgilianus, ms. lat. D. I. 2, f. 9v.

В конце XII века торговец Леонардо Пизанский, по прозвищу Фибоначчи (fì Bonacci, то есть «сын Боначчи») (около 1170–1245), встретился со своими арабоязычными партнерами в Беджайе в Алжире, где его отец служил на должности таможенного чиновника; именно здесь он научился теперь повсеместно принятой у нас системе счета. Вернувшись на родину, в 1202 году он изложил в трактате «Книга абака» (Liber abbaci) новый метод, который окончательно оформился в 1228 году. Благодаря ему новое исчисление распространилось сначала в Италии, а потом по всей Европе. Очевидно, что в Пизе есть школа, названная в его честь: поскольку она посвящена реально существовавшему светилу математики, то никогда не подвергнется damnatio memoriae, как это случилось с бедным Сальвино дельи Армати, изобретателем очков!

Поначалу распространению системы, введенной Фибоначчи, хотя и значительно превосходившей древнюю, основанную на громоздком римском исчислении, препятствовали два предубеждения: эти цифры были изобретены неверными и могли показаться оскорбительными для господствующей религии; коммерческие письма было легче подделать, если воспроизвести плавные черты и кривые арабских цифр, в то время как жесткие штрихи римских цифр было трудно переписать. Однако фанатизм и традиционализм, к счастью, не смогли, помешать изобретению, которое принесло Западу невероятный практический и научный прогресс.

Фибоначчи принес в Европу не только позиционное арабское исчисление, но и операции на целых числах и дробях, тригонометрию и алгебру; однако он был не просто распространителем, но настоящим математическим гением: настолько, что в следующие три века к его открытиям едва ли что-то добавилось. Сожалею, что моя неспособность глубоко проникнуть в столь сложные области приводит к тому, что я, подобно непрофессионалу, могу лишь выражать почтение к трудам ученых, не добавляя ничего существенного.

«Anno Domini»[102]

Поскольку мы заговорили о числах, возникает вопрос: когда начали считать годы от Рождества Христова? Очень поздно: в действительности именно монах Дионисий Малый, живший в VI веке, озаботился установлением даты рождения Искупителя, которую он определил на 25 декабря 753 года от основания Рима[103].

Источником относительной хронологии рождения Христа стал отрывок из Евангелия от Луки, 2: 1–2:

В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле. Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею. И пошли все записываться, каждый в свой город. Пошел также и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова, записаться с Мариею, обрученною ему женою, которая была беременна.

Матфей (2: 1–2) добавляет к рассказу Вифлеемскую звезду и прежде всего помещает рождение Христа в период царствования Ирода, на которого косвенно ссылается и Лука (1: 5).

После множества вычислений Дионисий посчитал, что сможет точно установить год смерти Ирода, но ошибся, потому что тот точно умер в 4 году до н. э. Еще сложнее оказалось вычислить точное время переписи Квириния, которая проводилась между 7 и 6 годами до н. э.

Система Дионисия принималась очень медленно, можно сказать, что она распространилась только в IX веке н. э. (во времена Карла Великого). Сегодня историки сходятся во мнении, что Христос родился на пять или шесть лет раньше того срока, который рассчитал монах: таким образом, наше тысячелетие закончилось раньше, чем мы успели осознать.

25 декабря стало днем начала года; Церковь приняла эту дату с радостью, поскольку день Рождества таким образом совмещался с празднованием зимнего солнцестояния и праздником Митры, божеством солнечного света, который отмечался древними как раз 25 декабря.

Датировка рождения Христа установилась повсеместно, вне зависимости от исповедуемой религии. Для мусульман год 622-й, теоретически первый в их эре[104], заменился на западное исчисление.

Каждое наше «когда?», таким образом, связано с неверным расчетом средневекового монаха.

Банки, ломбарды, монте ди пьета

Именно купцы распространили и закрепили успех арабского исчисления, купцы-путешественники и купцы оседлые, управляющие из центральной конторы сетью партнеров и служащих, которые заменяли их при перемещениях. Для договоров купли-продажи обращались за помощью к нотариям; для бухгалтерии использовали книги двойной записи, где в первой колонке записывались кредиты, а в другой – дебеты, что сразу позволяло при помощи простых операций сложения и вычитания узнать состояние счетов. Использовались переводные векселя или счета, предшественники современных чеков: вместо того чтобы перемещать деньги в большом количестве, их оставляли на депозите в банке (предшественнике наших банков), в обмен купец получал расписку (по стоимости, равной оставленной на хранение сумме) и ею покрывал свои обязательства[105].

Некоторые банковские компании стали настолько богатыми, что давали в долг знатным клиентам, папе и королю, всегда под проценты, несмотря на то что Церковь это запрещала, считая ростовщичеством. Однако в городах XIII и XIV веков в повседневной практике допускался процент, но не превышающий 20. Те, кто испытывали угрызения совести, могли всегда обратиться к евреям, которые в XII и особенно в XIII веке в основном занимались ссудами денег под проценты (не обязательно ростовщичеством): подобные операции теоретически запрещались христианам, которые совершали грех, поскольку процент, как уже говорилось, рассматривался как форма продажи времени, которое принадлежит Богу.

Банкиры также выполняли работу менял: на их прилавке всегда стояли весы, на которых взвешивались монеты, разные по весу и металлу, затем подсчитывали обменный курс, что давало возможность хорошо заработать.

Однако быстрое денежное обращение привело не только к повышению благосостояния, но и к различным дисбалансам, резким переменам судьбы, создавая все время наряду со «старыми» бедняками (крестьяне, наемные работники, больные, одинокие люди) новых: достаточно было не уплатить вовремя сумму, чтобы разориться. Францисканцы Бернардин Фельтрский и Барнаба да Терни, намереваясь устранить подобные эпизоды внезапного обнищания, создали новый институт – монте ди пьета (первый был основан в Перудже в 1462 году), который достиг большого успеха, особенно когда папа Лев X в 1515 году признал правомерность процентов, если они предназначены на покрытие текущих расходов.

Бернардин Фельтрский, в частности, до самой смерти в 1494 году с особой энергией посвятил себя становлению этого нового института, неустанно проповедуя и организуя зрелищные шествия, чтобы эмоционально привлечь людей и воздействовать на их щедрость. Бернардин утверждал, что ему пришло божественное откровение; в своих проповедях он перечислял причины, которые привели к созданию монте ди пьета. Брат, которого называли «молотом ростовщиков», прежде всего не хотел, чтобы экономические сделки продолжали находиться в руках заимодателей-евреев, «неверных». С другой стороны, хорошо понимая социальный контекст, когда различным людям относительно скромного сословия требовалось срочно найти источник денег для своих небольших торговых дел или внезапных расходов: ему казалось невыносимым, что единственным выходом было обогащать евреев или, в любом случае, ростовщиков.

Итак, Бернардин побуждал тех, кто достаточно зажиточен, расстаться с небольшой частью своего богатства, так чтобы из этих добровольных пожертвований создать «гору» (monte), груду денег, из которой можно черпать тем, у кого есть в том необходимость. Как только предприятие было создано при поддержке благотворителей, завещателей, помощи коммуны (которая часто предоставляла в их распоряжение помещение и передавала в их монте некоторые доходы), установлены статуты и выбраны служащие, институт начал свою деятельность. Тот, кто обращался в монте, получал две трети от стоимости внесенного залога: бедный, но не нищий.

В течение некоторого времени уже широко практиковалось накопление ресурсов разными коммунами; таким образом были собраны суммы, чтобы разрешить определенные ситуации. Например, в 1394 году граждане Болоньи были вынуждены взять заем в пользу коммуны по процентной ставке 10 %. На одной миниатюре, которая украшает страницу реестра, подготовленного по этому случаю, – «Книги кредиторов Монте-ди-Публике-Престанце» (Libro dei creditori del Monte di Pubbliche Prestanze), мы видим покровителя святого Петрония с моделью города в руке, он одобряет инициативу, благословляя гору денег, возвышающуюся позади сундука и некоторых полуоткрытых мешков, также наполненных деньгами.

Новая идея заключалась в том, чтобы превратить обязательный заем в добровольный и перевести цели из политической сферы в этическую. Верующих просили брать пример с милосердия, которое Христос оказал роду человеческому, принеся себя в жертву на горе Голгофа, и применить его, чтобы облегчить страдания ближним, пожертвовав немного денег.

Символом нового института (на первых изображениях Бернардин Фельтрский держит его в руках) стала скала, покрытая монетами, внутри которой было закреплено знамя с фигурой Христа in pietà; позже скала превратилась в три горы, та, что посередине, всегда была выше остальных и с тремя крестами – явная аллюзия на Голгофу. Хоругвь дополняется надписями, призывающими к милосердию и заботе о ближнем, отрешенности от любых земных забот, обещая самый выгодный доход от небесной награды: Curam illius habe, Nolite diligere mundum, Thesaurizate vobis thesaurum in celis («Позаботься о нем», «Не услаждайте себя радостями этого мира», «Собирайте себе сокровища на небе»)[106].

Бернардин, воодушевленный своей идеей, объяснял на смеси латыни и вольгаре, что давать деньги в монте означает исполнять разом все дела милосердия, поскольку только этими деньгами нуждающийся может одновременно покрыть все свои нужды: «Если ты даешь вино, то не даешь хлеба; если хлеб, то нет одежды, и т. д., не даешь деньги, чтобы отдать долги, лекарства и т. д. С монте ты отдаешь все. Исполняешь все дела милосердия. Эти деньги помогут кому-то купить хлеб, вино, одежду, лекарства и все и т. д.»[107][108].

На ксилографии (гравюре на деревянной основе), которая сопровождала «Таблицу спасения» (Tabula della salute) и была создана Марко да Монтегалло в 1494 году, под названием «Образ вечной жизни» представлен весь детальный замысел монте ди пьета.

Читать изображение следует снизу: слева брат с амвона обращается к огромной толпе, которая, очевидно, тронутая его словами, вносит такие щедрые пожертвования в монте, что уже получила небесную корону от порхающих ангелов. Зеркально проповеднику справа находится священник, который служит мессу. Вознесение гостии напоминает о жертве Христа, который действительно возникает in pietà над священником среди символов Страстей в соответствии с иконографией «мессы святого Григория»[109]. Подобным образом показывается видимая связь между личным милосердием к своему ближнему, к которому призывает брат, и божественным милосердием к грешному человечеству, о котором ходатайствует священник.

Выше по центру листа возвышается гора денег[110] с надписью «Mons pietatis» (лат. гора благочестия). Из нее черпают помощь получатели Дел милосердия: слева бедные, больные, паломники и нагие; справа голодные, жаждущие, заключенные (вероятно, из-за долгов). Путь в небеса следует на третьем этапе: две группы, строго поделенные по полу, преклоняют колени на заднем плане холмистого пейзажа, где расположились города, они представляют собой misericordes, которые уже на этой земле наслаждаются состоянием вечного блаженства и могут, преодолев преграду небесной сферы, достигнуть самого Христа, Богородицы и всего небесного хора. Спаситель со следами Страстей и Дева Мария, которая попирает апокалиптический полумесяц, располагаются по обеим сторонам от лучезарного диска; изображение не было закончено или его нужно было в дальнейшем раскрасить. В солнечный круг легко вписать монограмму Христа – IHS[111], которую другой францисканец, Бернардин Сиенский, первым предложил для поклонения верующих. Таким образом, Mons pietatis с ксилографии предлагается как основание для совершенного знамени, символической связи, которую можно легко расшифровать, поскольку сам Бернардин Фельтрский представлен с trimonte[112], на которой установлена выделяющаяся монограмма с лучами, дополненная надписью «Mons pietatis».

Драгоценная ветошь: изготовление бумаги

Ксилография, о которой мы только что говорили, была напечатана, очевидно, на бумаге – другом важнейшем изобретении средневекового Запада, прежде всего потому, что сделало возможным еще одно революционное изобретение – печать с помощью ручного набора.

Китайцы, которые, кажется, всегда в изобретениях были на шаг впереди Запада, действительно еще во II веке до н. э. изготавливали бумагу. В 610 году эту технику знали в Корее, откуда она распространилась в Японию, в VIII веке весь Восток и арабы Северной Африки умели изготовлять бумагу. К 1150 году появились сообщения о бумажном производстве в Испании, и в этот же период норманны на Сицилии уже знали бумагу. Первый сохранившийся бумажный документ действительно был выпущен канцелярией норманнских королей, находящихся на острове; это мандат графини Аделазии, вдовы Рожера I, написанный в 1109 году на греческом и арабском языках, он хранится в Государственном архиве Палермо. Первоначально бумага считалась хрупким материалом по сравнению с более надежным пергаментом, используемым, чтобы писать и рисовать вручную миниатюры в книгах, предназначенных для долгого хранения. Но изобретение книгопечатания расширило ее применение.

Образ вечной жизни, ксилография, 1494, из «Таблицы спасения» Марко да Монтегалло

Чтобы получить лист бумаги, было необходимо взять куски ткани (в Китае полоски шелка, но также волокна таких растений, как шелковица или бамбук), разрезать их на маленькие кусочки и измельчать до тех пор, пока они не превратятся в порошок: длительная процедура, выполняемая вручную деревянным пестиком, пока арабы не совершили значительное усовершенствование – молот. Огромные двусторонние металлические молотки, приводимые в действие силой воды, молотили ветошь внутри каменной чаши, куда тонкой струйкой текла вода. После получения смеси туда добавлялось еще немного воды. На этом этапе бумага была уже почти готова: туда погружалась рама с прикрепленной к ней сеткой из мельчайших ячеек (на Востоке ее изготовляли из волокон бамбука, на Западе из металлических нитей); когда рама вытаскивалась, на сетке оставался тонкий слой смеси, который, высохнув, становился листом бумаги. Значительным усовершенствованием стало проклеивание: страницу покрывали тонким слоем клея, чтобы сделать ее частично непроницаемой для чернил, таким образом они могли оставаться на странице, не впитываясь. Мое поколение еще писало в школе перьями и чернилами, и, когда на странице появлялись чернильные пятна, мы с трепетом прикладывали к блестящей черной капле уголок промокашки, то есть бумаги без проклеивания, надеясь, что она преградит путь дальнейшим пятнам и неизбежным слезам!

Если на металлические нити сетки, которые держат тонкий слой смеси, нанести рисунок из той же самой металлической нити, на высохшем листе останется отпечаток, который можно разглядеть на свету; подобный след, водяной знак, может указывать производителя или бумажную фабрику, где произведена бумага, дату изготовления и качество бумаги[113]. Водяной знак, изобретение второй половины XIII века, стал очень важным, поскольку помогал отличить настоящие изделия от фальшивых. В средневековой Италии город Фабриано (Анкона) был известен своими бумажными фабриками и качеством изготовляемой продукции; он славится этим до сих пор. Именно в Фабриано еще несколько лет назад печаталась бумага для всех итальянских банкнот, а также для многих других европейских государств.

Книга «ин-кварто». Печать ручным набором – революционное изобретение

Великий расцвет культуры Возрождения связан с изобретением печати с подвижными литерами, которая открыла возможность быстрому изготовлению большого количества копий книг, относительно недорогих, и одновременно увеличила их распространение. Именно книгопечатание способствовало развитию бумажного производства, поскольку книги печатались и печатаются на бумаге.

Похоже, что именно типографу Иоганну Гутенбергу (1400–1468) из немецкого Майнца к середине XV века пришла в голову идея выпукло выгравировать буквы алфавита на головках множества небольших металлических квадратных палочек. Он сформировал литеры в нескольких комплектах, чтобы можно было по потребности составить страницу книги. Литеры располагались рядом друг с другом, образуя строку, а строки вмещались в прямоугольную рамку. С помощью пресса чистый лист прижимался к составленной таким образом металлической странице, покрытой чернилами. После чего достаточно было просмотреть первый напечатанный лист, исправить возможные ошибки, переставив литеры, и перепечатать, чтобы получить желаемое число копий, совершенно одинаковых и без ошибок. Как только заканчивалась печать этой страницы, литеры, снятые с рамы, были готовы к повторному использованию: так была изобретена печать с ручным набором (подвижными литерами). Книги, печатавшиеся до 1500 года, – инкунабулы (первопечатные книги) – сегодня очень редки и ценны; они возникли во времена, когда книгопечатание было еще «в младенческом возрасте», потому что пеленки новорожденных на латинском называются incunabola.

Около 60-х годов XV века изобретение Гутенберга и средства для его производства пересекли Альпы и попали в Италию на веренице мулов вместе с двумя предприимчивыми первопечатниками из Майнца – Свейнхеймом и Паннарцем. Маленький кортеж направлялся не сразу в Рим, а в бенедиктинские монастыри в Субиако[114].

В монастыре Санта-Схоластика на самом деле были все условия, чтобы новое искусство могло расцвести: широкие залы, богатая библиотека, которая предоставила бы рукописи для печати, а также сотрудничество с образованными, грамотными, умеющими создавать миниатюры и переплетать кодексы монахами. Возможно, для такого маршрута были и иные причины: присутствие немецких бенедиктинцев воодушевило двух книгопечатников (Свейнхейм и Паннарц были духовными лицами), которые нашли Субиако наиболее подходящим местом для первой итальянской типографии. Однако это только предположение.

Два печатника интенсивно работали в Субиако, но через несколько лет, в 1467 году, оказались в Риме в доме торговцев и банкиров де Массими, рядом с Кампо-деи-Фиори. В то время в излучине Тибра между современными Пьяцца Навона, Кампо-деи-Фиори и Палаццо Венеция находился центр Рима. Здесь билось экономическое сердце города, и здесь находились мастерские и книжные магазины, где изготавливались и продавались рукописи. Те же самые мастерские с энтузиазмом встретили первые плоды нового искусства книгопечатания; печатные книги быстро распространились, потому что торговцы и банкиры быстро осознали потенциальную выгоду.

За десять лет в Риме напечатали около 160 книг, приобрести которые могли все – и бедные и богатые. До этого письменный текст был привилегией избранных. Введение печати ручным набором ознаменовало эпохальный поворот, похожий на тот, что в наши дни произвели информационные технологии. Изменилась не только форма книги, изменилось сознание читателей.

Еще во времена Гутенберга переписчики, которые брались за перо, писали готическим шрифтом – типом письма с довольно узкими ломаными буквами с острыми углами, экономящими пространство (в архитектуре готический стиль со стрельчатыми арками и крестовыми сводами демонстрировал удивительную схожесть с каллиграфическими формами). В Италии же в XIV–XV веках появился шрифт, очень далекий от готических форм. Восхищение четким, ясным и простым письмом рукописей каролингской эпохи (IX–X веков, но использовался вплоть до XII века) побудило гуманистов избрать «каролингский минускул» в качестве лучшего шрифта и распространить его: его называли littera antiqua, потому что считали, что его использовали еще древние римляне. Таким образом, они воспроизводили изящный и круглый каролингский алфавит в противовес господствующей до этого готике. С небольшими изменениями littera antiqua стала строчными буквами наших печатных литер, книг, машинописного и компьютерного текста.

Вначале первопечатники пытались точно воспроизвести, насколько было возможно, написание переписчиков, расчитывая на то, что их книги должны были читать люди, привыкшие к рукописным кодексам. Кроме того, покупатель ожидал увидеть цветные миниатюры, прекрасные красные заглавные буквы на листе пергамента и вряд ли был бы готов сразу обо всем этом позабыть. В 1450 году Гутенберг напечатал свою первую латинскую Библию в 36 строк (столько было в каждой колонке) на пергаменте и готическим шрифтом. Затем текст был дополнен миниатюристом, который добавил штрихи и цвета в те места, которые благодаря профессиональной предусмотрительности были оставлены пустыми.

В Венеции, колыбели итальянского Возрождения, Альд Мануций перепечатал с помощью металлических литер littera antiqua, которые впоследствии использовались в XVI веке по всей Европе в качестве образца для бесчисленных печатников. Мануций также стал изобретателем «италика», элегантного наклонного курсива, вдохновленного каллиграфией Петрарки. Кроме того, оставив образец дорогих рукописей больших размеров, он придумал доступную книгу небольшого формата: книга действительно стала «ин-кварто».

Аристотель, изданный Альдом Мануцием

В 1425 году Бернардин Сиенский, по обыкновению, пылко обрушился на все формы игр, объявив их главными виновниками того, что человек грешит и теряет свою душу[115]. Проповедник очень красочно представляет дьявольскую мессу, где каждый жест и литургический предмет становятся инструментом игры[116].

Бернардин говорит о картах наиби, то есть картах, украшенных вручную. Он подразумевал карты «латинского» типа с палками, кубками, деньгами и мечами, и поскольку обычно безумный изображался с дубиной в руке (достаточно вспомнить «Глупость» Джотто в капелле Скровеньи в Падуе)[117], он упоминает «дубины для сумасшедших»; три других знака служат для описания трех различных типов грешников.

Реалистичное представление караульной замка Иссонь в Валле д’Аосте представлено на фресках начала XV века на тимпане портика указанного замка, там изображены отдыхающие воины. Кажется, что святой Бернардин абсолютно прав, говоря о том, как подобные проводят свой досуг: кто играет в нарды, кто в мельницу, кто в карты, но от большого количества выпитого вина некоторые уже обнажают мечи, а девушка посреди толпы точно забывает о моральных нормах.

Но вернемся к нашему проповеднику: Бернардин, продолжая свою «иносказательную» мессу, переходит к фигурам короля и королевы, которые становятся главарями бесчестных людей. Если точнее, в позднем Средневековье «лиходеи» составляли определенную юридическую категорию; сегодня бы мы их назвали бродягами: люди без постоянного места жительства и надежного источника доходов. В их рядах насчитывались игроки в азартные игры, сутенеры, трудоспособные нищие, шуты и акробаты.

Бернардин нацелился также на содомитов, категорию, против которой он всегда выступал особенно сильно, упомянув две половины одинаковых соединенных фигур, одна головой вверх, другая – вниз; более того, та же самая карта служила напоминанием как о похоти в общем, так и о содомии в частности.

Бернардин продолжает свою проповедь, соединяя эпизоды месы и игры (в это время священник ведет службу на латыни):

Доподлинно неизвестно, каково происхождение игральных карт, несмотря на разнообразные высказанные гипотезы; однако на самом деле они были настоящим открытием среди развлечений средневекового человека, и мы наверняка знаем, что карты появились в Европе в последней четверти XIV века. Из-за своей хрупкости они не предназначались для длительного хранения, поэтому до нас дошли только редчайшие экземпляры.

С появлением первых игральных карт короли Франции обеспокоились вопросом налогооблажения новинки. Монарший надзор за этим видом игры отразился в строго иерархическом порядке карт, где господствующей фигурой служит король[130].

Редкие сохранившиеся колоды предназначались для знаменитых аристократических семей – Висконти, Сфорца, Эсте. На самом деле это были карты Таро: к обычным игральным картам добавлялись еще 22, которые назывались «козырями» или «арканами», они представляли различные символы или состояния мира: Папа или Папесса (Иоанна), Смерть, Страшный суд, Сила, Повешенный и так далее. Колода, хранящаяся в Национальной библиотеке Парижа, известная, как «Таро Карла VI» (1368–1422), на самом деле изготовлена в конце XV века в Италии. Другая известная колода, украшенная драгоценными материалами (золотой фон, серебряные штрихи оружия и одежды), называется колодой «Висконти». Она была изготовлена между 1441 (датой свадьбы Франческо Сфорца с Бьянкой Висконти, дочерью Филиппо Мария, герцогом Милана) и 1447 годами, датой смерти герцога[131]. Карты колоды, к сожалению, разделены между Академией Каррара в Бергамо и Библиотекой Пирпонта Моргана в Нью-Йорке. Естественно, карты и Таро могли быть более скромными, простыми литографиями, которые затем раскрашивали.

