Когда по почте приходит письмо со списком жертв, частный детектив Джек Тейлор убеждает себя, что это не имеет к нему никакого отношения. Ему и без того хватает проблем — хотя бы удержаться на плаву и не сорваться.
Его близкий друг Ридж восстанавливается после операции, а сирена алкоголя зовёт всё настойчивее.
При загадочных обстоятельствах погибают сначала тюремный охранник, затем судья. Но лишь когда в списке появляется ребёнок, Тейлор решает во что бы то ни стало вычислить убийцу и остановить его.
Он ещё не знает, что связан с этим делом куда теснее, чем думает. И очень скоро всё станет глубоко личным.
Мрачный юмор, ярость перед человеческой жестокостью и фирменная бескомпромиссность — один из самых тёмных и оригинальных криминальных романов.
Кен Бруен
Убежище
Часть первая
·
«А пока, по крайней мере, всё это было впереди
и развернётся в своё, Богом данное время. Она
насладится каждой минутой того, что случится
дальше, позволит этому раскрываться так медленно,
как ей захочется».
Кейти Ансуорт, «Певица»
·
1
Бенедикция
Уважаемый мистер Тейлор,
Прошу прощения за официальность. Мы перейдём к более неформальному тону. Вот мой список покупок — я знаю, вы любите списки:
Двое полицейских
Одна монахиня
Один судья
И, увы, один ребёнок.
Последнее трагично, но неизбежно и, безусловно, не подлежит обсуждению.
Но это вам уже известно — смерть ребёнка, я имею в виду.
Список уже начал исполняться: см. Полицейский Флинн, умер два дня назад.
Только вы по — настоящему поймёте мою миссию.
Вы будете моим свидетелем.
Остаюсь, с бенедикцией,
Бенедиктус
2
Мост Вздохов
Я стоял на мосту напротив Испанской арки в Голуэе, и хлестал дождь, промочивший меня до нитки. Несмотря на мой всепогодный плащ, предмет № 8234 из моего бывшего полицейского имущества, и надвинутую на лоб вязаную шапку, я промок. И думал.
О Иисусе сладчайший, если бы только я мог перестать думать.
Я должен был быть в Америке — ещё лучше, в Мексике, валяться на пляже, думать о холодном пиве и, кто знает, может, о сеньорите? Деньги у меня точно были. Ага, я продал квартиру и сидел на чемодане, ждал такси в аэропорт. А потом зазвонил телефон.
Даже сейчас я проклинал себя за то, что ответил.
Ридж, по — ирландски Ни Иомайр, женщина — полицейский и мой партнёр по вражде и непростому перемирию на долгие годы, проходила обследование на рак груди. Она испугалась, а она никогда этому не поддавалась, и я тоже испугался, за неё. Это злая шутка Господа: единственная женщина, которая удержалась в моей жизни, оказалась лесбиянкой.
Я поднёс трубку к уху, и она сказала одно слово.
— Злокачественно.
Есть ли во всём языке слово более тяжёлое и зловещее?
Я вспомнил историю о том, как Джойс в ярости листал словарь, а Нора Барнакл спросила: «Разве там для тебя мало слов?» А он ответил: «Да, но не те».
Какое слово правильное для смертного приговора?
Так что я остался.
И каждый день об этом жалел.
Жалеть — это то, что у меня получается если не лучше всего, то уж точно чаще всего.
— — —
Ей удалили правую грудь, и сейчас шёл второй месяц восстановления.
Как женщина приходит в себя после такого?
Она выписалась из больницы и поправлялась дома, если «поправляться» означает сидеть в кресле, слушать ту ноющую музыку, к которой в нагрузку дают лезвия для бритья, и пить.
Да, Ридж пила. Годами она пилила меня за моё пьянство, и вот она сама скатывалась в бездну.
Я старался заходить к ней почти каждый день, проведать. Сначала на каминной полке стояла бутылка сухого хереса, потом бутылка перекочевала на журнальный столик, всё ближе, чтобы легче было дотянуться, а теперь была водка.
Первые несколько раз я ничего не говорил, тем более что она смотрела на меня волком, провоцируя на замечание.
Я не поддавался.
Но в один промозглый, холодный понедельник, ещё не было полудня, она сидела в халате, а бутылка, почти пустая, стояла на подлокотнике кресла.
— За этим дерьмом нужно следить, оно подкрадывается незаметно, — сказал я ей.
— Бесценно. Последний из настоящих алкоголиков учит меня следить? — Она встала, подошла к серванту, достала пачку сигарет, повернулась и с наглейшим видом закурила, выпустив дым в мою сторону.
Курит? Ещё одна дубина, которой она годами меня лупила.
Я всё ещё носил пластыри и давно не курил. Всё её тело говорило о готовности к войне.
Терпение никогда не было моей сильной стороной. Я спросил:
— Хочешь, я тебе кокса достану? Тогда у тебя будут все мои старые привычки.
Глаза её превратились в щёлки от злости.
— Думаю, мне придётся долго догонять тебя, Джек. Я имею в виду, скольких ты уже отправил на кладбище?
Меня будто ножом в живот ударили. Это было правдой.
Увидев мою реакцию, она дрогнула, попыталась:
— Прости, это было лишнее. Я не хотела...
Я её прощу? Да ни хрена.
— О, хотела, — отрезал я. — И если продолжишь в том же духе, присоединишься к ним.
Сделал ли я по — детски, хлопнув дверью на выходе?
Ещё как.
— — —
Я плёлся по дороге, готовый убить какого — нибудь ублюдка, поправил слуховой аппарат и выключил его. На сегодня я наслушался.
Слуховой аппарат, хромота... Вы уже догадались, в какой я форме?
Догадайтесь с трёх раз.
Хромота — результат избиения хёрли, а слух начал пропадать на одно ухо. Специалист спросил меня: «Вас когда — нибудь били по голове?» Да счёту нет.
Теперь снова на мосту.
Я видел своих любимых лебедей, таких грациозных. Смотреть, как они скользят по воде — чистая поэзия. Я едва различал Атлантический океан, а оттуда рукой подать до моей земли обетованной, Америки.
Испанская арка, конечно, всё ещё на месте. Врата к Длинной прогулке и выход к Атлантике. Главным образом она служит смотрителем над старым рыбацким посёлком Кладдах, и, как говорится в той фразе, «возраст не увядил её очарования». Дева Мария сидит на вершине арки, словно забытая иллюзия надежды.
Я думал о письме, которое получил.
Оно пришло около недели назад и содержало список людей, которых писавший собирался убить: полицейские, монахиня, судья и, самое страшное, ребёнок. Целая череда вопросов теснилась в моей голове. Как этот психопат узнал мой адрес? Надо будет проверить, и это меня беспокоило, не только само тревожное письмо, но и то, что псих знает, где я живу. Может, сменить замки? Сказать, что эти мысли терзали меня — ничего не сказать.
Я позвонил одному парню из почтового ведомства по имени Шон. Когда — то я сделал ему одолжение, и он сказал: «Если тебе когда — нибудь что — то понадобится, звони».
Он был дружелюбен, как всегда, и опередил меня:
— Джек, могу я чем — то помочь?
Я сказал:
— Я недавно сменил адрес и получил письмо от человека, которого не знаю. Как такое могло случиться?
Он рассмеялся:
— Легче лёгкого, приятель. Мы живём в мире, где информация доступна. Не только твой адрес — смотришь новости и видишь, что теперь могут узнать твои банковские реквизиты, кредитный рейтинг, что угодно.
Господи, это было страшно, что я ему и сказал.
Он издал звук, который содержал в себе всё значение фразы «это мне расскажи».
— Попробуй поработать на почте, — сказал он. — Многие, кто через это прошёл, считают, что мы виноваты. Но, Джек, давай спустимся на грешную землю, чтобы тебя успокоить.
Мне было интересно, как он собирается этого добиться.
Он продолжил:
— Ты, скажем прямо, человек публичный — вся эта история с тэтчерами, прачечными Магдалины, священником, да и вообще тебя знает почти каждый. Как сложно было бы проследить за тобой до твоего дома? Ты не то чтобы невидимка.
Это называется «успокоить»?
Я сказал:
— Спасибо, Шон. Ценю.
— Рад помочь. Просто обращайся с этим как со спамом — выброси и всё.
Верно.
Я поклялся, что завязал с расследованиями, но это было личным, или тот псих, что написал письмо, намекал на это. У меня был выбор.
Я мог просто проигнорировать это, или...
Это «или» было проклятием моей жизни.
Раньше, тем же утром, я проверил информацию о первом упомянутом полицейском, и точно, полицейского Флинна сбила машина чуть больше недели назад. Автор письма мог просто использовать его смерть, чтобы заманить меня в больную игру, но интуиция подсказывала мне, что это не так. Несмотря на заверения Шона, то, что этот Бенедиктус знает, где я живу, нависало надо мной зловещей тучей.
Я всё ещё смотрел на воду, и проходящий парень сказал:
— Господи, или прыгай, или убирайся с чёртовой дороги.
Он явно не работал на телефоне доверия.
3
Благослови эту скромную обитель
Я решил, что надо что — то делать с письмом, и мысль об этом наполнила меня ужасом.
Моим лучшим другом в ранние годы, когда я был молодым полицейским, был Клэнси. Меня вышвырнули, а он пошёл наверх и стал суперинтендантом. Нас связывала общая история. За эти годы моё участие в некоторых делах выставляло его в плохом свете, и он был полон решимости поквитаться. Наша давняя дружба превратилась в горькую вражду. Он ненавидел меня лютой ненавистью, считал пьяницей, неудачником — картина ясна. А тот факт, что я раскрыл несколько дел, которые он забросил, делал только хуже.
Я теперь снимал маленькую квартирку на Доминик — стрит. Только временно, говорил я себе. Когда Ридж встанет на ноги, я уеду в Америку. Квартирка была крошечная, всего гостиная и спальня, и стоила бешеных денег, как и всё в нашем новом богатом городе. Кто — то когда — то готовил здесь много карри, и запах всё ещё держался. У меня была односпальная кровать, десять книг, да, десять, один диван, один чайник и то, что сходило за душ, за картонной перегородкой.
Ах да, не забыть: портативный телевизор, чёрно — белый, который постоянно рябил, как и моя чёртова жизнь.
— — —
На следующее утро я чихал. Полагаю, если простоять на мосту несколько часов под проливным дождём, цветущего здоровья не жди.
Я надел свой единственный костюм, рубашку, которая была скорее серой, чем белой, галстук с символикой Голуэя и пару тимберлендовских ботинок, купленных для поездки в Америку. Уверен, в Мексике они были бы очень кстати. Я выпил кофе — чёрный, так как забыл купить молока. На вкус он был такой же горький, как и я сам. Сделал глубокий вдох и вышел.
По крайней мере, дождь прекратился, и что — то, возможно, похожее на солнце, пыталось выглянуть.
Безуспешно.
В моём доме было шесть квартир, и я встречал только одного соседа, очень манерного гея, любившего поиграть. Его звали, или он так говорил, Альберт. «Или можешь звать меня Дорогуша, если хочешь, большой парень».
Какого хера они меня находят или я их? Будто надо мной висит неоновая вывеска: «Собирайтесь здесь, психи всех мастей».
Они собирались.
Ему было хорошо за тридцать, очень плохих, истощённый до анорексии, вечно в чёрном и с худшей залысиной, какую я только видел.
Он выходил из своей квартиры и, разумеется, был в чёрном. Увидев мой чёрный костюм, он взвизгнул в притворном ужасе:
— Боже мой! Кому — то из нас придётся переодеться!
Я попытался пройти мимо как можно быстрее, бросив:
— Мне уже поздновато становиться геем.
Он на секунду завис, потом игриво стукнул меня по руке.
Я это обожал.
И он сказал:
— Ох уж этот злыдень.
Есть что на это ответить? Серьёзно.
Он продолжил:
— Джек. Можно звать тебя Джеком? Я устраиваю маленькое званое ассорти в пятницу, и мне бы очень хотелось, чтобы ты пришёл. Ничего особенного, просто приноси себя и много алкоголя или наркотиков. Шучу. Но наркотики приноси обязательно.
Я окинул его взглядом. У него был акцент новой волны, квази — американский, чертовски раздражающий. Я спросил:
— Откуда ты?
Он сделал паузу, потом сказал:
— Разве мы все не граждане le monde, дорогуша? Но если тебе так нужно знать, и ты поклянёшься никому не рассказывать, я из Корка.
Я был почти уверен, что в Корке не очень — то используют ассорти, но Ирландия менялась так быстро, что, может, и используют. Я спросил:
— А в хёрлинг играл?
Лучшие игроки в хёрлинг родом из Корка. Они рождаются с клюшкой в руке.
Его это не позабавило.
— Вряд ли.
Я сказал:
— Тогда слушай сюда. В моей дыре там лежит хёрли, и если ты ещё раз назовёшь меня одной из этих ласковых, я устрою тебе быстрый урок игры.
На миг он дрогнул, потом пришёл в себя.
— Ах ты зверюга. Надо бежать. Не забудь про Страстную пятницу.
Я крикнул:
— Я не хожу по вечеринкам!
Он бросил через плечо:
— Никогда не поздно начать, даже для человека твоих преклонных лет.
Туше.
4
Кровь невинных
Убийца смотрел на коллаж на стене.
Там были фотографии двух полицейских, монахини, судьи, маленького ребёнка, а во главе — большая фотография Джека Тейлора. Сверху готическим шрифтом было выведено слово БЕНЕДИКЦИЯ. Под экспозицией на маленьком столике горели шесть свечей. Одна была погашена.
— Первый станет последним, — сказал убийца, обращаясь к фото Тейлора. Эту маленькую деталь убийца опустил в письме, хотел, чтобы это стало сюрпризом.
— Санктус.
Убить Тейлора.
Убийца взял со стола длинный разделочный нож и начал вырезать глубокую борозду вдоль правого предплечья. Боль пришла не сразу, а когда пришла, убийца издал глубокое ааах мучительного наслаждения, прошептал:
— Кровь невинных.
5
Маньяки Мертона
Я не звонил заранее суперинтенданту Клэнси — он бы меня отшил, так что я пошёл ва — банк. Идти было недалеко. Полицейский участок находился в начале Доминик — стрит, а напротив, через реку, висел плакат: «Сначала звоните самаритянам!»
И что?
Если они не помогут, можно прыгать в реку?
В участке было относительно тихо, и, слава богу, молодой полицейский за стойкой меня не знал. Я спросил, можно ли увидеть суперинтенданта. Он поинтересовался, по какому вопросу, и спросил моё имя. Я назвался и сказал:
— Личное.
Он велел мне присесть и взял трубку.
Выражение его лица изменилось, когда он слушал, и я понял, что ему выдали полную информацию о том, кто я такой. Он подозвал меня, и теперь в его голосе звучала жёсткость.
— У него совещание. Освободится не раньше чем через два часа.
Я сказал, что подожду.
Я ожидал такого дерьма и захватил с собой книгу — «Светские дневники Томаса Мертона».
Мертон и пинта пива были моей основной пищей годами, пока я не потерял веру в него, а пинты не потеряли веру в меня. Честный обмен, наверное. Теперь я пытался восстановить связь. Я открыл книгу и наткнулся на это:
«Я читал Уильяма Сарояна, когда слишком уставал читать серьёзные вещи».
Господи, я слишком устал для серьёзных вещей.
Я увлёкся рассказом Мертона о Гарлеме и почти не заметил, как прошло три часа.
Почти.
В участке становилось людно — очередь нерезидентов за водительскими правами, паспортами, помощью. Вид у них был запуганный и подавленный.
Добро пожаловать в страну ста тысяч приветствий.
Два здоровенных копа втащили пьяного, который орал:
— Керри выиграет всеирландский чемпионат!
Когда они тащили его в камеру, он заметил меня и завопил:
— Я знаю тебя! Ты пьяница!
Я не ответил.
Один из полицейских съездил ему по голове, и он заткнулся. Нерезиденты сделали вид, что не заметили; они учились правилам игры.
Наконец молодой полицейский подозвал меня и сказал:
— Он вас примет.
И добавил с усмешкой:
— Простите, что заставили ждать.
Ага.
Меня пропустили в кабинет Клэнси. Он был ещё больше, чем я помнил, и увешан наградами, грамотами, почётными знаками. Он был в полном параде: парадная форма, нашивки. Он сильно располнел, выглядел как толстый Будда в форме, только без умиротворения. На его массивном столе лежала кипа папок и стояла фотография в рамке: он сам, его жена, я полагаю, и маленький мальчик. Перед столом стоял жёсткий стул, и я посмотрел на него.
— Даже не думай, ты здесь не задержишься настолько, чтоб прогреть задницу, — сказал он.
— И вам доброго дня, суперинтендант.
Он рявкнул:
— Парень, даже не пытайся острить, я вышвырну тебя отсюда в два счёта. Я думал, ты свалил в Америку и мы наконец от тебя избавились.
Я одарил его своей лучшей улыбкой. У меня отличные зубы, влетели в копеечку после того, как один тип выбил мне старые железным прутом.
— Меня отвлекли.
Он откинулся в кресле, оглядел меня с ног до головы, потом сказал:
— Слуховой аппарат! Похоже, слушать ты лучше не стал. Чего тебе надо? И покороче.
Я рассказал ему о письме, показал его.
Он рассмеялся, не от души, а от злорадства, и спросил:
— Сам написал, Тейлор?
Я досчитал до десяти, потом сказал:
— Полицейского Флинна убили, прямо как там сказано.
Он швырнул письмо обратно мне.
— Несчастный случай, наезд. Это то, из — за чего ты тратил моё время?
Я попытался вспомнить времена, когда мы были друзьями, но это было слишком давно.
— Вы хотя бы проверите? — спросил я.
Он встал. Несмотря на вес, он всё ещё внушал страх. Сочась враждебностью, он сказал:
— У нас серьёзные дела, а не эта ерунда. Послушай моего совета, Тейлор. Вали в Америку или куда подальше, в этом городе, в моём городе, для тебя ничего нет.
Я тоже встал.
— А если будет ещё одна смерть, что тогда?
Он покачал головой.
— Давай, проваливай отсюда. Выпей или что — то в этом роде, на это ты ещё годишься.
У двери я сказал:
— Благослови вас Господь.
Он показал на мою книгу и добавил:
— Из — за этого дерьма ты и стал никем.
6
И остави нам долги наши
Судья М. Хили был полной противоположностью так называемому «судье — вешателю».
Он перегибал палку в другую сторону настолько, что это стало притчей во языцех. Защитники его обожали, а обвинение ненавидело и презирало. Мотивация у него была одна: жажда известности. И вторая: он сам был адвокатом и его так часто осаживали, что он решил добиться своего другим путём.
Это приносило ему желанные заголовки и раздувало его эго. За последние полгода перед ним предстали:
Жестокий насильник. Приговор: два года условно.
Священник — педофил. Приговор: консультирование.
Истязатель жены. Приговор: шесть месяцев общественных работ.
Пьяный водитель, сбивший насмерть молодую женщину. Приговор: реабилитация.
Возмущение, конечно, было, но недолгое и быстро забывалось.
Отстранить судью в Ирландии — всё равно что пытаться остановить дождь в Голуэе. К тому же он был ярым сторонником правительства, и в преддверии выборов его положение было незыблемым.
И самоуверенным.
Чрезвычайно.
На обвинения он отвечал:
— Тюрьмы переполнены. Я даю этим людям второй шанс.
И это ни разу не лишило его сна.
Он снимал роскошную квартиру в центре города и использовал её для развлечения всё возраставшего числа женщин, искавших его экспертного мнения. Жизнь была прекрасна, и он знал, что это лишь вопрос времени, когда его назначат в Верховный суд.
В ту пятницу он закончил заседание рано. Он был судьёй, мог заканчивать, когда пожелает. Он предвкушал вечер с изысканной едой, выдержанным коньяком, звонком от главного партийного организатора правительства и молодой леди, которая позже подудит в его фанфары.
Он добрался до квартиры, чувствуя себя властелином мира, и потёр живот в предвкушении того, что сулил вечер. Налил себе коньяку, покрутил в бокале и издал глубокий ааах удовлетворения. Когда коньяк согрел желудок, он пошёл в спальню переодеться во что — то свободное и удобное.
Он чуть не выронил бокал, увидев болтающуюся посреди комнаты петлю, и голос произнёс:
— Ты всё — таки станешь судьёй — вешателем.