Появившиеся сперва как развлечение двора, богатых и успешных людей (по легенде, Карлу VI вручили карты, чтобы умерить его безумие), начиная с XVIII века и до нашего времени, Таро стали спутниками и утешителями простых людей, жаждущих узнать свою судьбу в надежде на то, что она будет счастливой, а также уверенных в провидческой силе и власти этих карт. Поэтому приобретение этих карт, конечно, всегда пользовалось большим спросом, к радости всевозможных чародеев и гадалок, которые на том зарабатывали.

В отличие от карт, игральных костей и досуга в тавернах, связанного с неумеренной выпивкой, руганью и проклятиями, шахматы не вызывали порицания проповедников: это была изобретательная игра, тонкое и изысканное развлечение королей и знати. Даже доминиканец Якобус Цессолес использовал их в качестве метафоры всего средневекового общества в своем труде «Об обычаях людей простых и знатных» (Ludus scaccorum), сочиненном в начале XIV века как сюжет для предполагаемой проповеди: шахматная доска – это город, в котором передвигаются представители всех сословий, со своими грехами и добродетелями. На первой миниатюре рукописи 1458 года, хранящейся в Ватикане[132], доминиканец показывает с амвона большую шахматную доску, как будто он проповедует, передвигая вверх и вниз пешки словно марионетки.

Даже священник в новелле Саккетти был «великим игроком в шахматы» и всегда «ставил шах и мат» благородному синьору, с которым любил проводить время. Так случилось, что его дом сгорел, потому что каждый раз, когда он выигрывал, то звонил в колокол и понапрасну вынуждал прийти крестьян; когда же он звал их на помощь, чтобы потушить огонь, то оказался в одиночестве. Прихожане, уставшие оттого, что их постоянно отрывают от работы в поле, решили, что набат звонит в честь шаха и мата. Приходский священник заключает: «Отныне буду знать, что делать, и запру хлев до того, как потеряю быков»[133].

Игра в шахматы представлена на многочисленных шкатулках и крышках зеркал из слоновой кости XIV–XV веков. Превратившись в любимую забаву королей, дам и рыцарей, шахматы стали воспринимать как символ аристократии, так что один богатый купец, стремящийся к социальному продвижению, изобразил ее в своей спальне в сценах трагической истории кастелянши из Вержи. Похожий пример – роспись стен Палаццо Даванцати во Флоренции, где история несчастных влюбленных[134] изображена во фресках по случаю свадьбы в 1395 году Томмазо Давицци, в то время владельца дворца, с Катериной дельи Альберти[135].

По словам Якобуса Цессолеса, шахматы были изобретены как хитроумное педагогическое средство одним философом, чтобы усмирить жестокого Амель-Мардука, сына Навуходоносора, и не поплатиться за это жизнью. Подобный рассказ воспроизведен во фрагменте напольной мозаики конца XII века в церкви Сан-Савино в Пьяченце. Более того, многочисленные шахматные фигуры родом из Центральной и Южной Италии конца XI–XII века показывают, насколько шахматы были широко распространены.

В Сан-Савино мы видим человека на троне внутри круга. Он держит в руках солнце и луну, что отсылает к иконографии Annus. С обеих сторон от круга располагаются четыре квадрата: на правой верхней король на троне (rex) разглядывает книгу, на которой написано «lex», показывая ее коленопреклоненному прислужнику. Вверху появляется надпись «iudex», которая, вероятно, принадлежала стертому позже персонажу. В квадрате под ним пожилой человек с бородой и усами объясняет игру в шахматы (шахматная доска представлена в перевернутой перспективе для лучшего обзора) кому-то, кого, к сожалению, уже не видно. В верхнем квадрате, с другой стороны, сражаются два воина; на нижнем, серьезно поврежденном, сидящая фигура, несомненно игрока в кости, и любитель выпить со стаканом в руке. Согласно толкованию Уильяма Тронзо[136], который проводит серию убедительных сопоставлений, мозаика показывает, что игра в кости, зависящая от удачи, порождает насилие, в то время как шахматы, которые требуют размышлений и работы ума, производят благотворное воздействие: действительно, философ (персонаж с усами) учит Амель-Мардука уважать законы.

Шахматы зародились в Индии VI века и оттуда распространились на восток и через Персию на запад. В период между июнем и декабрем 1058 года святой Петр Дамиани, в то время кардинал-епископ Остии, писал Жерару де Шеврону, ставшему затем папой Николаем II, и архидиакону Гильдебранду, будущему Григорию VII, жалуясь, что застал епископа Флоренции[137] за игрой в шахматы[138]. Он рассказал, что резко отчитал «согрешившего», напомнив ему, что, согласно каноническому праву, епископа, играющего в кости, можно лишить сана (Praesertim cum canonica decernat auctoritas, ut aleatores episcopi deponantur). Обвиняемый защищался, сказав, что «кости – это одно, а шахматы – совершенно другое. Поскольку власти недвусмысленно запретили кости, но не дали никаких указаний относительно шахмат, а значит, разрешили их». Тогда Петр Дамиани торжественно ему напомнил: «В тексте не говорится о шахматах, потому что игра в кости делится на два типа: кости и шахматы, – и заключил: – …поскольку епископ был смиренной души и большого ума» (ille mitis est animi et perspicacis ingenii), он сдался и принял наложенное наказание[139]. Очевидно, что эти достоинства заставили обвиняемого оценить силу человека, стоящего перед ним[140].

Шахматы в течение длительного путешествия с востока на запад претерпели ряд изменений, некоторые довольно существенные. Неизменными остались фигуры короля, коня и пешек. Арабский Ualfil (то есть «слон») стал человеком – Alfiere («знаменосец») на итальянском, Fou («сумасшедший») на французском и Bishop («епископ») на английском. Арабо-персидский Rukh («верблюд»), переведенный на латинский как Rochus, превратился в Torre («башня»). Fers («визирь»), командующий на востоке, даже поменял пол и стал Fiers, то есть «девой», «дамой» или «королевой». Не слишком подходящий для имитирующего войну персонажа. Тем не менее в самом красивом комплекте шахмат, хранившемся до Французской революции в сокровищнице Сен-Дени, известном как «Шахматные фигуры Карла Великого» (на самом деле датируются концом XI века), мы все еще можем найти слона на месте «знаменосца», вероятно, из-за влияния арабских образцов, учитывая, что эти шахматы были созданы в Южной Италии[141].

У средневековых пешек не было ни свободы движения, ни возможности нанести удар издалека; как и сегодня, они передвигались малыми шагами, отражая феодальный способ ведения боя, который в основном состоял из рукопашной схватки.

Жестокие столкновения между пешими группами характерны как раз для городской Центральной и Северной Италии, массовые игры под названием «батальолы», своего рода форма военного обучения, целью которой было обеспечить защиту города. Чаще всего во время карнавалов участники из всех сословий сходились друг с другом на кулаках или с применением камней и палок: жестокая игра, которая всегда сопровождалась ранениями и даже смертью[142]. Батальолы существуют и сегодня, в них на дни карнавала можно поучаствовать в Иврее, правда, место камней заняли апельсины. Несмотря на эти более мягкие формы орудий, после окончания сражений некоторые все равно оказываются в больнице.

Карнавал в Иврее – единственное празднество, сохранившее связь со Средними веками, эпохой, когда оно и возникло. Ни возрожденный около 30 лет назад Венецианский карнавал, ни учрежденный в 1873 году карнавал в Виареджо, с его аллегорическими повозками и куклами из папье-маше, не могут похвастаться непрерывной традицией. Более того, можно сказать, что в наши дни карнавал умер, поскольку умер его главный антагонист – Великий пост.

В нашем благополучном обществе исчезла разница между обычным и праздничным временем, с его ритуалами лучшей еды и одежды, массовыми празднованиями, которые вовлекают и сплачивают людей. Для нас время делится только на рабочее и свободное от работы. Хорошая еда и одежда и сон сопровождают нас каждый день. И развлекаться мы можем ежедневно, не важно, с кем-то или сами с собой. Кроме того, по сравнению со Средневековьем религиозное чувство заметно ослабело; сегодня Церковь – не более чем папа и кардиналы, появляющиеся на экранах наших телевизоров, чем собрания в святых местах, где мы вновь вспоминаем жертву Христа и ждем Его воплощения.

На Никейском соборе 325 года впервые был установлен период поста в 40 дней, составляющий подготовку к Пасхе. Это предписание, которое во времена Карла Великого стало обычной и соблюдаемой практикой, указывало только на вечерний прием пищи и вводило запрет на поедание мяса. В течение всех Средних веков великопостные ограничения сопровождались и другими, не только пищевыми лишениями: покаяние, воздержание от сексуальных отношений между супругами и всего того, что противостояло идее очищения, например зрелища, театр, танцы, использование оружия[143].

Однако запрет на употребление мяса всегда был предписанием, наиболее сильно связанным с идеей Великого поста. Мясо в Средние века было символом силы, кровожадного и бесстрашного характера; за столом богатого властителя, привыкшего к масштабной охоте, всегда хватало мяса оленя и дикого кабана: своеобразная имитация войны, где можно было испытать свою выносливость и смелость. Крестьянин же в течение года должен был довольствоваться мелким скотом, некоторыми птицами, зайцем и курицей. Только с ноября по январь из-за холода и покоя природы крестьянин на кухне, часто около огня, а синьор в зале и за столом ели одну и ту же еду, хотя и в разных количествах. В их распоряжении была свинина, которую употребляли в свежем, соленом или переработанном в колбасы и салями виде.

Римляне также употребляли свинину, но в довольно небольших количествах, без особого расположения и внимания. Зато великое переселение германских племен ввело мясо в рацион. Германцы были отличными свиноводами (выросшие в лесах, где стада могли обильно питаться дубовыми желудями) и потребителями молока и сливочного масла, получаемых от домашнего скота, который они пасли на обширных общинных пространствах. Не случайно вся Северная Италия, куда больше всего проникли германские племена, сохранила кухню, основанную на сливочном масле, смальце (топленом свином сале) и большом употреблении свиных и в целом мясных колбасных изделий. В Центральной и Южной Италии, менее затронутых миграцией, сохранилась средиземноморская кухня Древнего Рима, основанная на растительном масле и разнообразии круп и овощей.

Именно диеты второго типа придерживались монахи, на чьих столах лежали овощи и бобовые. Никакого мяса, за исключением рыбы. В Средние века полагали, будто рыба, которая не совокупляется, свободна от греха похоти, ставшего причиной падения Адама и Евы, поэтому она не считалась грязной пищей, как другие виды мяса. Кроме того, вегетарианские привычки монахов дополнял отказ от внешнего мира и мирное сосуществование, в котором забота о душе важнее тела, а умеренность противостоит похоти, зрелищам и веселью. Сильный ест мясо, слабый – овощи. Не случайно в «Битве Великого поста и Карнавала» (Battaglia di Quaresima e Carnevale), пикардийском тексте XIII века, на помощь Карнавалу первыми приходят жареное мясо, свинина под зеленым соусом, колбасы и сардельки, «мясо, жаренное на вертеле, жареная и запеченная в пироге горлица, филе оленя в черном перце и мясо быка, как подобает». С другой стороны, среди сторонников Поста выступают морские, озерные и речные рыбы. Затем наступают молочные продукты. «Пред всеми выдвигается сливочное масло при поддержке кислого молока сразу же за ним; теплые пироги и пудинги подаются на больших круглых блюдах. Сливки продвигаются вперед по дну долины, неся копье»[144]. Встреча заканчивается победой Карнавала: теперь мясо можно есть круглый год. Но и рыба не исчезнет со стола победителя – многие ее виды действительно очень вкусны.

Таким образом, мясо обладало и символическим значением, что осложняло отказ от него; этимология карнавала (carnelevare – слово, которое встречается в период около 1000 года) на самом деле связана с carnem levare, отказом от мяса в последний день, предшествующий началу Поста.

Этимология же слова quaresima, наоборот, лежит полностью в религиозном контексте – quadragesima dies, 40-й день. Период сосредоточенности за 40 дней до Пасхи был установлен, как уже было сказано, на Никейском соборе, где впервые зашла речь о quarantesima или quarantena, по аналогии с таким же периодом удаления Христа в пустыню.

Литургический календарь с течением времени успел наслоиться на все виды праздников: Natalis solis, праздник солнцестояния, стал Рождеством Христовым, еврейский Песах стал христианской Пасхой, поиски Прозерпины, похищенной Плутоном, своей матерью Церерой, стал Сретением[145], то есть днем Очищения Марии, второго февраля. Пословица «Сретение, Сретение, зима уже прошла» (Candelora, candelora, de l’inverno semo fora) выражает надежду на то, что суровое время года уже окончилось, а также затрагивает значение языческого праздника, поскольку в мифе Прозерпина пропадает каждую зиму и возвращается с началом теплого времени года.

Карнавал же – ежегодный праздник, лишенный какого-либо религиозного наполнения, несмотря на то что служит подготовкой к периоду покаяния, предписанному Церковью. Хотя это чисто средневековый праздник, а не продолжение языческих торжеств Античности, у них есть множество общих характеристик: переодевание, использование масок, проявление обычно подавляемого пищевого, сексуального и общественного поведения, вплоть до перебранок и жестоких стычек батальол. Как должны были выглядеть эти шумные толпы, нам показывают некоторые миниатюры, иллюстрирующие «Роман о Фовеле» (сатирическое произведение в стихах, сочиненное в 1310–1314 годах Жервезом дю Бю), шумное веселье, которое до недавнего времени происходило в наших деревнях во время свадеб стариков или вдовцов с более молодыми[146].

В Средние века год мог начинаться даже 25 марта, то есть в день воплощения Христа; но празднование карнавала, который всегда варьировался, поскольку зависел от Пасхи (однако в любом случае приходился на конец зимы и начало весны), живо подчеркивало переход от старого года к новому, от смерти к жизни: во многих городах в последний день карнавала все еще сжигают тряпичное чучело старухи, символа зимы, достигшей своей конечной точки (на латинском hiems, зима, женского рода). Ритуал изгнания, проводимый в тот момент, когда природа заново начинает свой цикл, служит и для избавления от страхов, связанных с миром мертвых, их силой и их возможным возвращением.

Как только заканчивалась пора «вседозволенности», Церковь вновь (по крайней мере с VIII века) призывала всех к покаянию во время Пепельной среды (карнавал обязательно завершался во вторник), напоминая каждому о грехопадении Адама, сотворенного из праха и в прах возвратившегося.

С конца XII века у христиан появилась еще одна возможность облегчить тяжкие размышления об ужасах преисподней. В результате длительного процесса развития представления о географии загробного мира возникло новое царство – чистилище, в котором отныне, как многие уверенно полагали (хотя основания для этого отсутствовали в Священном Писании), можно было пребывать с менее тяжкими грехами в ожидании рая. Кроме того, чистилище предлагало живым еще одно утешение: совершая мессы и добрые дела, можно было повлиять на судьбу усопших. С точки зрения иконографии чистилище как новый образ не снискало большого успеха, поскольку его изображение уж слишком напоминало ад. Лаврентий Римский, которого живьем сожгли на решетке, был один из святых покровителей чистилища: мы видим в Орвието на одной из фресок 1330 года, как он принимает души, наконец очищенные от всякого греха.

Даже «чистилище святого Патрика», колодец, который, по словам Иакова Ворагинского, соединял эту землю с третьим царством, появляется как начало пути в преисподнюю.

Церковь пыталась объединить свою паству, громким звоном колоколов приглашая их чаще переступать порог храмов. Из латинской системы подсчета времени от восхода солнца Средневековье позаимствовало названия первого, третьего, шестого и девятого часов, примерно соответствующих нашим шести, девяти, двенадцати и пятнадцати. Церковь дополнила их еще четырьмя: заутреня, около полуночи; лауды, на рассвете; вечерня, на закате; повечерие (комплеторий), перед ночным отдыхом, когда день «завершен». Первый, третий, шестой и девятый часы составляют время церковной службы, часы молитвы и литургического пения, которые подчиняли определенному ритму, прежде всего монашеские часы[149], в аббатствах, расположенных далеко от города.

Однако начиная с возрождения городов XII века колокола все более задавали рабочий ритм всем городским трудящимся. Их звучание регулировалось солнечными часами, которые отмеряли местное время (когда солнца не было, их заменяли водными клепсидрами, которые, однако, в Северной Европе замерзали зимой, или песочными, свечами с насечками, водными часами).

Таким образом, продолжительность часов различалась в зависимости от времени года: более короткие зимой, длиннее летом. Однако изобретение механических часов в конце XIII века[150] впервые установило новое время – час. Обычно часы приводились в действие автоматическими механизмами, которые вызывали такой интерес публики, что это стало одной из главных причин их часов, даже больше, чем возможность узнать само время. В Италии первые башенные часы с автоматом были установлены в 1351 году в Орвието на углу виа дель Дуомо и Пьяцца дель Дуомо, и действуют они до сих пор. Речь идет о так называемом «Маурицио», вероятно, искажением древнего словосочетания ariologium de muriccio, то есть «строительные часы», первые механические хронометрические часы, которые отбивали рабочие часы (принципиально одинаковые) для строительства священного здания. Автомат, отлитый в 1348 году из сплава, используемого для колоколов, судя по одежде, изображает служителя Опера дель Дуомо. Темная патина металла способствует тому, чтобы фигура сохранила свое прозвище по ассоциации Маурицио / мавр. Автомат молотком отбивает часы на главном колоколе; на его поясе написано: «Колокол, таков договор между мной и тобой: ты должен кричать, а я выполнять свой долг» (Da te a me, campana, fuoro pati / tu per gridar et io per fare i fati)[151]. На колоколе, хотя и побитом, можно прочесть ответ: «Если хочешь, чтобы я соблюдал договор, не стучи слишком сильно, иначе я сломаюсь, и ты будешь стучать напрасно» (Se vuoi ch’attenga i pati dammi piano / se no io cassirò e dara’ invano)[152].

Часы не выстукивали точное время, как это происходит сегодня; из-за трения механизмов общее расхождение составляло как минимум час в день. Кроме того, минутная стрелка была введена только в 1577 году немцем Йостем Бюрги; тот факт, что до этого спокойно обходились без нее, дает нам представление о том, насколько смиренно относились к течению времени, как и к неточности его измерения. То было общество приблизительности[153], неторопливого темпа, не знающее неотложных сроков. Уставы постоянно напоминают о необходимости «обуздывать часы», чтобы пытаться удержать тех, что слишком спешат или отстают.

В середине XIV века, когда большие часы перебрались с колоколен на башни городских площадей, появилось мирское время, впервые отделенное от Божьего времени[154]. У первых часов не было ни циферблата, ни стрелок, они ограничивались тем, что отбивали часы; их и воспринимали как своего рода колокола, тем более что английский термин clock (часы) очень похож на немецкий Glocke и французский cloche, которые как раз обозначали «колокол».

Данте в «Рае» (X, стихи 139–148) сравнивает гармоничное движение короны блаженных с механическими часами, напоминая, что невеста Христова, Церковь, поднимается, чтобы пропеть заутреню в Его честь, чтобы Он мог сохранить свою любовь к ней:

Эти часы оснащены зубчатыми колесами, приводимыми в движение гирями и противовесами, на что ссылается Данте; механизм tira e urge, потому что колесо, вращаясь, запускало другое, которое и заставляло часы звонить. Снова (Рай, XXIV, стихи 13–18) танцующие вереницы блаженных душ, которые движутся с разной скоростью, навевают поэту сравнения с часами, в которых первое колесо, которое должно совершить оборот за двенадцать или двадцать четыре часа, кажется неподвижным:

Изначально именно циферблат вращался вокруг неподвижной стрелки; часто часы были астрономическими и показывали вращение небес; если часы останавливались, потому что кто-то забыл подтянуть гирю, достаточно было дождаться ночи, чтобы снова их запустить, отрегулировав по расположению звезд. Но только благодаря учению Галилея голландец Христиан Гюйгенс (1629–1695) изготовил в 1665 году маятниковые часы; постоянное колебание маятника наконец поддерживало регулярное движение зубчатых колес.

Одни из самых старых дошедших до нас часов изначально располагались в Страсбургском соборе; построенные в 1354 году, они указывали время с помощью механического петуха, который на каждый удар хлопал крыльями и кричал. Они действовали до 1789 года, сегодня ими можно полюбоваться в музее Страсбурга. Но есть еще как минимум несколько других отлично действующих средневековых часов: в Уэлсе, 1392 года изготовления, и в Солсбери, 1386-го[155].

Первые механические часы действовали во многом как пружина для вертела. Веревка, к которой была привязана гиря, намотанная вокруг оси, разматывалась с постоянным ускорением. Ряд связанных между собой колес может замедлить движение, поддерживая ход часов, – даже на длительное время, если, например, они установлены очень высоко, на башне или колокольне. Но, чтобы сохранить их в движении днем и ночью с регулярным ритмом, требовалось другое решение; настоящим качественным скачком в изготовлении часов стало введение системы спускового механизма[156]. Спусковой механизм —

Это гениальная система, которая постоянно останавливает и снова приводит в движение с регулярным ритмом зубчатые колеса и одновременно поддерживает самостоятельный ход шестеренок в течение длительного времени.

Уже давно ведутся споры о том, кто был его изобретателем. Одно время полагали, что примитивная система спускового механизма обнаружилась среди чертежей Виллара де Оннекура, знаменитого архитектора XIII века, который оставил богатейшую записную книжку, содержащую в том числе некоторые наброски средневековых машин, но при более внимательном рассмотрении доказательства этого исчезли[158].

В 1344 году Якопо Донди установил на фасаде Палаццо дель Капитано в Падуе астрономические часы столь совершенные, что заслужил почетное добавление к имени dall’Orologio, что можно передать как «из часов», которое затем передалось его потомкам в качестве дополнения к фамилии. Его сын Джованни Донди дель Оролоджо (1318–1389) после 15 лет работы в 1364 году завершил астрономические часы – Астрариум, со спусковым механизмом и колесом баланса: они были снабжены семью циферблатами, одним на каждую известную в то время планету, и все вращались вокруг Земли согласно теории Птолемея[159]. Это был настолько сложный механизм, что после смерти его конструктора никто не смог отрегулировать гири и заставить Астрариум работать как положено, пока его, уже разрушенный ржавчиной, не передали императору Карлу V. Тогда монарх обратился к умелому часовщику Джанелло Торриани из Кремоны, который решил воссоздать часы, безукоризненно скопировав уже ни на что не годный оригинал. В XVII веке Страда писал[160], что Карл V под руководством Джанелло Торриани развлекается сооружением часов, «колеса которых вращаются куда легче, чем колеса судьбы».

Однако Джованни Донди дель Оролоджо в трактате описал свой Астрариум с такой точностью, что на основании рисунков и объяснений в наши дни оказалось возможным его воссоздать: один образец находится в Милане в Музее науки и техники.

В XV веке часы со спусковым механизмом обрели такую популярность, что даже стали символом. На картине «Триумф Времени», приписываемой Якопо дель Селлайо, бог Хронос, седой и одетый скромно, как ему и подобает, изображен под часами, ставшими теперь сферой его господства. Все еще вооруженный старыми песочными часами, он регулирует движение спускового механизма, управляющего движением, гирей от часов, 24-часовой циферблат которых украшен солнцем и его лучами. Основание часов грызут две собаки, белая и черная, что являет краткую цитату из легенды о Барлааме, взятой из знаменитого романа о Барлааме и Иосафате[161]: начало одной из притч рассказывает о человеке, который, убегая от единорога (смерти), падает в яму (мир), хватается за куст (жизнь), замечая, что белая мышь (день) и черная (ночь) подгрызают его корни.

Боттичелли представляет святого Августина в келье, которая демонстрирует значительные научные интересы там проживающего. На подставке расположена большая армиллярная сфера, а за спиной святого открыта книга (с теоремами Пифагора, сопровождаемыми рисунками), позади которой стоят огромные детально выписанные часы со спусковым механизмом. Стрелка указывает на полночь, что служит способом показать напряженные размышления Августина, который, поглощенный мыслями о Боге и о своих грехах, лишает себя сна.

Сладкий звук часов показался Данте достойным того, чтобы выделить его особенным образом. Вращение часов производило этот одинаковый шум в равные промежутки, поскольку основывалось на механизмах машины; но как с точностью воспроизвести сложность звука с помощью инструмента? Посредством нот на нотном стане. Ответ, очевидный сегодня, опирается на очередное средневековое изобретение, которым мы обязаны великому Гвидо д’Ареццо.

Гвидо д’Ареццо, бенедиктинский монах и музыкант, родился, возможно, в Талле недалеко от Ареццо или районе Феррары-Помпозы в период между 992 и 1000 годами и умер, возможно, в Равенне в 1080-м. Выдающийся учитель в области музыки, который смог предоставить певцам возможность читать, точно интонировать с листа любую новую песнь, не прибегая к помощи монокорда, древнего однострунного инструмента, и к руководству наставника[162]. Миниатюра 1050 года, иллюстрирующая пролог к «Стихотворным правилам» (Regulae Rhytmicae) его самого известного произведения «Микролог» (Micrologus), показывает нам его в то время, как он пишет на кодексе, расположенном на пюпитре: «Сердца людей пылают, покоренные моей музой» (Gliscunt corda meis hominum mollita Camenis); гекзаметр очень поэтично передает способность Камен, иначе Муз, волновать и вызывать эмоции.

Гвидо воздавал должное нотному стану, количество строк которого он ограничил четырьмя (тетраграмма) и каждому промежутку и линии сообщил одинаковое значение; он использовал буквы-ключи и красный и желтый цвета для обозначения полутонов, желтый и зеленый для «до», красный для «фа». Используя систему аналогий, он взял за образец звуки и интервалы гимна Иоанну Крестителю (VIII век), чтобы найти тон для других звуков и интервалов, содержащихся в других мелодиях.

На тетраграмме он обозначил ноты, все одинаковые, но приобретающие разное значение в зависимости от расположения на линии или промежутка между линиями; это был ряд звуков увеличивающейся высоты, расположенных в гамме, помеченных первым слогом каждой строчки уже упомянутого гимна Иоанну Крестителю Ut queant laxis. Весьма вероятно, что Гвидо изменил мелодию в педагогических целях, чтобы повышающиеся ноты совпадали с началом «стихов», которые звучат так: «Чтобы рабы твои могли свободно воспевать твои чудесные деяния, о святой Иоанн, отдали грех от их недостойных уст» (UT queant laxis REsonare fibris MIra gestorum FAmuli tuorum SOLve polluti LAbii reatum Sancte Johannes!). Итак: ут, ре, ми, фа, соль, ля. «До» стало первой нотой в Италии только с 1635 года (а во Франции осталась «ут»), и с конца XV века прибавилась «си» (от Sancte Johannes).

Наконец-то нотация была избавлена от любого рода неточного толкования и звучания, и был установлен точный тон. До Гвидо знаки, соответствующие нотам («невмы»), записывались на чистой странице «в чистом поле» под текстом без малейшего указания насчет их высоты. Из реформаторской деятельности Гвидо возникла новая форма записи, которую мы унаследовали.

Основываясь на гексахордовом звукоряде (6-струнном), Гвидо ввел форму сольфеджио, которую он практиковал, применяя систему гармонической, или «Гвидоновой», руки, хотя не он ее изобрел, но активно применял и распространял. В соответствии с этой системой на кончиках и фалангах пальцев левой руки указывались ноты и гаммы в порядке следования. Точнее, расположение семи гексахордов (звукоряда из шести звуков) начинается от кончика большого пальца (гамма = ут) и продолжается против часовой стрелки по спирали до 19-го звука до-ля-соль; 20-й звук седьмого гексахорда расположен над средним пальцем, согласно этой схеме.

Гармоническая рука – это прием, который очень ценят певцы; Голландинус из Лувена писал в XIV веке: «Изучай руку, если хочешь научиться хорошо петь. Без руки не научишься даже за многие пятилетия» (Disce manum tantum bene qui vis discere cantum. Absque manu frustra disces per plurima lustra)[163].

До сих пор мы бродили по комнатам ученых, глазея с любопытством на их изобретения. Но давайте сейчас войдем в обычный средневековый дом, в котором найдем источники множества наших обычаев, а также некоторые предметы и еду. Начнем со страхов, которые даже сегодня многие сдерживают, прибегая к кораллам: амулет, который и в прошлом считался очень эффективным.

В XIV веке Фацио дельи Уберти посвятил несколько терцин таинственному морскому деревцу и его чудесным свойствам:

Коралл не только защищал от непогоды. Он был также крайне полезен в борьбе с недушами, которые угрожали здоровью детей. В этом был уверен Джордано да Пиза, когда во время проповеди толковал, как Христос воскресил девочку наложением рук.

Часто даже сам Младенец Иисус надевает кораллы, как, например, на этой картине Барнабы да Модена, на которой красивая красная веточка обвивает хрупкую шею. Бедный святой Эгидий, без сомнения, умер бы еще новорожденным в лесу, если бы предусмотрительная лань не выкормила его. Художник XV века, изобразивший чудесное пропитание, не преминул нарисовать красивое ожерелье из красных кораллов, возможно, как раз для того, чтобы подтвердить невероятную удачу ребенка встретить столь незаурядную кормилицу.

Из кораллов (наряду с драгоценными камнями, жемчужинами или хрусталем) изготавливали также четки для розария, особенно почитаемые в XIV веке, которые часто использовались, как самые настоящие драгоценности, а не предмет для религиозных целей. Установление мистического молитвенного венчика, такого как розарий Девы Марии (15 десятков «Радуйся, Мария», где каждая десятая перемежается «Отче наш» и «Слава»)[166], доминиканец Аланус де Руп в XV веке приписывает святому Доминику, но его чтение уже практиковалось цистерцианцами в XIII веке. Чтобы выделять числа, использовали четки, называемые в Средние века «отченаш», поскольку после десяти зерен равного размера, соответствующим чтению «Радуйся, Мария», следовало более крупное зерно, соответствующее «Отче наш». Этот предмет иронически упоминает Боккаччо, чтобы дополнить портрет лицемерной сводницы: «На каждое отпущение грехов всегда ходила с “отченашем” в руках»[167]. А в новелле Саккетти раздосадованная служанка, которая, очевидно, часто его использовала, защищается от обвинений хозяина, крича: «Да пусть Небо подтвердит, неужто я не смогу отличить горошину от “оченаша”!»[168]

«Гвидонова» рука, миниатюра из рукописи конца XV века 61–1383 годах), Мадонна и Младенец с амулетом из коралла на шее, картина, около 1367(?). Бостон, Музей изящных искусств.

Зато мы не сомневаемся, что Йос ван Клеве, заставляя молодую женщину перебирать драгоценные коралловые четки, намеревался подтвердить ее благочестивые и серьезные обычаи, уже показанные с помощью безупречного и сдержанного чепца, который полностью скрывает ее волосы. Совершенно другие мысли занимают еще одну женщину, невесту, изображенную Гансом Мемлингом с глубоким декольте и многочисленными драгоценностями, которая держит в руках красную гвоздику, символ любви[169]. Длинный эннен, украшенный вуалью, это как раз то, что изображения от XIX века вплоть до наших дней приписывают феям, черты позднего Средневековья, свободно преобразованные, которые перешли в сферу воображаемого.

Кораллы годились не только для изготовления драгоценностей или бусин розария, но и для пуговиц: новинка, появившаяся в Италии еще в XIII веке, а широко распространившаяся в следующем. Поначалу пуговица рассматривалась в качестве украшения, ее изготавливали и продавали ювелиры. Женщины были склонны тратить и заставляли тратить родных столько денег на эти покупки, что подверглись наказанию по всей строгости закона против роскоши (который намеревался как подавить тягу к роскоши неблагородных сословий, так и противостоять чрезмерному застою непроизводственного капитала)[170].

Саккетти в одной своей новелле довольно забавно рассказывает об усилиях судьи Америго дельи Америги из Пезаро, которому поручено положить конец украшениям женщин; не в силах им противостоять, он признается:

Постепенно практическое использование пуговиц вышло на первый план, и их стали делать из латуни, меди или стекла (но, как мы видели, были и те, кто выдавал их за хрустальные)[173]. Пуговицы впервые позволили женщинам XIII века носить облегающие вещи, которые стройнят фигуру, и моделировать форму рук с помощью узких рукавов. Однако желание выставить напоказ большое количество ткани, признак богатства, которому, очевидно, противоречило использование пуговиц, было удовлетворено шлейфами и многослойностью, различные предметы одежды надевались друг на друга, что все равно позволяло использовать много ткани. Однако пуговицы не только помогали застегивать и расстегивать вырез платья и рукава, но и сделали эти последние полностью съемными.

Поговорка «Это другая пара рукавов» дошла до нас как раз из Средневековья, когда в целях практической необходимости или, наоборот, декоративных требований рукава могли храниться в сундуке вдали от платья, частью которого они были.

Обычно дома носились скромные рукава, а при выходе в люди надевались более украшенные и элегантные. Однако для ношения съемных рукавов была и другая причина: они чаще и быстрее всего грязнились. Кроме того, пока использовали чернила, служащих также называли «полурукавами», поскольку те чинили свои рукава с помощью других полурукавов черного цвета.

Кроме того, в Средние века стирка была довольно трудоемким занятием, которое откладывали до последнего. Мыло уже существовало (Боккаччо упоминает «мускусное мыло» как инструмент соблазнения мадонны Янкофьоре[175]), но для грязного белья использовали золу и много горячей воды (а нагреть ее было непростой задачей). Например, мы читаем, сколько проблем вызывало мытье головы и стеганой подкладки небольшого шлема, в которую кошка «изрядно нагадила». Главный герой новеллы Саккетти, Риччо Чедерини, зовет служанку, чтобы та прежде всего убрала дерьмо с его головы.

Очевидно, что богатые женщины и королевы превратили съемные рукава в элемент моды. Дамы дарили рукав своему рыцарю, который привязывал его к латам, как развевающееся знамя. В романе «Эрек и Энида» Кретьен де Труа (1130 – около 1185) так описал начало турнира: «Какое зрелище из красных знамен, вуалей и темно-синих или белых рукавов, данных в знак любви! Какое собрание копий, окрашенных в голубой или темно-красный, золотой, серебряный и другие цвета, окаймленных или крапчатых!»[177]

В 1297 году Иоланда Арагонская, жена Роберта Мудрого, была обворована очень искусным вором, которому удалось стянуть из-за спины один из ее драгоценных рукавов в то время, как она была поглощена зрелищем[178]. Действительно, уже в начале XIII века рукава были просто соединены с остальным одеянием лентами или пуговицами: обыкновение, которое продолжилось в следующие века и широко распространилось, особенно начиная с XV века. На этой великолепной картине Жоржа де Латура. «Шулер с бубновым тузом» представлены все виды завязок: слева шулер оставил свободными концы лент, у хитрой женщины рукава пристегиваются пуговицами; у обманутого юноши справа рукава завязаны лентами и бантами: они из белой ткани, что контрастирует с роскошным одеянием из узорчатого шелка.

Однако уже в Средние века усовершенствование ткацких техник и интенсивная торговая деятельность позволили производить и распространять роскошные и очень разнообразные ткани. Одно письмо времен Карла Анжуйского рассказывает о необходимых для коронации (произошедшей в Риме 6 января 1266 года) королевских одеждах и перечисляет ряд предметов туалета, среди которых шелковая рубашка, стихарь из золотого сукна, туника из красного бархата, стола с широкими кантами из дамасской ткани и чулки из красного бархата[179].

Жорж де Латур. Шулер с бубновым тузом, масло, около 1625. Париж, Лувр

Раймонд Капуанский удовлетворенно рассказывает об одном из многократных благих деяний святой Екатерины Сиенской (1347–1380), еще раз доказывающем, насколько важным предметом одежды были рукава.

Екатерина отдала полуобнаженному юноше (в действительности не нищему или бедно одетому паломнику, а самому Христу в чужом обличье) собственную шерстяную тунику без рукавов, которую носила под другой с рукавами. Согласившись на повторяющиеся просьбы бедняги, который просил также одежду из ткани, она привела его в отчий дом.

Месяц февраль, миниатюра. Великолепный часослов герцога Беррийского, около 1413. Шантийи, Музей Конде

Тотчас же Екатерина направилась туда, где хранилось белье отца и братьев; взяла рубашку и штаны и, исполненная радости, вручила их нищему. Но тот, получив их, не прекращал умолять: «Прошу тебя, синьора, на что мне эта туника, если у нее нет рукавов? Дай мне также и рукава, чтобы я действительно был одетым!» Святая, ничуть не раздраженная, наоборот, с еще бо́льшим усердием стала бродить по всему дому в поисках каких-либо рукавов. Случайно увидела новую, ни разу не надетую тунику служанки, которая висела на палке. Тотчас же схватив ее, она отделила рукава и охотно предложила их бедняку[180].

Однако тот все еще не был удовлетворен и попросил одежду также для товарища, который лежал совсем голый в больнице. На этот раз святая попала в затруднение, потому что

…в доме все, кроме отца, очень неохотно поддерживали милостыню, которую она раздавала; вдобавок, они закрывали на ключ все то, что, как они опасались, святая могла взять, чтобы раздать бедным. С другой стороны, Екатерина уже достаточно унесла у служанки, она не могла полностью лишить ее туники, поскольку речь шла об очень бедной женщине[181].

Она охотно отдала бы собственную тунику, если бы ей не помешала скромность, однако она была готова обменять платье на что-либо другое, что пожелал бы проситель. Наконец бедняк был доволен; ночью во сне к святой пришел Он и, раскрыв свою личность, оставил ей платье, расшитое жемчугами и драгоценными камнями. Признаюсь, что, окончив этот рассказ, я продолжала думать об удивлении служанки, когда она увидела, что рукава на ее платье улетели прочь, как легкие крылья бабочки!

Исподнее и брюки, чулки и сапожники

Екатерина Сиенская в своем неудержимом порыве милосердия жертвует также один предмет одежды – нижнее белье, которое только благодаря стыдливости ей кажется необходимым для бедняка; люди низких сословий, мужчины и женщины, спокойно обходились без него, как, например, нам показывает миниатюра, иллюстрирующая месяц февраль в «Великолепном часослове герцога Беррийского» от 1413 года: крестьяне, чтобы лучше согреться у огня, поднимают одежду, показывая гениталии. Ткань для ног, как еще называли исподнее в Средние века, была известна еще римлянам, но они всегда ее презирали и отказывались, считая варварской. Одно из первых свидетельств времен лангобардов пришло от Павла Диакона, который рассказал, как Алахис, герцог Тренто, с пренебрежением принял диакона, посланника от епископа Павийского Дамиана, сказав диакону, что примет его, «если на нем чистое нижнее белье» (si munda femoralia habet); ходатай ответил, что оно наичистейшее, потому что он надел его в тот же день после стирки. Тогда герцог возразил, что его не волнует, чистое ли исподнее, он хотел узнать, чист ли человек, который находится в нем. Диакон незамедлительно ответил, что только Бог может об этом судить[182].

Исподнее (называемое mutande в венецианской описи от 1335 года[183]), меняло название и фасон в течение веков. Во времена Саккетти в моде были настолько маленькие подштанники, что, как грубо замечает сам писатель, мужчины «поместили задницу в носок»[184], который в Средние века надевали под другой чулок, он защищал только стопы. На оживленной фреске середины XV века, расположенной в одной зале замка Манта (Кунео), группа людей, нетерпеливо жаждущих испытать эффект «Источника вечной молодости», показывает нам исподнее вполне современного вида. Кто-то раздевается, седой и изможденный, кто-то уже окунулся, кто-то уже одевается, вернув себе цветущие годы. Подруга помогает одному из облагодетельствованных, снова заполучившему приятный облик, натянуть на себя щегольской наряд с длинным рядом пуговиц и петель.

Завязки от исподнего этого молодого человека дополняют его гардероб, то есть закрепляют на поясе облегающие по моде чулки (мы отчетливо различаем петли на чулках, от которых избавился старик, согнувшийся около источника); чуть дальше видно нарядного рыцаря, который собирается сесть на лошадь рядом с товарищем, чья рука в перчатке держит хлыст: заметим попутно, что перчатки тоже стали даром Средневековья.

Чтобы наклониться, учитывая, что ткань была совсем не эластичная, было необходимо расшнуровать чулки, хотя бы частично: что нам довольно бесцеремонно показывает забивающий камнями святого Стефана в одежде конца XIV века, когда он поднимает с земли большой камень, чтобы прикончить мученика. Эти чулки с подошвой служили им в качестве обуви: именно по этой причине и сегодня, чтобы починить обувь (calzature), мы обращаемся к ремесленнику, которого называем «сапожник» (calzolaio).

Мученик святой Стефан, миниатюра, 1350–1378. Париж, Национальная библиотека

Новая мода привела к исчезновению прежнего вида широких брюк, длиной иногда до колена, иногда до щиколотки, прямо как в наши дни, которые германцы обычно носили на виду под короткой туникой, как можно увидеть, например, на некоторых персонажах, участвующих в истории апостола Павла, на створке диптиха из слоновой кости VI века[185], или на святом Мартине, когда он отдает половину своего плаща бедняку на миниатюре конца X века[186].

«Варварам» мы также обязаны распространению пряжки со шпеньком, чтобы застегнуть ремень: мы можем полюбоваться на прекрасный лонгобардский серебряный образец VII века, который хранится в Чивидале-дель-Фриули.

Фреска Томмазо да Модена из церкви Тревизо, изображающая кардинала Хью де Сен-Шера, 1352. Public domain

Гравюра из «Navicula sive speculum fatuorum» Иоганна Гейлера фон Кайзерсберга, 1510. Public domain

Аврелий Августин (мастер Мондзее, ок. 1497). На столе рядом с книгами лежат очки. Public domain

Врач за кафедрой читает лекцию, 1500. © WikimediaCommons / CC BY 4.0

Меняла с женой (Квентин Массейс, 1514). Public domain

Вилка VIII–IX вв. из города Сузы. Париж, Лувр. Public domain

Приготовление пасты. Миниатюра из средневекового трактата «Tacuinum sanitatis», конец XIV в. Public domain

Аптека XIV в., миниатюра из рукописи «Tacinum Sanitatis». Public domain

Шахматная фигурка из набора из Сан-Дени, ок. 1070–1090. Public domain

Фигурка короля, набор из Сан-Дени, ок. 1070–1090. Public domain

Шахматные фигурки с острова Льюис, XII в.

© Wikimedia Commons / National Museums Scotland / CC-BY-SA 4.0

Карнавал на льду в Антверпене

(Денис ван Алслоот, ок. 1620). Public domain

Карнавал в Риме (Ян Миль, 1653). Public domain

Английский миссал, ок. 1310–1320. © Wikimedia Commons / CC0 1.0

Пейзаж с ветряными мельницами (Брейгель Старший, начало XVII в.). Public domain

Композиция «Belle, bonne, sage» в кодексе Шантийи, между 1350 и 1400. Public domain

Другой металлический предмет, точное время появления которого мы не знаем, это вилка, поскольку Тайная вечеря, на которой мы ожидаем ее увидеть, имеет настолько насыщенную символическими значениями иконографическую традицию, что она не только допускает всевозможные трактовки (тем не менее обычно основанные на достоверных сообщениях), но и в значительной мере обусловила иконографию мирского застолья. Хотя в текстах встречаются упоминания, что вилка была уже известна, изображалась она редко. Но верно и то, что по-прежнему оставалась привычка обедать всем миром с несколькими сервировочными блюдами, несколькими стаканами и ножами для разделки мяса: еще один способ понять средневековое общество, которое долгое время не было индивидуалистическим, а, наоборот, было склонно рассматривать себя в качестве общности (есть Страшный суд для всех, но очень редко был представлен суд над отдельным человеком) и проявляло равнодушие к особенностям индивидуума (вплоть до XIV века не было портретов, которые были бы не просто правдоподобными, а реалистичными).

Клирики считали вилку результатом изнеженности и дьявольского вырождения. Святой Петр Дамиани (1007–1072) нещадно обличал бедную византийскую царевну Феодору, выданную замуж за дожа Доменико Сельво, которая использовала вилку и окружила себя изысканными вещами, пытаясь облагородить манеры Запада: «Она не трогала блюда руками, но заставляла евнухов разрезать еду на маленькие кусочки. Затем она пробовала их, поднося ко рту с помощью золотой вилки с двумя зубцами»; ужасная смерть молодой женщины, тело которой медленно разрушилось от гангрены (corpus eius computruit), рассматривалась как справедливое Божье наказание за такой великий грех[187].

Иннокентий III, когда тот был еще графом Сеньи Лотарио (1160–1216), в своей работе «К нищете человеческой» (De miseria humanae condicionis) бросает мрачную тень смерти на длинный перечень наслаждений:

Первые иконографические свидетельства вилки восходят ко временам обличительной речи святого Петра Дамиани: на миниатюре начала XI века в «Лангобардской правде» король Ротари за столом держит вилку; на двух других миниатюрах примерно того же периода, из манускрипта «О природе вещей» (De Universo) Рабана Мавра, ее снова используют во время трапезы, чтобы открыть долгий список примеров различных видов столов, еды, напитков и проиллюстрировать главу о гражданах. Автор объясняет, что «граждане называются так, пока живут совместно, и их общая жизнь приятнее и безопаснее вместе (Cives vocati, quod in unum coeuntes vivant, ut vita communis ornatior fiat et tutior[190]): миниатюрист хотел подчеркнуть, что социальный обычай трапезы играет роль культурного фактора и что утварь, в том числе и вилка, становится примером привлекательности городской жизни.

Известно только одно изображение XII века, «Трапеза одиннадцати апостолов и Христа после его воскрешения» (Лк 24: 42), где на белую скатерть в виде исключения положена одинокая вилка: оно находится в одной из миниатюр «Сада наслаждений» (Hortus deliciarum) Геррады Ландсбергской[191]. Неизвестно, было ли это добавление личным распоряжением заказчицы, порожденным привычкой к хорошим манерам: в любом случае она очень напоминает настоящие средневековые вилки, собранные кто знает после скольких перипетий в музее Хорна во Флоренции.

Использование вилки распространилось параллельно с типично средневековой едой, которая стала основой для итальянской кухни – пасты, потому что это был подходящий инструмент, чтобы наколоть такую горячую и скользкую еду.

Проявить свой характер за столом помогал кодекс поведения. В Средние века ели a tagliere[192]: еду не клали непосредственно на кусок хлеба, но располагали ее на деревянной доске, рассчитанной на двоих человек; это вынужденное разделение пищи легче выявляло разность характеров и темпераментов.

Наш Франко Саккетти рассказывает с обычной живостью о двух сотрапезниках, один из которых невыносимый обжора, а другой ироничный насмешник. Некий Ноддо д’Андреа был известен тем, что вне зависимости от температуры еды мгновенно ее проглатывал. Ноддо

Тогда Кашо с каждым проглоченным куском Ноддо бросал свой псам, которые кружили вокруг стола, пока Ноддо, не выдержав подобного расточительства, не сдался и даже позволил товарищу съесть двойную порцию ради возмещения ущерба[194].

Уже во времена Боккаччо паста считалась настоящим лакомством, символом изобилия и радости: Каландрино заставили поверить, что существует

Ингредиенты для приготовления пасты очень просты: мука из твердых сортов пшеницы и вода; все эти ингредиенты были и у римлян, но до нашего рецепта они так и не дошли, вместо этого из того же теста они готовили хлеб, выпекая его на сухом пару, или кашу и поленту, варя водянистую смесь с помощью влажного пара. В рамках этой системы паста попросту «немыслима», как утверждают исследователи Сильвано Сервенти и Франсуаза Саббан, потому что она основана на двух способах приготовления, противоположных по своей природе: тесто, похожее на хлебное (бездрожжевое), но приготовление влажным теплом, как полента[196].