7
Режим дзен
Я пил кофе в торговом центре на площади Эйра, прислушиваясь к разговорам вокруг. Главной темой было отравление системы водоснабжения. Почти четверть города обратилась в больницы с диареей и рвотой, некоторые школы закрыли. Зараза длилась до двух недель, и наконец власти объявили, что вода заражена, и предписали не пить её.
Я подумал: И только теперь нам говорят?
Подозревали паразита в воде. Проводились тесты, а пока, предложили они, кипятите всю воду или пейте бутилированную.
Другими словами, они понятия не имели и просто прикрывали свои задницы.
В супермаркетах закончились запасы, и они в панике пытались завезти бутилированную воду из соседних городов.
Я понятия не имел, как мне удалось избежать заразы. Поскольку я был трезв, меня, конечно, не мучило обезвоживание, и в воде как таковой я особо не нуждался.
На меня упала тень, я поднял взгляд и увидел Стюарта, моего бывшего наркодилера, отсидевшего шесть лет. Я помог раскрыть убийство его сестры, и он чувствовал себя обязанным. Он стал учеником дзен и пытался приобщить меня.
Ага.
Тюрьма закалила его, но он маскировал это дзенской хренью. Глаза у него были с гранитным блеском, говорившим об обратном. Я не знаю, были ли мы друзьями, но нас что — то связывало.
Он сказал:
— Мистер Тейлор, не возражаете, если я присоединюсь?
Я указал на пустой стул, и он сел одним плавным движением. На нём был очень дорогой блейзер, вязаный галстук, ослепительно белая рубашка и серые брюки, выглядел он процветающе. Я понятия не имел, чем он теперь занимается, но это явно хорошо оплачивалось. Я спросил, не хочет ли он чего — нибудь, и он процитировал:
— «Богат тот, кто доволен своей участью».
Я вздохнул:
— Буду считать, что нет.
Ему было около тридцати, но в нём чувствовалось что — то от человека гораздо старше. Тюрьма старит так, что это не всегда заметно глазу.
Я спросил:
— Как так вышло, что ты ни с кем не связан? Не женат даже?
Его это позабавило, как и почти всё, что я говорил. Он ответил:
— «Сначала нужно познать себя, прежде чем строить отношения с другими».
Господи.
Я попробовал снова:
— Ты производишь впечатление человека, который себя очень даже хорошо знает.
— Внешность обманчива, Джек, и, если позволите мне быть столь прямолинейным, в этом всегда была ваша слабость. Я стремлюсь найти внутреннюю суть.
Мне надоела эта херня, и я сказал:
— Есть шанс, что ты заговоришь как нормальный человек?
Его это ещё больше позабавило, и он спросил:
— Как поживает ваша подруга, женщина — полицейский? Ридж.
Я сказал, что она пьёт, и он заметил:
— Возможно, ваш собственный... э... жизненный опыт мог бы пригодиться?
Моё лицо сказало ему всё.
Он подался вперёд.
— У меня есть для вас новости, которые могут либо утешить, либо глубоко огорчить, и я долго медитировал, прежде чем решился поделиться ими с вами.
Я сказал:
— Стюарт, единственное, что меня теперь по — настоящему удивит — это хорошие новости, хотя я не уверен, что узнаю их.
Проигнорировав мою иронию, он сказал:
— Это по — настоящему меняющие жизнь новости, и я хочу убедиться, что ты сможешь с ними справиться. — Он уставился на меня, оценивая моё состояние, и спросил: — Когда маленькая девочка выпала из окна, Джек, что ты делал?
Это была главная трагедия моей жизни. Я присматривал за маленькой дочкой моего лучшего друга, отвлёкся, и она выпала из окна. Моя жизнь тогда фактически закончилась, как и жизнь её родителей, Джеффа и Кэти. Джефф стал бездомным, а Кэти исчезла. Возможно, это она застрелила моего приёмного сына, Коди.
Стюарт сказал:
— Мне жаль воскрешать такую боль для тебя, Джек, но не случилось ли так, что ты задремал, когда присматривал за ней?
Это было возможно, но я начал заводиться и закричал:
— Какого хера это меняет? Я не уследил, а Серена...
Я не мог произнести её имя, сказал:
— Малышка выпала из окна. На что ты, блядь, намекаешь?
Он выждал, потом сказал:
— А что, если её кто — то вытолкнул?
Я был ошеломлён, потом разъярён. Я чуть не бросился на него, прорычал:
— Ты с ума сошёл? Это была моя вина. Я живу с этим каждый день, а теперь ты несёшь эту чушь.
Он положил руку мне на руку, но я стряхнул её.
Он сказал:
— Джек, ты мой друг. Зачем мне нарочно тебя расстраивать?
Господи, я чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.
Я так долго нёс епитимью, что слёзы больше не были частью ежедневного маршрута.
— Что за хрень? — спросил я.
Он выдохнул и сказал:
— Одна моя бывшая клиентка была в реабилитационном центре и жила в одной комнате с женщиной. Ты знаешь, полная честность и искупление, вся эта хорошая карма, — часть программы? Эта женщина сказала, что сама вытолкнула своего ребёнка из окна и позволила другому взять вину на себя.
Меня будто грузовик переехал. Я заикаясь выдавил:
— Кэти?
Он кивнул.
Я не мог в это поверить.
— Это невозможно.
Он тихо предположил:
— Разве тогда не было исключительно жарко? Жара, если я правильно помню. И ты только что выкарабкался после тяжёлого дела. Разве не возможно, что ты задремал на пять минут?
— Господи всемогущий. — Все эти годы такой агонии, вины — и зря? — Зачем? Зачем ей это делать? Она обожала этого ребёнка.
Он выждал, потом сказал:
— У маленькой девочки был синдром Дауна. Её мать, возможно, решила, что ей будет лучше в ином мире, где ей не будут причинять боль и насмехаться. Это не редкость.
У меня голова шла кругом, я выплюнул:
— Она угрожала убить меня. Она позволила своему мужу скатиться на дно, а сама всё это время была виновата. Сука, как она могла?
Он сказал:
— Отрицание — очень сильный инструмент, Джек, а Кэти ведь была наркоманкой, верно?
Я сказал:
— Я её, блядь, убью. — Я имел это в виду. Я почти ослеп от слёз и ярости.
Он подождал, потом сказал:
— Не думаешь, что она делает это с собой сама, каждый божий день?
Всё моё тело начало трястись — от гнева, боли, замешательства и ужасной пустоты и потери.
Стюарт полез во внутренний карман пиджака, достал маленький конверт и скользнул им по столу ко мне.
— Прими одну из этих крошек, и тебе станет легче. Не больше двух в день.
Мне хотелось сказать: Засунь свои таблетки себе в задницу. Но я алкаш, и, как любой аддикт, открыт для всего, что меняет сознание. Последние годы моего пьянства были посвящены онемению. Я больше не искал радости или веселья. Я пил, как сказал Экслей, чтобы просто «приглушить свет». Книга Фреда Экслея «Заметки фаната» была почти настольной книгой любого пьющего, и, хотя в книге слова немного другие, смысл именно этот. Свет годами светил слишком ярко и, увы, не ослеплял меня, а позволял видеть всё слишком ясно. Не было большего проклятия.
Я достал таблетку. Она была большая и чёрная, и я поднял брови.
— Чёрные красавицы, — просто сказал он.
Я должен был спросить:
— И они правда красавицы?
Он выдавил жёсткую улыбку, без тепла. Стюарт давно растерял тепло; ближе всего к нему была его странная дружба со мной. Из динамиков играла музыка, заиграла Snow Patrol с песней «Set The Fire To The Third Bar». Адское название и адская песня.
Стюарт спросил:
— Вернёшься к своей работе, полагаю?
Расследованиям.
Я сказал:
— Как только Ридж встанет на ноги, я сматываюсь отсюда.
Как любой бывший зэк, его глаза постоянно бегали, проверяя выходы, людей, оценивая угрозу. Я понял, как это грустно, но верно: из тюрьмы можно выйти, но она никогда не отпустит тебя.
Он сказал:
— Если понадобится помощь, я доступен. И, как ты знаешь, я знаю всех, в том или ином качестве.
Я показал ему список, и, в отличие от Клэнси, он не отмахнулся.
— Судья вчера покончил с собой, — сказал он и ввёл меня в курс дела, добавив: — У него на шее висела табличка с печатными буквами: Я СОГРЕШИЛ.
Господи Иисусе.
Я сказал:
— Это тот же язык, что и в письме.
Он изучил список, потом спросил:
— Есть идеи, кто это может быть?
Я покачал головой.
— Дай — ка я покопаю.
— Заплатить? — спросил я.
Снова эта ледяная улыбка.
— Конечно.
Потом, прежде чем я успел что — то сказать, он добавил:
— Дай — ка я поделюсь с тобой своим дзенским учением.
Ах, блин.
Я сказал:
— Я лучше заплачу тебе, ну, наличными.
Он уже встал.
— Наличные не вечны. Думаю, мы оба это знаем.
8
Англо — ирландцы
Я только подошёл ко входу в свою квартиру, как подъехал БМВ, прямо как в кино или плохом романе, с визгом тормозов. Дверь открылась, и вышел, как сказал бы Микки Спиллейн, громила. Это был один из самых крупных мужчин, каких я когда — либо видел, а учтите, я в молодости тренировался с полицейскими с Мидлендса, а они ребята здоровенные. Этот был ещё крупнее.
У него не было боксёрских ушей, но было близко к тому. Шрамы вокруг глаз говорили о его боксёрском прошлом. Он подошёл прямо ко мне и сказал:
— Тейлор, кое — кто хочет с тобой встретиться.
На нём был дорогой костюм, но это не скрывало его габаритов; он привык, что его размеры делают всю работу за него. Я был в довольно паршивом расположении духа, близком к реальному срыву, и этот хрен со своим тоном задел меня за живое. Я спросил:
— И кто же это?
Он снисходительно улыбнулся, заставив меня полюбить его ещё меньше, если это возможно, и процедил:
— Всему своё время, приятель. Садись в машину.
Приятель?
Он был прямо у моего лица, и я чувствовал запах аниса от его дыхания, очень сильный и тошнотворный.
— А если нет? — спросил я.
Ему это понравилось, похоже, он надеялся, что я выберу этот путь. Он ткнул толстым пальцем мне в грудь и сказал:
— Тогда я тебя запихну.
Я со всей силы въехал ему коленом в пах, и когда он согнулся, схватил его за дорогой лацкан и сказал:
— Передай своему боссу, пусть договаривается о встрече и наймет приличную помощь.
Я легонько шлёпнул его по лицу и добавил:
— И не называй меня приятелем.
Я позволил ему сползти на землю и зашёл внутрь, чувствуя себя намного лучше. Мой сосед — гей ждал, ломая руки, с испуганным видом. У меня не было настроения для театральщины, рявкнул:
— Что?
Он трясся, протягивая мне листовку, и спросил:
— Ты это видел?
— Что там ещё?
Я взял листовку, прочитал:
ПИДОРЫ — ЭТО ВИРУС
УБИРАЙТЕСЬ, ПОКА МОЖЕТЕ
ЭТО НЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
ЭТО ОБЕЩАНИЕ.
О. З. Н. Ж.
Я прочёл дважды.
— Что означают инициалы?
Он посмотрел на меня с изумлением.
— Ты не знаешь?
Господи.
— Если бы я, блядь, знал, я бы спрашивал? — Мой срыв вернулся.
Он ещё немного поломал руки и сказал:
— Организация за нормальную жизнь.
Я подумал: Как раз то, что нужно городу. Вода отравлена, а тут ещё банда психов со своим ядом.
Я сказал:
— Хреновы психопаты. Выбрось в мусорку.
Всё ещё трясясь, он сказал:
— Они избивают геев возле клубов.
Бред.
— Людей и так постоянно избивают возле клубов, это часть развлечения. Откуда ты вообще знаешь, что это они?
Он отступил, его возмущение пересилило страх, и он сказал:
— Потому что у них есть раскалённое железо, и они выжигают эти буквы на руке.
С меня хватило.
— Тогда сиди дома или звони в полицию.
Он выплюнул:
— В полицию, да. Они с удовольствием защитят гомосексуалов. В католической Ирландии они, наверное, сами часть этой организации.
Я вставлял ключ в дверь и сказал:
— Столкнёшься с ними, крикни мне.
Я зашёл, закрывая дверь, когда он крикнул:
— И кому именно ты будешь помогать, им или мне?
Я включил радио, чтобы заглушить его.
Мои мысли были в полном раздрае. Сокрушительная мысль о том, что я не виноват в смерти Серены Мэй, была слишком невыносима. Все эти годы вины и последовавший за этим коллапс из — за неё.
Иисус плакал.
Вот ужасная правда: алкоголик может оставаться сухим в самых сложных обстоятельствах. Слышишь, как люди удивляются, что он не пил на свадьбе/похоронах/когда все от него этого ждали.
Алкаш может пройти через все эти минные поля без единой капли, а потом один крошечный случай, вроде лопнувшего шнурка или пролитого пакета молока, и — бац — он срывается в самый чудовищный запой.
Обычные люди этого не понимают, и даже сам алкаш в недоумении.
Я был сейчас в этой зоне.
Я был, так сказать, почти оправдан от чудовищного бремени, которое отметило и преследовало каждое моё мгновение бодрствования, и теперь, в каком — то смысле свободный, я хотел пить больше, чем во все те дни тьмы. Должно быть, я боролся со всем этим часами, пока, обессилев, не задремал.
Телефон вырвал меня из сна. Шея затекла от того, что я спал сидя в кресле. Я схватил трубку, пробормотав:
— Лучше бы это было что — то стоящее.
Рявкнул:
— А?
— Мистер Тейлор?
О — о. «Мистер». Не самое обнадёживающее начало.
— Ну? — прорычал я.
Вдох, потом очень культурный голос, такой, что мы называем «западно — британским», произнёс:
— Мистер Тейлор, во — первых, позвольте мне извиниться за грубые методы моего человека. Он получил строгий выговор... — Он усмехнулся, потом продолжил: — Но, думаю, это было мягко по сравнению с вашим... скажем так, ответом. Бедняга до сих пор согнувшись ходит.
Я хотел выпить, большую порцию, и прямо сейчас.
— Я понял, ты тот хрен, который хотел меня видеть. А спросить по — человечески не судьба? И откуда у тебя мой адрес?
Я уже беспокоился о психе, приславшем письмо, который знал, где я живу, и теперь этот тип тоже знал — его громила ждал прямо у моего дома.
Я спросил более настойчиво:
— Откуда ты знаешь, где я живу?
Пауза, потом он сказал:
— Мистер Тейлор, я знаю много влиятельных людей, и, поверьте, они знают, где кто находится, и я имею в виду, где каждый находится. И, по правде говоря, вы не самый неуловимый человек в городе.
Он снова сделал паузу, давая мне переварить это.
Он прочистил горло.
— Я глубоко сожалею о неуклюжей попытке связаться с вами, но я щедро компенсирую вам это.
Я перебил его.
— Кто ты, чёрт возьми, такой? И зачем тебе так срочно меня видеть? И ладно, адрес — ты поспрашивал... но как ты узнал мой номер телефона?
Он слегка вздохнул, будто я тугодум.
— Я велел своему человеку раздать несколько евро в ваших обычных местах, и, конечно, нашёлся человек — ваш друг, полагаю, — который сообщил его за двадцатку. Ай — яй — яй, Джек. Тщательнее выбирай друзей, или по крайней мере тех, кому даёшь свой номер.
Я был очень зол. Это было так легко — узнать мой номер? У меня уже сложилось о нём впечатление: хрен с деньгами и гипертрофированным чувством собственной важности.
Он сказал:
— Позвольте представиться.
Только намного позже я понял, как похоже это было на вступительные строки «Sympathy For The Devil» Rolling Stones.
— Я Энтони Брэдфорд — Хемпл. Без сомнения, вы знакомы с этим именем?
Хотел бы я сказать, что он произнёс это с самодовольством или высокомерием, но нет, это была просто констатация факта. Весь мир знал его; его имя было само собой разумеющимся.
Я его знал.
Англо — ирландские землевладельцы, им принадлежали огромные участки земли за Оранмором, они славились своими конюшнями, но, как и многие такие семьи, простое содержание больших поместий, отопление старых домов заставили их затянуть пояса. Ирландская ирония: в то время как простые люди богатели благодаря новой экономике, эти старые реликты богатой истории чувствовали, как они сами бы выразились, стеснение в средствах.
Я давно уже ничего о них не слышал, они исчезли с радаров. И, ясное дело, я не вращался в кругах, где их имена часто упоминались.
Ты — бывший полицейский с хромотой, слуховым аппаратом и проблемой с выпивкой, дела богатых и знаменитых не входят в твой список приоритетов. Я вряд ли собирался оформлять подписку на журнал Hello\!, но признаюсь ли я, что знаю его?
Чёрта с два.
Я сказал:
— Мне это имя до фени, приятель.
Лёгкий вздох, когда он переваривал оскорбление, потом:
— Что ж, мистер Тейлор, меня предупреждали, что у вас острый язык, но тем не менее я хотел бы нанять вас.
Я дал ему послушать, как вздыхаю я.
— Давай, выкладывай.
Он прочистил горло, и я задался вопросом, носит ли он шейный платок — они почти всегда их носят.
— Моей единственной дочери Дженнифер несколько недель назад исполнилось шестнадцать, и, естественно, я подарил ей пони.
Естественно.
Его голос дрогнул.
— Пони украли, и я получил по почте её хвост с запиской, что если я не заплачу пятьдесят тысяч евро, следующей будет Дженнифер.
Господи.
У меня были лебеди, собаки фигурировали в моей потрёпанной биографии, а теперь ещё и пони. Кто я? Алкогольная версия Эйса Вентуры?
Он добавил:
— Полиция утверждает, что работает над этим, но пока безрезультатно. У вас репутация человека, который добивается результатов, когда официальные каналы не справляются. Вы поможете мне? Пожалуйста, мистер Тейлор, я щедро вознагражу вас. Моя жена умерла несколько лет назад, и Дженнифер — всё, что у меня есть.
И тут меня осенило. Я хотел вернуть Ридж к жизни и знал, что она любит лошадей, поэтому сказал:
— Дайте мне свой адрес, я свяжусь с вами через своего помощника.
Эта идея ему не очень понравилась, но я заверил его, что она будет только собирать информацию, а я лично займусь делом.
В конце он сказал:
— Вы не пожалеете об этом, мистер Тейлор.
Я уже пожалел.
9
Белое перо
Я готовился к встрече с Ридж, не зная, как она воспримет моё предложение войти в мою фирму. Да, я знаю, как это звучит — моим единственным сотрудником был мой приёмный сын Коди, и, как говорят американцы, «он принял пулю за меня»... буквально, и теперь он там же, где почти все, кто имел со мной дело.
Похоронен.
Я всё ещё не мог оправиться от откровения, что я не виноват в смерти Серены Мэй. Это было средоточием всего моего существования в последние годы. Вина, кошмары — и бац, это сделал не я.
Теперь я наконец мог думать об этом прекрасном ребёнке, о кнопочке — носике, об ангельском личике, и не быть раздавленным. Господи, я любил её сильнее, чем позволяет простой алкоголь, и, что хуже, она тоже любила меня. Я смешил её, и у неё был такой чудесный, согревающий душу смех, что можно было поверить в ангелов. И даже когда я думал об этом, зазвонил церковный колокол из Кладдаха. Старики говорят: «Когда слышишь звон колокола, это ангел получает крылья». Правда, старики верят во всякую странную хрень. Тем не менее, мне эта мысль как бы нравилась, хотя я ни хрена не знал об ангелах. Демоны и дьяволы — вот моя компания.
Ещё одна пишог — это ирландское название истории, которая не только неправдива, но и суеверна, — гласит, что если найдёшь белое перо, значит, ангел рядом.
Бред... да?
И, как бывает, строчка из песни Кристофферсона всплыла сама собой — о колоколе, звенящем в одиночестве.
Я включил радио, одеваясь: медсёстры бастовали, лебеди умирали от какого — то таинственного вируса, и вода, всегда эта вода в последнее время. Стоматологи рекламировали, что используют только бутилированную воду для полоскания, а священники — в кропильницах. Не знаю насчёт святой воды, но она точно стала дорогой. Бедным и нуждающимся выдавали бесплатную бутилированную воду вместе с государственными пособиями. Городской совет, когда мы вступили в Великий пост, теперь заявлял, что вода будет объявлена безопасной только к сентябрю. И тогда мы им поверим?