Римский laganum, очевидно, аналог лазаньи, был тонким листом теста, чей метод приготовления (в печке или жаренный в кипящем масле) не соответствует нашей концепции пасты, для которой необходима варка в воде. Lasagne впервые упоминается только в XIII веке; примерно в это же время появляется нитевидная паста с характерным названием vermicelli[197]. Что ж, кажется, придется отказаться от мостика между Античностью и Средневековьем по имени Исидор Севильский (VI–VII века), потому что определение лаганума (laganum est latus et tenuis panis, qui primo in aqua postea in oleo frigitur), присутствующее в «Этимологиях», согласно Patrologia Latina Миня, полностью отсутствует в критическом издании Линдси; кто знает, в какой рукописи Минь это отыскал![198]

Паста зарождалась достаточно тернистыми культурными путями, медленно и сложно. Следующим этапом стало превращение пасты в самостоятельное блюдо: ее больше не клали в бульон, а подавали в высушенном виде, и называлось это pastasciutta. С XII века Сицилия широко торговала сухой пастой; другим центром производства была Сардиния, особенно в XIII и XIV веках, но мы находим сведения о пасте и во многих других портах, например в Пизе и Генуе, а затем еще в Провансе. Она становится предметом крупной торговли и экспорта, рассчитанных в том числе на рынки Северной Африки и Андалусии[199].

В 1371 году в Палермо были установлены предельные цены на такие товары, как «белые макароны из твердых сортов пшеницы и лазанья из твердых сортов пшеницы» (maccaruni blanki di symula e lasagni di simula) и «белые макароны из муки и лазанья из муки» (maccaruni blanki di farina e lasagni di farina), зафиксировавшие разные цены на два вида пасты, один – из твердых сортов пшеницы, другой – из мягкой пшеницы; в документе также различаются паста axutta (сухая) и bagnata (свежая): контроль над ценами, который всегда устанавливается над продуктами первой необходимости, свидетельствует о важности, которую достигла паста в рационе питания[200].

Флорентиец Маркьонне ди Коппо Стефани, чтобы объяснить скорость, с которой трупы громоздились в братских могилах во время ужасной чумы 1348-го, писал, что это напоминало приготовление супа из лазаньи, приправленного сыром (come si minestrasse lasagne a fornire di formaggio[201]). Слоями теста были трупы, а сыром, которым посыпался каждый пласт, немного земли, отделяющей одних мертвых от других: мало земли, потому что не было времени копать дальше. Суровый реализм этого сравнения, однако, из-за своего непринужденного и будничного звучания подтверждал привычку употреблять пасту в ежедневном рационе.

Две миниатюры из двух разных «Календарей здоровья» (Tacuina sanitatis) конца XIV – начала XV века, показывают нам изготовление пасты в домашних условиях и серийное, вероятно, на продажу[202]. На первой – две женщины добросовестно погружены в свою работу. Они не сняли красивых платьев, остроносых туфель по моде, но расстегнули пуговицы, закатали очень узкие рукава, а на бедрах завязали длинные фартуки; та, которая замешивает тесто, также покрыла голову, чтобы защитить волосы. Помещение без всяких украшений, как обычная маленькая средневековая комната, где можно разместить довольно мало мебели. Работа выполняется поэтапно, и мы можем поприсутствовать при двух эпизодах – начала и конца цикла: женщина у стола замешивает муку в тесто, ее коллега располагает длинные нити на своего рода широкой лестнице и уверенными движениями поднимает их, чтобы проветрить и просушить отдельно друг от друга[203]. В глубине в нише на две полки рядом с кувшином готов стакан с красным вином, возможно, чтобы подкрепить двух работниц.

На второй миниатюре изготовление происходит по тому же распределению обязанностей и в том же ритме. Только увеличилось количество сушилок, и у женщин, одна из которых босая, нет красивых платьев, как на предыдущей миниатюре, зато они поношенные и рваные: что дает нам более реалистичное представление об условиях работы и найма рабочих рук. В той же самой рукописи представлен также сбор абрикосов (Armeniaca, то есть происходящих из Армении)[204]: Жак Ле Гофф пошутил, что это был единственный «плод», который Запад получил от Крестовых походов.

Распространение пасты сопровождалось фундаментальным изменением пищевого рациона. В раннее Средневековье население было довольно немногочисленным, и хорошое питание, особенно на основе мяса, вполне можно было обспечить тогдашними ресурсами скотоводства и обширными лесами. В позднее Средневековье, наоборот, необыкновенно возросшее население, чтобы утолить голод, было вынуждено расширять поля и все чаще употреблять злаковые[205]. «Состоящий на жаловании» у Гульельмо V, синьор Авио (1307–1358) был брошен в тюрьму и проговорен к огромному штрафу за то, что осмелился «есть макароны с хлебом во время голода». Об этом рассказал Саккетти в одной своей новелле: не важно, был ли на самом деле подобный случай, история тем не менее довольно показательная[206].

Для приготовления такого количества муки, мельницы должны были работать постоянно. Речь идет главным образом о водяных мельницах, поскольку вода была главной силой, приводящей в движение в Средние века. Мельницы были настолько неизменным элементом пейзажа, что вошли в поговорку. Все тот же Саккетти начинает одну из новелл сравнением колеса мельницы с колесом Фортуны (которое для Мастино делла Скала, правителя Вероны с 1329 по 1351 год, в тот момент было на самом пике): «Когда мессер Мастино достиг вершин в городе Верона, закатывал праздники, все шуты Италии, как всегда случается, устремились к нему, чтобы заработать и налить воды на его мельницу»[207]. Новеллист снова вспоминает эту поговорку, когда говорит о стремлении постоянно создавать новых святых, пренебрегая теми, кого по традиции почитают с древних времен:

Уже святой Бернард с глубоким волнением описал благой эффект речной воды и многочисленные способы ее применения:

Давильный пресс, лесопилки, сукновальные машины, мельницы для бумаги и муки оживляли окраины городов XIII и XIV веков, тех, которым повезло стоять рядом с потоком воды. Водяные мельницы были известны и римлянам, но они не использовали их не только потому, что рабский труд делал бесполезным обращение к альтернативным формам энергии, но прежде всего потому, что античный менталитет презирал ручной труд как рабский; поэтому им никогда не приходило в голову применить на практике свои изобретения[211]. Например, греки открыли силу пара (наши первые поезда двигались именно за счет паровоза), но использовали его только для игр, чтобы удивить людей. В Средние века, наоборот, изменившиеся культурные и исторические условия (хотя и медленно, например, художественное изделие стало оцениваться как гениальное произведение, а не только как продукт простого ручного труда) позволили полностью понять полезность и широкий спектр использования мельницы. Там, где было ветрено, воду заменяли воздухом в качестве движущей силы: начиная с XII века появились первые. Ветряные мельницы, центральный корпус которых вращался в соответствии с направлением ветра, что и сегодня делает голландские пейзажи столь живописными, хотя большие лопасти теперь вращаются только на радость туристам.

Питер Брейгель Старший. Ветряная мельница на фрагменте картины «Путь на Голгофу», 1564. Вена, Музей истории искусств

Мельницы, которые для их владельцев представляли важный экономический ресурс, именно по этой причине и становились источником бесконечных споров, например из-за арендной платы, которая не всегда выплачивалась деньгами. Из документа 1249 года, хранящегося в Государственном архиве Сиены, мы узнаем, что некий Пьетро Инджилезе более десяти лет владел шестой частью мельницы аббатства Сан-Сальваторе на горе Амиата, не платив соответствующей платы «в две лошадиные подковы»[212].

В течение всех Средних веков железо оставалось ценнейшим металлом, не случайно лопата или сошник плуга обычно были деревянными и только кончик был окован железом.

Знаменитый фрагмент описывает отчаяние короля Дезидерия и лангобардов, осажденных в Павии в 773 году, когда они внезапно увидели «поля, ощетинившиеся железом» (segetem campis inhorrescere ferream) войска Карла Великого:

Человек, вооруженный мечом и копьем, крепко держащийся в стременах, неуязвим против пешего противника, потому что обладает силой несокрушимого удара, ведь благодаря стременам он составлял единое целое со своей лошадью. Это важнейшее техническое изобретение родом с Востока, которое в корне изменило систему ведения боя, поскольку основным элементом стала конница, распространилось как раз во времена Карла Великого. Стремена, неизвестные римлянам (именно поэтому применение конницы во время войны было ограничено), использовались аварами: столкновение со степным народом способствовало их распространению сначала внутри Византийской империи, а потом на Западе[214]. В классической латыни equus, термин для обозначения лошади, в раннее Средневековье был вытеснен словом caballus. В указе лангобардского короля Ротари от 643 года много места посвящено caballus, где предусмотрено подробное перечисление в том числе и упряжи: для кочевых народов конь – действительно очень ценный элемент[215].

На знаменитом золотом и серебряном алтаре Сант-Амброджо в Милане, заказанном великому Вольвинио Ангильбертом II, епископом города с 824 по 859 год, святой Амвросий дважды изображен на коне, его ноги крепко держатся в стременах, сначала имперским префектом в Эмилии и Лигурии, затем при побеге из Милана, когда он пытался избежать народного призыва, пожелавшего его на должность епископа, но был возвращен божественной рукой[216]. На первой из двух сцен художник также тщательно изобразил шпоры.

Дальнейший прогресс значительно повлиял на процесс использования лошади и сделал ее более крепкой: копыта стали защищать железом, непосредственно прибитым к плотному роговому слою. С XI века животных начали подковывать железом, чтобы они могли свободно передвигаться по неровной и пересеченной местности. Вспомним, что Ричард I в преддверии Крестового похода попросил выковать 50 000 подков![217]

Как мы уже видели, Карл Великий нес «в левой руке высоко поднятое железное копье», готовый метнуть его как дротик. Именно норманны в XI веке освоили новую технику. Они держали копье плотно прижатым согнутой рукой к телу под мышкой, чтобы оружие было неподвижным, и шли в лобовую атаку, сполна пользуясь как устойчивостью на лошади благодаря стременам, так и ударным зарядом, который они набирали во время галопа. В последующие века появились новые улучшения: наконечник копья был установлен в «упоре» – железная деталь, приложенная к правой части нагрудника кирасы. Итак, они отправлялись «с копьем наперевес», «пришпоренные» и на «подкованных» конях; оставалось не «терять самообладания»[218]. Кажется, и сегодня мы пользуемся подобными фразами.

Воины противостояли друг другу среди развевающихся знамен, украшенных символическими фигурами. Флаг родился из необходимости распознать с некоторого расстояния различные группы войск и показать тем, кто, возможно, оказался вдали от товарищей, место, куда следует устремиться. «Чтобы указывать путь, на флагах, оружии, щитах использовали надписи; при особенной многочисленности используют и просто буквы, как, например, в случае Римского сената: S. P. Q. R., то есть Senatus Populusque Romanus, и все хорошо знали и эти войска, и этот знак» – так писал наш Джордано да Пиза, у которого перед глазами прежде всего была сцена распятия[219]. Церковь тоже прибегала к знаменам, например во время крестного хода, когда развевались прекрасные цветные ткани с изображением Иисуса Христа или святых.

Флаг (bandiera от лат. banda, повязка) упоминается уже в IX веке Павлом Диаконом[220]: лангобард Тато, чтобы утвердить свою победу над герулами, захватил знамя (vexillum quod bandum appellant) их короля Родульфа, погибшего в битве. Даже в городской среде у подеста был свой знак отличия в виде флага, в то время как у коммуны как общности был свой «стяг», а позже и у капитана народа появилась своя «хоругвь». Во время войны различные флаги, среди которых и знамя коммуны, развевались на карроччо, использовавшейся в битве большой четырехколесной повозки, запряженной волами, которые несли знаки отличия коммуны. На ней находились колокол («Мартинелла»[221]), возвещавший начало битвы, штандарты граждан, трубачи, приказывавшие идти вперед или остановиться; алтарь для служения мессы. Повозка служила ориентиром во время боя и приютом для раненых; ее защищали особые войска, поскольку потеря карроччо могла обернуться поражением. Фридрих II после битвы при Кортенуове в 1237 году, где он нанес сокрушительное поражение Милану, завладел карроччо, а затем отправил ее в Рим, где она была выставлена в Капитолии. Ее представляла гордая эпитафия:

Миниатюра из «Хроник» Джованни Серкамби с помощью языка знамен рассказывает о политических изменениях, произошедших в городе Лукка с 1313 по 1333 год. Надпись гласит: «Как Лукка потеряла свою свободу, и смена государей»[223]. На башнях рядом развеваются знамена победителей, лес цветных флагов, чьи гербы рассказывают о смене различных синьоров Лукки; кольцо из тех же флагов, расположенных внизу вдоль стены, окруженной башнями, наоборот, говорит о поражении этих же синьоров при быстрой смене власти[224]. Начиная слева, победные гербы принадлежат: Пьетро де Росси из Пармы, Мастино делла Скала, Иоганну Люксембургскому и его сыну Карлу, Каструччо Кастракани, Герардино Спинола, Марко Висконти из Милана, сыновьям Каструччо Кастракани, Раньери ди Доноратико (на дальней колокольне маленький бело-красный флаг Лукки). Последний флаг победителей (на тот момент) принадлежит коммуне Пизы, у которого действительно нет близнеца в нижнем круге[225].

В XIV веке беспокойной жизни средневековых городов, всегда готовых к войне, пришлось считаться еще с одним, на этот раз ужасным, изобретением – дымным порохом, смеси угля, селитры и серы. Франческо Петрарка с горечью рассуждал:

Благородный и храбрый рыцарь, посвятивший свою жизнь долгим упражнениям, чтобы умело владеть копьем и мечом, усмирять боевого скакуна, внезапно может быть убит даже не равным соперником, а человеком низкого сословия, физически слабым, несведущим в военной тактике и лишенным какой-либо рыцарской добродетели, лишь потому, что в руках у него аркебуза. Он вероломно стреляет издалека, не сходится в честном столкновении лицом к лицу! Подобное ментальное изменение принималось с большим трудом, так что даже в начале XVII века Мигель де Сервантес устами своего героя Дон Кихота Ламанчского говорит:

Аркебузы, как и маленькие и большие пушки на колесах, были довольно опасными в обращении. Перезарядка занимала время (для большой бомбарды бывало и два часа на один залп), а их передвижение отнимало много сил, учитывая зачастую плохое состояние дорог. Срок их службы нередко был чрезвычайно ограничен, орудие могло взорваться. У пушки должно было быть ядро соответствующего размера, потому что каждый изготовитель сооружал пушку по размерам, которые считал лучшими[229]. И все же, несмотря на эти трудности, вспышки огня и грохот выстрелов наводили настоящий ужас, как свидетельствует Джованни Виллани об английской артиллерии в первой битве Столетней войны при Креси (во Франции) в 1346 году: бомбарды «произвели столь сильный грохот и шум, что казалось, будто сам Бог громыхает, повергая множество людей и лошадей»[230].

Даже иконография «Триумфа смерти» пополнилась с появлением дымного пороха, как нам показывает фреска 1485 года в церкви деи Дишиплини в Клузоне, провинции Бергамо. В центре владетельная Смерть держит расправленными два свитка с цитатами из одной распространенной лауды.

Слева написано:

А справа:

По бокам от Смерти – два скелета-посланника, гораздо меньше по размерам, чем их королева. Тот, что слева, только что выпустил три стрелы и уже держит наготове следующие три; тот, что справа, положил на плечо более «фитильное оружие, или ручную пищаль, как тогда называли, изготовленную из большой трубы, прикрепленной к лафету или держателю тремя кольцами»[231]. Идея непредсказуемости нашего конца, которому никакие личные способности, храбрость, благородство крови не в состоянии противостоять, эффектно выражена аркебузой, сражающей своих жертв, невзирая на их возраст или положение, быстрее, чем equus palidus[232], апокалиптический конь, на котором приближалась Смерть.

В Средние века лошадь не только носила на себе траур и использовалась во время войны. Существовало и мирное занятие, достойное встать в ряд с той пользой, которую оказывала вода как источник энергии, ведь даже сегодня мощность машин выражается в лошадиных силах.

Римляне запрягали лошадей по тому же принципу, что и быков[233], однако механизмы были разные: вынужденные тянуть шею с прикрепленным мягким кожаным ремнем, они не могли передвигать тяжелые грузы, поскольку задохнулись бы от усилий.

В Средневековье более внимательное изучение анатомии животного привело к созданию плечевого хомута, что радикально изменило способ тяги, невероятно увеличив силу (было подсчитано, что буквально в три раза!). Новый хомут, введенный в тысячных годах, используется и сегодня, он твердый и набивной и называется плечевым, поскольку закрепляется вокруг груди, а не шеи. Таким образом, лошадь может легко тянуть плуг или тяжелую поклажу. Следующим средневековым открытием стала упряжка лошадей в ряд друг за другом: таким способом каждое животное прибавляло свою силу тяги к той, которая была у первой лошади, привязанной к повозке[234].

Для перевозки небольших грузов на короткие расстояния использовали повозку поменьше – тачку: простое приспособление для того, чтобы облегчить тягловой труд (как можно представить, римляне не особо заботились об облегчении труда рабов), документальное подтверждение этого на миниатюре XIII века в прекрасной Библии, внутри заглавной I (In diebus Cyri regis Persarum[235], из Первой книги Ездры, 1: 1[236]). Миниатюра представляла собой восстановление Иерусалимского храма по велению царя Кира. У подножия строящегося здания молодой каменщик, с гордостью, почти позируя со своим новым инструментом, прислонился к балансирующей тачке, полной кирпичей.

На фреске замка Манта небольшая сцена изображает момент отдыха, а в центре находится тачка: она снабжена стопорным механизмом и своего рода спинкой, чтобы увеличить поклажу. Женщина, которая должна везти груз, занята утолением жажды, не обращая внимания на угрозы парализованного мужчины, возможно, мужа, который налег на подушку и палкой в руке подгоняет ее к Источнику вечной молодости. Художник добавил также и диалог. Старец кричит: «Если ты не оставишь бутылку, я стукну тебя по уху» (Se tu ne laises la botegla je te dunray desus l’oregla); на что женщина насмешливо отвечает: «Не отниму бутылку от губ, пока как следует не промочу горло» (Ia ne sera de ma bocha ostea si sera ma goria bien arossea)[237].

В Средние века передвигались в основном по земле, что, однако, было крайне медленно, поэтому, если появлялась возможность, предпочитали путешествия по воде.

Для ориентирования во время плавания использовали компас. О нем говорит всезнающий Джордано да Пиза:

Даже Данте изобразил стрелку компаса, движущуюся к Северному полюсу: «В одном из новых пламеней тогда / Раздался голос, взор мой понуждая / Оборотиться, как иглу звезда» (Рай, XII, 29), и Джованни да Бути, комментируя эти стихи примерно в 1390 году, объясняет:

«Самшит» (bossolo) и «компас» (bussola) происходят от buxus (самшит) и buxula (коробка); то есть изначально компас был маленькой деревянной коробкой из самшита. Моряки из города Амальфи с 1100 по 1200 год распространили его по всему Средиземноморью в своих путешествиях в Сирию и Египет во время Крестовых походов.

Историк Флавио Бьондо к середине XV века говорил о компасе, который изобрели и улучшили жители Амальфи[240]; филолог из Болоньи Джованни Баттиста Пио в 1511 году сообщил об этой новинке таким образом: «В Амальфи, в Кампании, было изобретено, как использовать магнит, как говорит Флавио» (Amalphi in Campania veteri magnetis usus inventus a Flavio traditur). Он имел в виду: «так говорит Флавио», поставив запятую после inventus. Но переписчик убрал запятую, что совершенно изменило смысл: «В Амальфи, в Кампании, как говорят, Флавио изобрел, как использовать магнит», подразумевая, что Флавио (Бьондо) изобрел компас. Из-за причуды одного неаполитанского историка Шипионе Маццелла Флавио родился в Джойе в Пулии, но изобрел компас в Амальфи, в Кампании.

В Амальфи вплоть до недавнего времени стоял памятник Флавио Джойе – «изобретателю компаса», в реальности никогда не существовавшего, рожденного исчезнувшей запятой!

В XIII веке был изобретен вращающийся штурвал, прикрепленный к корме корабля прочной железной петлей и горизонтальной перекладиной, прочно вмонтированной в головку самого штурвала (до этого в качестве руля использовали простое весло, неспособное сохранять устойчивость в волнах бурного моря). Мы видим пример такого использования в картине Джентиле да Фабриано 1425 года. Море штормит, и кораблекрушение неизбежно. Кормчий, который в отличие от своих товарищей, еще пытающихся противостоять катастрофе, выбрасывая часть ценного груза в море, оставил штурвал и возносит руки к святому Николаю, который между тем спускается с неба с горящим факелом, словно ободряющим маяком. Среди волн русалка с длинными светлыми волосами ошеломленно смотрит на святого: русалка-рыба, новая русалка, которая в Средние века заменила русалку-птицу классической Античности, сохранив при этом ее опасную привлекательность.

Николай Чудотворец, епископ Мир Ликийских, мощи которого были перенесены затем в Бари, и живший, согласно преданию, в IV веке, считался покровителем детей. Он воскресил трех детей, которых убил и засолил некий преступник; а также предотвратил ужасную судьбу трех девушек, обреченных на проституцию, подарив им золото. В Средние века во Фландрии, Лотарингии и Нидерландах 6 декабря, в праздник Святого Николая, ребенок с белой бородой и переодетый в епископа расхаживал и раздавал подарки хорошим детям, в то время как «папа Фрустино»[242] с розгами в руках готов наказать непослушных. Голландское имя святого «Синтерклаас» (Sinter Klass ([Ni]klass) было привезено иммигрантами в Америку, где стало Санта-Клаусом.

Баббо Натале – то, что осталось от святого Николая, вернее, оставалось до его последнего преображения, совершенного рекламой кока-колы, которая изобразила его в куртке и красных штанах (а не в длинном епископском одеянии), толстого и веселого, какими могут быть только американцы[243]. После стольких реальных изобретений мне бы хотелось завершить русалкой-ундиной и Баббо Натале-Николаем, порожденными миром средневековых фантазий. Они придали форму эмоциям и страхам взрослых, эмоциям и желаниям маленьких; сегодня они заставляют мечтать детей и улыбаться взрослых, которые их слушают.

Accame S. L’istituzione dell’Eucarestia. Ricerca storica. Napoli: Libreria Scientifica Editrice, 1968.

Albertotti G. Lettera intorno alla invenzione degli occhiali all’ono-revole senatore Isidoro Del Lungo // Annali di Ottalmologia e clinica oculistica. L. 1922. Fasc. 1–2. P. 85–104.

Albertotti G. Note critiche e bibliografiche riguardanti la storia degli occhiali // Annali di Ottalmologia e clinica oculistica. XLIII. 1914. P. 328–356.

Bandera S. L’altare di Sant’Ambrogio: indagine storico-artistica // L’altare d’oro di Sant’Ambrogio / A cura di Carlo Capponi. Milano: Banca Agricola Milanese, 1996.

Barezzani M. T. R. Guido musicus et magister // Guido Monaco, magister et musicus / A cura di Graziella de Florentis. Milano: Comune di Talla-Nuove Edizioni, 2000. P. 71–93.

Bartoli-Langeli A. La scrittura dell’italiano. Bologna: Il Mulino, 2000.

I notai e i numeri (con un caso perugino, 1184–1206) // Scienze matematiche e insegnamento in epoca medioevale. Atti del Convegno internazionale di studio. Chieti. 2–4 maggio 1996 / A cura di Paolo Freguglia, Luigi Pellegrini e Roberto Paciocco. Napoli: Edizioni Scientifiche Italiane, 2000. P. 227–254.

Battaglia (La) di Quaresima e Carnevale / A cura di Margherita Lecco. Parma: Pratiche, 1990. P. 57–58.

Bedini S. Maddison Francis, Mechanical Universe. The Astrarium of Giovanni de Dondi // Transactions of the American Philosophical Society. LVI. 1966. P. 6–20.

Bellinati C. Atlante della Cappella degli Scrovegni. Ponzano-Treviso: Vianelli Libri, 2000.