Пабы клялись, что их лёд сделан из бутилированной воды. Супермаркеты в панике скупали все запасы бутилированной воды. Маленькая девочка спросила: если пойдёшь купаться, море сначала вскипятят?
Но самое главное для тех, кто правит городом, — это страх, что туристы будут держаться подальше, и графства вроде Донегола уже наживались на нашем несчастье, рекламируя: ПРИЕЗЖАЙТЕ ТУДА, ГДЕ ВОДА БЕЗОПАСНА.
Я вскипятил запас воды и разлил по пластиковым бутылкам.
Новый начальник дорожной полиции, который целый месяц читал нам лекции о вреде пьянства за рулём и о том, как он обрушит гнев Господень на любого пойманного, был арестован молодым новичком — настолько пьяный, что едва мог сесть в свою машину. Постиг ли его гнев Господень? Он получил «золотой парашют» почти в четверть миллиона, и его пенсия в сорок тысяч евро осталась неприкосновенной.
Ну и гнев, да?
И в довершение всего, в преддверии выборов, премьер — министра обвинил его бывший водитель в том, что тот возил деньги в пластиковых пакетах в Манчестер. Премьер был крайне возмущён — больше пластиковыми пакетами, чем деньгами.
Я допил остатки кофе и уже собрался уходить, когда заиграли Филип Фогарти и Анна Ларди с пронзительной «Lullaby For The Nameless». Это так же разрывает сердце, как и название. Я почувствовал укол в сердце и острую тоску по очень большой порции Джеймсона. Бутылка подобралась ещё на шаг.
На мне была толстовка с выцветшим, но читаемым логотипом: ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА. Идеально для частного детектива под прикрытием.
У Фогарти была ещё одна убийственная вещь — «Inhumane», но это было слишком близко для меня. Я поспешил убраться оттуда. Я убавил слуховой аппарат на минимум и в своих почти новых 501 — х чувствовал, что хромота не слишком заметна.
Погода стояла непривычно солнечная, и я подставил лицо солнцу, чувствуя утреннее тепло. Я свернул у пожарной части и направился в сторону технологического колледжа. Рядом с парком находилась бизнес — школа, и кучка студентов курила снаружи. С тех пор как ввели запрет на курение, молодёжи, пристрастившейся к этой привычке, стало больше, и, проходя мимо, я слышал их щебет. Ни одного из них не было ирландцем. Десятая часть населения теперь была нерезидентами, и число росло. Если они и были рады оказаться в нашей новой богатой стране, то хорошо это скрывали. Они злобно смотрели на меня, когда я проходил, но может, потому что я казался... признай это... старым. Когда я свернул на Грэттан — роуд, я увидел пляж, океан, и позволил этому успокоить себя, как всегда.
На скамейке сидел мужчина. У него была колли на поводке, рвавшаяся бежать по пляжу. На нём была тяжёлая чёрная кожаная куртка. Он поднял взгляд и улыбнулся, обнажив огромные щели в зубах.
— Джек Тейлор, я слышал, ты в дурдоме.
Хорошее приветствие.
Я мог бы сказать, что вся страна — один большой открытый психушка, но ответил:
— Как сам?
Это ирландская версия фразы «Я понятия не имею, как тебя зовут».
И я не имел.
Он с шумом набрал полный рот мокроты из своей надрывной груди, сплюнул в сторону и сказал:
— Совсем хреново. Говорят, у меня в лёгких опухоль и надо лечиться.
Ему бы не помешали уроки хороших манер, но я промолчал, спросил:
— Когда начинаешь?
Он дёрнул поводок, резко натянув его и перекрыв бедной собаке воздух, посмотрел на меня как на дурака и спросил:
— Что начинать?
Я хотел убраться от него подальше, вздохнул:
— Лечение.
Он противно засмеялся.
— Не тупи, Тейлор. Дашь этим мясникам до себя добраться — считай, что ты уже в земле.
Прежде чем я успел высказаться, он указал на пляж.
— Видишь ту семью, внизу у воды?
Чёрная семья, их смех и радость разносились по ветру Голуэя. Они выглядели счастливыми, и это смягчало мрак, которым дышал этот тип.
Он сказал:
— Ниггеры, воруют нашу страну прямо у нас из — под носа. Попробуй найди белого врача в больнице. — Он издал презрительный смешок, вызвавший очередной приступ плевка. — Удачи, бля. Все белые врачи свалили в Дублин, и знаешь, если я спущу Брэнди побегать по пляжу, как она любит, эти ублюдки решат, что это ужин.
Мне стало противно, я повернулся, чтобы уйти. Пробормотал:
— Береги себя.
Он похлопал по куртке.
— У меня топор с собой, вся моя защита.
Можно спросить, что сделало его таким чокнутым, таким полным ненависти. Я могу ответить только: «новая Ирландия».
Какой бы враждебной ни была Ридж, она будет лучом света по сравнению с ним. Есть песня под названием «Дом там, где живёт ненависть».
Я благодарил Бога, что не могу вспомнить слова.
10
Лёд
Я огляделся. Ни одного пера в поле зрения, даже чёрного.
Сворачивая в Грэттан — парк, я знал, что до дома Ридж всего минут пять, и замедлил шаг, не желая сталкиваться с тем, что ожидал там увидеть: с ней, конченой и растрёпанной от выпивки. И тут я заметил винную лавку, манящую огнями. Она была новой, но за годы моей трезвости, одному Богу известно, сколько их пооткрывалось. Вода может быть отравлена, но, Иисусе, мы не позволим вирусу повлиять на наши привычки.
Точно, в витрине красовалась надпись: «Наш лёд сделан компанией »Альто».
Значит, возникла компания, чтобы удовлетворить спрос на очищенный лёд? Когда я был ребёнком, лёд можно было увидеть разве что в канун Рождества.
Я зашёл, увидел бутылки текилы на витрине — ещё одна тенденция, которую я пропустил. Стопки текилы стали обязательным атрибутом для молодых богатых детей, тусующихся в клубах... «Обязательный атрибут» — у меня ушли годы на то, чтобы найти способ использовать это выражение, не говоря уже о том, чтобы понять, что оно, чёрт возьми, значит.
На стене висел постер, рекламирующий концерт Филипа Фогарти и Анны Ларди. Я заметил ряды сигарет и почувствовал укол тоски по другой запретной привычке. Я схватил бутылку «Grey Goose», потому что к ней прилагалась бесплатная футболка, и я подумал, что Ридж вряд ли часто стирает.
Парень на кассе был нерезидентом. Пробил мою бутылку и сказал:
— С вас двадцать восемь евро.
Я подумал: Это, блядь, грабёж.
Он положил бутылку и футболку в пакет с кричащей надписью «ВИННАЯ ЛАВКА».
Я расплатился. Он не сказал «спасибо» или что — то подобное, и я уже собрался что — то сказать, как услышал:
— Тейлор, снова за старое?
Я обернулся и увидел отца Малахи, моего заклятого врага на протяжении многих лет и, что ещё хуже, друга моей покойной матери.
Мы могли бы даже стать, если не друзьями, то союзниками в непростом смысле, когда он обратился ко мне за помощью в одном деле. Убили священника, и Малахи в отчаянии обратился ко мне. Я довёл дело до конца, и, хотя конец был ужасным, дело было раскрыто. Не мой звёздный час. Он не знал всех деталей, только то, что я помог ему. Поэтому можно было бы ожидать, если не благодарности, то хотя бы некоторой признательности.
Но нет, это сделало нас ещё более враждебными, чем раньше.
От него разило никотином, чёрная сутана была усыпана перхотью и пеплом, зубы пожелтели от зависимости.
— Рад вас видеть, отец, — сказал я.
Неправда.
Он взглянул на мою покупку, сказал:
— Не удержался, да?
Желание выбить из него всё дерьмо было таким же сильным, как всегда. Вместо этого я вспомнил о полученном письме и спросил:
— Что вы знаете о бенедикции?
Он опешил, замолчал на мгновение.
— Почему? Что ты хочешь знать?
Я его заинтриговал и продолжил:
— Я получил письмо, угрожающее, с подписью «Бенедиктус».
Он пожал плечами.
— Бенедикция — это благословение, но в твоём случае может быть только проклятием.
И он прошёл мимо меня, направляясь к коробкам с дешёвыми сигаретами.
Я удержался от соблазна пнуть его под зад.
Это потребовало усилий.
Я сказал:
— Увидимся.
Даже не обернувшись, он выплюнул:
— Если Бог даст.
Хорошее церковное прощание.
Я вышел на улицу, в голове бушевала ярость, и, пытаясь успокоиться, вспомнил случай пару недель назад со Стюартом.
Я был в каком — то состоянии: Ридж в больнице, выпивка зовёт, сожаления о сорванном отъезде в Америку роились в голове, и я наткнулся на Стюарта. Он взглянул на моё лицо и предложил зайти к нему, типа, расслабиться.
Расслабиться\! Как эта молодёжь теперь разговаривает.
Но я пошёл. Он дал мне ксанакс, и — вау... в два счёта меня окутало, если не облако неведения, то уж точно томная пелена расслабленности.
Я сказал:
— Господи, это офигительная таблетка.
Он улыбнулся, сказал:
— Почитай Джона Стрейли, узнаешь, как долго это длится.
Кто? Мне было плевать.
Потом Стюарт сделал странную вещь. Ладно, всё, что делал этот парень, было странным, но он подошёл к тому месту, где я развалился на диване, и протянул мне длинный кожаный футляр.
Я спросил, без интереса:
— А это?
Он жестом предложил открыть.
Внутри лежали семь красивых ножей, изысканно сделанных, такие используют гуркхи.
Я смотрел на них с полным восхищением, присвистнул:
— Ничего себе.
Он одарил меня своей загадочной улыбкой, типа «ничего себе» — это максимум, чего он от меня мог ожидать, и объяснил:
— Ножи «Кабуки». Обрати внимание, их семь, по одному на каждый этап моей жизни.
Ксанакс уже полностью вступил в силу, и я мог слушать любую дзенскую хрень, которую он хотел втюхать. Я пробормотал:
— И на каком ты сейчас?
Он осторожно вынул один, бережнее, чем если бы это был ребёнок.
— Шестой. Я называю его... Я объясню, когда ты будешь немного дальше на пути к просветлению.
Я был достаточно спокоен, или, точнее, расслаблен, чтобы спросить:
— И что, эти ножи тебе что — то говорят?
Он подался прямо к моему лицу и сказал каменным тоном:
— А что они говорят тебе, Джек?
Даже с таблеткой я был готов к драке, подумал: Знаешь, они мне ничего не говорят. И главным образом они говорят мне, что тебе нужно чаще бывать на людях.
Я сказал:
— Впечатляет. А что они должны означать — семь самураев?
Он уставился на них.
— Они для семи уровней зла. Каждый снимает ещё один слой тех зол, что мучают наш мир.
Мне следовало бы уделить больше внимания тому, что он мне говорил, и позже я узнаю точно, что это за уровни зла, но тогда это были просто ножи — впечатляющие, но, понимаете, просто грёбаные лезвия. Я видел их достаточно и был готов сказать: Канцелярский нож ничуть не хуже. Но ксанакс шептал: Кому какое дело?
Он отступил, оценил меня, потом сказал:
— Встань.
Он шутит? Я бы его на завтрак съел. Но ладно, он хочет напасть на меня. Я был готов. Он подошёл ко мне вплотную, руки висели по бокам, ладони раскрыты в классическом жесте неагрессии, сказал:
— Ударь меня.
Я рассмеялся. Давно у меня не было повода, и, полагаю, лекарство тоже не мешало моему настроению. Я усмехнулся:
— Ты шутишь, блядь?
Он не двинулся, лицо серьёзное.
— Я серьёзно, Джек. Ударь изо всех сил.
Я покачал головой.
— Стюарт, ты мне нравишься. Ты бесишь меня всей этой дзенской хернёй. Но бить тебя? Не думаю.
Он не шелохнулся, сказал:
— У тебя хромота, слуховой аппарат и мёртвый ребёнок на счету.
Я размахнулся изо всей силы и... а где он? Я ударил воздух.
Он стоял справа от меня, улыбнулся, спросил:
— Это всё, на что ты способен, Джек? Зрение тоже теряешь?
Я лягнул его ногой и снова промахнулся. Откуда у него такая скорость? Ещё пять минут я тщетно пытался его достать. Ноль, ничего, не мог коснуться.
Он сказал:
— С помощью дзен и некоторых других восточных практик я научился быть единым целым.
Я тяжело дышал и был серьёзно взбешён.
— Ага, а ты научился бить — то?
И я оказался на спине, с пульсирующей болью в горле, куда он въехал ребром левой ладони.
Думаю, это ответ на вопрос.
Когда ко мне вернулось дыхание, я сказал:
— Ты хорош. К чему ты клонишь?
Он сделал несколько растягивающих движений, сказал:
— Кроме дзен, я могу научить тебя паре приёмов, которые сделают тебя менее уязвимым.
Я сказал, что подумаю об этом. Когда я уходил, он стоял в дверях. Я сказал:
— Ой, блин, забыл куртку.
Он повернулся, и я ударил его ребром ладони по шее. Когда он тяжело оседал, я сказал:
— Это не дзен, но зато эффективно.
Могу поклясться, хоть ему и было больно, он улыбался. Чокнутый ублюдок.
Я не был уверен, зачем я это вспомнил, если только где — то в глубине души не ожидал, что Ридж нападёт на меня. Так или иначе, она всегда это делала.
Я добрался до её дома. Сделал глубокий вдох и позвонил в дверь.
11
Сладостная трезвость
Ридж меня удивила. Она была трезва, одета в чистую одежду, глаза ясные, и в руках у неё была книга. Я чуть не улыбнулся. Книги проводили меня через столько похмелий, не то чтобы я тогда мог их читать, но они были спасательным кругом к какому — то подобию здравомыслия.
Я сказал:
— Ты хорошо выглядишь.
Она махнула мне рукой, приглашая войти, спросила, не хочу ли кофе. Пока она пошла его готовить, я взглянул на книгу, которую она отложила. Что — то, что нужно скрыть.
Мысль верная, подумал я.
Автор Пенни Перрик, рассказ о жизни Шейлы Уингфилд, виконтессы Пауэрскорт. Говоря о своевременности. Я собирался попросить её расследовать дело, связанное с этими «западно — британцами» или англо — ирландцами, или как там их, чёрт возьми, называют, а она читает о них. Иногда везёт. Мне — нет, но это точно было кстати.
Она вернулась с двумя кружками кофе.
— Печенье?
Я сказал:
— Я не любитель сладкого.
Она кивнула, зная, что это правда.
— Интересное чтение, — сказал я.
Ридж села, отхлебнула кофе, обычной враждебности не проявляя. По крайней мере, пока.
— Это странно, — сказала она. — Я ирландка до мозга костей, воспитана на ирландском языке и всём националистическом, и выросла отнюдь не в роскоши, но я нахожу в ней что — то созвучное.
Я ничего не знал об этой женщине, поэтому спросил:
— Почему?
Мне очень хотелось сказать, что за всё время, что я её знаю, я никогда не видел у Ридж книги, и она всегда была более чем пренебрежительна к моему чтению.
Она отставила кофе.
— Она была англо — еврейской наследницей, поэтессой и женой последнего из Пауэрскортов. Её раздирали выпивка, наркотики и болезни, она была в конфликте с традициями, которые должна была поддерживать. Она так и не вписалась ни в один из миров, в которых пыталась жить.
Я видел параллели. Ридж была женщиной — полицейским в структуре, поклонявшейся мачо — херне, и, что хуже, она была лесбиянкой. Молодая женщина, а теперь ей угрожал рак, и она могла только ждать.
Я кивнул в надежде, что это выглядит как понимание.
— Может, я прочитаю.
Она сказала:
— Сомневаюсь.
Я хотел спросить, как ей удалось взять себя в руки, но она опередила меня.
— Интересуешься, почему я до сих пор не прикладываюсь к бутылке?
Господи. Я бы не так выразился, но смысл тот же.
— Я просто рад тебя видеть, ладно.
Она рассмеялась.
— Старый добрый Джек, вечно уходит от ответа.
Старый?
Она добавила:
— Вообще — то, это ты помог мне перестать ныть и пить.
— Что я сделал?
Она посмотрела прямо на меня.
— Я столько раз видела тебя одуревшим от выпивки, утопающим в жалости к себе, набрасывающимся на всех, и я спросила себя: действительно ли я хочу быть такой?
Хлыст вернулся. Надо было знать, что это ненадолго. Мне хотелось сказать: Так рада, что послужила тебе мотивацией.
Вместо этого я попытался проглотить гнев, спросил:
— Не хочешь поработать? Ну, пока не вернёшься в органы?
Я рассказал ей о звонке Энтони Брэдфорда — Хемпла, о пропавшем пони и угрозах. Вместо того чтобы высмеять меня, она, казалось, обрадовалась. Она достала блокнот, записала детали, сказала, что поедет туда сегодня.
Я был удивлён. Я ожидал, что она оскорбится, обидится и скажет мне засунуть это предложение... Я спросил:
— Ты не против работать на меня?
Она встала, вся полная энергии, и сказала:
— Я не работаю на тебя, я тебе помогаю. Или ты собирался платить мне зарплату?
Господи, она вернулась в своё обычное состояние.
— Парень богат и хорошо заплатит, — сказал я ей.
Она уже хватала пальто, торопясь уйти.
— Я делаю это не ради денег, — сказала она.
Я не удержался от колкости:
— Очень благородно с твоей стороны.
Открывая дверь, чтобы выпроводить меня, она добавила:
— И уж точно не ради тебя.
12
Мрачное приготовление
Бенедиктус стояла обнажённая перед зеркалом в полный рост и левой рукой обводила татуировку на животе.
Затем, взяв очень острый нож, начала срезать татуировку. Боль была почти невыносимой и в то же время изысканной агонией.
Бенедиктус начала представлять, как развернётся убийство монахини — заманить её в ловушку, а затем очень медленно задушить эту несчастную до полного проклятия.
13
Всё, что блестит
Я был в Busker Brown's, пабе сразу за Куэй — стрит. По воскресеньям там проводят джазовые утра, и всегда полно народу. Сегодня же, в будний день, было тихо. У них отличный колумбийский roast — нет, не наркотик, кофе — и я наслаждался его чистым вкусом, открывая газету, пока горечь во рту переходила в кислинку.
Убили монахиню. Её нашли задушенной в церкви Кладдаха, где она читала утреннюю молитву. Газеты списали это на какого — то обезумевшего от наркотиков юнца и сетовали на состояние нации. Я читал сообщение с ледяным холодом в животе. Это была жертва номер три.
Когда я наконец добрался до дома, я был на взводе. Я позвонил в полицию, дозвонился до Клэнси и заорал:
— Теперь обратите внимание?
Он подождал с минуту, потом сказал:
— А, Тейлор, везде заговоры. Мы уже арестовали психически нездорового человека, у которого нашли её чётки. Золотые — ему понравилось, как блестят. Я думаю.
Я возразил:
— Это не он. Там есть список — я вам показывал — уже трое из него мертвы, и тот, кто это написал, руководствовался не... — я едва сдерживался, —...не тем, что что — то, блядь, блестит.
Он хихикнул.
— Язык, Тейлор. Что ты пьёшь? Воду? Скажу тебе что: если твой писака включит твоё имя в список, мы обязательно обратим внимание. Может, даже купим ему пару пинт.
Я швырнул мобильник через всю комнату.
Я был вне себя от гнева. Мне хотелось нанести кому — нибудь серьёзный ущерб. Я мерил шагами свою маленькую квартирку, думая: Да пошли они все. Какое мне дело?
И тут пришла почта.
Куча предложений вступить в видеоклубы, одно письмо, информирующее меня, что я выиграл миллион евро, и всё, что мне нужно сделать, — позвонить по следующему номеру, ваучер на бесплатную пиццу... и затем белый конверт. Я узнал почерк, разорвал его, увидел одну — единственную страницу и напечатанное сообщение:
Трое
Но кто считает?
Бенедиктус
Я распахнул дверь и врезался в своего соседа — гея, который пытался попасть ключом в замок. Ему мешали сломанная рука и костыль, лицо представляло собой мешанину синяков и порезов.
Я заикаясь выдавил:
— Господи, что случилось?
Он посмотрел на меня с уничтожающим презрением.
— Гей — башеры. Ты сказал не беспокоиться о них. Но угадай что? Ты ошибся.
Мне было ужасно стыдно. Он просил о помощи, а я что сделал? Проигнорировал его.
— Дай я помогу тебе с этим. — Я указал на ключ.
Он чуть не плюнул:
— Помощь? Думаю, с меня хватит твоей помощи.
Он полностью переключил внимание на меня.
— Действительно, ты — жалкое подобие человека.
Открыл дверь и захлопнул её у меня перед носом.
— — —
Я пошёл в The Quays на, да, Куэй — стрит. Я ни разу в жизни там не пил, так как это место считается туристическим. Я подошёл к стойке, заказал большую порцию Джеймсона и пинту тёмного. Бармен — нерезидент, конечно — налил пинту слишком быстро и не дал ей отстояться, но я спешил. Боялся, что передумаю. Я дал ему двадцатку, сдачи не получил почти никакой, и отошёл в угол с длинным деревянным столом, подумал: Отлично, я выстрою на нём пустую посуду.
Руки слегка подрагивали, но не слишком заметно. Я поднял «Джей», отхлебнул половину, сказал:
— С возвращением домой.
Потом одним глотком допил половину паршивой пинты и откинулся на спинку стула. Пусть начинается магия, какой бы тёмной она ни была.
Первый глоток... слышишь разные мнения. Большинство говорят об ужасном чувстве вины, потере трезвости, за которым следует «если бы только» — если бы только они не выпили. Я же почувствовал, что наконец — то выдохнул. Годами я сдерживал дыхание, и вот... выдох... великолепно. За этим последовали ложные моменты эйфории; я понимал, что они из себя представляют, и знал также, что расплата будет жестокой, возможно, хуже, чем прежде, но те первые несколько минут, когда виски начинало разжигать огонь в желудке, казались того стоящими.
Оседлай бурю, пожни гнев.
Есть определённый покой — конечно, сатанинского толка, — но, сдавшись в битве, ты покончил с этим. Больше никакой тоски, борьба окончена.
Подошёл парень, посмотрел на меня и сказал:
— Джек?
Это был Каз, румын, который жил в Голуэе почти десять лет. Он говорил по — английски с ирландским акцентом и знал о происходящем в городе больше любого полицейского. Информация была его козырем, и чем она была скандальнее, тем лучше. У нас с ним были отношения «дашь — на — дашь». Я давал — обычно двадцать евро — а он брал столько, сколько считал нужным.
Когда правительственные депортации были в самом разгаре, ему всегда удавалось ускользнуть от сети, и теперь, когда экономика была под угрозой краха, ещё больше нерезидентов должны были получить пинка под зад. Но он был одет в модную кожаную куртку, новенькие джинсы и пахло от него дорогим одеколоном. Может, это он мог бы дать мне двадцать евро.
Он сказал:
— Господи, ты пьёшь.
Ему удалось перенять ирландскую привычку ругаться, не вкладывая в это смысл, — немаловажное достижение. Я окинул его своим гранитным взглядом, который означает Ну и?
Каз был слишком осторожен, чтобы вступать со мной в конфронтацию. Именно так он и выжил в Голуэе десять лет. Он пожал плечами.
— Я просто слышал, ты завязал... давно.
Я допил пинту и сказал:
— А теперь не завязал.
Я достал две двадцатки, протянул ему и сказал:
— Организуй нам по кружке.
Одна двадцатка исчезла у него в кармане, пока он шёл к стойке. Ему не нужно было спрашивать мой заказ. Я слышал, как он назвал бармена козлом, и решил, что нам нальют приличные пинты.
Так и вышло.
Он не предложил сдачу, поднял свою пинту, коснулся моей и сказал:
— Slainte.
— Slainte amach.
Добавленное amach предназначено для близких друзей, подразумевает теплоту, и «Джей» дал мне эту теплоту.
Каз, с пеной на губах, спросил:
— Слышал о болотах?
Нужно быть старожилом Голуэя, чтобы так их называть. Болота — это игровое поле рядом с пирсом Ниммо.
Я покачал головой.
— Нашли там мышьяк и в трёх соседних домах. Мышьяк там был годами, отравлял бедолаг, которые там жили.
Я не удивился. Ужаснулся, конечно, но не удивился. Они обнаружили асбест в домах в Бохер — мор, и количество врождённых аномалий, не говоря уже об огромном росте синдрома Дауна, подтверждало моё убеждение, что так или иначе, городские власти были ответственны. В газетах профессор биологии говорил, что вирус, который сейчас в воде, присутствовал там десятилетие\!
Я сказал:
— Кстати о яде, ты что — нибудь знаешь о гей — башерах?
Он мельком глянул влево, достаточно, чтобы я понял — он собирается врать, так что я добавил:
— Не хер со мной в игры играть, приятель. Ты меня знаешь, так что давай без фокусов.
Он улыбнулся, отпил пива, потом потёр большой и указательный пальцы. Я достал ещё двадцатку, положил на стол под свой «Джей», ждал.
Он опасливо огляделся, потом сказал:
— Есть один парень по имени Гэри Блейк, который орет, что надо очистить город от язычников и извращенцев. Он говорит: сперва возьмёмся за гомиков, потом за детишек, прости, за педофилов. Кличка у него ГБЧ.
Я проигнорировал его жалкую попытку пошутить, вариацию на тему песни Леонарда Коэна, переспросил:
— ГБЧ?
Ему понравилось моё невежество.
— Тяжкие телесные повреждения. Он использует гомиков для нанесения повреждений.
— Где он вешает свою табличку с ненавистью?
Каз выглядел обеспокоенным.
— Господи, Джек, оставь это, парень имеет связи.
Я наклонился к нему.
— Я спрашивал, есть ли у него связи? Слышал, чтобы я спрашивал?
Он допил свой напиток, желая убраться, чтобы его не видели со мной. Голуэй был космополитичным городом, но всё ещё в долине подглядывающих окон. Он прошептал:
— Ньюкасл — авеню, новый бунгало там.
Я откинулся назад, «Джей» разжигал старые угли ярости и насилия. Это было приятно, это было живо.
Он добавил:
— Джек, он из Блейков. Они типа одного из племён Голуэя.
Я сказал:
— Пора бы им вымереть, тебе не кажется?
Он быстро свалил.
Я допил. Искушение остаться было почти непреодолимым, но я вытащил свою задницу из уютного кресла и подумал: Иди домой.
— — —
Я вернулся в свою квартиру, и не знаю, может, это была выпивка, но мне показалось, что я слышу рыдания из — за двери соседа. Это вкупе с выпивкой только укрепило мою решимость. Внутри, у себя, я отодвинул маленький книжный шкаф, достал промасленную ткань, развернул её и вынул револьвер.
Когда мне пришлось отменить Америку, ожидая результатов операции Ридж, мне было трудно убить время. Один парень попросил меня помочь ему расчистить старый дом, сказал: «Заработаешь на выпивку».
Слова, которыми стоит жить.
В доме я нашёл рваный экземпляр стихотворения «If» и что — то похожее на оригинальную Прокламацию о независимости Ирландии, а в масляной тряпке — старый револьвер. Он всё ещё был рабочим, хорошо сохранившимся, с пятью патронами. Я представил себе республиканца в бегах, прятавшегося там. Но какого хера он делал с Киплингом? Я вспомнил строчку из стихотворения:
...или, если тебя ненавидят,
не отвечай ненавистью.
Это он говорил себе ночью? Пока мечтал навредить своим врагам?
Ага.
Поэтому у него и был револьвер.
Я повесил два документа на стену в ванной и, бреясь по утрам, переводил взгляд с одной идеологии на другую. В этом был какой — то ирландский смысл, то есть никакого.
Я зарядил револьвер пятью пулями, сунул в куртку и сказал:
— Погнали.
14
Похоронный путь
Дом Гэри Блейка находился на полпути по Ньюкасл — авеню, первоначальное название авеню — Cosan an Aifreann. Месса Путь. Потому что катафалки из морга ехали по этой дороге в похоронные бюро. Ньюкасл — авеню звучало не так.
У дома были большие деревянные ворота, но одни были открыты, и я вошёл. Небольшой дворик для парковки был пуст, огни не горели. Я позвонил в дверь и улыбнулся табличке на двери: St Jude's — святой покровитель безнадёжных случаев.
Я подождал, затем использовал свой набор отмычек, чтобы открыть дверь — подарок от Степлтона, друга — психопата, давно мёртвого и от моей руки.
Я оказался в длинном холле, стены которого были увешаны иконами и изображениями ангелов — мстителей, и огромный синий транспарант гласил: «СПИД — ЭТО ОТВЕТ БОГА».
Я пробормотал:
— А в чём вопрос?
В доме было чисто, наверху была спальня с мансардным окном. Я открыл шкаф. Кроме нескольких рубашек и джинсов, там лежала бейсбольная бита, выглядевшая так, будто её часто использовали — пятна на верхушке были явно не красной краской — и кастет. Всё, что нужно городскому блюстителю порядка.
Спустившись вниз, я заметил большой книжный шкаф с томами по правой пропаганде и многочисленными фолиантами о язве гомосексуализма. Я нашёл хорошо укомплектованный бар — выбрал бутылку «Black Bushmills», взял тяжёлый стакан, налил себе большую порцию, отхлебнул и сказал:
— Вот это отличная вещь.
Со стаканом в руке я посмотрел на framed фотографии, все с тем парнем, которого я предположил быть Блейком. На одной он был в военной экипировке, на другой получал трофей за заслуги перед обществом, а на последней был на поле для гольфа с несколькими мужчинами, одного из которых я узнал — суперинтендант Клэнси. Я вернулся на кухню и заглянул в холодильник: полный отборного мяса, вин, много деликатесов и свежий лосось. Я нашёл багет и сделал себе толстый бутерброд. Он отлично пошёл под «Бушмиллс».
Я поставил свой мини — пир на кухонный стол, положил рядом револьвер и устроился ждать.
Еда была такой вкусной, что я уже подумывал о втором бутерброде, когда открылась входная дверь. Послышались тяжёлые шаги, затем он вошёл на кухню, чуть не выпрыгнув из кожи от неожиданности, увидев меня.
Я спросил:
— Как прошёл рабочий день, дорогой?
Ему было под пятьдесят, худощавого телосложения, с бледной кожей и карими бегающими глазками. Конечно, когда приходишь домой и застаёшь парня за своим кухонным столом, поедающим твою еду с пистолетом рядом, будешь выглядеть бегающим.
Он помедлил, потом рявкнул:
— Ты ещё кто?
Я допил свой стакан, улыбнулся, оценивая качество выпивки, и сказал:
— Я, блядь, большие неприятности.
Я положил руку на рукоять пистолета, сказал:
— Сядь.
Он сел.
Я взял револьвер в левую руку, выкинул барабан и вытряхнул пять пуль на стол. Подобрал одну, вставил обратно в барабан, улыбнулся Гэри, затем крутанул барабан.
— Полагаю, ты смотрел «Охотника на оленей»? Чёрт, такой мачо, как ты, наверное, знает его наизусть.
У него выступила лёгкая испарина на лбу, и он спросил:
— В чём дело?
— В том — то и дело, Гэри. Не против, если я буду называть тебя Гэри? У тебя здесь очень аккуратно, никаких признаков, скажем так, женского присутствия, и тебе, дай угадаю, под пятьдесят, не женат, а в холодильнике всё изысканное мясо, дорогие вина, ни Гиннесса, ни пива для тебя, так что я вот думаю... ты гей? Есть у тебя альбомы Барбры Стрейзанд или теперь уже Кайли?
Его лицо исказила ярость. Я помахал пистолетом, и он сел обратно, выплюнув:
— Как ты смеешь произносить это слово в моём доме? Они вирус, современная чума.
Я навёл на него пистолет.
— А ты — лекарство? — Я взвёл курок. — Я нажимаю на спуск, и тебя нет.
Он чуть не упал со стула, заикаясь:
— Ты безумен. Боже всемогущий, что с тобой?
Я сказал:
— Всё просто. Я хочу, чтобы ты завязал с избиениями.
Я встал и добавил:
— Тебе придётся решить, насколько я серьёзен.
Я прицелился из револьвера и сказал:
— Говорят, я пьяница, и, как видишь... — Я указал на убывающий «Бушмиллс» в стакане, —...я неравнодушен к стаканчику. Вопрос в том, насколько твёрда моя рука?
Я нажал на спуск, и пуля просвистела у самого его уха, едва задев край, и вонзилась в стену за ним. Я был так же шокирован, как и он, но должен был сохранять невозмутимость.
Господи, ещё дюйм, и я бы разнёс ему башку. Крошечная ссадина начала кровоточить, кровь потекла по шее.
Я сказал:
— В следующий раз буду точнее.
Он поднёс руку к уху, проверяя, на месте ли оно, и пробормотал:
— Пресвятая Богородица.
Я рассмеялся.
— Она тебе понадобится, если я ещё раз услышу о чём — то подобном.
Я подошёл к холодильнику, расслабленно держа пистолет, и достал свежего лосося. Повернулся, одарил его своей лучшей улыбкой и сказал:
— Поменяй диету. Тебе нужно нарастить мясцо, приятель.
Я забрал рыбу с собой.
— — —
Я пошёл по Ньюкасл — роуд с рыбой под мышкой, пока не дошёл до моста Salmon Weir, где и бросил лосося в воду.
Маленький мальчик, лет двенадцати, наблюдал за мной.
— Эта рыба ещё живая? — спросил он.
Я солгал:
— Вода оживит её.
Он посмотрел на меня с полным презрением.
— Вода отравлена, она убьёт её.
Он бросил ещё один взгляд в воду, надеясь вопреки всему, думаю, потом повернулся ко мне.
— Ты очень глупый человек.
Мало кто поспорил бы.
15
Святая вода?
На следующее утро я проснулся с первым за много лет похмельем, и представьте себе, оно было не таким уж плохим. Желудок бунтовал, голова тяжёлая, как и положено. Но ничего глобального. Не тот библейский размах, когда клянёшься: Никогда больше.
Я не думал, что это новая эра. Настоящее похмелье было ещё впереди, но я был благодарен и за малые милости. Я выпил пол — литра воды, вскипячённой накануне. Её чуть не вырвало обратно, но потом отпустило.
Я побрился и порезался всего один раз. Глаза были красные, лицо землистого цвета, но могло быть и хуже.
Я сварил кофе и даже выпил чашку. Особого удовольствия не получил, но я и не искал его. Мне нужен был удар кофеина. Где написано, что удовольствие должно входить в сделку?
Я оделся в чистую белую рубашку, почти чистые джинсы и пару «Док Мартенс», которые некоторое время разнашивал. Когда пройдёшь стадию новой обуви, мало что может быть удобнее.
Я вышел и постучал в дверь соседа. Он открыл осторожно.
— Я навестил того типа, который тебя избил.
Он попытался прочесть что — то на моём лице, потом улыбнулся. У него была одна из тех лучистых улыбок, как у ребёнка, который всё ещё верит, что мир добр.
— Ты сделал ему больно?
— Я украл его рыбу.
Он обдумал это, потом рассмеялся.
— Это прямо как в «Крёстном отце». Обожаю.
Я пожал плечами, и когда я отошёл, он крикнул:
— Вечеринка в следующую пятницу, приноси что угодно, кроме рыбы.
Этого парня было трудно не любить.
— — —
На следующий день к полудню я уже был на ногах.
Я пошёл пешком вдоль моста О'Брайена, на душе было легко. Я уже дошёл до перекрёстка, где сворачивают на Маркет — стрит, когда чуть не столкнулся с отцом Малахи. Он был самым заядлым курильщиком из всех, кого я знал, и, как обычно, был окутан клубами дыма. Он обращался ко мне за помощью, когда ему угрожали и его жизнь была в опасности, и мы почти достигли состояния дружественной враждебности. Но это длилось недолго.
Я остановился и посмотрел на него.
— Тейлор, ради бога,... от тебя пахнет выпивкой? Ах ты, безнадёжный случай.
Я схватил его за руку.
— Я однажды тебе помог, и ты мне не заплатил. Можешь заплатить сейчас, купив мне пинту.
Он собирался возразить, но Ирландия так изменилась. То, что парень хватает священника, уже не вызовет конную полицию; на самом деле, скорее вызовет толпу линчевателей.
Я сказал:
— Мне нужно с тобой поговорить.
Я указал на короткий путь вдоль церкви Св. Николая и паб напротив неё.
Он сказал:
— Не думаю, что тебе стоит туда заходить.
Я никогда там не был. Я знал, что паб много раз менял хозяев, но разве не везде так? Когда я уставился на него, он сказал:
— Там работает твой старый друг.
— Джефф?
Джефф был отцом Серены Мэй, и в последний раз, когда мы сталкивались, он спросил меня, не собираюсь ли я искать Кэти, его жену. С тех пор я узнал, что Кэти, возможно, убила собственного ребёнка. Интересно, знал ли он тоже. Я сказал:
— Не проблема, — и втащил его внутрь.
Молодой бармен протирал стаканы, и два одиноких посетителя мирно потягивали пинты. Джеффа не было видно.
Я сказал молодому парню:
— Пинту и Джеймсона, и что бы там ни пожелало его святейшество.
Он пожелал чай и печенье, если есть.
Паб пах свежестью. С тех пор как ввели запрет на курение, это был один из плюсов.
Но не для Малахи. Он положил на стойку свою пачку «Major» — самой крепкой марки, какую только можно найти — и коробок спичек «Swan». Он тоскливо посмотрел на них, спросил бармена:
— У вас есть комната для курения?
Бармен улыбнулся.
— Ага, конечно, называется улица.
Не самый ревностный католик, значит.
Малахи злобно посмотрел на него, пробормотал:
— Щенок.
Наконец заказ принесли, и мы отнесли его к столику у окна. Оттуда открывался вид на церковь, и я задался вопросом, не беспокоит ли Малахи то, что его омрачает протестантская.
Он размешивал чай в чайнике и сказал:
— Один паршивый пакетик. Должно быть, у них там сердце кровью обливается.
Я поднял пинту и отхлебнул половину. Он посмотрел на меня с чистым отвращением.
Прежде чем он начал, я сказал:
— Я спрашиваю тебя снова: что такое бенедикция?
Он макал печенье в жидкий чай и, отвлёкшись, утопил половину в кружке.
— Что?
— Ты слышал.
Он в расстройстве уставился на размокшее печенье, плавающее на поверхности, потом сказал:
— Это благословение, а также вечерняя служба, но никто туда уже не ходит. Если ты ищешь благословения, тебе лучше попросить кого — то другого. От меня ты его не получишь.
Я поднял стакан с «Джеем».
— Рад видеть, что ты смягчился к старости. Но почему, скажем, кто — то мог бы назвать себя Бенедиктус?
Он отодвинул всю эту испорченную чайную историю в сторону и сказал:
— Потому что он псих.
Я должен был согласиться, что он, вероятно, прав.
Он встал.
— Пойду покурю.
Любые американцы в пределах слышимости были бы ошарашены, услышав это, хотя, учитывая все церковные скандалы, может, и нет.
Я сказал:
— Ты кое — что забываешь.
Он оглянулся, и я добавил:
— Заплатить. Даже священники теперь должны платить. Вы и так долго халявили.
Он подошёл к стойке, наехал на бармена из — за чая, а потом вернулся ко мне.
— Неудивительно, что здесь никого нет, при таких — то ценах.
Я допил свой напиток и вышел за ним.
Он закурил, закашлялся, и я спросил:
— Дай одну.
Он оценивающе посмотрел на меня, потом сказал:
— Купи себе сам.
И потопал прочь, окутанный самодовольным дымом, словно дымящийся дьявол.
16
Беспокойный ветер
Я слушал Билли Джо Шейвера. Его легендарный альбом «Restless Wind», песня «Fit To Kill And Going Out In Style», когда зазвонил мой мобильный. Это был Стюарт. Он звучал почти взволнованно, если последователь дзена вообще способен на это.
Он сказал:
— У меня есть новости.
— Ага?
— Нам нужно встретиться. Я в «Мейрик», куплю тебе кофе.
Кофе. Как же.
Я спросил:
— Где, чёрт возьми, этот «Меррик»? Даже не зная, что неправильно произношу.
Он рассмеялся.
— Я всё забываю об этой твоей старой голуэйсткой фишке. Раньше это была «Грейт Саутерн Отель».
— Тогда какого хера ты сразу не сказал? Увидимся там через десять минут.
— — —
Прошло несколько дней с моего визита к Гэри Блейку, и сообщений о нападениях на геев не было.