Benporat C. Cucina italiana del Quattrocento. Firenze: Olschki, 1996.

Bernardi. Descriptio monasterii Clarae vallis // Migne Patrologia Latina. CLXXXV. Coll. 570–571.

Bernardino da Siena. Le prediche volgari pubblicate dal padre Ciro Cannarozzi O. F.M. Predicazione del 1425 in Siena. Vol. I. Firenze: Rinaldi, 1958.

Bidault R. Deux miniatures du Moyen-Age intéressant l’ophtalmologie // Aesculape. IV. 1937. P. 117–119.

Bischoff B. Paleografia latina. Antichità e Medioevo. Padova: Antenore, 1992.

Blumenkranz. B. Le juif médiéval au miroir de l’art chrétien. Paris: Études Augustiniennes, 1966.

Bobis L. Le chat: histoire et légendes. Paris: Fayard, 2000.

Boccaccio G. Decameron / Ed. a cura di Vittore Branca. Torino: Einaudi, 1993.

Bohen M. von Die Mode. Nach Bildern und Kunstwerken der Zeit ausgewählt und geschildert. München: Bruckmann, 1907.

Briquet C. M. Les Filigranes, dictionnaire historique des marques du papier dès leur apparition vers 1282 jusqu’en 1600, a facsimile of the 1907 edition with supplementary material contributed by a number of scholars / A cura di Allan Stevenson. Amsterdam: The Paper Publication Society, 1968.

Brown P., Patlagean E., Rouche M. La vita privata dall’impero romano all’anno Mille. Roma-Bari: Laterza, 1987.

Cahn W. La bible romaine. Fribourg (Svizzera): Office du Livre, 1982.

Callisen Sterling A. The Evil Eye in Italian Art // Art Bulletin. XIX. 1937. P. 452–462.

Capitolari delle Arti Veneziane // A cura di Giovanni Monticolo e Enrico Besta. Vol. III. Roma: Istituto Storico Italiano per il Medio Evo (Fonti della Storia d’Italia), 1914.

Caro Baroja J. Il carnevale. Genova: Il Melangolo, 1989.

Casagrande C., Vecchio S. I sette vizi capitali. Storia dei peccati nel Medioevo. Torino: Einaudi, 2000.

Castelnuovo E. Vetrate medioevali. Officine, tecniche, maestri. Torino: Einaudi, 1994.

Celsi. De medicina / A cura di Walter George Spencer. London: Loeb, 1961.

Cervantes M. de Don Chisciotte della Mancia / Ed. a cura di Cesare Segre e Donatella Moro Pini. Milano: Mondadori (Meridiani), 1983.

Chiellini Nari M. Le opere di misericordia per immagini // La conversione alla povertà nell’Italia dei secoli XII–XIV. Atti del XXVII Convegno storico internazionale. Todi, 1990. Spoleto: Centro Italiano di Studi sull’Alto Medioevo, 1991. P. 415–447.

Chrétien de Troyes Erec e Enide // Romanzi. Firenze: Sansoni, 1962.

Chronica antiqua conventus Sanctae Catharinae de Pisis / A cura di Francesco Bonaini // Archivio Storico Italiano. VI. Pt. 2. Sez. III. 1845. P. 399–593.

Ciociola C. «Visibile parlare»: agenda. Cassino: Università degli Studi di Cassino, 1992.

Cipolla C. M. Le macchine del tempo, l’orologio e la società (1300–1700). Bologna: Il Mulino, 1981.

Cogliati Aragno L. Tacuinum Sanitatis. Milano: Electa Editrice, 1979.

Daumas M. Le faux échappement de Villard de Honnecourt // Revue d’Histoire des Sciences. XXXV. N. 1. 1982. P. 43–54.

Daxecker F. Representations of Eyeglasses on Gothic Winged Altars in Austria // Documenta Ophthalmologica. XCIII. 1997. P. 169–188.

Three reading aids painted by Tomaso da Modena in the chapter house of San Nicolò Monastery in Treviso Italy // Documenta Ophthalmologica. XCIX. 1999, ma 2000. P. 219–223.

Broucek Annemarie, Eine Darstellung der hl. Ottilie mit Lesensteinen // Gesnerus. LII. 1995. P. 319–322.

De Donato V. Le più antiche carte dell’abbazia di S. Maria di Valdiponte (Montelabbate). I. Anni 969–1170. Roma: Istituto Storico Italiano per il Medio Evo, 1962; II. Anni 1171–1200. Roma: Istituto Storico Italiano per il Medio Evo, 1988.

Del Giudice G. Una legge suntuaria inedita del 1290, commento storico-critico…: memoria letta all’Accademia Pontaniana… con note ed appendici di documenti, la maggior parte inediti. Napoli: Tipografia della Regia Università, 1887.

Del Lungo I. Le vicende d’un’impostura erudita (Salvino degli Armati) // Archivio Storico Italiano. LXXVIII. 1920. P. 5–53.

Dining in a Classical Context / A cura di William J. Slater. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1991.

Dizionario enciclopedico del Medioevo diretto da André Vauchez / Ed. it. a cura di Claudio Leonardi. Parigi: Cerf, Roma: Città Nuova, Cambridge: J. Clarke, 1998.

Dizionario Enciclopedico Universale della musica e dei musicisti. Vol. II. Il lessico. Torino: Utet, 1983.

Donato M. M. Un ciclo pittorico ad Asciano (Siena), palazzo pubblico e l’iconografia «politica» alla fine del Medioevo // Annali della Scuola Normale Superiore di Pisa. Lettere. S. 3a. XVIII. 1988. P. 1105–1272. 1236 sgg.

Eginardo. Vita di Carlo Magno / A cura di Giovanni Bianchi. Roma: Salerno Editrice, 1980. Trad. it. e testo latino.

Enciclopedia Dantesca. Roma: Treccani-Enciclopedia Italiana, 1984.

Essling V. M. Livres à figures venitiens. Paris: Olschki-H. Leclerc, 1909.

Farinelli L. Dalla biblioteca conventuale alla biblioteca pubblica // La città e la parola scritta / A cura di Giovanni Pugliese Carratelli. Milano: Libri Scheiwiller-Credito Italiano, 1997. P. 289–374.

Fazio degli Uberti Il Dittamondo e le Rime. Bari: Laterza, 1952.

Federico II e l’Italia (Mostra a Palazzo Venezia, Roma 1995–1996). Roma: De Luca-Editalia, 1995.

Flechon D. L’orologiaio, mestiere d’arte. Milano: Il Saggiatore, 1999.

Forti U. Storia della tecnica, dal Medioevo al Rinascimento. Milano: Sansoni, 1957.

Francisci Assisiensis Opuscula / A cura di Kasper Esser. Coll. S. Bonaventurae. Grottaferrata (Roma), 1978.

Frugoni A. I temi della Morte nell’affresco dei Disciplini a Clusone // Bullettino Storico Italiano per il Medioevo. LXIX. 1957. P. 1–38, ripubblicato in Incontri nel Medio Evo. Bologna: Il Mulino, 1979. P. 217–250.

Frugoni C. La figurazione bassomedioevale dell’Imago mundi // Imago mundi: la conoscenza scientifica nel pensiero bassomedioevale. Convegni del centro di Studi sulla spiritualità medioevale. XXII. 1981. Todi: Accademia Tudertina, 1983. P. 225–269.

Le decorazioni murali come testimonianza di uno «status symbol» // Un palazzo, una città: il Palazzo Lanfranchi. Pisa: Pacini, 1983. P. 141–145.

«E vedrà ogni carne la salvezza di Dio» (Lc 3,6): le sculture all’interno del battistero // Benedetto Antelami e il battistero di Parma / A cura della medesima. Torino: Einaudi, 1995. P. 109–144.

Das Schachspiel in der Welt des Jacobus de Cessolis // Das Schachbuch des Jacobus de Cessolis. Codex Palatinus Latinus 961 [Vol. I. Testi; vol. II, edizione in facsimile]. Stuttgart: Belser Verlag, 1988. P. 35–75.

La donna nelle immagini, la donna immaginata // La storia delle donne in Occidente. Il Medioevo / A cura di Christiane Klapisch-Zuber. Roma-Bari: Laterza, 1990. P. 424–457.

Garnier F. L’âne à la lyre. Sottisier d’iconographie médiévale. Paris: Le Léopard d’or, 1988.

Gilson M. Histoire des lunettes // Bulletin de la Societé Belge d’Ophtalmologie. CCLXIV. 1997/1. P. 7–13.

Gimpel J. La révolution industrielle du Moyen Age. Paris: Seuil, 1975.

Giordano da Pisa [Giordano da Rivalto] Prediche recitate in Firenze dal 1303 al 1306 / A cura di Domenico Moreni. Firenze: Magheri, 1831.

Prediche del 1304 dell’Avvento e della Quaresima / A cura di Domenico Maria Manni. Firenze: Viviani, 1739.

Prediche inedite … recitate in Firenze dal 1302 al 1305 / A cura di Enrico Narducci, G. Romagnoli. Bologna, 1867.

Quaresimale fiorentino 1305–1306 / Edizione critica a cura di Carlo Delcorno. Firenze: Sansoni, 1974.

Grandi R. I monumenti dei dottori e la scultura a Bologna (1267–1348). Comune di Bologna. Bologna: Istituto per la Storia di Bologna, 1982.

Gutenberg e Roma. Le origini della stampa nella città dei papi (1467–1477) / A cura di Massimo Miglio e Orietta Rossini. Napoli: Electa, 1997.

Hansmann L., Kriss-Rettenbeck L. Amulett und Talisman. München: D. W. Callwey, 1966.

Herrad of Hohenbourg Hortus deliciarum / A cura di Rosalie Green. London-Leiden: The Warburg Institute-Brill, 1979.

Hrabani Mauri. De Universo. Migne Patrologia Latina. XVI.

Iacopo da Varazze. Legenda aurea, presentazioni di Franco Cardini e Mario Martelli / Testo [volgarizzamento trecentesco] e note a cura di Arrigo Levasti. Firenze: Le Lettere, 2000.

Ifrah G. Storia universale dei numeri. Milano: Mondadori, 1983.

Isidori Hispalensis episcopi Etymologiarum sive originum libri XX / Ed. critica a cura di Wallace Martin Lindsay. Oxford: Clarendon Press, 1911.

Jacobi de Vitriaco. Historia occidentalis / Ed. critica a cura di John Frederick Hinnebusch. Fribourg: The University Press, 1972.

Keil G. Spongia somnifera // Anaestesist. XXXVIII. 1989. P. 643–648.

Klapisch-Zuber C. L’ombre des ancêtres, essai sur l’imaginaire médiéval de la parenté. Paris: Fayard, 2000.

Koyré A. Dal mondo del pressappoco all’universo della precisione. Tecniche, strumenti e filosofia dal mondo classico alla rivoluzione scientifica. Torino: Einaudi, 1967.

Lalou E. Inventaire des tablettes médiévales et présentation générale // Les tablettes à écrire de l’Antiquité à l’époque moderne / A cura di E. Lalou. Turnhout: Brepols, 1992. P. 231–280. Figg. 1–12.

Les tablettes de cire médiévales // Bibliothèque de l’École des Chartes. CXLVII. 1989. P. 123–140. P. 131.

Lane F. C. I mercanti di Venezia. Torino: Einaudi, 1982.

Laurioux B. Des lasagnes romaines aux vermicelles arabes: quelques réflexions sur les pâtes alimentaires au Moyen Age // Mélanges Fossier. Paris: Publications de la Sorbonne, 1955.

Le Goff J. Gli intellettuali nel Medioevo. Milano: Mondadori, 1979 (1957, I ed.).

Tempo della Chiesa e tempo del mercante. E altri saggi sul lavoro e la cultura nel medioevo. Torino: Einaudi, 1977.

Leggi (Le) dei longobardi. Storia, memoria e diritto di un popolo germanico / A cura di Claudio Azzara e Stefano Gasparri. Milano: Editrice La Storia, 1992.

Levi Pisetzky R. Storia del costume in Italia. Treccani-Enciclopedia Italiana. Vol. I. Milano, 1964.

Lévi-Strauss C. Babbo Natale giustiziato. Palermo: Sellerio, 1995 (1952).

Libri e lettori nel Medioevo. Guida storica e critica / A cura di Guglielmo Cavallo. Roma-Bari: Laterza, 1989.

Liebenwein W. Princeps Poetarum. Die mittelalterlichen Vergil-Bilder in Mantua, in 2000 Jahre Vergil. Eine Symposium / A cura di Viktor Poschl (Wolfenbütteler Forschungen). Wiesbaden: O. Harrassowitz, 1983. P. 109–151. Figg. 1–16.

Little L. K. Religious Poverty and the Profit Economy in Medieval Europe. London: Elek, 1978.

Le livre au Moyen Age / A cura di Jean Glenisson. Paris: Presses du C.N.R.S., 1988.

Lotharii cardinalis (Innocentii III). De miseria humane condicionis / Ed. a cura di Michele Maccarrone. Lugano: Thesaurus Mundi, 1955.

Luisi R. Scudi di pietra. I castelli e l’arte della guerra tra Medioevo e Rinascimento. Roma-Bari: Laterza, 1996.

Luzzati M. Una società per la fabbricazione di occhiali alla metà del Quattrocento // Antichità Pisane. 1974. 1. P. 40–45.

Mandel G. I tarocchi dei Visconti. Bergamo: Monumenta langobardica, 1974.

Marchionne di Coppo S. Cronaca fiorentina. Rerum Italicarum Scriptores. XXX. 1.

Meerssemann G. G. Ordo fraternitatis. Confraternite e pietà dei laici nel Medioevo. Roma: Herder, 1977.

Memling (Hans). Bruges Goenigemuseum, 1994. Catalogue / A cura di Dirk De Vos. Bruges: Ludion-Bruges Musées communaux, 1994.

Mehl J.-M. Les rois de France et les cartes à jouer // Ludica. II. 1996. P. 211–220.

Meier C. Gemma spiritualis. München: W. Fink, 1977.

Melis F. Documenti per la storia economica dei secoli XII–XVI. Firenze: Olschki, 1972.

La banca pisana e le origini della banca moderna / A cura di Marco Spallanzani. Firenze: Le Monnier, 1987.

Meneghetti M. L. «Sublimis» e «humilis»: due stili di scrittura // «Visibile parlare». Le scritture esposte nei volgari italiani dal Medioevo al Rinascimento / A cura di Claudio Ciociola. Napoli: Edizioni Scientifiche Italiane, 1997. P. 397–408.

Messe (Die) Gregors des Grosse. Vision, Kunst, Realität / A cura di Uwe Westfehling. Koln: Schnutgen Museum-Koln, 1982.

Molmenti P. La storia di Venezia nella vita privata. Bergamo: Istituto Italiano d’Arti Grafiche, 1906.

Montanari M. L’alimentazione contadina nell’alto Medioevo. Napoli: Liguori, 1979.

Moulin L. La vita degli studenti nel Medioevo. Milano: Jaca Book, 1992.

Mumford L. Tecnica e Cultura. Milano: Il Saggiatore, 1961.

Murray H. J. R. A History of Chess. Oxford: Clarendon Press, 1913.

Muzzarelli M. G. Da sentimento a istituzione: l’ideazione dei Monti di pietà nel catalogo della mostra da lei curato: Uomini, denaro istituzioni. L’invenzione del Monte di pietà. Bologna: Costa editore, 2000. P. 9–29.

Guardaroba medievale. Vesti e società dal XIII al XVI secolo. Bologna: Il Mulino, 1999.

Notkeri B. Gesta Karoli Magni Imperatoris // Monumenta Germaniae Historica. Scriptores rerum Germanicarum nova series. T. XII / A cura di F. Haefele. Berolini, 1959.

Le Origini dell’università / A cura di Girolamo Arnaldi. Bologna: Il Mulino, 1974.

[Palatino] Libro di M. Giovambattista Palatino, cittadino Romano, nel qual s’insegna a scriver ogni sorte di lettere antica et moderna. In Roma. Campo di Fiore. Per Antonio Blodo asolano MDXLV.

Panofsky E. Abbot Suger… Princeton: Princeton University Press, 1979.

Early Nederlandish Painting. Its Origin and its Character. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1953.

Park D. The Fire within the Eye. An Historical Essay of the Nature and Meaning of Light. Princeton: Princeton University Press, 1997.

Pastoureau M. L’échiquier de Charlemagne. Paris: A. Biro, 1990.

Pauli Diaconi. De gestis Langobardorum / Ed. a cura di Lidia Capo. Milano: Fondazione Lorenzo Valla-Mondadori, 1992.

Petrarca F. Prose / A cura di Guido Martellotti, Pier Giorgio Ricci, Enrico Carrara, Enrico Bianchi. Milano-Napoli: Ricciardi editore, 1955.

De remediis utriusque fortunae // Francisci Petrarchae Opus. Basilea 1554. Ristampa anastatica. Ridgewood (New Jersey, USA), 1965.

Petri Damiani. Opera. De institutione monialis. Migne Patrologia Latina. CXLV.

[Petri Damiani Epistolae.] Die Briefe des Petrus Damiani / A cura di Kurt Reindel. München: Monumenta Germaniae Historica, 1988.

Petrucci A. Medioevo da leggere. Guida allo studio delle testimonianze scritte del Medioevo italiano. Torino: Einaudi, 1992.

Storia e geografia delle culture scritte // Letteratura italiana / A cura di Alberto Asor Rosa. Torino: Einaudi, 1982–1989. Vol. VII. 2. P. 1195–1292.

Piccat M. Le scritte in volgare della Fontana di Giovinezza, dei prodi e delle eroine // Le Arti della Manta, il Castello e l’Antica Parrocchiale // A cura di Giuseppe Carità. Torino: Galatea, 1992. P. 175–209.

Pini A. I. «Discere turba volens». Studenti e vita studentesca a Bologna dalle origini dello Studio alla metà del Trecento // Studenti e Università degli studenti dal XII al XIX secolo / A cura di Gian Paolo Brizzi e Antonio Ivan Pini. Bologna: Istituto per la Storia dell’Università, 1988. P. 47–136.

Rabano Mauro. De rerum naturis. Cod. Casin. 132. Archivio dell’Abbazia di Montecassino. Vol. I. Commentari / A cura di Guglielmo Cavallo. Vol. II. Facsimile del codice. Ivrea: Priuli e Verlucca, 1995.

Raimundi Capuani. Vita S. Catharinae Senensis. Acta Sanctorum. Antverpiae 1675. Aprilis III.

Redi F. Opere. Vol. VII. Milano: Società Tipografica de’ Classici italiani, 1809–1811 (Classici italiani. Voll. 169–177).

Riccetti L. Il cantiere edile negli anni della Peste Nera // Il Duomo di Orvieto / A cura di Lucio Riccetti. Roma-Bari: Laterza,1988. P. 139–215.

Rizzi A. Ludus/ludere. Giocare in Italia alla fine del Medioevo. Treviso-Roma: Fondazione Benetton Studi Ricerche-Viella, 1995.

Rosen E. The invention of eyeglasses // Journal of the History of Medicine and allied Sciences. XI. 1. 1956. P. 13–47; XI. 2. 1956. P. 183–218.

Russo D. Saint Jérôme en Italie. Étude d’iconographie et de spiritualité (XIIIe—XVe siècle). Paris-Rome: La Découverte-École Française de Rome, 1987.

Sacchetti F. Il Libro delle rime / A cura di Franca Brambilla Ageno. Firenze: Olschki, 1990.

Il Trecentonovelle / A cura di Emilio Faccioli. Torino: Einaudi, 1970.

Schmitt J.-C. Les revenants. Les vivants et les morts dans la societé médiévale. Paris: Gallimard, 1994.

Scripta Leonis, Rufini et Angeli sociorum s. Francisci. Ed. e trad. ingl. di R. B. Brooke. Oxford: Clarendon Press, 1970.

Sercambi G. Croniche / A cura di Salvatore Bongi. Lucca: Tipografia Giusti, 1892.

Le illustrazioni delle croniche nel codice lucchese di Giovanni Sercambi / A cura di Ottavio Banti, Maria-Laura Testi-Cristiani. Genova: S. Basile editore, 1978.

Serventi S., Sabban F. La pasta. Storia e cultura di un cibo universale. Roma-Bari: Laterza, 2000.

Settia A. La «battaglia»: un gioco violento fra permissività e interdizione // Gioco e giustizia nell’Italia di Comune / A cura di Gherardo Ortalli. Treviso-Roma: Fondazione Benetton Studi Ricerche-Viella, 1994. P. 121–132.

«Ut melius doceantur ad bellum»: i giochi di guerra e l’addestramento delle fanterie comunali // La civiltà del torneo (secc. XII–XVII). Atti del VII Convegno di Studio (Narni 14–16 ottobre 1988). Narni: Centro Studi Storici, 1990. P. 79–105.

Spallanzani M. A Note on Florentine Banking in the Renaissance: Orders of Payment and Cheques // The Journal of European Economic History. VII. 1978. P. 145–168.

Storia della lettura nel mondo occidentale / A cura di Guglielmo Cavallo e Roger Chartier. Roma-Bari: Laterza,1995.

Storia della tecnologia / A cura di Charles Singer e altri. Torino: Boringhieri, 1962.

Strada F. De Bello Belgico. Lugduni Batavorum, 1643.

Stussi A. Versi d’amore in volgare tra la fine del secolo XII e l’inizio del XIII (con Nota paleografica di Antonio Ciaralli e Armando Petrucci, e Nota musicologica di Claudio Gallico) // Cultura neolatina. LIX. 1999. P. 1–69.

Sugerii. Libellus alter de consecratione ecclesiae Sancti Dionysii // Erwin Panofsky Abbot Suger… Princeton: Princeton University Press, 1979.

Tablette (Les) à écrire de l’Antiquité à l’époque moderne / A cura di Elisabeth Lalou (Actes du Colloque international du Centre National de la Recherche Scientifique. Paris: Institut de France, 10–11 octobre 1990). Turnhout: Brepols, 1992.

[Tagliente.] Lo presente libro insegna la vera arte del Excellente scrivere de diverse varie sorti di litere… Opera del Tagliente… Stampata in Vinegia per Pietro di Nicolini de Sabbio… MDXXXVII.

Targioni T. G. Notizie degli aggrandimenti delle scienze fisiche accadute in Toscana nel corso di anni LX del secolo XVII. Firenze: G. Bouchard, 1780. Vol. II. P. 49–62.

Die Tegernseer Briefsammlung / A cura di Karl Strecker. Monumenta Germaniae Historica. Epistulae selectae. Berlin, 1925.

Testimonianze medioevali per la storia dei comuni del Monte Amiata / A cura di Nello Barbieri e Odile Redon. Roma: Viella, 1989.

Tomaso da Modena. Catalogo / A cura di Luigi Menegazzi. Ed. Canova. Treviso, 1979.

Tronzo W. Moral Hieroglyphs: Chess and Dice at San Savino in Piacenza // Gesta. XVI. 1977. P. 15–26.

Trost V. Skriptorium. Die Buchherstellung im Mittelalter. Stuttgart: Belser Verlag, 1991.

Verger J. Le università nel Medioevo. Bologna: Il Mulino, 1991 (1973, I ed.).

Villani G. Nuova Cronica / Ed. a cura di Giuseppe Porta. Parma: Guanda-Fondazione Pietro Bembo, 1990.

В книге использованы материалы иллюстраций из следующих музеев и галерей:

Безансон, Городские библиотеки.

Клише Национальная библиотека Франции.

Кремс, Австрийская академия наук.

Штутгарт, Вюртембергская земельная библиотека.

Берлин, Государственные музеи, Фонд прусского культурного наследия, Галерея живописи.

Нью-Йорк, Библиотека Пирпонта Моргана.

Инсбрук, Тирольский государственный музей Фердинандеум.

Монпелье, фотографии Межуниверситетской библиотеки.

Флоренция, Музей Стибберта.

Инсбрук, Frischauf Bild.

Лондон, Национальная галерея.

Брюссель, Королевская библиотека Бельгии.