Я нашёл временный способ избежать полного алкогольного срыва: опохмелка в полдень, затем четыре пинты и виски вечером. Десять порций в день. Это пока держало, еле — еле. Я никогда не был совсем выбит из колеи, но и никогда не был в себе. Приближалось время, когда я просто потеряю счёт и мне станет на всё плевать. Вот тогда держись. Я даже заходил в паб Джеффа несколько раз, ища чего — конфронтации, подтверждения, прощения? Но Джеффа пока не было.
Я надел свой всепогодный полицейский плащ, предмет № 8234. Они всё ещё хотят его обратно. Мечтать не вредно. Я надел чёрную толстовку для сурового вида и чёрные джинсы; «Док Мартенс», конечно.
Выглядел ли я опасным? Да, если старик со слуховым аппаратом и хромотой может кого — то напугать. У меня были отличные зубы, правда. Не свои, но по крайней мере блестели. Что — то должно было.
«Мейрик» выглядел так же, как старый «Саутерн». Стюарт сидел в мягком кожаном кресле, просматривая «The Irish Times». Заголовки кричали о предстоящих выборах и финансовых проблемах премьер — министра. В прошлом сентябре он признался в трогательном телеинтервью, что да, брал «помощь от друзей», когда нуждался в деньгах, и это признание, вместо того чтобы уничтожить его, привело к всплеску популярности, а термин «помощь от друзей» стал местным фольклором. С этими новыми обвинениями было справиться труднее.
Стюарт отложил газету, подозвал проходящего официанта, заказал себе травяной чай и посмотрел на меня.
Я сказал:
— Пинту и Джеймсона, безо льда.
Стюарт поднял бровь, и я предупредил:
— Даже не начинай.
Он не начал.
Я сел и посмотрел на него. Он был воплощением безмятежности — дорогой костюм, шёлковый галстук, туфли из самой мягкой кожи, какую я когда — либо видел.
— Напомни — ка мне ещё раз, чем ты, собственно, занимаешься, теперь, когда вышел из наркобизнеса? — спросил я с издёвкой.
Лёгкая морщинка пролегла у его глаз, затем лицо расслабилось. Упоминание о наркотиках, естественно, напомнило ему о шести годах тюрьмы, но, видимо, дзен взял верх, и он улыбнулся.
— Я торгую информацией, нет ничего ценнее. Важно не то, что ты знаешь, а знание того, где находится информация.
Господи.
Принесли напитки, и Стюарт сказал:
— Запишите на мой счёт.
На его счёт.
Я удержался от провокации, сделал изрядный глоток «Джея», откинулся на спинку и подождал, пока он ударит. Он всегда ударял, пока что. Я спросил:
— Какие новости, или мне нужно платить за информацию?
Он был теперь неуязвим, слишком хорошо знал мои приёмы. Он с большой помпой повозился с чаем, потом налил. Пахло одуванчиками. Может, так оно и было.
Он сказал:
— Я потратил две недели на исследование нашего Бенедиктуса.
Нашего?
Он продолжил:
— Нужно смотреть на действия, чтобы обнаружить мотивацию, и всегда, какой бы смутной или извращённой она ни была, есть причина. Итак, у нас есть полицейский, судья и монахиня. Бросаются в глаза два элемента — месть или наказание, или и то и другое, — поэтому копаешь немного глубже, чтобы увидеть, как эти три человека связаны, какими бы случайными они ни казались, и, о чудо, личность начинает проступать, очень медленно, из тени. Заглядываешь в судебные архивы, газеты, и головоломка начинает складываться. — Он замолчал.
Я отпил Гиннесса — он был отличным в паре с «Джеем» — и спросил:
— Так кто же он?
Снова эта раздражающая улыбка.
— Неправильный вопрос.
Может, если я наклонюсь и дам ему по губам, он скажет мне правильный.
Я сказал:
— Сдаюсь. Говори.
— Не «он». «Она».
До меня дошло не сразу.
— Ты уверен?
Он отхлебнул мерзкого чая — никто меня никогда не убедит, что им можно наслаждаться.
Потом он сказал:
— Вот сценарий: молодую девушку жестоко насилуют, она идёт в суд, двое полицейских дают показания. Судья прекращает дело за отсутствием доказательств. Через неделю девушка бросается в Корриб. А теперь самая интересная часть. Её сестра, монахиня, покидает монастырь. Есть предположение, что её попросили уйти из — за скандала, связанного с сестрой, и монашеское имя сестры... да, ты угадал, сестра Бенедиктус.
Я пробормотал:
— Господи.
Стюарт выглядел тихо довольным собой.
— Её настоящее имя — Джозефин Лалли, известная как Джо. Умным в этом грязном деле оказался насильник. Он сбежал в неизвестном направлении, и его не могут найти, так что, думаю, поэтому его нет в списке.
Это имело полный смысл.
Он смотрел на меня, потом сказал:
— И прежде чем ты спросишь, я разговаривал с матерью — настоятельницей — она прямо не признала, что монахиню выгнали или что они там делают с монахинями — полагаю, «расстригли» было бы не совсем правильно. Я спросил, где сейчас Джо, и, ну, понятия не имею.
Я должен был узнать.
— Как тебе удалось встретиться с матерью — настоятельницей?
Он улыбнулся.
— Я притворился священником, и у меня был вид тихости и смирения, который, по мнению монахинь, должен быть у священников. Я был очень убедителен, и всё, что тебе нужно знать, — монахини любят священников.
Я мог представить его в этой роли; у него были все приёмы, и с его дзеном он был создан для этого. Я был впечатлён. Я не сказал этого, он и так был достаточно впечатлён собой.
Я сказал:
— Значит, всё, что нам нужно сделать, — это найти её.
Он покачал головой.
Я рявкнул:
— Что?
— Нам нужно это доказать.
Пришла моя очередь улыбаться, выпивка придала мне наглости, которой я давно не чувствовал.
— Мы найдём её, я докажу.
Он встал и сказал:
— Джек, судя по тому, как ты пьёшь, я удивлюсь, если ты сможешь найти выход из отеля.
И он ушёл.
17
Пинта свирепости
Я встретился с Ридж тем же вечером. Она была удивлена, когда я предложил «Garavan's», один из немногих не изменившихся пабов в центре города, и она сказала:
— Джек, я не пью.
Я ответил:
— А кто о тебе говорил?
И повесил трубку.
Проходя по Шоп — стрит, уличный музыкант играл «Carrickfergus». Я был всего в нескольких ярдах от паба, но остановился и послушал своё наследие, своё прошлое, зовущее и манящее сквозь свирепую печаль этой песни. Я положил десять евро в его кепку, и он подмигнул, сказав:
— Да благословит вас Бог и вся его семья.
Я пришёл пораньше, чтобы успеть пропустить пару пинт до того, как Ридж начнёт читать мне лекции. Я работал над своей третьей пинтой, когда она пришла. Она выглядела хорошо: белые брюки, чёрная футболка и чёрная короткая куртка; волосы блестели, а глаза были чистыми, как вода. Ну, не как вода в Голуэе. Я занял одну из кабинок, маленьких ниш, где можно уединиться.
Она целую минуту смотрела на мою пинту, потом спросила:
— Когда снова началась эта хрень?
Первые пинты уже настроили меня на нужный лад, и я сказал:
— Неделю назад ты сама с утра прикладывалась к бутылке. Не могла отличить задницу от локтя, так что не читай мне нотации, девочка.
Она села, и я немного смягчил тон.
— Тебе что — нибудь взять? — спросил я.
Получил взгляд, который расценил как «нет».
— Итак, докладывай, — сказал я.
Она выглядела так, будто вот — вот ударит меня, и она вполне могла.
— Докладывай... ты шутишь? Я тебе не докладываю. Я сделала тебе одолжение, и всё. Я не работаю на тебя.
Я поднял стакан.
— Ну, за встречу, тогда.
Я нарочно её провоцировал? Ещё как.
Мы сидели в мрачном молчании, пока она не сказала:
— Я съездила туда. Милые люди, и девушка — просто прелесть. Она сказала, что месяц назад уволили одного конюха, так что я проверила его — и угадай что? Он недавно купил партию сена и корма для лошадей.
Я был в восторге. Господи, два дела раскрыты за один день — это надо отметить. Я встал.
— Отлично, давай я тебе что — нибудь куплю, ты отлично поработала.
Она не ответила, поэтому я пошёл к бару и взял большой «Джей». Какой — то мужик у стойки сказал:
— Хорошенькая у тебя девушка.
Я заплатил за выпивку и сказал:
— Поверь, хорошенькой её не назовёшь.
Когда я вернулся к столику, Ридж собиралась уходить.
— Так когда мы едем за этим конюхом? — спросил я.
Она посмотрела на меня с презрением.
— Я позвонила в полицию. Его арестовали час назад и нашли пони.
Я чуть не выронил стакан.
— Ты позволила гребаным полицейским забрать всю славу?
Теперь она улыбнулась, но в улыбке не было ни тепла, ни юмора.
— Это их работа, и это не помешает моему возвращению в органы.
Я был в ярости.
— Мы могли бы раскрутить это дело, хорошо заработать на этом англо — ирландце — у него денег куры не клюют.
Она взглянула на мой двойной «Джей» и сказала:
— А ты, значит, тоже.
18
Дружба проклятых
Я потерял две недели.
Моё последнее осознанное воспоминание — как я сижу в пабе, где работает Джефф, и мы наконец встретились. Я был уже хорошо на пути к забвению, пропуская Гиннесс и просто заливая в себя Джеймсон, когда он появился. Он был одет примерно так же, как всегда: чёрные 501 — е, рубашка — «дедушка» и жилет — то, что американцы называют vest, — и длинные седые волосы, собранные в хвост. В предыдущие наши встречи я был полностью раскаявшимся, принимал любые его удары, и их было предостаточно.
Теперь всё иначе.
У меня за спиной был не только почти литр выпивки, но и знание того, что я не виноват в смерти его ребёнка. Смертельное сочетание.
Он сказал:
— Джек, я слышал, ты заходил.
Господи, это что, почти дружелюбный тон? На одно краткое мгновение я вспомнил тёплую, близкую дружбу, которая у нас была. Но безумие, которое нарастало во мне, пересилило воспоминание, и я сказал:
— Я уже начал думать, что ты слух, выдаваемый за факт.
Он улыбнулся.
— Всегда умел подбирать слова.
Я спросил:
— Как там твоя жена?
Словно удар в лицо, и я понял, что он знает. Боль сочилась из его глаз, стирая мимолётную улыбку. Он спросил:
— Найдётся минутка поговорить? Вон там, в углу, потише.
Я сказал:
— Для старого друга время всегда найдётся, верно? Почему бы тебе не заняться барменскими делами, типа налить мне стакан, а я пока займу нам места. Как тебе такой расклад, старина?
Мне сейчас стыдно вспоминать это, и я бы хотел сказать, что не имел этого в виду.
Конечно, имел.
Он кивнул и пошёл за стойку. Я занял места, чувствуя самое худшее, что только может чувствовать человек, и уж точно самое опасное — чувство праведного гнева.
Я бы сказал: Боже, прости меня, но это кажется бессмысленным, когда я сам не могу себя простить.
Джефф вернулся с Джеймсоном и кружкой кофе, на боку которой красовался лозунг: Is bheannacht an obair (благословен труд).
Что бы ни говорили о Боге, он любит хорошую шутку.
Интересно, оценила бы иронию та монахиня — убийца. Джефф сел и поставил передо мной стакан, воздержавшись от комментариев по поводу моего пьянства. Он сказал:
— Значит, ты слышал историю о Кэти и... — Ему пришлось сглотнуть, словно у него перехватило дыхание, прежде чем он смог произнести имя своего ребёнка, — Серене Мэй.
Я знал, что в случившемся нет его вины, но ни за что, ни за что на свете я не собирался давать ему поблажку. Годы вины и горя, которые я пережил, а он стоял здесь, передо мной.
Я спросил ядовито:
— И когда ты планировал сообщить мне, что я не виноват? Все те грёбаные разы, когда ты мне угрожал — помнишь, приятель? — Мне пришлось остановиться, чтобы перевести дух, я был так взбешён. — Когда именно ты собирался сказать: «Ой, прости, приятель, я ошибался»? Или ты надеялся, что я не узнаю? Что мы просто забудем об этом, и, как там модно говорить, грёбаное двинемся дальше? Одно из тех событий, что случаются, но ничего страшного, время лечит, и давай, что, считать, блядь, дни до Рождества?
Он опустил голову и пробормотал:
— Джек, когда я узнал, это меня чуть не убило. Я до сих пор не могу осознать это. Я...
Я встал и спросил:
— Где эта убийственная сука сейчас?
Он поднял голову, в глазах на мгновение вспыхнуло что — то, и я подумал: Бедолага, ты всё ещё любишь её.
Потом он сказал:
— Она лечится. Говорят, это займёт много времени.
Я взял стакан, янтарная жидкость ловила свет с улицы, словно мгновение печальной благодати. Я сказал:
— Слава Богу, о ней позаботились. Передай ей, что я желаю ей скорейшего, блядь, выздоровления и с нетерпением жду встречи. А это... — Я указал на стакан, медленно вылил виски на пол, позволяя каждой капле хлестать его по сердцу, —...это можешь засунуть себе в задницу.
19
Возмездие
Я очнулся — или, скорее, меня привели в чувство пинками — у канала. Я открыл глаза и увидел трёх подростков в капюшонах, стоящих надо мной, один говорил:
— Вставай, старый алкаш.
Господи, меня тошнило. Если бы когда — нибудь проводились Олимпийские игры по похмелью, я бы взял золото. Это было нечто.
Второй худи зажигал спички и кидал их в меня. Я потрогал ухо — слухового аппарата не было, но я слышал этого маленького ублюдка. Третий наклонился и сказал:
— От этого хрена несёт мочой.
Им было весело. Когда они решили бросить меня в воду, это было бы облегчением. Но я протянул руку, схватил одного из них за ногу, встал на одно колено и, в приступе тошноты и ярости, поднял его и швырнул в канал.
Двое других застыли в изумлённом молчании.
Я прохрипел:
— Кто следующий?
Прежде чем они успели убежать, я схватил второго, меня скрутил спазм тошноты, но я умудрился как следует тряхнуть этого ублюдка. Из его карманов выпали мой бумажник, ключи и слуховой аппарат.
Третий умолял:
— Мы просто прикалывались, мистер.
Тот, что был в воде, цеплялся за кусок плавника. Я пнул оставшегося пацана в пах, обшарил его карманы, пришлось остановиться на полпути, меня вырвало прямо на него, забрал его бумажник и наконец выпрямился. Тело ломило, но прилив насилия придал сил. Я наклонился к первому и прорычал:
— Где мои часы?
На его запястье.
Из чистой злобы я сломал ему два пальца.
Хромота давала о себе знать, и, когда я начал ковылять прочь, я увидел пенсионера, прислонившегося к стене и курящего трубку, сама картина довольства. Он сказал:
— Я долго ждал, чтобы увидеть нечто столь величественное.
Я оглянулся. Тот, что был в воде, теперь боролся, и я спросил старика:
— Думаешь, он тонет?
Он с наслаждением затянулся трубкой и сказал:
— Дай — то Бог.
Я нетвёрдой походкой пошёл по краю канала и свернул на то, что сходит в этом районе за главную улицу. Я остановился у винного магазина, проигнорировал мужика, зажимавшего нос, и купил полпинты «Джея». Я сказал:
— Похоже, дождь собирается, как думаешь?
Он ничего не думал, по крайней мере обо мне.
Мне пришлось остановиться на полпути, когда новый спазм скрутил желудок. Сцепив зубы, я добрался до дома. Внутри я рухнул, пот катился градом, а запах собственного тела вызывал ещё большую тошноту. Лёжа на полу в позе эмбриона, мне удалось отковырять крышку с бутылки и сделать глоток виски.
Я ждал, пока он подействует, и когда это произошло, смог открыть глаза. На столе лежал мой мобильник. Я видел, как мигает индикатор сообщений, хотя батарея села. Я быстро проверил: девятнадцать сообщений.
Я дополз до душа, содрал вонючую одежду и ошпаривал себя десять минут, потом сделал ещё глоток «Джея». Нужно было выпить, прежде чем смотреться в зеркало.
Господи, было плохо: небритая борода, порезы и синяки по всему лицу, синяк под глазом, пожелтевший.
Я выбросил одежду в мусорку, пошёл к ящику с нижним бельём и, слава Богу, нашёл три снотворных. Я принял их все, запив ещё одним глотком виски, и залез, дрожа, в кровать. Если повезёт, я никогда не проснусь.
Это похмелье я собирался переспать, будь оно неладно. Это похмелье будет библейским.
Оно длилось десять дней, но кто считает?
Дни кошмара, потливости и ужаса. Я не столько просыпался, сколько приходил в себя, весь в поту, видел крыс, грызущих мои ноги, и кричал: «Их там нет». Это не мешало мне пытаться отбиваться от них ручкой швабры, всхлипывая и плача, как падший ангел. Серена Мэй тоже приходила, возглавляя вереницу мёртвых, все обвиняли, все тянули ко мне иссохшие конечности, тянули, чтобы забрать с собой, а я выл: «Я уже там».
А за процессией ушедших, всегда, теневая монахиня, поющая, как в детском стишке: Поймай меня, если сможешь.
Были странные моменты, дни, не знаю, частичного просветления, когда я, шатаясь, выходил, нуждаясь в маленьком глотке виски просто чтобы одеться и купить еду, зная, что нужно что — то съесть. Большая часть выходила обратно. Всё же я упорствовал.
В день, когда я обошёлся одним глотком выпивки, я понял, что худшее позади. Физически, по крайней мере. Вина, душевная пытка — я был слишком кончен, чтобы съёживаться под её ударом. Она могла подождать; она обычно ждала.
— — —
В полдень, сколько дней спустя, я понятия не имел, я открыл глаза, простыни обвивали шею, как саван, и почувствовал себя лучше. Я встал с кровати, от которой разило на всю округу — ну, вы можете себе представить. Ноги дрожали, и на мгновение я подумал: Я не могу ходить, но потом они начали твердеть, и я добрался до ванной. И там я был. Отросла густая седая борода. Глаза, хоть и в тени, прояснялись, ужасная тошнота покинула их. Я залез в душ и больше получаса скрёбся, как безумный. Наконец я вышел, чистый до скрипа, но чистый. Я сбрил бороду, и рука дрожала едва заметно. Одинокая бутылка виски, возможно, имела два дюйма на донышке, но я проигнорировал её.
Я заварил чай, сварганил яичницу — болтунью, добавил горелый тост и съел почти всё. Собрал свою испорченную одежду, закинул в стиральную машину и нашёл, как пел Кристофферсон, свою самую чистую грязную рубашку и пару джинсов, которые никогда не носил, потому что были слишком тесны. Теперь они висели на мне, как брошенная молитва. Пришлось дважды обернуть ремень, чтобы удержать их.
Я поставил телефон на зарядку и нашёл одну из таблеток Стюарта, которую и принял, не зная, что это, чёрт возьми. Через двадцать минут меня отпустило.
Когда телефон ожил, я глубоко вздохнул и прослушал сообщения. Шесть от Ридж — где меня, чёрт возьми, носит? — и восемь от Стюарта, настаивающих, чтобы я позвонил. Его последний звонок гласил: «Я нашёл её».
Бывшую монахиню?
Потом зазвучал голос, который я не узнал. Должно быть, платок был прижат к трубке, чтобы исказить голос, но определённо это была женщина.
«Ах, Джек, ты оказался библейским разочарованием. Ты погрузился в пучину и больше не достойный противник. Да оставит тебя Господь в твоём собственном аду. Твой друг, ах, он был так умён, и я чуть было не недооценила его, но его собственная изобретательность, порождённая гордыней, привела к, скажем так, потере концентрации. Я получила твой номер от него, хоть и неохотно. Бог заговорил, когда я готовилась отправить его к Создателю, я услышала Слово, и он был пощажён. Пути Господни неисповедимы, он должен был умереть. И умрёт, если продолжит вмешиваться. Salve et genuflectis. У меня есть его телефон, у меня есть твой номер, sea secundis mea. Бенедиктус».
Господи, меня пробрало до костей.
Я позвонил Стюарту. Ни гудка, ничего.
Я схватил пальто и вышел.
— — —
Стюарт жил в маленьком доме из красного кирпича рядом с Кукс — корнер. Я звонил в дверь пять минут. Наконец мужчина выглянул из соседнего дома и сказал:
— Этот молодой парень только что пошёл в магазин.
Я подождал, и наконец он появился, одетый, как обычно, в хороший костюм, но с бледнеющим синяком на лбу.
Он улыбнулся, сказал:
— А, Мегрэ объявился, хоть и с опозданием.
Я не знал, что сказать.
— Как ты?
Прозвучало так нелепо.
Он сказал сдавленным голосом:
— Я нашёл нашу монахиню, но, оглядываясь назад, думаю, что это она нашла меня.
Он достал ключи, и мы вошли. В его доме разило пачулями.
Он сказал:
— Я сейчас сделаю чай, а если тебе очень нужно выпить, в шкафу есть бутылка джина.
Господи, мне это было нужно, но я сказал:
— Может, бутилированной воды.
Он принёс её, себе заварил кружку какой — то травяной дряни и без предисловий начал:
— У неё есть брат, и по наитию — разве вы, детективы, не называете это так? — я пошёл к нему домой, позвонил в дверь и услышал женский голос: «Заходите, дверь открыта». Так и было. Тот же голос сказал: «Я наверху». Я был на полпути, когда она откуда — то ударила меня чем — то — хёрли, разве монахини играют в хёрлинг? Может, клюшкой для хоккея на траве. Но больно.
У меня не было комментариев, поэтому он продолжил почти шутливым тоном:
— Я сделал то, что делаешь ты, — упал с лестницы. Я ничего не видел, но чувствовал, что она стоит надо мной, а потом она окропила меня тем, что назвала святой водой, чтобы очистить. О, у неё был нож — смертельно опасная штука — и вид у неё был такой, будто она собирается, как бы это сказать, довести дело до конца, когда её голова повернулась, будто она кого — то слушала. Потом она сказала: «Твой час ещё не пробил». И благословила меня на латыни — это мне очень помогло. Говорю тебе, Джек, кто бы с ней ни говорил, Боже, благослови их.
Он дал мне переварить это и добавил:
— У меня была серьёзная головная боль несколько дней. О... и она украла мой телефон. Это разве не против монашеских правил?
— Мне так жаль.
Он издал нечто похожее на смех и сказал:
— Странно, она сказала то же самое — что ей жаль.
— Что я могу сделать?
Он, казалось, обдумывал различные варианты, потом сказал:
— Найди её.
Я встал у двери, прежде чем он сказал:
— Разве не всегда?
20
Сёстры по оружию
Я наконец — то включился. Такое чувство, что я был так поглощён столькими мысленными бурями, что все инстинкты, которые у меня когда — либо были, отключились. Но теперь меня осенило. Я позвонил Стюарту, и он ответил:
— Уже?
Он звучал раздражённо, дзен не дотягивал до своего обычного уровня, или, скорее всего, виноват был я.
Я сказал:
— Извини, что надоедаю, но когда ты ходил к матери — настоятельнице, она не упоминала, что наша психованная дружила с какой — нибудь другой монахиней в монастыре?
— Я делал кое — какие заметки после. Дай минутку.
Я попытался сдержать нетерпение, и тут он вернулся.
— Хорошая мысль, Джек. Она была близка с некой сестрой Мейв, хотя я не знаю, можно ли сказать, что монахини близки?
«Близкий» часто используется в Ирландии для описания того, кто либо скуп, либо пьян, иногда и то и другое. Пожалуй, нет ничего хуже, чем пьяный скупердяй.
Я сказал:
— Зависит от того, были ли они собутыльницами.
Он проигнорировал это, сказал:
— Сестра Мейв преподаёт в Начальной школе Милосердия, и она находится...
Я перебил его, рявкнув:
— Я знаю, где эта грёбаная школа.
Последовал вдох, затем он сказал:
— Настоящее удовольствие помогать тебе, Джек, ты такой благодарный.
И он отключился.
21
Господи, помилуй
Я направился в школу Милосердия.
И я знаю, милосердие, похоже, было таким же дефицитным товаром, как чистая вода.
Монахини — учительницы становились редкостью — в большинстве школ сейчас работают миряне. Я направился в административный офис, и очень дружелюбная молодая леди за столом одарила меня приятной улыбкой и спросила:
— Могу я вам помочь?
Доброта меня смущает. Я так привык к колким перепалкам, что искреннее тепло выбивает меня из колеи. Я ответил ей своей лучшей улыбкой, надеясь, что она не слишком похожа на гримасу, и спросил:
— Нельзя ли увидеть сестру Мейв?
Она взяла трубку.
— Могу я узнать, по какому вопросу?
— Мы проводим сбор средств, и её имя всплыло как человека, который мог бы предложить наиболее достойные благотворительные цели.
Ещё одна милая улыбка.
— О, она лучший сборщик средств. Все советуются с сестрой Мейв.
Пришла моя очередь попытаться улыбнуться. У меня уже челюсть болела. Я сказал:
— Тогда я пришёл по адресу.
Она поговорила по телефону, потом положила трубку и сказала:
— Ваш счастливый день — она свободна ближайший час. Домоводство отменили.
— Домоводство?
Она рассмеялась, будто я был просто забавным парнем.
— Домашняя экономика. Девочки учатся готовить и вести хозяйство.
Я собирался добавить, что закусочные быстрого питания, усеявшие город, возможно, являются причиной отсутствия этих навыков, но не хотел искушать судьбу.
Девушка сказала:
— Она сейчас спустится. Просто поправляет макияж.
Она шутит?
Монахини... макияж?
Она добавила:
— Вы полюбите сестру Мейв. Её все любят.
Я попытался сдержать волнение.
Девушка была настроена поболтать и спросила:
— Когда сбор средств?
Меня спасло от очередной лжи появление монахини.
Я не знаю, чего я ожидал — по крайней мере, облачения, апостольника и т. д. Нет. Она была одета в элегантный джемпер и юбку и туфли на низком каблуке, и выглядела от силы на двадцать. Что такое с монахинями? Они, кажется, вообще не стареют. Ни одной морщинки на лице. У неё было одно из тех открытых ирландских лиц — никакого лукавства или скрытности на нём не отражалось. Она была почти красива, если считать живой взгляд и озорную улыбку.
Она протянула руку, и я увидел обручальное кольцо. Я забыл, что они обручены с Богом. Она сказала:
— Я Мейв.
Слегка растерявшись, я спросил:
— Мне не называть вас сестрой?
Её глаза сверкнули, и она сказала:
— Только если это совершенно необходимо.
Я сказал:
— Я Джек Тейлор.
Её рукопожатие было тёплым и крепким, и она спросила:
— Вы пьёте кофе, мистер Тейлор?
Господи, я чуть не ляпнул: А медведь в лесу...? Сказал:
— Да, и, пожалуйста, просто Джек.
Она повернулась к девушке и сказала:
— Я вернусь через час. Если кто спросит, я ушла на свидание.
Девушке это понравилось.
Снаружи я на одну ужасную минуту подумал, что она собирается взять меня под руку, но она просто сказала:
— Пойдём в «Java», у них лучший капучино — много шоколадной посыпки, и ещё дают бесплатное печенье.
— Меня устраивает.
— — —
Мы сели за столик у окна, и она сказала:
— О, это такое удовольствие для меня.
Господи, мне стало неловко. Она действительно была приятным человеком, а я здесь собирался задавать ей, буквально, убийственные вопросы.
Мы заказали кофе, и, чёрт с ним, я тоже взял капучино, со всей посыпкой.
Когда его принесли, она сказала:
— Я никогда не знаю, сначала съесть печенье или пить кофе.
Что ж, пока дерьмо не попало в вентилятор, я мог быть хотя бы вежливым. Я сказал:
— А вы когда — нибудь пробовали макать?
Она не пробовала, но попробовала, попробовала и воскликнула:
— О, это идеально. Вы точно знаете толк в сладостях, мистер Тейлор, то есть Джек.
Я был уверен, что никто из тех, кто меня знает, не слышал этого последнего замечания.
Она сделала ещё глоток кофе, смакуя его, затем сложила пальцы и сказала:
— Я вся ваша, Джек.
Она что, со мной флиртует?
Пора признаться.
Я сказал:
— Я солгал вам.
— Насчёт макания?
Хотел бы я.
Я был близок к тому, чтобы заёрзать, как никогда. Я продолжил:
— Это не из — за благотворительности. Я здесь из — за Джозефин Лалли — сестры Бенедиктус?
Её глаза потеряли блеск, и от того, что это произошло, у меня ёкнуло сердце. Она долго смотрела на меня, потом спросила:
— Вы полицейский?
Потом, прежде чем я успел ответить, её вдруг осенило, и глаза загорелись. Не от радости, увы, а от воспоминания. Она сказала:
— Джек Тейлор... О Господи, Джо говорила о вас.
Я собирался заговорить, но она подняла руку, золотое кольцо на её пальце поймало случайный луч солнца через окно, почти как осколок надежды. Я перебил её мысли. Потом она сказала:
— Да, её сестра. О, бедная, трагическая Шивон...
Она перекрестилась, потом сказала:
— Шивон изнасиловали, я думаю, самым жестоким образом. — Она содрогнулась. — Был, конечно, суд, и двое полицейских, возможно, были замешаны больше, чем говорили. Мне не хотелось бы бросать тень, но они определённо сыграли свою роль, и насильник был оправдан, обвинения сняты.
Ей пришлось остановиться, чтобы взять себя в руки. Я видел, чего ей это стоило, и понял, что те двое полицейских, которых убили, были теми самыми ублюдками, замешанными в деле. О чём, чёрт возьми, думал судья?
Она, словно прочитав мои мысли, сказала:
— Судья, да простит его Бог, похвалил полицейских за их усердие и преданность правосудию.
Господи Иисусе, неудивительно, что эти двое полицейских были в списке убийцы — и проклятый судья, он точно туда входил. Я бы и сам пошёл за всеми тремя.
— Потом Шивон... как вы знаете, покончила с собой. Это подтолкнуло Джо к краю, и она начала говорить чужими голосами, говоря мне, что Бог свершит правосудие в этом мире и что Он избрал Своё орудие. Мать — настоятельница пыталась заставить её обратиться за профессиональной помощью, и она взорвалась. Была ужасная сцена, и её попросили покинуть монастырь.
Она плакала. Я боялся предложить ей салфетку, чтобы не прервать поток рассказа — я должен был услышать его. Она почти закончила.
— В последний раз, когда я её видела, она упаковывала свои скудные пожитки и держала в руке лист бумаги. Она сказала самым леденящим душу голосом, который я когда — либо слышала: «Я буду орудием Господа». Я попыталась обнять её — она была мне сестрой во всех смыслах, — но она отшатнулась от моего прикосновения и сказала: «Бенедиктус не позволит прикоснуться к себе, но, могучим гневом Господним, коснётся всех, кто стал причиной смерти невинной». Я больше никогда её не видела.
Её кофе остыл, и остатки печенья плавали на поверхности, как побеждённые мечты.
— Но почему она нацелилась на меня? — спросил я её. Жажда мести всем, кто обидел её сестру, была понятна. Но я? Какая моя роль во всём этом?
Сестра Мейв резко встала.
— Мне нужно вернуться к моему классу.
И она ушла.
Часть вторая
·
«Если ты работаешь над своим умом с помощью своего ума,
как ты можешь избежать огромной путаницы?»
Сэн — цань
·
22
Заряжен
На следующее утро я полон энергии, глотаю кофе, буквально вылетаю из квартиры.
Стюарт дал мне адрес брата Бенедиктус, так что я направляюсь к его дому. Может, он знает, где она сейчас. А если не скажет, я выбью из него всё дерьмо и получу от этого удовольствие.
Стучу в дверь. В правом кармане револьвер. Если она выскочит на меня с хоккейной клюшкой, я разнесу эту суку в клочья. Извините за выражение, но я прямо киплю от злости из — за того, что она сделала со Стюартом.
Слышу очень тяжёлые шаги. Дверь открывает самый толстый человек, которого я когда — либо видел. Я имею в виду, фунтов триста с лишним. На нём то, что кажется голубой палаткой, и всё оно в поту.
Он пыхтит:
— Могу я вам помочь?
Рукоять револьвера в моей руке становится влажной от пота, и я отпускаю её, чтобы от нервов не прострелить себе яйца.
— Я ищу твою сестру. — Вкладываю в голос побольше агрессии.
Он вздыхает, больше похоже на рокот, говорит:
— Тейлор... Джек Тейлор. Так ведь?
Я киваю, и он жестом приглашает меня войти. Он не столько идёт, сколько переваливается, и мы проходим в удивительно опрятную гостиную, и он плюхается в самое большое кресло, которое я видел.
Он говорит:
— Пришлось заказывать специально, и стоило оно... Хотите выпить? Вам придётся налить самому — вон в том шкафчике, и принесите мне воды. Я пытаюсь сократить потребление.
Он смеётся над абсурдностью этого заявления. У него тёплый, обволакивающий смех. Я стараюсь не испытывать к нему симпатии.
Чёрт. Я наливаю себе большой «Бушмиллс». Когда ещё встретишь пятидесятилетний чёрный «Бушмиллс»? Ему я беру бутылку голуэйской воды и стакан — все стаканы чистые и блестят. Протягиваю ему стакан и сажусь на жёсткий стул напротив.
Он поднимает стакан, произносит тост:
— Чин — чин... и у меня достаточно подбородков на нас обоих.
Я опрокидываю золотистый глоток — рай в жидкости — а он добавляет:
— Меня зовут Бенедикт. — Даёт этому повиснуть в воздухе, потом говорит: — Да, она украла это имя. Она и правда Бенедиктус, и она совершенно безумна. Раньше она не всегда была такой.
Он отхлебывает воду — немного стекает по его многочисленным подбородкам. Продолжает:
— Но многие из нас раньше были в своём уме. Вы не согласны?
Я всё ещё не могу привыкнуть к его почти детскому голосу, такому мягкому, такому тихому.
Я говорю:
— Мне нужно найти её.
Он кивает, говорит:
— Лучше бы вам.
Что — что?
— Что это значит?
— Это значит, что она помешана на вас.
— Почему?
Он качает головой.
— Она никогда мне не говорила, и поверьте, мистер Тейлор, она не из тех, кого можно допрашивать.
Моя рука снова ложится на револьвер. Я теряю ориентиры. Делаю глоток золотой жидкости, хриплю:
— Что?
— После самоубийства Шивон, когда Джо вышвырнули из ордена, она совсем слетела с катушек. Сделала татуировки — можете себе представить? — и очень замысловатые. Но в своей последней стадии безумия она содрала их. И я имею в виду буквально. Ей нужна боль, и вы скоро это узнаете.
Мне потребовалось время, чтобы переварить это, и всё это время он смотрел на меня, пот катился по его лицу. Он не пытался его вытереть. У него были самые мягкие карие глаза, как у кокер — спаниеля.
Я наконец смог спросить:
— Почему ты ничего не сделал — не сделал с ней, когда понял, что она на самом деле убивает людей?
Он посмотрел мне прямо в глаза, без хитрости и уклончивости.
— Потому что я боюсь её. — Он помолчал, потом сказал: — Вам лучше тоже её бояться. У неё, как говорят янки, зуб на вас... если это не слишком неуважительно по отношению к монахине.
И тут он начал выбираться из кресла. Я встал, чтобы помочь, но он отмахнулся. Он взял ещё воды и бутылку «Бушмиллс», протянул мне и сказал:
— Пожалуйста, выпейте ещё.
Я выпил.
Он с видимым облегчением откинулся обратно в кресло.
Я должен был узнать, спросил:
— Почему я?
Он допил воду и сказал:
— Вы убили ребёнка, и что хуже, ребёнка — инвалида.
Я собирался возразить, рассказать о новых обстоятельствах. Вместо этого я сказал:
— Мы должны остановить её.
Он издал хихиканье — только так я могу описать этот звук.
— Мы? Только не я, приятель. Как видите, выбраться из кресла — самое большое достижение моего дня, а идти за Джо — ни за что, приятель.
— Но ты её брат. Разве ты не чувствуешь никакой ответственности?
Он внезапно схватился за плечо и начал нараспев:
— В анналах Клерво рассказывают, что Святой Бернар спросил Господа, какое было Его самое великое незаписанное страдание, и Господь ответил: «На плече Моём, когда Я нёс Крест Свой по Скорбному Пути, была тяжёлая рана, более болезненная, чем другие, и не записанная людьми».
Я подумал: Какого хрена? и далее: Псих.
Пот теперь заливал всё его тело, и он рвал ткань на плече, прохрипел:
— Подойдите, мистер Тейлор, подойдите и посмотрите на работу сестры Бенедиктус.
Как последний дурак, я подошёл.
Я видел раны, порезы, ссадины от ножей, пуль, топоров, хёрли, и ни одна из них не была красивой. Но это... это была совсем другая территория. Огромная рваная рана была вырезана в его плече, как будто мачете, а потом выглядела так, будто по ней били тупым предметом. У неё был вид чего — то, что зажило и было вскрыто снова.
Меня чуть не вырвало. Даже «Бушмиллс», каким бы крепким он ни был, не мог заглушить чистый ужас этого. И, клянусь, от этого пахло гнилью. Я заикаясь выдавил:
— Вам нужно показать это врачу.
Я не хотел упоминать гангрену, но я видел там зелень.
Он одарил меня самой печальной улыбкой, какую я видел, и сказал:
— Это моя епитимья.
Как я и говорил, псих.
— Что случилось? — спросил я.
Он посмотрел на свой стакан с водой. Пустой. И в его глазах читалось: Как так вышло?
Я пошёл и принёс ему ещё — да пошло оно, две штуки. Себе тоже налил воды. В горле пересохло. Протянул ему, и он сказал:
— Вы добрый человек, мистер Тейлор. За этой маской крутого парня прячется хороший человек, но это не спасёт вас от моей сестры. Как видите, меня не спасло.
— Как мне найти её?
Он отхлебнул ещё воды.
— Вам и не придётся. Она уже выслеживает вас.
— У вас есть её фото?
Он громко рассмеялся от души.
— Монахини не фотографируются.
Я сам чуть не щёлкнул, но сдержался.
— Вы должны иметь хоть какое — то представление, где она может прятаться? И ради всего святого, на что она живёт?
Он спокойно сказал:
— Господь позаботится.
Господи, искушение врезать ему было огромным.
Он сказал:
— Вы хотите ударить меня, мистер Тейлор?
Чёрт.
Он на мгновение прикрыл глаза. Пот, должно быть, нещадно щипал их.
— Не расстраивайтесь, мистер Тейлор. Люди хотели ударить меня всю мою жизнь. Они видят меня, мою огромную тушу, и это пробуждает в них что — то очень уродливое.
Я не удержался, сказал:
— Weight Watchers — слышали о таких ребятах? Вместо того чтобы утопать в жалости к себе, могли бы что — то с собой сделать.
Я знаю... от меня, бесценно.
Он открыл глаза, в них появился блеск, и он сказал:
— А вы могли бы пойти в АА.
Туше.
Он добавил:
— Думаете, это еда сделала меня таким? Это медицинское состояние. Конечно, я могу сидеть на диетах, и я перепробовал их все. Я даже целый месяц пил только капустный суп, ничего больше, и, по сути, поправился. Дети на улице обзывают меня — вы знаете, каково это. В нашей новой богатой стране ожирение становится национальной проблемой, так что, по крайней мере, я буду не один.
Это ни к чему не вело. Я встал и спросил:
— Значит, ты не будешь помогать? Ты просто позволишь ей бесчинствовать?
Он снова улыбнулся.
— Но у вас есть я, на этом деле, мистер Тейлор. Что ещё нужно городу?
23
Дитя судьбы
Чувствовать на себе монашеское облачение было странно, но лучшего прикрытия не найти. Она подошла к самой важной части списка.
К самому главному, так сказать.
К ребёнку.
Смешно, как легко было его похитить.
Она подошла к дому, и там, в саду, играл маленький мальчик. Внутри она видела женщину, болтающую по телефону. Она взяла мальчика за руку. Даже в таком юном возрасте он знал, что монахиням можно доверять.
У неё была большая плитка молочного шоколада «Cadbury», которую она сдобрила содержимым своих снотворных таблеток. К тому времени, как она доставила его в своё убежище, он уже засыпал.
Она завернула его в одеяло и уложила на мраморный пол, рядом поставила обогреватель. Чтобы не простудился.
По крайней мере, до того, как перерезать ему горло.
24
Ответы
Полицейский погиб в результате «нелепой случайности». У его машины отказали тормоза, и он врезался в дерево. Скончался на месте.