Флоренция, Архив Скала.

Городская библиотека Реймса, Франция.

Болонья, Городской музей Средневековья.

С разрешения Министерства культурного наследия и культурной деятельности Италии:

Болонья, Государственный архив (разрешение № 503 от 19 марта 2001);

Перуджа, Государственный архив (разрешение № 4 от 28 мая 2001);

Турин, Национальная университетская библиотека;

Главное управление по охране объектов художественного и исторического наследия Болоньи;

Феррара, Национальная пинакотека;

Палермо, Государственный архив.

Воспроизведение осуществлено с разрешения Министерства культурного достояния и деятельности в сфере культуры, Главное управление по охране объектов археологического, художественного и природного наследия Фриули-Венеция-Джулия, разрешение № протокола 502 Национального археологического музея Чивидале-дель-Фриули;

Бадия Кава-де-Тиррени, Библиотека Бадия.

Реджо-Эмилия, Коллекция Бипоп-Карире.

Фабриано, Музей бумаги и водяных знаков (www.museodellacarta.com).

Венеция, Венецианские городские музеи.

Ватиканская апостольская библиотека.

Предоставлено Министерством культурного и экологического наследия:

Главное управление по охране объектов художественного и исторического наследия Флоренции, Пистои и Прато.

– Флоренция, Палаццо Даванцати;

– Фьезоле, Музей Бандини;

– Флоренция, Уффици;

– Флоренция, Музей Барджелло;

– Флоренция, Музей Хорна;

Лукка, Государственный архив (разрешение № протокола 3536.V/9 от 25 мая 2001).

Италия, Форли, Городская библиотека «А. Саффи».

Фотография Массимо Рончелла.

Фотография Лучо Риччетти.

Бодлианская библиотека, Университет Оксфорда.

Милан, Музей науки и техники.

Германия, Нижняя Саксония, Вольфенбюттель, Библиотека герцога Августа.

Италия, Монтекассино, архивы аббатства.

Любезно предоставлено Музеем изящных искусств, Бостон. Воспроизведение разрешено.

Орте, Епархиальный музей.

Нью-Йорк, Метрополитен-музей.

Верона, Городская библиотека.

Париж, Музей Лувра.

Архивы Алинари / Жиродон / Музей Конде, Шантийи.

Иврея, Церковная библиотека (разрешение от 24 мая 2001).

Вена, Архив изображений Национальной библиотеки Австрии.

Бельгия, Льеж, Библиотека Льежского университета.

Вена, Музей истории искусств.

Лондон, Британская библиотека.

Париж, Библиотека Святой Женевьевы.

Музеи Ватикана.

Petrarca F. Prose / Ed. G. Martellotti, P. G. Ricci, E. Carrara, E. Bianchi. Milano – Napoli: Ricciardi editore, 1955. С латинским текстом на лицевой стороне. P. 2–3, Posteritati: «Forma non glorior excellenti, sed que placere viridioribus annis esset: colore vivido inter candidum et subnigrum, vivacibus oculis et visu per longum tempus acerrimo, qui preter spem supra sexagesimum etatis annum me destituit, ut indignanti michi ad ocularium confugiendum esset auxilium».

Надо полагать, что магистр Флорентий, которому мы обязаны, например, «Второй Леонской Библией», завершенной в 960 году, посчитал бы Петрарку поистине неблагодарным по отношению к тем, кто снабдил его столь хорошим средством, достаточно прочитать эти грустные размышления: «…как же утомительно и тягостно писать! Затемняет глаза, гнет спину, скручивает живот и ребра, ломит поясницу и наполняет все тело тяжестью»: не случайно потеря зрения стояла на первом месте в списке причин нетрудоспособности. О магистре Флорентии: Cahn W. La bible romaine. Fribourg (Svizzera): Office du Livre, 1982. P. 66; Klapisch-Zuber Ch. L’ombre des ancêtres, essai sur l’imaginaire médiéval de la parenté. Paris: Fayard, 2000. P. 82 (откуда взят процитированный отрывок): «Nam si velis scire singulatim, nuntio tibi quam grave est scribere pondus. Oculis caliginem facit, dorsum incorbat, costas et ventrem frangit, renibus dolorem immittit et omne corpus fascidium nutrit».

Da Pisa G. Quaresimale fiorentino 1305–1306 / Edizione critica a cura di C. Delcorno. Firenze: Sansoni, 1974. Predica XV (23 febbraio 1305). P. 75.

«И сказал брат Джордано: “Один из тех крещеных [евреев] был моим собратом, и я несколько раз ходил с ним, он был образованным человеком и чтецом из Неаполя»: [Giordano da Pisa], Prediche del beato Giordano da Rivalto / A cura di D. Moreni. Firenze: Magheri, 1831. Vol. II. P. 231. Predica LX (9 novembre 1304 a Firenze). У меня возникли сомнения, поскольку мне не приходилось читать проповеди Джордано, в которых он упоминался как чтец. Эдвард Розен, наоборот, уверен в личности Джордано-чтеца, но не приводит ни одного примера в подтверждение своего тезиса: The invention of eyeglasses // Journal of the History of Medicine and allied Sciences. XI. 1. 1956. P. 13–47. P. 31–34.

Chronica antiqua conventus Sanctae Catharinae de Pisis / A cura di F. Bonaini // Archivio Storico Italiano. VI. Pt. 2. Sez. III. 1845. P. 399–593. P. 476: Frater Alexander de Spina, vir modestus et bonus, quae vidit oculis facta, scivit et facere. Ocularia ab aliquo primo facta, communicare nolente, ipse fecit, et omnibus communicavit corde hilari et volente. Похвала продолжается так: Cantare, scribere, miniare, et omnia scivit quae manus mechanicae valent. Ingeniosus in chorporalibus [Бонаини по ошибке написал choralibus] in domo Regis aeterni fecit suo ingenio mansionem. Исправление принадлежит Розену. The invention of eyeglasses. Cit. Pt. II. P. 183–218. P. 210. «Хронику» начал писать доминиканец Варфоломей из Сан-Конкордио, умерший в 1347 году, а затем продолжили его собратья: Rosen. The invention of eyeglasses. Cit. P. 20.

Gilson M. Histoire des lunettes // Bulletin de la Société Belge d’Ophtalmologie. CCLXIV. 1997/1. P. 7–13. P. 7.

К сожалению, Розен писал для англоязычной публики и никогда не приводил оригинальные отрывки на итальянском или латинском.

Об отрывке: Targioni Tozzetti G. Notizie degli aggrandimenti delle scienze fisiche accadute in Toscana nel corso di anni LX del secolo XVII. Firenze: G. Bouchard, 1780. Vol. II. P. 49–62. Pubblicazione nr. XI. P. 59.

Redi F. Opere. Milano: Società Tipografica de’ Classici italiani, 1809–1811 // Classici italiani. Voll. 169–177. Vol. VII. P. 254.

О поразительном списке фальсификаций Реди: Rosen. The invention of eyeglasses. Cit. P. 16.

Были составлены в середине XVI века безымянным монахом, который расширил «Хронику». Там же. P. 20.

Frater Alexander Spina manibus suis quidquid voluisset operabatur, ac charitate victus aliis communicabat. Unde, cum tempore illo quidam vitrea specilla, quae ocularia vulgus vocat, primus adinvenisset, pulchro sane, utili ac novo invento, neminique vellet artem ipsam conficiendi comunicare, hic bonus vir artifex, illis visis, statim nullo docente didicit, et alios qui scire voluerunt docuit. Canebat modulate, scribebat eleganter, et descriptos libros picturis, quas minia appellant, ornabat. Nullam prorsus manualium artium ignoravit: Bonaini. Chronica. Cit. P. 477; Redi. Opere. Cit. Vol. V. P. 82–83.

Как справедливо предполагает Розен: Rosen. The invention of eyeglasses. Op. cit. P. 24–25.

Targioni Tozzetti. Notizie. Op. cit. P. 51.

Rosen. The invention of eyeglasses. Op. cit. P. 25; Redi. Opere. Op. cit. Vol. II. P. 260.

Речь идет о том же самом Пандольфини, о котором писал Дати в «Бдении», как раз чтобы он рассказал новость о проповеди доминиканца.

Rosen. The invention of eyeglasses. Op. cit. P. 194.

 Здесь покоится Сальвино, сын Армато из семьи Армати, уроженец Флоренции. Изобретатель очков. Да простит ему Господь его грехи. Год 1317 от Рождества Христова. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

Del Lungo Isidoro. Le vicende d’un’impostura erudita (Salvino degli Armati) // Archivio Storico Italiano. LXXVIII. 1920. P. 5–53. P. 14 (откуда взят отрывок).

Del Lungo. Le vicende. Op. cit. P. 17 sgg.

Rosen. The invention of eyeglasses. Op. cit. P. 187 sgg., восстановил генеалогическое дерево семьи.

Del Lungo. Le vicende. Op. cit. P. 20; Rosen. The invention of eyeglasses. Op. cit. P. 192.

Albertotti G. Note critiche e bibliografiche riguardanti la storia degli occhiali // Annali di Ottalmologia e clinica oculistica. XLIII. 1914. P. 328–356. P. 341 sgg.

Del Lungo. Le vicende. Op. cit. P. 43–50. На с. 46 гравюра с памятников внутри церкви Санта-Мария-Маджоре. Сегодня портрет и эпиграф исчезли, но остался саркофаг.

Rosen. The invention of eyeglasses. Op. cit. P. 196.

«MCCC, indicione XIII, die secundo aprilis, nos Raphael Natalis et Johannes De Fontana iusticiarii veteres ordinamus quod aliquis de dicta arte cristalarie non audeat emere nec emi facere, nec vendere nec vendi facere aliquid laborerium de vitreo blancho quod contrafaciat ad cristallum scilicet botoni, manici, roidi de botacelis et da ogli, tabule de anconis et de crucibus, et lapides ad legendum, sub pena librarum X et perdat laborerium et frangatur»: I capitolari delle Arti Veneziane / A cura di G. Monticolo e E. Besta. Vol. III. Roma: Istituto Storico Italiano per il Medio Evo (Fonti della Storia d’Italia), 1914. P. 133.

Albertotti G. Lettera intorno alla invenzione degli occhiali all’onorevole senatore Isidoro Del Lungo // Annali di Ottalmologia e clinica oculistica. L. 1922. Fasc. 1–2. P. 85–104. P. 92. Я все время уточняю, что линзы предназначены для коррекции дальнозоркости, потому что линзы для близорукости появились только в XVI веке, а для астигматизма лишь в XIX веке. Gilson. Histoire. Op. cit. P. 8.

Albertotti. Lettera. Op. cit. P. 88.

Roma: Campo di Fiore. Antonio Blodo asolano MDXLV.

Albertotti. Lettera. Cit. P. 88. Fig. 1. P. 89. Fig. 2. Зеркало для письма появляется также на картине Тальенте (Lo presente libro insegna la vera arte del Excellente scrivere de diverse varie sorti di litere <…> Opera del Tagliente <…> stampata in Vinegia per Pietro di Nicolini de Sabbio <…> MDXXXVII), воспроизведенной Albertotti на илл. 4. на p. 91; лучшая репродукция в Massena Essling. V. Livres à figures venitiens. Paris: Olschki-H. Leclerc, 1909. Vol. II. P. 455. Уже в XVII веке изобретение очков приписывали английскому философу Роджеру Бэкону (1214–1292). В действительности, опираясь на труды араба Ибн аль-Хайсама, он утверждал, что старые и слабые могут воспользоваться надлежащим образом отшлифованными стеклами, но он всегда имел в виду увеличительные стекла, не намереваясь носить их на носу: Rosen. The invention of eyeglasses. Op. cit. P. 197–199; Gimpel J. La révolution industrielle du Moyen Age. Paris: Seuil, 1975. P. 176.

На фреске, нарисованной Томмазо да Модена в Тревизо в монастыре Сан-Николо, доминиканец Иснардо из Виченцы изображен за столом, заваленным книгами. В одной нише видна своего рода дарохранительница, в которой содержится не гостия, а зеркало, рядом с чернильницей и пером, уже испачканным чернилами. По мнению Франца Даксекера (Daxecker F. Three reading aids painted by Tomaso da Modena in the chapter house of San Nicolò Monastery in Treviso, Italy // Documenta Ophthalmologica. XCIX. 1999, но 2000. P. 219–23. P. 220 и илл. 3), речь идет об увеличительном стекле, поскольку зеркало было бы немыслимо в келье монаха. Сердечно благодарю Франца Даксекера за то, что свободно предоставил в мое распоряжение очень редкие выписки и фотографии.

Список в Enciclopedia Dantesca. Roma: Treccani-Enciclopedia Italiana, 1984. S.v. specchio.

Firmaverunt inter se ad invicem societatem ad faciendum, construendum et archimiandum dicta occhialia. Замечание от Микеле Луццати, на чьи расшифровку полного документа и тонкий и точный анализ я ссылаюсь: Luzzati M. Una società per la fabbricazione di occhiali alla metà del Quattrocento // Antichità Pisane. 1974. 1. P. 40–45.

Gilson. Histoire. Op. cit. P. 7. Первым нашу миниатюру (отмеченную библиотекарем того времени месье Газье) опубликовал, правильно ее датируя серединой XIV века, Bidault R. Deux miniatures du Moyen-Age intéressant l’ophtalmologie // Aesculape. IV. 1937. P. 117–119. Короткое сообщение, не добавляющее ничего нового на этот счет, в Park D. The Fire within the Eye. An Historical Essay of the Nature and Meaning of Light. Princeton: Princeton University Press, 1997. P. 124–125.

Рукопись 140 Городской библиотеки Безансона составная. Первая часть (л. 1–189) – это Псалтырь, который использовался в Ангулемской епархии в конце XIII века. Вторая часть (л. 190–229) – фрагмент Часослова середины XIV века, возможно, из Пикардии: включает в себя Поминальную службу (л. 190–207), покаянные псалмы (л. 208–212), литании (л. 212v-217) и различные молитвы на французском. Наконец, третья часть (л. 230–238) начала XV века содержит различные молитвы на латыни. Неизвестно, когда рукопись была скреплена; в начале XVI века она принадлежала семье Лёнье, правителей Шалезёли, рядом с Безансоном, затем в XVIII веке перешла в капуцинский монастырь в Безансоне; после Революции была конфискована и отдана в Городскую библиотеку. Лист, на котором изображена миниатюра (л. 190), таким образом, относится к середине XIV века. За эту информацию и библиографические сведения я благодарю мадам Мари-Клер Вай из Городской библиотеки Безансона.

Da Modena T. Catalogo a cura di L. Menegazzi. Treviso: Ed. Canova, 1979. P. 115. илл. 120 и картина IV.

Похожую линзу с рукояткой держит изваяние Гиппократа «в ротонде святого Маврикия Констанцского кафедрального собора, которая относится к 1270 году»: так сообщает Даксекер (цит. по: Daxecker. Three reading. P. 219), что отсылает к: Mühn G. e Roos W. Jahhunderte Brille // Deutches Museum. Abhandlunghen und Berichte. München. XXXVI. 1968. P. 8; Münchow W. Geschichte der Brille in Der Augenarzt. Vol. VII. Berlin: Karl Velhagen, 1966. P. 475–540. P. 481. Я не смогла свериться с двумя последними произведениями, поэтому не могу оценить сведения.

По мнению Розена (Rosen. The invention of eyeglasses. Op. cit. P. 205), речь идет о Гуго де Сен-Шере (Hugues de Saint-Cher). Гуго был известным богословом, умершим в 1263 году: поэтому уверенности в том, что показанное изобретение уже настолько распространилось, нет, учитывая, что очки были созданы несколько десятилетий спустя. В этом случае художник допустил анахронизм.

Scripta Leonis, Rufini et Angeli sociorum s. Francisci / Ed. e trad. ingl. di R. B. Brooke. Oxford: Clarendon Press, 1970. Nr. 72. P. 214–215.

Sancti Patris Francisci Assisiensis Opuscula / A cura di K. Esser. Grottaferrata, Roma: Coll. S. Bonaventurae, 1978. Epistola toti ordini missa. P. 146–147.

Farinelli L. Dalla biblioteca conventuale alla biblioteca pubblica // La città e la parola scritta / A cura di G. Pugliese Carratelli. Milano: Libri Scheiwiller-Credito Italiano, 1997. P. 289–374.

Daxecker F. Representations of Eyeglasses on Gothic Winged Altars in Austria // Documenta Ophthalmologica. XCIII. 1997. P. 169–188. P. 171–172, fig. 5.

Trost V. Skriptorium. Die Buchherstellung im Mittelalter. Stuttgart: Belser Verlag, 1991. P. 7.

Da Varazze. I. Legenda aurea, presentazioni di F. Cardini e M. Martelli // Testo [volgarizzamento trecentesco] e note a cura di A. Levasti. Firenze: Le Lettere, 2000. Vol. II. P. 121 e fig. a p. 118.

В этой связи мне кажется интересным сопоставить датский полудукат 1647 года, где под парой очков надпись: Vide mira Domini («Созерцаю чудеса Господни»); репродукция: Gilson, Histoire. Cit. P. 13. Fig. 20. Тому, кто, подобно Августину, не был святым, хорошая пара очков могла помочь лучше увидеть чудеса Создателя, или, наоборот, имелось в виду, что и изобретение очков можно поставить среди чудес этого света.

О разных иконографических «этапах» святого Иеронима: Russo D. Saint Jérôme en Italie. Étude d’iconographie et de spiritualité (XIIIe—XVe siècle), Paris – Rome: La Découverte-École Française de Rome, 1987.

Христос держит в руке земной шар и сидит между двумя алтарями; из открытой дверцы алтаря слева только что вынули чашу, покрытую корпоралом, и поставили на алтарь справа. Стоит обратить внимание на крайний реализм, с которым выписаны занавески с кольцевидной бахромой, висящие на двух железных прутах, изогнутых на концах. Чаша напоминает о предназначении кодекса, Миссала, но одновременно о постоянном повторении жертвы Христа, о чем в давние времена поведали евангелисты. Об изображении земного шара в виде Т см.: Frugoni C. La figurazione bassomedioevale dell’Imago mundi // «Imago mundi»: la conoscenza scientifica nel pensiero bassomedioevale. Convegni del centro di Studi sulla spiritualità medievale. XXII. 1981 Todi: Accademia Tudertina, 1983. P. 225–269.

Daxecker F. Representations. Cit. P. 170–172. figg. 1–3.

Ibid. P. 173. Fig. 4. Согласно легендам, Екатерина Александрийская была очень образованной принцессой, жившей во времена преследований христиан, она публично объявила свою веру перед императором, который, будучи не в состоянии оспорить доводы девушки, обязал ее вести диспут с пятьюдесятью философами. Эти ученые должны были заставить ее замолчать, однако произошло обратное. Тогда разгневанный император приговорил их к сожжению, но Екатерине удалось обратить их всех в христианство перед мученичеством. Екатерина же, выйдя невредимой из пытки зубчатыми колесами, была обезглавлена.

У них могла быть также оправа из позолоченного серебра, как видно, например, из описи имущества епископа Флоренции от 1322 года: unum par occlalium foltorum de argento deaurato. Очки всегда были важным предметом; в 1329 году один купец перечислил unum par ochialium в списке украденных у него вещей, упомянув, что купил их во Флоренции: Rosen. The invention of eyeglasses. Op. cit. P. 204.

Daxecker F. Representations. Cit. P. 172. Fig. 6.

Об иконографии антисемитизма отсылаю к: Blumenkranz B. Le juif médiéval au miroir de l’art chrétien. Paris: Études Augustiniennes, 1966, которая, наконец, была переведена издательством Laterza. Комментарий к миниатюре см на p. 106.

Sacchetti F. Il Libro delle rime / A cura di F. Brambilla Ageno. Firenze: Olschki, 1990. Frottola CCXLVIII. «O mondo immondo». P. 394.

Daxecker F. Representations. Op. cit. P. 176–177. Figg. 10 e 11. Автор в недавней статье в соавторстве с Broucek A. Eine Darstellung der hl. Ottilie mit Lesensteinen // Gesnerus. LII. 1995. P. 319–322, полагает, что линзы, положенные на книгу, нельзя рассматривать как очки, а только как увеличительные стекла, потому что они кажутся разъединенными друг от друга. Однако не могу себе представить, как можно одновременно использовать два увеличительных стекла, полагаю, что художник все-таки хотел изобразить настоящие очки.

Gilson. Histoire des lunettes. Op. cit. P. 7–13. Figg. 12–14.

Del Lungo. Le vicende. Op. cit. P. 9. Даже очки святого Филиппа Нери стали реликвией.

Gilson. Histoire. Op. cit. P. 9.

Da Pisa G. Quaresimale fiorentino. Op. cit. Predica XCII (10 aprile del 1306). P. 431.

Aecclesiae nostrae fenestrae veteribus pannis usque nunc fuerunt clausae. Vestris felicibus temporibus auricomus sol primum infulsit basilicae nostrae pavimenta per discoloria picturarum vitra cunctorumque inspicientium corda pertemptant multiplicia gaudia, qui inter se mirantur insoliti operis varietates. Quocirca quousque locus iste cernitur tali decoratus ornatu, vestrum nomen die noctuque celebrationibus orationum ascribitur: Monumenta Germaniae Historica. Epistulae Selectae. III. Die Tegernseer Briefsammlung / A cura di K. Strecker. Berlin, 1925. P. 25. Nota 24. Комментарий: Castelnuovo E. Vetrate medioevali. Officine, tecniche, maestri. Torino: Einaudi, 1994. P. 163 sgg.

Annus millenus et centenus quadragenus quartus erat Verbi, quando sacrata fuit. Quibus etiam epitaphii versibus hos adjungi delegimus: «Pars nova posterior dum jungitur anteriori, aula micat medio clarificata suo. Claret enim claris quod dare concopulatur, et quod perfundit lux nova, claret opus: Sugerii. De administratione // Panofsky E. Abbot Suger. Princeton: Princeton University Press, 1979. P. 50.

Provisum est <…> ut <…> tota [ecclesia] clarissimarum vitrearum luce mirabili et continua interiorem perlustrante pulchritudinem eniteret: Sugerii. Libellus alter de consecratione ecclesiae Sancti Dionysii // Panofsky. Abbot Suger… Op cit. P. 101. Комментарий см.: Castelnuovo. Vetrate. Op. cit. P. 30.

На эту тему: Klapisch-Zuber. L’ombre. Op. cit. P. 53–55.

Очевидно, что я ссылаюсь на название уже несколько раз процитированной книги Klapisch-Zuber. L’ombre des ancêtres.

Письмо от 1385 года о деревнях вокруг Хертогенбоса, в то время находящегося в герцогстве Брабант, сейчас в Нидерландах, цит: Mumford L. Tecnica e Cultura. Milano: Il Saggiatore, 1961. P. 144.

На одной миниатюре из рукописи, которую он сам переписывал около 1450 года для библиотеки герцога.

 Здесь и далее отрывки из новелл Саккетти, кроме новелл 174, 124, 145, 157, в пер. В. Ф. Шишмарева.

Sacchetti F. Il Trecentonovelle // A cura di E. Faccioli. Torino: Einaudi, 1970. Novella XXXIV. P. 91.

Boccaccio G. Decameron. V. 10 // Ed. a cura di V. Branca. Torino: Einaudi, 1993. Vol. II. P. 696–698.

Поскольку murilegus, ловец мышей, происходит от латинского mus muris, мышь; слово засвидетельствовано Исидором Севильским (560–636), который пренебрег классическим латинским термином felis: Isidori Hispalensis episcopi. Etymologiarum sive originum libri. XX. l. XII. 2. 38 // Ed. critica a cura di W. M. Lindsay. Oxford: Clarendon Press, 1911: Musio appellatus, quod muribus infestus sit.

Bobis L. Le chat: histoire et légendes. Paris: Fayard, 2000.

 Здесь и далее цитаты приводятся по синодальному переводу.