Я вычеркнул его из её списка.
Мы приближались к развязке.
В отчаянии я решил вернуться к сестре Мейв. Должно быть, я мог узнать ещё что — то. Мне было страшно возвращаться; она ясно дала понять, что не хочет больше меня видеть, но мне это говорили почти все, кого я знал.
Я вошёл в школу Милосердия, и, клянусь, сердце моё колотилось. Девушка на ресепшене в прошлый раз была такой тёплой и дружелюбной. Я ожидал, что на этот раз она вызовет полицию.
Ничуть.
— Мистер Тейлор, отлично. Сестра Мейв пыталась найти способ связаться с вами.
И надо же?
Она сняла трубку, быстро переговорила, потом положила и сказала:
— Сестра примет вас сейчас. Её кабинет на втором этаже.
Кабинет?
Я поднялся по лестнице, хромота дала о себе знать, но не слишком. Дверь в её кабинет была открыта, и она поднялась из — за заваленного бумагами стола, чтобы поприветствовать меня.
— Мистер Тейлор, закройте, пожалуйста, дверь.
Я закрыл.
Она указала на жёсткий стул напротив своего стола, и вид у неё был серьёзно встревоженный. Я чувствовал себя провинившимся учеником перед директрисой. В её глазах больше не было блеска, и она буквально ломала руки.
— Я не знаю, как начать. — Она вздохнула, потом сказала: — Я встречалась с Джо.
Я собирался закричать: «Вы вызвали полицию?» Но спросил:
— Когда?
Она была в глубоком расстройстве.
— Несколько дней назад. Она сказала, что хочет исповедаться, и так как она больше не доверяет Церкви, то выбрала меня, чтобы выслушать её. Не для отпущения грехов, сказала она, а чтобы восстановить справедливость.
Она остановилась, давая мне переварить это, проверить, есть ли у меня комментарии.
Их не было.
Она продолжила:
— Джо рассказала мне, что у неё был мужчина до того, как она ушла в монастырь. Фактически, из — за этого она и ушла. Она... легла с ним, а потом обнаружила, что беременна. Тогда трудно было быть матерью — одиночкой. Она поехала в Англию.
Это могло означать только одно: аборт. Неудивительно, что бедная женщина была не в себе.
— Она пыталась связаться с тем мужчиной?
Её руки теперь сплелись друг с другом. Она не смотрела на меня.
Мне потребовалось мгновение, а потом всё сложилось. Я выпалил:
— Со мной? Ради Иисуса, ты думаешь, я бы не запомнил такое?
Мейв бросила на меня первый прямой взгляд с тех пор, как я сел.
— Она сказала, что ты уже тогда был алкоголиком и страдал провалами в памяти. У тебя не осталось воспоминаний об этом событии.
О Боже Всемогущий, это было правдой. Суровая, горькая правда. Почти с самого начала моего пьянства у меня случались провалы в памяти. А потом меня осенила ещё более ужасная мысль, и я спросил:
— У меня мог быть ребёнок?
Рыдая, она кивнула. Потом прошептала:
— Дальше хуже.
Она что, блядь, шутит? Что может быть хуже? Все эти годы тоски по ребёнку, я действительно сделал это дело, и...
Мне хотелось что — нибудь разбить, выпить Корриб досуха, онеметь.
Голос сестры Мейв смягчился.
— Самоубийство Шивон и аборт... они как будто слились, стали частью мозаики ужаса и потери. И Джо была по — настоящему потеряна. Потом она прочитала или услышала о смерти Серены Мэй — так звали ту маленькую девочку?
Я кивнул.
— Это стало катализатором, сплавом всех травм, всех ужасных событий, и дало ей фокус. Теперь она могла, так сказать, свалить всё это на одно — единственное действие. Я не говорю, что это было рационально, но она была в таком ужасном состоянии духа, что ухватилась бы за что угодно, чтобы убежать от ужаса собственных мыслей.
— Где она?
Мейв, казалось, ушла в себя. Ужасная мука случившегося наконец настигла её, и она больше не могла даже думать об этом. Она уставилась на свои руки, и я заметил, что ногти впились в ладони, до крови.
25
Страна слепых
Страна сошла с ума от лотереи. Накопившийся джекпот достиг шестнадцати миллионов, и билеты продавались со скоростью двадцать тысяч в минуту.
Лето наступало по — ирландски — проливные дожди и шквальные бури. Неимоверным усилием воли я сдерживал пьянство. Но мне нужна была помощь, чтобы не сорваться снова. В следующий раз, думал я, проснусь не у канала, а в нём.
Хочешь купить наркотики — проще простого. Иди и сядь на площади Эйра, отвоюй скамейку у бомжа или туриста с рюкзаком и жди. Конечно, тебе предложат и всё остальное, что город, опьяневший от новых денег, может предложить не самому разборчивому покупателю.
В первый день мне не повезло, но я всё же расстался с парой евро с пьющей компанией, которая благословила меня «Bheannacht leat», «Благослови тебя Бог».
Бенедикция, вот именно.
Я сидел на скамейке второй день, слушая альбом Джонни Дьюхана «Just Another Town». Давненько я не слушал Д. Д., потому что его музыка слишком напоминала мне о суровых временах — ужасном эпизоде с убийством тэтчеров и трагических выводах, к которым я пришёл. Заиграл трек номер три, и я чуть не подпрыгнул; он назывался «Benediction».
Какого хера я забыл об этом?
Прежде чем я успел вслушаться в слова, ко мне подошёл парень лет двадцати с длинными сальными волосами, в брюках — карго и толстовке и спросил:
— Ты где был, когда Джон умер?
Я посмотрел на него.
— Я был в пабе в Донеголе, пил потин.
— Чего?
Очевидно, вопрос был риторическим.
Он сказал:
— Что — то ищешь?
Я отбросил херню.
— Что есть?
Он забеспокоился, спросил:
— Ты мент?
Я отвернулся.
Он подошёл чуть ближе, изобразил хиппи.
— Эй, чувак, без обид, но, типа, мне надо прикрывать спину, въезжаешь?
Я собирался рявкнуть: «Я не глухой». Но определённо шёл к этому.
Он сказал:
— Вижу, у тебя хромота, чувак. Граждане достают, да?
Я посмотрел на него гранитным взглядом, и он пустился в рапэ. Стимуляторы. Депрессанты. Красавицы. Лёд. Трава, колумбийское золото.
Я поднял руку и сказал:
— Ксанакс.
Он выдохнул.
— Есть валиум, 10 мг... расслабит по полной.
Я стиснул зубы и сказал:
— Если бы мне был нужен гребаный валиум, думаешь, я бы не сказал?
Он улыбнулся, как грызун с планом.
— Тяжёлая аура, чувак. Но да, могу достать эти злые таблетки. Займёт, типа, час, и будет стоить. Ты с нами?
Вся ирландская молодёжь теперь так разговаривала. Какой кошмар.
Я сказал, что я, безусловно, с ними, и сказал, сколько мне нужно.
Его глаза расширились. Он встал и спросил:
— Ты будь спокоен, я вернусь, типа, со скоростью света. Ещё чего надо?
— Только чтобы ты не называл меня, блядь, чуваком.
Он уже уходил, и я должен был спросить, хоть сомневался, что он вообще родился, когда Джон умер:
— А ты где был, когда Джон умер?
Он выглядел озадаченным.
— Какой Джон?
В такие моменты я люблю чистую безумность моей страны.
26
Смотреть, как мир проходит мимо
Я смотрел на проходящие толпы, озадаченный — ни одного голуэйского акцента не слышно. По новостям передавали, что мы вторая самая богатая нация после Японии. По последним данным, в стране было почти четыре тысячи миллионеров, и да, бедные становились серьёзно беднее.
Женщина в шали осторожно приблизилась. На вид неопределённо пятьдесят, с виду румынка, вся в браслетах и кольцах. Правительство недавно зафрахтовало самолёт, провело рейд на рассвете и собрало почти сотню этих людей, которые разбили лагерь на трассе М1.
О да, мы были богаты и становились по — настоящему беспощадными.
Велосипедная команда из Латвии, которая должна была участвовать в гонке Round Ireland, если и не сбежала, то определённо исчезла. Мне было интересно, что они сделали с велосипедами.
Она спросила чётким британским голосом:
— Это место свободно? — той манерой британцев делать всё повелительным и властным.
Я огляделся — много свободных скамеек — но сказал:
— Оно пустует. Очень мало что здесь теперь бесплатно.
Даже общественные туалеты стали платными.
Она посмотрела на меня с опаской, задаваясь вопросом, не совершает ли она ужасную ошибку, потом осторожно села, держась на безопасном расстоянии. Она достала бумажный пакет, набитый хлебными крошками, и я подумал: О — о. Сказал:
— Если вы собираетесь кормить голубей, имейте в виду кое — что.
Она замерла — так сказать, с крошкой в руке — и я сказал:
— Не говоря уже о том, что они летучие грызуны, вы просто откармливаете их. К вечеру нью — эйдж — путешественники ловят их сетями и жарят на кострах внизу у пирса.
Тем же точным, чётким тоном она сказала:
— Вы шутите?
Я повернулся к ней.
— Шучу? Леди, я в жизни много чем занимался, но шутки пока не входили в их число.
И тут, о чудо, идеально белое перо приплыло на лёгком ветерке и упало к нашим ногам.
Она была в восторге, захлопала в ладоши от радости, спросила:
— Вы знаете, что это означает?
Напрашивались многие ответы, все саркастичные, например: Птица на одном крыле не летает. Но я ответил:
— Нет.
Я поднял его, и оно было безупречным, почти как гусиные перья, которыми пользовались монахи.
Она сказала:
— Когда мимо проплывает перо, это значит, что ваш ангел рядом.
Ага.
Я протянул его ей.
Она запротестовала:
— О нет, я не могу.
— Я настаиваю.
Она взяла его осторожно, как младенца, бережно положила в сумку, затем достала визитку и сказала:
— Это вам.
Я увидел приближающегося наркодилера. Она встала и сказала:
— Мой ангел благодарит вас.
И в тот краткий миг, когда я должен был быть внимателен, а я, конечно, не был, она добавила:
— Брайану это понравится.
И она ушла.
— — —
Парень сел, осторожно огляделся, затем положил на скамейку конверт. Я передал ему деньги, и он сказал:
— Нужна добавка, приходи на эту скамейку в любое время.
Когда он встал, я сказал:
— Мой ангел благодарит вас.
Он уставился на меня.
— Что?
Я покачал головой и сказал:
— Я шучу.
Я взял конверт, небрежно сунул в карман, потом вспомнил о визитке, которую дала мне женщина с голубями. На ней была картинка тёмного ангела с мечом, разящего змея. Я перевернул её, и на обратной стороне было напечатано:
In benedictus
Requiescat in pace.
Святые угодники. Это была она.
Я вскочил, но её и след простыл.
Несмотря на тёплое солнце, по спине пробежал холодок. Ледяной холод, словно зло дотянулось до тебя и коснулось своей злобой.
Я открыл конверт, достал одну таблетку, проглотил её и взмолился Христом Богом, чтобы они были такими же хорошими, как утверждал персонаж романов Джона Стрейли. Он описывал эффект как ощущение, будто тебя обернули ватой, тёплое, дурманящее чувство.
Я остался сидеть, продрогший до глубины души.
Я чувствовал себя бессильным, гадая, не наблюдает ли она за мной — чувство, к которому я не привык. Я всегда мог действовать — обычно самым худшим образом, но мог функционировать. Это чувство было не только новым, но и пугающим.
Знакомая фигура, окутанная никотином, проковыляла через площадь. Отец Малахи. Он выглядел как всегда: злой, потрёпанный, готовый взорваться. Тут его глаза остановились на мне, и он приблизился.
Без тёплого приветствия, сразу к делу.
— Слишком пьян, чтобы двигаться, Тейлор?
Хорошо.
Я одарил его горькой улыбкой.
— Вообще — то, я торгую наркотиками.
Он сел, тяжело дыша.
— Это меня бы нисколько не удивило.
Он указал на пьющую компанию, которая знала, что лучше к нему не подходить.
— Это твоя компания, и я не сомневаюсь, что ты скоро к ним присоединишься.
Я спросил:
— Ты веришь в ангелов?
Он посмотрел на меня с огромным подозрением.
— К чему?
Я чувствовал, как начинается тёплая истома. Боже, благослови фармацевтику.
— Ну, ты же священник, типа, и ангелы и всё такое — это твой... как бы это сказать? Твой товар.
Я увидел медленный, хитрый огонёк в его глазах и понял, что он готов к ответному удару.
Он сказал:
— Твоя мать была ангелом.
Я дал ему переварить это немного, потом сказал:
— Как и Люцифер.
Он перекрестился — с сигаретой в руке это было непросто, и пепел посыпался на чёрную сутану. Он сказал:
— Именем всего святого, да простит тебя Господь за это богохульство.
Он сидел в кипящем молчании, и я спросил:
— Если бы монахине пришлось прятаться, вдали от монастыря, куда бы она пошла?
Он опешил.
— Какой дурацкий вопрос? Всё, что я знаю о монахинях, — они отлично натирают полы. Никто не может натереть пол так, как монахиня.
Таблетка действовала вовсю, и я чувствовал почти теплоту по отношению к ней. Господи, вот это динамитное лекарство.
Я сказал:
— Как бы ни была полезна эта жемчужина информации, мне что, просто пойти проверить натёртые полы и идти по следу?
Он начал ёрзать — должно быть, кончились сигареты, хотя я не знал, как он их вообще мог себе позволить, когда они стали стоить больше семи евро за пачку. Но у духовенства никогда не было проблем с деньгами.
Он спросил:
— Зачем, ради всего святого, тебе искать монахиню?
Я сказал правду:
— Потому что она убивает людей.
Он покачал головой — очередная моя паранойя. Но вместо того чтобы нападать на меня, он сказал:
— Я проходил послушничество в Риме. Ах, Господи Боже, это был рай. Солнце, вино... — И на мгновение его лицо расслабилось.
Я мельком увидел молодого человека, порядочного человека, который когда — то смеялся, и не от горечи.
Он отогнал воспоминание, сказал:
— У итальянцев была поговорка: «Если увидишь монахиню, постучи по железу и скажи: »Твоя монахиня» прохожему — передай им свою неудачу».
Что ж, в моём кармане было железо — револьвер, и я как раз до него дотронулся.
Он встал, посмотрел прямо на меня, в нём ещё теплилась какая — то римская порядочность, и сказал:
— Тебя воспитали католиком, ты читал все эти книги и думаешь, что ты такой умный? Так включи голову, парень. Где может прятаться монахиня? Она не может пойти домой — монастырь для неё закрыт.
И он направился прочь.
Я крикнул:
— Куда?
— Включи голову, дурак!
Моя голова была полна ваты. Я не мог понять, и ксанакс шептал: А зачем?
Но это был почти дзенский вопрос, и был только один человек, который мог с этим помочь: Стюарт.
Так что я позвонил ему и сказал:
— Мне нужна твоя помощь.
Пауза. Мои просьбы обычно приводили к тому, что люди страдали, и у него была шишка на голове в доказательство.
Он сказал:
— Джек, ты кое — что забываешь.
— Что ты уже пострадал?
Почти смешок, потом:
— Нет, Джек, пункт, на который ты сам очень обращаешь внимание — манеры. Типа, пожалуйста.
Господи.
Я сказал:
— Пожалуйста?
— Ты это ненавидишь, да, Джек? Приходи, я почти закончил медитацию, так что должен быть достаточно заземлён, даже для тебя.
Я отключился. Это было оскорбительно?
Ксанакс ответил: Какая разница?
Мне понравился этот ответ, и я полюбил этот наркотик.
27
Просто ещё один город
Я должен был встретиться со Стюартом вечером и был удивлён, что мне не нужна выпивка. Ксанакс меня расслабил. У меня не было иллюзий, что и за это придётся заплатить какую — то цену. Я видел фотографии крупных звёзд, направляющихся в реабилитационные центры после того, как — как там модно говорить? — да, баловались. Они всё равно выглядели лучше, чем я во все свои годы без бутылки, так что я заплачу по счетам, как всегда. Но пока это удерживало меня от выпивки, и за это я был, если не благодарен, то по крайней мере облегчён.
Дополнительный бонус: я снова мог читать. Похмелья стали такими сильными, что я не мог даже этого делать. Так что я сходил в магазин Чарли Бирнса. Боже, как давно я не видел Винни? Слишком давно.
Он был за прилавком, длинные тёмные волосы почти закрывали лицо, как обычно, и говорил пожилой леди:
— Вы приносите книги, я о вас позабочусь.
Было ясно, что ей плевать на книги, но то, что Винни о ней позаботится... у него был дар, и дело в том, что он говорил это искренне.
Она выпорхнула из магазина.
Я сказал:
— Ты не утратил этого.
Он повернулся. Секунда, и он узнал меня.
— Джек\! Я думал, ты уехал от нас, в Америку?
Я ответил знакомой фразой:
— Ах, от плохого не избавишься.
Он кивнул, в его голове роилась тысяча мыслей.
— Мне это постоянно говорят. Не хочешь кофе?
Я хотел.
Мы направились на Куэй — стрит, Винни ловко уворачивался от каждого:
Как сам?
Не найдётся пары евро?
Ты должен мне пинту
Ты должен мне минутку
Отлично выглядишь.
Обычная музыка улицы Голуэя. Он всем отвечал с теплотой, никогда никого не обижая, даже останавливался, чтобы положить несколько купюр в кепку уличного музыканта. Тот крикнул:
— Я куплю тебе пинту позже, Винни.
Он улыбнулся, сказал мне:
— И это будет тот самый день.
Я завидовал ему — тому, как он может лавировать в этой уличной жизни и оставаться любимым. Я бы половину из них уже отлупил хёрли.
Мы зашли в «Café du Journal». Разве это не по — ирландски? Было полно народу, но он нашёл столик в этом хаосе и сказал:
— Здесь отлично.
И прежде чем ты успел моргнуть, официантка, потрясающая нерезидентка, поставила перед ним эспрессо, кусочек датской выпечки и — представляете? — сложенный экземпляр «The Irish Times». Она сказала:
— Я вернусь за заказом друга.
Он одарил её той улыбкой, из — за которой к тебе так и относятся.
Меня же вышвыривают.
Я упоминаю встречу с Винни и эту короткую сцену, потому что это был такой оазис нормальности в моей вышедшей из — под контроля жизни.
Как это говорится? Крушение поезда в процессе. Чёрт, меня уже переехал поезд, и теперь я жду, когда экспресс добьёт меня.
Я спросил его, игра слов, наверное, и так:
— Винни, ты когда — нибудь... ну, знаешь... сходил с рельсов?
Он отложил газету и обдумал мой вопрос. Одна из вещей, которые я любил в нём, — он никогда не относился к вопросу легкомысленно. Он отхлебнул эспрессо, потом сказал:
— Я слежу за сигналами.
Можно ли сказать глубже?
И всё же оставаясь в рамках ирландского мужского правила никогда не быть слишком серьёзным, по крайней мере на поверхности.
Официантка вернулась, снова вся в улыбках для Винни, и спросила, что я буду. Я сказал, что латте было бы просто отлично.
Отходя от нашего момента серьёзности, я сказал:
— Мне нужно заказать несколько книг, приятель.
Он просиял.
— Музыка для моих ушей. Обычная смесь криминала, поэзии и философии?
Я сказал, что этого будет достаточно, и мы поболтали о том о сём, оставаясь на лёгкой, ирландской волне.
Он рассказал мне, что был на концерте Филипа Фогарти и Анны Ларди в церкви Святого Николая, и я притворно ужаснулся.
— В протестантской церкви? Ты пропал.
Он рассмеялся, искренним, идущим из глубины живота смехом.
— Ну, чётки у меня были с собой.
Я улыбнулся, странное чувство, сказал:
— Не, ты влип.
Мы допили кофе. Пора было уходить.
На улице он раздавал мелочь обычным просителям, и я сказал:
— Ну, а концерт, ты, язычник, был хорош?
Он дал пару евро бомжу.
— Был потрясающим. Этот Филип умеет работать с публикой, а Анна... поэзия в песнях.
Потом он добавил:
— А если я скажу, что это был греховный восторг, заработаю ли я немного очков у Всевышнего?
Я сделал вид, что раздумываю, потом сказал:
— Вообще — то, так только хуже. Лучше залезь на Крох Патрик.
— Босиком?
— А разве есть другой способ?