Мишель Руш замечает относительно жизни в раннесредневековой Галлии: «Единственное большое новшество [по сравнению с римским периодом] касается типов утвари: тарелки выигрывают у кубков и другой посуды, которую можно было взять одной рукой; чаша и усеченная ваза распространились везде <…> Все доказывало, что даже на юге Франции привычка есть, сидя за столом, преобладала над римским обычаем пировать лежа, опираясь на локоть. То же самое давно уже происходило среди германцев»: L’alto Medioevo occidentale // Brown P., Patlagean E., Rouche M. La vita privata dall’impero romano all’anno Mille. Roma-Bari: Laterza, 1987. P. 333. О способе обедать в Античности можно посмотреть множество интересной информации в: Dining in a Classical Context / A cura di W. J. Slater. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1991. В частности, Dunbabin K. M. D. Triclinium and Stibadium. Op. cit. P. 121–148. Автор отмечает, что прием пищи на стибадии (общее ложе полукруглой формы) был как раз привычкой поздней Античности; однако уже в конце IV века карфагенская мозаика (Ibid. Илл. 36) изображает сотрапезников, сидящих на длинной скамье с высокой спинкой за прямоугольным столом; мозаика хранится в Национальном музее Бардо в Тунисе. Во времена Античности сидя ели только в таверне; этому обычаю всегда следовали люди из низких сословий (Ibid. P. 136). О переводе приготовлений к Тайной вечери согласно синоптическим евангелиям см.: Accame S. L’istituzione dell’Eucarestia. Ricerca storica. Napoli: Libreria Scientifica Editrice, 1968. Я очень благодарна Умберто Лаффи за эти библиографические указания.

Библиография на эту тему бесконечна. Ограничусь упоминанием: Libri e lettori nel Medioevo / Guida storica e critica, a cura di G. Cavallo. Roma-Bari: Laterza, 1989; Petrucci A. Storia e geografia delle culture scritte // Letteratura italiana / A cura di A. Asor Rosa. Torino: Einaudi, 1982–1989. Vol. VII. 2. P. 1195–1292; Bischoff B. Paleografia latina. Antichità e Medioevo. Padova: Antenore, 1992; Petrucci A. Medioevo da leggere. Guida allo studio delle testimonianze scritte del Medioevo italiano. Torino: Einaudi, 1992; Storia della lettura nel mondo occidentale / A cura di G. Cavallo e R. Chartier. Roma-Bari: Laterza, 1995.

 Здесь и далее цитаты из «Божественной комедии» Данте в переводе Михаила Лозинского.

См. по этой теме: Les tablettes à écrire de l’Antiquité à l’époque moderne / A cura di E. Lalou (Actes du Colloque international du Centre National de la Recherche Scientifique. Institut de France: Paris, 10–11 octobre 1990). Turnhout: Brepols, 1992; в частности: Ead. Inventaire des tablettes médiévales et présentation générale. Idem. P. 231–280. Figg. 1–12.

Temptabat et scribere tabulasque et codicellos ad hoc in lecto sub cervicalibus circumferre solebat <…>, sed parum successit labor praeposterus ac sero inchoatus: Eginardo. Vita di Carlo Magno / A cura di G. Bianchi. Roma: Salerno Editrice, 1980. Cap. 25. P. 70 (ит. пер.) e 101 (лат. текст).

Lalou E. Les tablettes de cire médiévales // Bibliothèque de l’École des Chartes. CXLVII. 1989. P. 123–140. P. 131.

Речь идет о сочинении: Quando eu stava in le tu’ cathene / Edito da A. Stussi. Versi d’amore in volgare tra la fine del secolo XII e l’inizio del XIII (con Nota paleografica di A. Ciaralli e A. Petrucci, e Nota musicologica di C. Gallico) // Cultura neolatina. LIX. 1999. P. 1–69.

См. об этом: Little L. K. Religious Poverty and the Profit Economy in Medieval Europe. London: Elek, 1978.P. 178 sgg.

Чтобы обозначить этот тип аргументации, в Средние века указательный палец левой руки сжимали указательным и большим пальцами правой руки.

Da Pisa G. Prediche del 1304 dell’Avvento e della Quaresima / A cura di D. M. Manni. Firenze: Viviani, 1739. P. 152–153; 189.

Le livre au Moyen Age / A cura di J. Glenisson. Paris: Presses du C.N.R.S., 1988. P. 102 e fig. 20 на p. 100.

Приписывается мастерской Агостино ди Джованни и Аньоло ди Вольтерра: Grandi R. I monumenti dei dottori e la scultura a Bologna (1267–1348). Comune di Bologna. Bologna: Istituto per la Storia di Bologna,1982. P. 151–152.

Frugoni C. «E vedrà ogni carne la salvezza di Dio» (Lc 3,6): le sculture all’interno del battistero, in Benedetto Antelami e il battistero di Parma / A cura della medesima. Torino: Einaudi, 1995. P. 109–144.

Другая довольно похожая статуя, изначально ее должны были поставить внутри Палаццо делла Раджионе, а теперь она хранится в Галерее и музее Палаццо Дукале в Мантуе. См.: Liebenwein W. Princeps Poetarum. Die mittelalterlichen Vergil-Bilder in Mantua, in 2000 Jahre Vergil. Eine Symposium / A cura di V. Poschl (Wolfenbütteler Forschungen), Wiesbaden: O. Harrassowitz, 1983. P. 109–151. Figg. 1–16.

Le origini dell’università / A cura di G. Arnaldi. Bologna: Il Mulino, 1974; Le Goff J. Gli intellettuali nel Medioevo. Milano: Mondadori, 1979 (1957, I ed.); Verger J. Le università nel Medioevo. Bologna: Il Mulino, 1991 (1973, I ed.).

Тривиум: Грамматика, Риторика, Диалектика; Квадривиум: Арифметика, Геометрия, Музыка и Астрономия.

Артур I, герцог Бретани (1187–1203). Об этой смерти см.: Jacobi de Vitriaco Historia occidentalis. Cap. VII. De statu Parisiensis civitatis / Ed. critica a cura di J. Frederick Hinnebusch. Fribourg: The University Press, 1972. P. 259.

Ibid. P. 92: Non solum autem ratione diversarum sectarum vel occasione disputationum sibi invicem adversantes contradicebant, sed pro diversitate regionum mutuo dissidentes, invidentes et detrahentes, multas contra se contumelias et obprobria impudenter proferebant, anglicos potatores et caudatos affirmantes, francigenas superbos, molles et muliebriter compositos asserentes, teutonicos furibundos et in conviviis suiis obscenos dicebant, normannos autem inanes et gloriosos, pictavos proditores et fortune amicos. Hos autem qui de Burgundia erant brutos et stultos reputabant. Britones autem leves et vagos iudicantes, Arturi mortem frequenter eis obiciebant. Lombardos avaros, malitiosos et imbelles; romanos seditiosos, violentos et manus rodentes; siculos tyrannos et crudeles; brabantios viros sanguinum, incendiarios, rutatorios et raptores; flandrenses superfluos, prodigos, comessationibus deditos, et more butyri molles et remissos, appellabant. Et propter huiusmodi convitia, de verbis frequenter ad verbera procedebant.

Речь идет об образце письма на вольгаре Пьетро Боаттьери, магистра ars dictandi конца XIII века. Отрывок цитируется по: Pini A. I. «Discere turba volens». Studenti e vita studentesca a Bologna dalle origini dello Studio alla metà del Trecento // Studenti e Università degli studenti dal XII al XIX secolo / A cura di G. P. Brizzi e A. I. Pini. Bologna: Istituto per la Storia dell’Università, 1988. P. 47–136. P. 113 (ссылка в предыдущей библиографии).

Это тоже образец письма; его автор – Бонкомпаньо да Синья, учитель риторики и автор множества дидактических трудов (1165 – около 1250); процитированный отрывок из: Pini, Discere turba volens. Cit. P. 97. Об университетской жизни см.: Moulin L. La vita degli studenti nel Medioevo. Milano: Jaca Book, 1992.

Очевидно, что я имела в виду знаменитый отрывок из Гамлета, но изменила последовательность, акт III, сцена I: «To die, to sleep; to sleep: perchance to dream».

Keil G. Spongia somnifera // Der Anaestesist. XXXVIII. 1989. P. 643–648. Губка, пропитанная обезболивающей смесью, сушилась на воздухе. Перед началом операции хирург погружал эту губку в теплую воду и подносил ко рту и носу пациента, который не только вдыхал пар, но также и глотал немного жидкости.

Praeter haec etiamnum a lateribus duo valentes obiciantur, qui circumstantes labare vel unum vel duos qui puerum continent non sinunt: Celsi De medicina. l. VII. 26. 2A-O / A cura di W. G. Spencer. London: Loeb, 1961. Vol. III. P. 426 e p. 426–437, описание полного вмешательства.

 Здесь и далее «Декамерон» Боккаччо в переводе А. Н. Веселовского.

Boccaccio. Decameron. IV.10. Ed. cit. Vol. I. P. 573.

Frugoni C. La donna nelle immagini, la donna immaginata // Storia delle donne in Occidente, Il Medioevo / A cura di Ch. Klapisch-Zuber. Roma-Bari: Laterza,1990. P. 424–457, spec. p. 447 sgg.

Приписывается Беттино да Болонья: Grandi.I monumenti. Cit. P. 150–151. figg. 104–109.

Bartoli-Langeli A. La scrittura dell’italiano. Bologna: Il Mulino, 2000. В частности, p. 77 sgg.

Le più antiche carte dell’abbazia di S. Maria di Valdiponte (Montelabbate) / A cura di V. De Donato: I, anni 969–1170. Roma: Istituto Storico Italiano per il Medio Evo, 1962; II, anni 1171–1200. Roma: Istituto Storico Italiano per il Medio Evo, 1988. См. в частности, замечания автора: Vol. II. P. XXI–XXII, которые ссылаются на неопубликованные диссертации Д. Неббиай и Дж. Сильвестрини, защищенные в Перудже в 1975–1976 и 1985–1986 годах. Подробно останавливаются на случае Раньеро да Перуджа и прочих немногих нотариусов, которые довольно рано стали использовать арабские цифры: Bartoli-Langeli A. I notai e i numeri (con un caso perugino, 1184–1206) // Scienze matematiche e insegnamento in epoca medioevale. Atti del Convegno internazionale di studio. Chieti. 2–4 maggio 1996 / A cura di P. Freguglia, L. Pellegrini e R. Paciocco. Napoli: Edizioni Scientifiche Italiane, 2000. P. 227–254. Благодарю В. Де Донато и А. Бартоли-Ланджели за их неизменную готовность помочь и любезность.

Madrid. Biblioteca S. Lorenzo del Escorial. Codex Virgilianus. Ms. lat. D. I. 2, f. 9v. См. также в: Ifrah G. Storia universale dei numeri. Milano: Mondadori, 1983.

 Год Господень (лат.). От Рождества Христова.

Для обозначения годов римляне использовали имена двух консулов, которые в тот период занимали должность; поэтому говорили: «Во время консульства <…> и <…> произошло <…>». К концу республики выбрали в качестве даты основание Рима, установленной на время, которое для нас соответствует 21 апреля 753 года до н. э.

Потому что в этом году Магомет был вынужден укрыться в Медине. Мусульмане действительно отсчитывают годы с хиджры, что на арабском значит «бегство».

Melis F. Documenti per la storia economica dei secoli XII–XVI. Firenze: Olschki, 1972; Spallanzani M. A Note on Florentine Banking in the Renaissance: Orders of Payment and Cheques // The Journal of European Economic History. VII. 1978. P. 145–168; Lane F. C. I mercanti di Venezia. Trad. it. Torino: Einaudi, 1982; Melis F. La banca pisana e le origini della banca moderna, acura di M. Spallanzani. Firenze: Le Monnier, 1987.

О монте ди пьета и ее библиографии ссылаюсь на эссе: Muzzarelli M. G. Da sentimento a istituzione: l’ideazione dei Monti di pietà, nel catalogo della mostra da lei curato: Uomini, denaro istituzioni. L’invenzione del Monte di pietà. Bologna: Costa editore, 2000. P. 9–29.

Si das vinum non das panem; si panem non vestitum, si etc., non das denarios ad solvendum debita, medicinas etc. Da Monti et dedisti omnia. Hic imples septem opera pietatis. De illo denario subvenitur a chi compra panem, vinum, vestitum, medicinas et omnia etc.

Muzzarelli. Da sentimento. Cit. P. 20. Телесные дела милосердия: накормить голодного, напоить жаждущего, одеть нагого, приютить бездомного, посетить больного, посетить заключенного, похоронить мертвого (это дело милосердия было добавлено только в XIV веке). См. по этой теме: Chiellini Nari M. Le opere di misericordia per immagini // La conversione alla povertà nell’Italia dei secoli XII–XIV. Atti del XX–VII. Todi: Convegno storico internazionale,1990. Spoleto: Centro Italiano di Studi sull’Alto Medioevo, 1991. P. 415–447.

 О «мессе святого Григория», то есть возникновения над алтарем, где папа совершал Евхаристию, Христа на кресте, окруженного инструментами Страстей (самые старые изображения относятся к середине XIV века), см.: Die Messe Gregors des Grosse. Vision, Kunst, Realität / A cura di U. Westfehling. Koln: Schnutgen Museum-Koln, 1982.

Мое прочтение изображения решительно расходится с: Muzzarelli. Da sentimento. Op cit. P. 19. В частности, Гора не кажется мне похожей на улей, достаточно сравнить ее с той, на которую пальцем указывает святой Петроний.

Буквы IHS – латинская аббревиатура начальных букв греческих слов для обозначения Иисуса.

 «Три горы» (ит.).

Briquet C. M. Les Filigranes, dictionnaire historique des marques du papier dès leur apparition vers 1282 jusqu’en 1600, a facsimile of the 1907 edition with supplementary material contributed by a number of scholars / A cura di A. Stevenson. Amsterdam: The Paper Publication Society, 1968.

См. каталог выставки: Gutenberg e Roma. Le origini della stampa nella città dei papi (1467–1477) / A cura di M. Miglio e O. Rossini. Napoli Electa, 1997.

Об этой теме и в общем размышления об игре в Средние века между регулированием и запретом см.: Rizzi A. Ludus/ludere. Giocare in Italia alla fine del Medioevo. Treviso-Roma: Fondazione Benetton Studi Ricerche-Viella, 1995.

San Bernardino da Siena. Le prediche volgari pubblicate dal padre C. Cannarozzi O. F.M. Predicazione del 1425 in Siena. Vol. I. Firenze: Rinaldi, 1958. Predica XII (6 maggio). P. 181–183.

Bellinati C. Atlante della Cappella degli Scrovegni. Ponzano-Treviso: Vianelli Libri, 2000. Fig. di p. 135. К сожалению, надпись почти полностью стерта. Можно прочитать только: Gerens pennas fatuus <…> lignum arens <…> («глупец одевается в перья <…> сухое дерево <…>»).

 «Подойду» (лат.). Начало вступительной молитвы священника.

 «Господи, помилуй» (греч.).

 «Слава в вышних Богу» (лат.).

 «Господь с вами» (лат.).

 «И со духом твоим» (лат.).

 «Помолимся» (лат.).

 «Следует Святое Евангелие» (лат.).

 «Слава Тебе, Господи» (лат.).

 «Верую во Единого Бога» (лат.).

 «Идите, месса совершилась» (лат.).

 «Благодарение Богу» (лат.).

Нет необходимости говорить, что цитата святого Иеронима выдумана.

Mehl J.-M. Les rois de France et les cartes à jouer // Ludica. II. 1996. P. 211–220.

Mandel G. I tarocchi dei Visconti. Bergamo: Monumenta langobardica, 1974.

Frugoni C. Das Schachspiel in der Welt des Jacobus de Cessolis // Das Schachbuch des Jacobus de Cessolis. Codex Palatinus Latinus 961. Vol. I. Testi; vol. II. Edizione in facsimile. Stuttgart: Belser Verlag, 1988. P. 35–75.

Sacchetti. Il Trecentonovelle. Op cit. Novella CLXXIV. P. 534–536.

Жена герцога, отвергнутая молодым рыцарем, верным своей возлюбленной (кастеляншей из Вержи), обвиняет его перед мужем в попытке изнасилования. История продолжается серией трагических неожиданных событий и завершается самоубийством двух возлюбленных.

Frugoni C. Le decorazioni murali come testimonianza di uno «status symbol» // Un palazzo, una città: il Palazzo Lanfranchi. Pisa: Pacini,1983. P. 141–145. P. 142.

Tronzo W. L. Moral Hieroglyphs: Chess and Dice at San Savino in Piacenza // «Gesta». XVI. 1977. P. 15–26.

Точно не установлено, кто был тем епископом; отрывок и соответствующий комментарий см.: Die Briefe des Petrus Damiani / A cura di K. Reindel. München: Monumenta Germaniae Historica,1988. Pt. II. Nrr. 41–90. Nr. 57. P. 187–188.

Murray H. J. R. A History of Chess. Oxford: Clarendon Press, 1913. P. 408–415.

Aliud scachum esse, aliud aleam. Aleas ergo auctoritas illa prohibuit, scachos vero tacendo concessit. Ad quod ego: scachum, inquam, Scriptura non ponit, sed utriusque ludi genus aleae nomine comprehendit: Die Briefe. Cit. P. 188. Текст соответствует: Migne Patrologia Latina. CXLV. Opusculum vicesimum. Apologeticus ob dimissum episcopatum. XX. 7. Col. 454.

По мнению Murray. A History. Cit. P. 409, возможно, епископ играл в шахматы с помощью игральных костей.

Pastoureau M. L’échiquier de Charlemagne. Paris: A. Biro, 1990.

Settia A. «Ut melius doceantur ad bellum»: i giochi di guerra e l’addestramento delle fanterie comunali // La civiltà del torneo (secc. XII–XVII). Atti del VII Convegno di Studio (Narni 14–16 ottobre 1988). Narni: Centro Studi Storici, 1990. P. 79–105; Id., La «battaglia»: un gioco violento fra permissività e interdizione // Gioco e giustizia nell’Italia di Comune / A cura di G. Ortalli. Treviso-Roma: Fondazione Benetton Studi Ricerche-Viella, 1994. P. 121–132.

См. по теме: Caro Baroja J. Il carnevale. Genova: Il Melangolo, 1989.

La battaglia di Quaresima e Carnevale / A cura di M. Lecco. Parma: Pratiche, 1990. P. 57–58.

От позднелатинского [festum] candelorum вместо candelarum. Во время этого праздника благословляют свечи под пение антифона: Lumen ad revelationem gentium.

Анализ «Романа о Фовеле» и миниатюр, иллюстрирующих рукопись, воспроизведенных здесь, см.: Schmitt J.-C. Les revenants. Les vivants et les morts dans la société médié-vale. Paris: Gallimard, 1994. P. 191 sgg. Figg. 11–14.

Это название успешной книги Ж. Ле Гоффа, переведенной в Эйнауди в 1982 году, которую затем постоянно перепечатывали.

Da Varazze I. Legenda aurea cit. Vol. I. P. 208. Поминовение мертвых было установлено монахами Клюни на 2 ноября между 1024 и 1033 годами.

Начиная с XI века различные богослужебные тексты были объединены в единую книгу, Бревиарий; для умеющих читать мирян предназначались часословы: книги молитв, иногда, если их обладатели были состоятельны, сопровождались великолепными миниатюрами.

О механических часах: Gimpel, La révolution. Cit. P. 141–60.

Дословно: «делать дела»; поскольку речь шла о строительных часах, в обязанности «Маурицио» входило отбивать рабочие часы.

Колокол, в котором есть трещина, больше не звучит хорошо. Riccetti L. Il cantiere edile negli anni della Peste Nera // Il Duomo di Orvieto / A cura di L. Riccetti. Roma-Bari: Laterza, 1988. P. 139–215, spec. p. 191–194, trascrizione a p. 192. Автор мне сообщил, что больше не публиковал статью (в Il cantiere было объявлено о скорой публикации): Maurizio e il camerario. La costruzione dell’orologio di cantiere nella fabbrica del Duomo di Orvieto, 1347–1348. Благодарю Лучо Ричетти за щедро предоставленные фотографии и Клаудио Чочола за обмен мнениями о значении надписей.

Ссылаюсь на книгу: Koyré A. Dal mondo del pressappoco all’universo della precisione. Tecniche, strumenti e filosofia dal mondo classico alla rivoluzione scientifica. Torino: Einaudi, 1967.

Le Goff J. Tempo della Chiesa e tempo del mercante. Torino: Einaudi, 1977. P. 3–23.

Gimpel, La révolution. Op cit. P. 157.

Cipolla C. M. Le macchine del tempo, l’orologio e la società (1300–1700). Bologna: Il Mulino, 1981. P. 115–118, где описан спусковой механизм.

Flechon D. L’orologiaio, mestiere d’arte. Milano: Il Saggiatore, 1999. P. 26.

Daumas M. Le faux échappement de Villard de Honnecourt // Revue d’Histoire des Sciences. XXXV. N. 1. 1982. P. 43–54.

Bedini S., Maddison F. Mechanical Universe. The Astrarium of Giovanni de Dondi // Transactions of the American Philosophical Society. LVI. 1966. P. 6–20. Астрономические часы, подобные часам Донди, были сконструированы Ричардом Уоллингфордским, аббатом Сент-Олбанского собора, в 1327–1330 годах. Миниатюра изображает изобретателя рядом с часами (British Library, Ms. Cotton Nero D VII, f. 20r): ibid. P. 5–7 e fig. 8. Иллюстрация 9 этой же статьи воспроизводит миниатюру рукописи XV века (Paris, Bibliothèque Nationale, ms. 43657, fr. 455, f. 9) «Часы мудрости», французский перевод труда Генриха Сузо (XIV век): она показывает автора рядом с его сложными часами.

Famianus Strada. De Bello Belgico. Lugduni Batavorum, 1643. P. 13 (Forti U. Storia della tecnica, dal Medioevo al Rinascimento. Milano: Sansoni, 1957. P. 270, по ошибке написано: De bello Gallico!).

Обновленная библиография об успешном сюжете предоставлена: Donato M. M. Un ciclo pittorico ad Asciano (Siena), palazzo pubblico e l’iconografia «politica» alla fine del Medioevo // Annali della Scuola Normale Superiore di Pisa. Lettere. S. 3a. XVIII. 1988. P. 1105–1272. P. 1236 sgg.

Barezzani M. T. R. Guido musicus et magister // Guido Monaco, magister et musicus / A cura di G. de Florentis. Milano: Comune di Talla-Nuove Edizioni, 2000. P. 71–93.

Dizionario Enciclopedico Universale della musica e dei musicisti. Torino: Utet, 1983. Vol. II. Il lessico, s. v. guidoniana mano.

Degli Uberti F. Il Dittamondo e le Rime. Bari: Laterza, 1952. Vol. I. l. III. C. XI. P. 216. Отрывок цитируется со многими неточностями: Levi Pisetzky R. Storia del costume in Italia. Milano: Treccani-Enciclopedia Italiana, 1964. Vol. I. P. 285.

Da Pisa G. [Giordano da Rivalto] Prediche recitate in Firenze dal 1303 al 1306 / A cura di D. Moreni. Predica del 1304. Firenze: Magheri, 1831. Vol. II. P. 263. О коралле в качестве амулета см.: Callisen S. A. The Evil Eye in Italian Art // Art Bulletin. XIX. 1937. P. 452–462 (на с. 457 пример Младенца Иисуса с крестом и веточкой коралла на шее); Meier C. Gemma spiritualis. München: W. Fink, 1977. P. 414–460; Hansmann L., Kriss-Rettenbeck L. Amulett und Talisman. München: D. W. Callwey, 1966. P. 22 sgg. e p. 41 sgg.

Только впоследствии размышлять о «тайнах» жизни Девы Марии (радостные, скорбные и славные «тайны») стали на трех четках, каждые из них из пяти десятков «Радуйся, Мария»: Meerssemann G. G. Ordo fraternitatis. Confraternite e pietà dei laici nel Medioevo. Roma: Herder, 1977. P. 1144–1232.

Boccaccio. Decameron. V. 10. Ed. cit. Vol. II. P. 696.

Sacchetti. Il Trecentonovelle cit. Novella CCIX. P. 638.

См. об этом толковании: Panofsky E. Early Nederlandish Painting. Its Origin and its Character. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1953. P. 349. Принимает это толкование и подкрепляет его другими аргументами De Vos D. // Hans Memling. Bruges Goenigemuseum, 1994. Catalogue (под его же кураторством), Bruges: Ludion-Bruges Musées communaux, 1994. P. 124–127.

Muzzarelli M. G. Guardaroba medievale. Vesti e società dal XIII al XVI secolo. Bologna: Il Mulino, 1999. Specialmente p. 247–286.

Часть капюшона, с помощью которой можно завязать его или повесить.

Sacchetti. Il Trecentonovelle. Op cit. Novella CXXXVII. P. 357.

См. примечание 25. P. 10.

 È un altro paio di maniche – устойчивое выражение в итальянском языке со значением «это совсем другое дело».

Boccaccio. Decameron. VIII. 10. Ed.cit. Vol. II. P. 1013.

Sacchetti. Il Trecentonovelle. Op cit. Novella CLXIV. P. 475.

De Troye Ch. Erec e Enide // Romanzi. Firenze: Sansoni, 1962. P. 38.

Levi Pisetzky. Storia del costume cit. Vol. I. P. 276, которую цитирует von Bohen M. Die Mode. Nach Bildern und Kunstwerken der Zeit ausgewahlt und geschildert. München: Bruckmann, 1907. Vol. I. P. 182.

Del Giudice G. Una legge suntuaria inedita del 1290, commento storico-critico <…>: memoria letta all’Accademia Pontaniana <…> con note ed appendici di documenti, la maggior parte inediti. Napoli: Tipografia della Regia Università, 1887. P. 273–274.

Capuani R. Vita S. Catharinae Senensis. Acta Sanctorum. Antverpiae 1675. Aprilis III. Vita. Pars II. Cap. I. P. 887: Ecce apparuit ipse Dominus sponsae suae in forma iuvenis denudati, et pauperis ac peregrini, qui aetatis triginta duorum vel trium annorum vel circiter apparebat, et petivit ut sibi pro Deo succurreret pro aliquo indumento. At illa iam ad misericordiae opera solito plus accensa: ‘Expecta, inquit, carissime, paululum hic, donec de capella illa revertar, et statim tribuam indumentum’. Retrogressaque ad capellam unde descenderat, tunicam quam sine manicis sub exteriori tunica propter frigus interius deferebat, per pedes, socia iuvante, deposuit caute pariter et honeste, ac cum grandi laetitia pauperi tribuit. Qua recepta, repetit plus ille pauper et ait: ‘Eia oro, Domina, ex quo mihi de indumento laneo providistis, ut de lineis tegumentis etiam mihi providere velitis’. Quod illa libentissime annuens: ‘Veni post me, inquit, carissime, quia quod petis integraliter tibi dabo’. Praecedit igitur sponsa et Sponsus ignotus subsequitur. Illaque paternam domum subintrans, accedit ad locum ubi panni linei patris et germanorum erant reconditi; acceptaque camisia una et femoralibus, letanter pauperi tribuit. Sed ille his habitis adhuc non desistit a petendo: ‘Sed obsecro, inquit, Domina, quid faciam de tunica ista, quae manicas ad brachia tegenda non habet? Date mihi aliquas manicas, ut recedam a vobis totus indutus’. Quod illa percipiens, in nullo attaediata, sed magis accensa, domum circuivit, et diligenter quaerit si possit aliquas manicas invenire. Casuque reperit tunicam ancillae domus paternae novam, quam necdum induerat, ad perticam pendentem, quam festine deponens, et manicas inde velociter festine dissuendo auferens, gratiose tribuit pauperi praelibato.

Verum rememorans, quod omnes de domo praeter patrem aegre ferebant elemosynas suas, et ea quae habebant claudebant sub clavibus, ne pauperibus daret; insuper discrete considerans quod ancillae satis abstulerat, nec erat ei totum auferendum, quoniam etiam inops erat: Capuani R. Vita S. Catharinae Senensis. Op cit. P. 887.

Diaconi P. De gestis Langobardorum. l. V. Cap. 38 / Ed. a cura di L. Capo. Milano: Fondazione Lorenzo Valla-Mondadori, 1992. P. 286–287.

Levi Pisetzky. Storia del costume. Op cit. Vol. II. P. 23.

Sacchetti Il Trecentonovelle. Op cit. Novella CLXXVIII. P. 523.

В верхнем ряду святой Павел изображен во время спора с языческими философами, в центральном его кусает гадюка на Мальте (Деяния Апостолов, 28:1–7), на нижнем излечивает нескольких калек.

Sacramentario del vescovo Warmondo di Ivrea, edizione in facsimile, trascrizione del testo a cura di F. Dell’Oro. Ivrea: Priuli e Verlucca, 1990. F. 114r.

Petri Damiani Opera. De institutione monialis. Cap. XI. Migne Patrologia Latina. CXLV. Col. 744: Cibos quoque suos manibus non tangebat, sed ab eunuchis eius alimenta quaeque minutius concidebantur in frusta. Quae mox illa quibusdam fuscinulis aureis atque bidentibus ori suo, liguriens, adhibebat. Много интересной информации об истории вилки: Molmenti P. La storia di Venezia nella vita privata. Bergamo: Istituto Italiano d’Arti Grafiche, 1906. Vol. I. P. 441. Вилка на венецианском диалекте piròn от греч. peìro, протыкать.

 Пс. 48: 18.

Quid vanius quam ornare mensam mantilibus picturatis, cultellis ebore manicatis, vasis aureis, vasculis argenteis, cuppis et nappis, varalibus et gradalibus, scutellis et coclearibus, fascinulis et salariis, bacilibus et urceolis, capsulis et flabellis? <…> Scriptum est enim: ‘Non cum morietur accipiet hec omnia, neque simul descendet cum eo gloria sua’: Lotharii cardinalis (Innocentii III) De miseria humane condicionis. II. 40 / Ed. a cura di M. Maccarrone. Lugano: Thesaurus Mundi, 1955. P. 71. Процитированный отрывок: Casagrande C., Vecchio S. I sette vizi capitali. Storia dei peccati nel Medioevo. Torino: Einaudi, 2000. P. 29.

Hrabani Mauri. De Universo // Migne. Patrologia Latina. XVI. Cap. 4. Col. 451. О кодексе Монтекассино 132 см.: Rabano Mauro. De rerum naturis. Cod. Casin. 132. Archivio dell’Abbazia di Montecassino. Vol. I. Commentari. / A cura di G. Cavallo. Vol. II. Facsimile del codice. Ivrea: Priuli e Verlucca, 1995.

Herrad of Hohenbourg. Hortus deliciarum / A cura di R. Green. London-Leiden: The Warburg Institute-Brill, 1979. Vol. II. Tav. 99. P. 295. Благодарю профессора Алессандро Салерно и его учеников (класс III–I) Государственного научного лицея «Луиджи Эйнауди» из Сиракуз за то, что предложили мне правильное толкование изображения. Вилка также положена на столе во время свадьбы в Кане Галилейской на одной миниатюре в рукописи конца XI века. Речь идет о Sacramentario di Warmondo, f. 127r. См.: Sacramentario. Op. cit.

 Доска (ит.). До сих пор в итальянском сохранились фразы, например «essere a un tagliere», что означает «столоваться вместе, жить вместе».

Капернаум – город в Галилее, где большое число людей собралось, чтобы послушать Христа (Мк 2: 2). В переносном значении место, где беспорядочно навалены всякие вещи; в шутливом значении: проглатывать, есть.

Sacchetti, Il Trecentonovelle. Cit. Novella CXXIV. P. 325–326.

Boccaccio. Decameron. VIII. 3. Ed. cit. Vol. II. P. 908.

К таким заключениям пришли в своем произведении Сильвано Сервенти и Франсуаза Саббан: La pasta. Storia e cultura di un cibo universale. Roma-Bari: Laterza, 2000. P. 19.

Даже если в иерусалимском Талмуде, окончательная редакция которого относится к концу V века, упоминается паста, приготовленная не в печи, а в воде: Ibid. P. 23.

В любом случае перевод Сервенти и Саббан не кажется мне точным, La pasta. Op. cit. P. 23: «…широкий и тонкий хлеб, сначала сваренный в воде, а затем пожаренный в масле», потому что не хватает глагола, обозначающего варку, глагола, который было бы легко понять, в то же время достаточно сложно под словом «panis» подразумевать еще не сваренное тесто. Оба автора ссылаются на: Laurioux B. Dès lasagnes romaines aux vermicelles arabes: quelques réflexions sur les pâtes alimentaires au Moyen Age. Mélanges Fossier. Paris: Publications de la Sorbonne, 1955. P. 204. Nota 32, который пишет: «Что касается Исидора Севильского, позже он определит “лаганум” как “широкий и тонкий хлеб, который сначала [приготовлен] в воде, а затем обжарен на масле”». Автор ссылается на Etymologiae. XX. 2. 487. Migne. Patrologia Latina. LXXXIV. Col. 708 / L’edizione critica a cura di W. M. Lindsay. Oxford Clarendon Press, 1911, как уже говорилось, полностью пропускает эту фразу. Лаганум мог быть сухим и тонким хлебом, подобным тому, который до сих пор едят на Сардинии, сначала замоченным в воде, а как только он намокает, его жарят, как блин (немного похоже на торт, изготовленный из черствого хлеба, который сначала замачивают в молоке). Благодарю С. Сервенти и Ф. Саббан за своевременный ответ на все мои возражения. Для обоих авторов вопрос остается открытым: лаганум из текстов, предшествующих Исидору, кажется, представляет собой не уже испеченый хлеб, а пресный; не хватает примеров хлеба, размоченного в воде, а потом пожаренного. Однако поскольку отрывок не принадлежит Исидору, сложно установить, что было сначала и когда; в любом случае значимость отрывка существенно снижается.

Serventi, Sabban. La pasta. Op. cit. P. 36 sgg.

Ibid. P. 59.

«У каждой церкви до самой воды были широкие и глубокие ямы, поскольку народу было много; и тех, кто не был особо богат и умер ночью, другие закидывали на спину и бросали в эту яму или платили дорого тем, кто бы это сделал. Утром в яме оказывалось довольно много, тогда брали землю и кидали на них; затем сверху других, и снова земля, слоями, с небольшим добавлением земли, как будто готовите лазанью и приправляете сыром»: Marchionne di Coppo Stefani Cronaca fiorentina. Rerum Italicarum Scriptores. XXX. 1. Rubrica 634. P. 231. Riga 19.

Cogliati Aragno L. Tacuinum Sanitatis. Milano: Electa Editrice, 1979. P. 5–25 анализируются рукописи, к которым принадлежат наши миниатюры.

В XV веке рецепты макарон, вермишели и равиоли находились в книге Маэстро Мартино Libro de Arte coquinaria: Benporat C. Cucina italiana del Quattrocento. Firenze: Olschki, 1996.

Liège. Bibliothèque Universitaire, Tacuinum Sanitatis, ms. 1041, f. 7.

Montanari M. L’alimentazione contadina nell’alto Medioevo. Napoli: Liguori, 1979.

Sacchetti. Il Trecentonovelle. Cit. Novella LXI. P. 154.

Ibid. Novella CXLV. P. 376.

Ibid. Novella CLVII. P. 441. Относительно святых, которым нужно молиться только по определенному поводу, Саккетти употребляет другую все еще актуальную поговорку: Scherza co’ fanti e lascia stare i santi^[209]; Ibid. Novella CX. P. 287–290.

Дословно с ит. «Шути с солдатами, а святых оставь в покое».

Intromissus vero quantum murus, portarii vice, permisit, primum in molendinum impetum facit, ubi multum sollicitus est, et turbatur erga plurima, tum molarum mole far comminuendo, tum farinam cribro subtili segregando a furfure. Hic iam vicina domo caldariam implet, se igni coquendum committit, ut fratribus potum paret, si forte sterilis vindemia cultoris industriae non bene responderit, et defectu sanguinis uvae, de filia fuerit festucae supplendus. Sed nec sic se absolvit. Eum enim ad se fullones invitant, qui sunt molendino confines, rationis jure exigentes, ut sicut in molendino sollicitus est, quo fratres vescantur, ita apud eos paret, quo et vestiantur. Ille autem non contradicit nec quidquam eorum negat quae petuntur: sed graves illos, sive pistillos, sive malleos dicere mavis, vel certe pedes ligneos (nam hoc nomen saltuoso fullonum negotio magis videtur congruere) alternatim elevans quoque deponens, gravi labore fullones absolvit: et si joculare quidpiam licet interserere seriis, peccati eorum poenas absolvit <…>. Nam quot equorum dorsa frangeret, quot hominum fatigaret brachia labor, a quo nos sine labore amnis ille gratiosus absolvit, etiam cum sine ipso nec indumentum nobis pararetur, nec alimentum? Ipse vero nobiscum participatur, nec aliud de labore suo, quo laborat sub sole, mercedis exspectat, quam ut, cum omnia diligenter perfecerit, liber permittetur abire. Tot ergo volubiles rotas rotatu rapido circumducens, sic spumeus exit, ut ipse quasi moli, et mollior fieri videatur. Excipitur dehinc a domo coriaria, ubi conficiendis his quae ad fratrum calceamenta sunt necessaria, operosam exhibet sedulitatem. Deinde minutatim se, et per membra multa distribuens, singulas officinas, officioso discursu perscrutatur, ubique diligenter inquirens quid quo ipsius ministerio opus habeat; coquendis, cribrandis, vertendis, terendis, rigandis, lavandis, molendis, molliendis, suum sine contradictione praestans obsequium. Postremo, ne quid ei desit ad ullam gratiam, et ne ipsius quaquaversum imperfecta sint opera, asportans immunditias, omnia post se munda relinquit: Bernardi Descriptio monasterii Clarae vallis. Migne. Patrologia Latina. CLXXXV. Coll. 570–571. Отрывок приведен в переводе (в котором мы немного расходимся) в Storia della tecnologia / A cura di C. Singer e altri. Vol. II. Torino: Boringhieri, 1962. P. 660.

Было подсчитано, что два раба с ручной мельницей производят семь килограммов муки в час, в то время как водяная мельница производит за это же время пятьдесят килограммов: Gimpel. La révolution. Cit. P. 14; о разных типах мельниц: Ibid. P. 9–32.

Que sexta pars dicti molendini fuit Ranucci Boniçi mungnarii, de quo debet annuatim prestari sive solvi ipsi abbati et monasterio pro pensione duo ferra equorum. («И за эту шестую часть вышеозначенной мельницы, которая принадлежала мельнику Рануччо ди Боницо, нужно ежегодно платить аббату и монастырю арендную плату в две лошадиные подковы»): документ опубликован в: Testimonianze medioevali per la storia dei comuni del Monte Amiata / A cura di N. Barbieri e O. Redon. Roma: Viella, 1989. P. 48–49.

Tunc visus est ipse ferreus Karolus, ferrea galea cristatus, ferreis manicis armillatus, ferrea torace ferreum pectus humerosque Platonicos tutatus, hasta ferrea in altum subrecta sinistram impletus. Nam dextra ad invictum calibem semper erat extenta; coxarum exteriora, que propter faciliorem ascensum in aliis solent lorica nudari, in eo ferreis ambiebantur bratteolis. De ocreis quid dicam? Quae et cuncto exercitui solebant ferreae semper esse usui. In clipeo nihil apparuit nisi ferrum. Caballus quoque illius animo et colore ferrum renitebat. Quem habitum cuncti praecedentes, universi ex lateribus ambientes omnesque sequentes et totus in commune apparatus iuxta possibilitatem erat imitatus. Ferrum campos et plateas replebat. Solis radii reverberabantur acie ferri. Frigido ferro honor a frigidiori deferebatur populo. Splendidissimum ferrum horror expalluit cloacarum. ‘O ferrum, heu ferrum!’ clamor confusus insonuit civium: Notkeri Balbuli Gesta Karoli Magni Imperatoris // Monumenta Germaniae Historica. Scriptores rerum Germanicarum nova series. T. XII / A cura di F. Haefele. Berolini. 1959. L. II. 17. P. 83–84.

Для первого библиографического ознакомления см. статью Cavalleria, arma di, в Dizionario enciclopedico del Medioevo / Diretto da A. Vauchez. Ed. italiana a cura di C. Leonardi. Parigi: Cerf, Roma: Città Nuova, Cambridge: J. Clarke, 1998. Vol. I. P. 368–369.

Издание текста с итальянским переводом напротив см.: Le leggi dei longobardi. Storia, memoria e diritto di un popolo germanico / A cura di C. Azzara e S. Gasparri. Milano: Editrice La Storia, 1992.

Bandera S. L’altare di Sant’Ambrogio: indagine storico-artistica // L’altare d’oro di Sant’Ambrogio / A cura di C. Capponi. Milano: Banca Agricola Milanese, 1996. P. 73–111.

Gimpel, La révolution. Cit. P. 38.

 От ит. perdere le staffe – дословно «терять шпоры».

Da Pisa G. Prediche inedite <…> recitate in Firenze dal 1302 al 1305 / A cura di E. Narducci, G. Romagnoli. Bologna, 1867. Predica XXIX del 1305. P. 154.

Historia Langobardorum I. 20. Op. cit. P. 40–41.

Мартинелла – колокол, получивший свое название от святого Мартина, покровителя рыцарей. Во Флоренции с приближением войны мартинеллу сначала поднимали над аркой Порта Санта-Мария, где она постоянно звонила, а затем, когда войска отправлялись, ее водружали на карроччо.

Cesaris Augusti Friderici Roma secundi dona tene currum perpes in urbe decus. Hic Mediolani captus de strage triumphos Cesaris ut referat inclita preda venit, hostis in opprobrium pendebit. In urbis honorem mictitur: hunc urbis mictere iussit amor. Надпись написана в Риме в Зале карроччо во Дворце сенаторов. Латинский текст с серьезными орфографическими ошибками и без перевода можно прочитать на табличке около нее: Federico II e l’Italia (Mostra a Palazzo Venezia, Roma 1995–1996). Roma: De Luca-Editalia, 1995. P. 336–337.

Sercambi G. Croniche / A cura di S. Bongi. Lucca: Tipografia Giusti, 1892. Vol. I. P. 84–86.

Idem. Le illustrazioni delle croniche nel codice lucchese di Giovanni Sercambi / A cura di O. Banti, M. L. Testi-Cristiani. Genova: S. Basile editore, 1978. 2 voll. Vol. II. Fig. 22.

См. различных правителей Лукки со ссылкой на соответствующий герб в главах CCXIX–CCXXXIV процитированного издания: Bongi. Vol. I. P. 191–198. Миниатюрист хотел показать незначительные события, которые на короткий промежуток времени изменили сложившееся распределение сил. По этой причине скопление флагов Каструччо Кастракани и его сыновей отражает жестокую борьбу среди членов одной семьи. Благодарю Оттавио Банти за это наблюдение и проверку точности опознанных гербов.

Petrarca F. De remediis utriusque fortunae // Francisci Petrarchae Opus. Basilea, 1554. Tomo I. Dialog. 99. Ristampa anastatica New Jersey (USA): Ridgewood, 1965. P. 102: Non erat satis, de coelo tonantis ira Dei immortalis, homuncio, nisi (o crudelitas iuncta superbiae) de terra etiam tonuisset, non imitabile fulmen, ut Maro ait, humana rabies imitata est, et quod e nubibus mitti solet ligneo quidem, sed tartareo mittitur instrumento, quod ab Archimede inventum quidam putant, eo tempore quo Marcellus Syracusas obsidebat. Verum ille hoc ut suorum civium libertatem tueretur excogitavit, patriae excidium, vel averteret vel differret, quo vos ut liberos populos, vel iugo vel excidio praematis utimini. Erat haec pestis nuper rara, ut cum ingenti miraculo cerneretur, nunc ut rerum pessimarum dociles sunt animi, ita communis est ut unum quodlibet genus armorum. Отрывок процитирован: Luisi R. Scudi di pietra. I castelli e l’arte della guerra tra Medioevo e Rinascimento. Roma-Bari: Laterza, 1996. P. 111.

 Перевод Н. М. Любимова.

De Cervantes M. Don Chisciotte della Mancia. Parte I. Cap. XXXVIII / Ed. a cura di C. Segre e D. Moro Pini. Milano: Mondadori (Meridiani), 1983. P. 427–428. У автора были свои причины негодовать против огнестрельного оружия: действительно, во время морского сражения при Лепанто в 1571 году он был ранен выстрелом из аркебузы в грудь и левую руку. Рука навсегда осталась обездвиженной.

Luisi, Scudi. Op. cit. P. 116 sgg.

Villani G. Nuova Cronica. Libro XIII. Cap. 67 / Ed. a cura di G. Porta. Parma: Guanda-Fondazione Pietro Bembo, 1990. Vol. II. P. 454.

Frugoni A. I temi della Morte nell’affresco dei Disciplini a Clusone // Bullettino Storico Italiano per il Medioevo. LXIX. 1957. P. 1–38, перепечатано в Incontri nel Medio Evo. Bologna: Il Mulino, 1979. P. 217–250, 222. Это оружие – конкретная отсылка на войны того времени, учитывая, что артиллеристы участвовали наряду с лучниками и арбалетчиками как вспомогательная сила тяжелой пехоты пикинёров. Описание этого триумфа см.: Ciociola C. «Visibile parlare»: agenda. Cassino: Università degli Studi di Cassino, 1992. P. 102 sgg.

 «Конь бледный» (лат.).

Хомут на быков надевается на холку, то есть своего рода ложбинку между затылком и спиной, и удерживается на месте ремнем, проходящим под шеей; усилие осуществляется за счет холки.

О плечевом хомуте см.: Gimpel, La révolution. Op. cit. P. 55.

 «В первый год Кира, царя Персидского» (лат.).

Вульгата гласит: In anno primo Cyri regis Persarum; комментарий к этой миниатюре: Garnier F. L’âne à la lyre. Sottisier d’iconographie médiévale. Paris: Le Léopard d’or, 1988. P. 161–162. Fig. a p. 163.

Piccat M. Le scritte in volgare della Fontana di Giovinezza, dei prodi e delle eroine // Le Arti della Manta, il Castello e l’Antica Parrocchiale / A cura di G. Carità, D. Musso. Torino: Galatea, 1992. P. 175–209. Однако автор считает (Ibid. P. 183) фигуру, пьющую из бутылки, слугой. Но по одежде можно с уверенностью сказать, что это женщина. История составляет пару со сценой соблазнения рыцарем девушки, представленной в средней части. Это наблюдение Марии Луизы Менегетти, которая анализировала надписи, но осталась в сомнениях относительно того, кто толкает тележку: слуга или служанка: «Sublimis» e «humilis»: due stili di scrittura // «Visibile parlare». Le scritture esposte nei volgari italiani dal Medioevo al Rinascimento / A cura di C. Ciociola. Napoli: Edizioni Scientifiche Italiane, 1997. P. 397–408. P. 405.

Da Pisa G. Prediche / A cura di D. M. Manni cit. Predica del 26 marzo 1305. P. 242.

Forti. Storia della tecnica. Op. cit. P. 346.

Fama est qua Amalphitanos audivimus gloriari, magnetis usum, cuius adminiculo navigantes ad arcton diriguntur, Amalfi fuisse inventum: Forti. Storia della tecnica. Op. cit. P. 340.

 Дословно с ит. «Отец Рождества», аналог Деда Мороза и Санта-Клауса.

 Дословно с ит. «Папа Кнут», антипод Николая Чудотворца, в разных регионах существуют различные аналогичные фигуры, например Пер-Фуэтар, Ганс Трапп и т. д.

Lévi-Strauss C. Babbo Natale giustiziato. Palermo: Sellerio, 1995 (1952).