Он снова рассмеялся и ушёл.
Паломники каждый год поднимаются на Крох Патрик в Мейо, это крутой скалистый подъём. Спасателям всегда приходится эвакуировать вертолётом какого — нибудь бедолагу, у которого случился сердечный приступ или обезвоживание, а на вершине горы стоит статуя Святого Патрика. Интересно, со всеми змеями, которые сейчас водятся в нашем обществе, так ли он бдителен, как раньше. Теряет хватку, как и все остальные иконы, герои, которых мы когда — то обожали.
Им бы быть честными и поставить там знак евро, тогда бы они не лезли на гору, а, блядь, бежали бы. Босиком или нет.
28
Тёмное предложение
Я шёл на встречу со Стюартом, когда зазвонил мобильник. Я одновременно боялся и надеялся, что это будет монахиня — психопатка.
Я услышал культурный мужской голос.
— Мистер Тейлор, надеюсь, я не застал вас в неподходящий момент?
Этот англо — ирландский хрен. Пытаясь воскресить его имя в памяти, он подсказал:
— Энтони Брэдфорд — Хемпл. Надеюсь, вы меня помните?
— Конечно, Хемпл, помню.
Лёгкий вдох в ответ на мою очевидную грубость. Чего он ожидал? Мистер? Сэр?
Он взял себя в руки и сказал:
— Человек склонен забывать о несколько едком характере вашего языка, мистер Тейлор. Я был довольно небрежен, не выразив свою благодарность за великолепную работу вашего коллеги в интересах моей дочери.
Коллеги?
Ридж.
Я сказал тем же колким тоном:
— Рад, что смогли помочь.
— Я хотел сказать вам, как я счастлив, и, право, это всё благодаря вам. Я никогда бы не осмелился снова надеяться, а теперь с Кэтлин я просто ошеломлён от радости.
Кто, чёрт возьми, такая Кэтлин? Не задумываясь, я повторил за собой:
— Кто, блядь, такая Кэтлин?
Он издал то, что британцы называют «сердечным смешком», и сказал:
— О, простите меня. Должно быть, она более официальна с вами. Я, конечно, имею в виду женщину — полицейского Ридж.
О чём, чёрт возьми, он говорит? Он что, портвейна перебрал?
— Ты о чём? — спросил я.
Он выдал более мягкую версию предыдущего смешка, столь же раздражающую.
— О Боже, боюсь, я поторопился с выводами. Я полагал, она вам рассказала.
— Рассказала что?
Клянусь, в его тоне зазвучали торжествующие нотки.
— Пожалуй, мне лучше позволить Кэтлин раскрыть карты... Не мне рассказывать. В любом случае, в пятницу мы устраиваем небольшой званый вечер по случаю в моём скромном поместье и были бы очень рады видеть вас. Ничего слишком официального, галстук и пиджак будут более чем уместны.
И он повесил трубку.
К этому моменту я стоял посреди Шоп — стрит, справа уличные музыканты, слева мимы, и я чувствовал себя так, будто попал в цирк. Телефон снова зазвонил. Я был готов к этому типу и собирался наброситься, когда услышал женский голос.
— Вы были так добры, отдав мне перо.
Я был слишком ошеломлён, чтобы ответить.
Она продолжила:
— У меня ребёнок, и скоро настанет ваша очередь, мистер Тейлор — или мне называть вас Джек?
В её голосе не было ни злобы, ни ярости, что делало его ещё более леденящим. Скорее она сообщала мне, что список покупок почти выполнен.
Я сказал:
— Ты психованная сука, я до тебя доберусь, даже если это будет последнее, что я сделаю.
Она издала звук — смешок, вздох, не знаю.
— Истинная правда, мистер Тейлор. Это будет последнее, что вы сделаете. Увы, мне пришлось поразить моего грешного брата за очередное предательство. Это на вашей совести, мистер Тейлор, как и многое другое. Но у вас осталось так мало времени, чтобы быть язвой на том, что когда — то было святой землёй.
И она отключилась.
Что, чёрт возьми, она имела в виду?
Я почувствовал, как ужас пронзил всё моё существо. Она похитила ребёнка. Какого ребёнка? Господи, мне нужно было выяснить, и быстро. А для этого нужно было без промедления навестить её брата.
29
Брат моего брата
Когда я бежал на встречу со Стюартом, небо потемнело. Кто это был — Элиот? — писал что — то о том, что сказал гром. В Голуэе он сказал: «Ты влип».
Стюарт уже устроился поудобнее для беседы и чая. Я схватил его за руку.
— Нам нужно идти, и быстро.
Вероятно, это не вписывалось в его дзенскую практику, но у меня не было настроения для расслабленной херни, и, направляя его к дому Бена — я не мог называть его Бенедиктом — я рассказал ему обо всём, что произошло. Встрече с братом монахини — психопатки, потом о том, как она дала мне перо, о её звонке... и о её зловещем последнем предупреждении о том, что случилось с её братом за «предательство».
Мы уже дошли до Фэр — Грин, в двух шагах от церкви, где обезглавили священника. Это было то дело, по которому отец Малахи обратился ко мне за помощью в поисках убийцы. Хотел бы я сказать, что всё закончилось хорошо. Но нет.
Стюарт остановился.
— Фу, помедленнее. Дай переварить.
Переварить?
Я сказал:
— Мы не на грёбаном обеде, мы пытаемся выяснить, нужна ли бедолаге помощь.
Он всё ещё не двигался. Мне хотелось врезать ему как следует.
Он спросил своим ультра — спокойным тоном:
— Так почему ты не позвал Ридж? Ты же хочешь вернуть её к делу.
Я сказал сквозь зубы:
— Потому что, похоже, она собирается замуж.
Это его наконец — то пробрало. Он почти ахнул.
— Ничего себе\! Кто счастливица?
Как сильно мы изменились в нашем обществе, что он естественно предположил, что это женщина. Я знал, что он знает о лесбиянстве Ридж, но лёгкость, с которой он спросил, всё равно поражала.
Я сказал:
— Слушай, мы можем обсудить всю эту херню потом?
Он наконец двинулся с места и сказал:
— Джек, тебе никогда не хочется более... спокойной жизни?
Я мог бы углубиться и сказать: Я хочу немного покоя. Как будто это могло случиться. Я сказал:
— Я хочу, чтобы ты заткнулся, блядь.
Он заткнулся.
Мы дошли до дома, и дверь открылась от нашего прикосновения.
Я сказал:
— Я пойду первым.
Он чуть не улыбнулся.
— Вот за это мы и платим тебе большие деньги.
— — —
Мы нашли его наверху, в постели. Выглядел он ужасно.
Он сказал:
— Джек, мой постоянный посетитель, вы пришли как раз вовремя. Моя сестра была здесь и убедила меня выпить.
Его улыбка была почти блаженной в своём сиянии. Он продолжил:
— Я всегда готов выпить — уверен, вы меня понимаете. Но она добавила туда какой — то яд, не слишком болезненный, но смертельный... Я чувствую, как жизнь уходит из меня, и мне кажется, что — то в этом есть правильное — что вы будете свидетелем моей кончины.
— Я вызову скорую.
Он покачал головой.
— Выпейте со мной на посошок, Джек. Выпейте, то есть, а не скорую.
Он слабо усмехнулся своей шутке, и это вызвало ужасный приступ кашля. Ему удалось выдохнуть:
— Боже на небесах, как я рад, что никогда не курил.
Я, увы, видел достаточно смертей, чтобы понять: он прав. Восковая бледность уже окружила его лицо.
На туалетном столике стояла бутылка «Бушмиллс» и несколько стаканов. Я налил два больших, один протянул ему.
Он изучал стакан, словно тот мог что — то ему сказать.
— За что выпьем, Джек?
Господи помилуй.
Долгой жизни?
Он сказал:
— Давайте выпьем за дружбу, которая могла бы у нас быть.
Мы чокнулись и выпили до дна.
Меня захлестнула волна нежности к этому человеку. Я не пытался понять почему, это был просто инстинкт.
Мы услышали, как Стюарт поднимается по лестнице.
Стюарт, увидев цвет лица этого человека, выглядел так, будто его сейчас вырвет. Вот тебе и грёбаный дзен.
Бенедикт сказал:
— Внизу в холодильнике есть отличная бутилированная вода, если вам дурно.
Господи, я не мог не любить этого бедного несчастного ублюдка. Он был не в состоянии двигаться из — за своих габаритов и всё ещё сохранял, блядь, манеры. Это меня убивало, и я поклялся, нечестивой клятвой, что заставлю эту суку страдать, когда буду убивать её.
Он сказал:
— Джек, всё в порядке, я не против покинуть эту бренную оболочку, если вы простите мне моё маленькое хвастовство учёностью. И как говорят в Кладдахе, «Смерть была благословенным облегчением».
Я никогда не обнимал другого мужчину, даже своего собственного любимого отца. Так нас воспитали — никогда не прикасайся к другому мужчине, если не хочешь лишиться руки по плечо. Теперь я наклонился и обхватил обеими руками этого огромного человека.
Он начал плакать, пробормотал:
— Спасибо, Джек.
Чёрт, чёрт, и ещё раз чёрт.
Этот необъятно толстый мужчина, одинокий, как могут быть одиноки только по — настоящему потерянные, благодарил меня, и он не отпускал. Меня посетила ужасная мысль: Его никто и никогда не обнимал за всю жизнь. И что первый раз это должен быть такой конченый, глухой, хромающий, разбитый поездом, как я...
Бог на небесах, и у меня были к нему серьёзные вопросы.
Я похлопал Бенедикта по спине, солгал:
— Всё будет хорошо.
Нет — этого точно не будет. Но будет по — средневековому жёстко, когда я доберусь до неё.
Мы, как бы это сказать, освободились друг от друга, и он сказал:
— Мне это было нужно.
Потом он посмотрел на меня — я имею в виду, действительно увидел меня — и сказал:
— В вас есть доброта, Джек. Вы отрицаете её, боретесь с ней и делаете всё возможное, чтобы казаться безразличным к миру. Может, это самосохранение заставляет вас быть таким твёрдым? Но знаете что?... Джек... Я люблю вас.
Потом он закрыл глаза и умер... прямо здесь, передо мной.
Я коснулся его лица, погладил его огромную щеку и сказал:
— Хотел бы я быть твоим другом.
Одному Богу известно, что он пережил в своей жизни. Я мог только догадываться. Я натянул простыню на его огромное тело и коснулся его руки. Она была ещё тёплой. Я сжал её и сказал:
— Ты был нежным человеком.
И ярость во мне... Я злился, был в бешенстве и всё такое, но это была совершенно новая эра.
Стюарт вернулся с бутылкой голуэйской бутилированной воды, и я взял её, чтобы запить ксанакс. Стюарт не комментировал, просто смотрел на натянутую простыню.
Я сказал:
— Он мёртв.
Стюарт, казалось, был загипнотизирован просто размерами этого бедолаги. Он сказал:
— Он действительно был...
Я схватил его за руку.
— Скажешь слово толстый, я сломаю тебе, блядь, руку.
Он вырвал руку.
— Я собирался сказать храбрым.
Потом он спросил:
— Что мы будем делать?
Только одно.
— Сваливать отсюда.
— Не позвонить ли кому — нибудь?
Спускаясь по лестнице, больной до глубины души, я сказал:
— Для самаритян уже поздновато.
30
Мёртвые глаза
Мы зашли в отель «Парк» и сели в холле. Подошла официантка, вся в улыбках — не ирландка, конечно, в сфере обслуживания их больше нет — и спросила, что мы будем заказывать. Я заказал большую колу и, Господи, мне нужен был этот прилив сахара. Стюарт сказал, что он будет газированную воду со льдом и лимоном, пожалуйста.
Он посмотрел на меня.
— Не пьёшь?
Я не мог выбросить из головы глаза мертвеца.
— Пока нет.
Принесли напитки, и Стюарт сказал:
— Я угощаю.
Сделал мой день.
Я проглотил колу и поморщился от количества сахара, которое чувствовал на вкус.
Стюарт поднял бровь.
— Сладковато для тебя, Джек?
Я рявкнул:
— Я не любитель сладкого.
— Правда?
Ни один из нас не был готов обсуждать то, что мы видели или что случилось там.
— — —
Я вернулся в свою квартиру и открыл дверь. Беспокойство о ребёнке буквально грызло мне кишки, и я чувствовал дурное предчувствие, не похожее ни на что, что я испытывал раньше. Я включил свет и получил один из самых сильных ударов в челюсть в своей жизни, а их, Бог свидетель, у меня было немало.
Это отбросило меня назад к дверному косяку, а затем чудовищный пинок в пах заставил меня выблевать всё дерьмо, что было в желудке.
Когда прояснилось зрение и боль в паху немного утихла, я сумел разглядеть двух крутых полицейских — обувь — вот как ты их узнаёшь, ублюдков — и сидящего в моём единственном удобном кресле Клэнси.
Он прошипел:
— Где мой мальчик?
Я пробормотал:
— Что?
— Брайан, мой двухлетний сын.
О Иисусе сладчайший, когда та монахиня сидела со мной на скамейке, она сказала: «и Брайан благодарит тебя». Она буквально говорила мне, чьего сына она забирает. Боже всемогущий, она похитила сына Клэнси\!
Двое полицейских с ним были здоровенные и готовы к действию, как питбули на поводке, и я знал, что поводок вот — вот отстегнут. Одному, плохих за пятьдесят, шрам через всю правую щеку свидетельствовал о многих стычках. У другого была одна из тех новых пластиковых дубинок, лёгких и очень гибких. Пусть вас не вводит в заблуждение слово «пластик» — они смертоносны, причиняют боль столь же сильную, сколь и быструю, и, радость — то какая, не оставляют следов, по крайней мере таких, которые можно показать адвокату. Он рассеянно постукивал ею по правой руке, уставившись на меня, только и ждал повода пустить её в ход.
Я проверил свои ноги и попытался встать.
Клэнси выплюнул:
— А я разрешал тебе вставать?
Мой рот, всегда моя погибель, выдал:
— Нет, я мысли читаю.
Я получил свирепый удар дубинкой по переносице.
У Клэнси рядом с креслом стояла бутылка Джеймсона. Без стакана, что было плохим знаком. В плохие старые времена ребята, когда планировали серьёзные разборки, всегда приносили бутылку, без стаканов. Увидев это, понимал, что ночь предстоит долгая.
Клэнси и я в молодости, когда служили на границе, видели результаты таких вечеров, и зрелище было не из приятных.
Он сейчас сделал изрядный глоток из горла, и его щёки мгновенно покраснели. Я бы отдал весь свой запас ксанакса за этот глоток.
— Хочешь глоточек, Джек? Вот что, скажи мне, где найти моего сына, и получишь всю бутылку.
Я сказал:
— Я не пью.
Двое полицейских были в восторге от этого, а Клэнси сказал:
— Ей — богу, ты ещё пожалеешь.
Он кивнул Мордовороту.
— Это Том, родом из Килкенни, а ты знаешь, там делают отличных игроков в хёрлинг. А старина Том здесь ненавидит полицейских, которые пошли по кривой дорожке. А был ли хоть один полицейский, который сошёл с пути так далеко, как ты, Джек?
Мне было бы спокойнее, если бы он обращался ко мне как к Тейлору. Я насмотрелся на жестокие избиения и знал, что когда используют твоё имя, ты серьёзно влип. Это часть психологии, держит всё в рамках приятной жестокости и, прежде всего, делает всё очень личным.
Клэнси, указывая бутылкой, сказал:
— Том, он специалист по, думаю, ты помнишь термин, «размягчению» свидетелей, и должен сказать, он особенно жаждет размягчить такого крепкого орешка, как ты.
Я поднял руку, и, к моему стыду, она дрожала. Я сказал:
— Можете отозвать его, нет нужды, я расскажу всё, что знаю. Я хочу помочь, и я могу.
Клэнси злорадно улыбнулся.
— Джек, ты не слушаешь. Но ты никогда и не слушал. Понимаешь, в чём дело, я пообещал Тому возможность разобраться с тобой, и поверь мне — поверишь мне, Джек? — после того, как он немного с тобой поработает, ты запоешь, как грёбаный канарейка.
Прежде чем я успел вымолвить ещё слово, Том пнул меня в рот, а затем приступил к размягчению. Много времени не потребовалось — с профитом это всегда быстро. Наконец, тяжело дыша, он отступил, пот на лице, и Клэнси сказал:
— Молодец, Том. Пока достаточно.
Пока? Мало что может быть страшнее.
Меня избивали молотками, хёрли, ботинками, кулаками, и один раз, памятный, железным прутом, но этот конкретный раз побил все рекорды. Я испытывал боль способами, которые казались невозможными.
Клэнси сказал:
— В этом месте крутые парни обычно говорят: «Мне это не доставляет удовольствия». — Потом он рассмеялся, горьким, низким звуком. — Херня, я не получал такого удовольствия с тех пор, как Голуэй выиграл Всеирландский чемпионат. Думаю, это стоит небольшого празднования.
Он полез во внутренний карман пиджака, достал толстую сигару и спросил:
— Не возражаешь, если я закурю, Джек?
Он откусил кончик и выплюнул на пол.
— Упс.
Потом медленно закурил, смакуя момент, и выпустил идеальное колечко в потолок.
— Ты переведи дух, Джек, приди в себя, а потом мы поговорим. Или, лучше сказать, ты будешь говорить.
Прошло пять минут, и я услышал звон церковного колокола, наверное, из Кладдаха. Я вспомнил, как в молодости, когда звонил церковный колокол, люди останавливались и читали Ангелус. Я уже не мог вспомнить слов, а ведь я читал его каждый божий день годами.
Клэнси, от которого осталась половина сигары, затоптал окурок ботинком, с яростью, проявившейся в силе жеста. Он посмотрел на меня и сказал:
— Говори.
Я заговорил.
С огромным трудом. Каждая часть меня вопила от боли, каждое слово причиняло новую боль моему существу. Я рассказал ему о письме, с самого начала, и не сказал: Я пытался сказать вам об этом дважды раньше. Я просто продолжил. Единственное, что я упустил, — это смерть брата монахини — психопатки. Он скоро сам это обнаружит. Я сказал, что у неё есть брат, но сказал, что, по — моему, она его тоже не любит.
Когда я закончил, он сказал:
— Опиши её.
Я сделал всё возможное.
Он обдумал это, потом спросил:
— Так почему же, мистер Удивительный Частный Сыщик, ты не смог её найти?
— Я не знаю.
На мгновение показалось, что он снова спустит Тома. Потом он сказал:
— Я скажу тебе почему. Потому что ты неудачник. А теперь я подключаю всех доступных людей, но ты, Тейлор, возьмёшь себя в руки, блядь, и найдёшь её. Если с моим сыном что — то случится...
И тут ему пришлось остановиться, словно что — то застряло у него в горле. Потом он отбросил это и продолжил:
— Если на его голове упадёт хоть один волос, ты отправишься в реку, и это обещание.
Он встал, оправил одежду, огляделся и сказал:
— И прибери здесь. Это, блядь, свинарник.
— — —
Когда они ушли, я дополз до комода, выдвинул ящик и проглотил два ксанакса. Бутылка Джеймсона валялась на полу возле кресла, где сидел Клэнси, и там оставался, наверное, один приличный глоток. Я отвернулся, достал из куртки мобильник. Я удивился, что он ещё работал после усилий Тома. Я попытался нажать кнопки, но глаза всё время затуманивались. Наконец я услышал гудок и голос:
— Да?
— Стюарт, мне нужна твоя помощь. Можешь приехать ко мне?
— Ты ранен?
Я бы рассмеялся, но знал, что это будет слишком больно. Я сказал:
— Бывало и лучше.
И отключился.
31
Убежище
Я мало что помню о следующих сорока восьми часах. Стюарт принёс какую — то смесь китайских снадобий и лекарств, и, кажется, я сказал:
— Я не буду пить никакой грёбаный травяной чай.
Может, он рассмеялся.
Я точно знаю, что он наносил различные лосьоны на моё тело, и я сказал:
— Надеюсь, ты не получаешь от этого удовольствия.
Он мрачно улыбнулся.
— Джек, ты своё тело — то видел lately? Поверь, даже медицинская наука не проявит интереса.
Я то приходил в себя, то терял сознание, Стюарт кормил меня супом и микстурами. Когда он заставлял меня пить какую — то мерзкую жидкость, он сказал:
— Это вырубит тебя.
Может, мне стоит передать её тому полицейскому, Тому, чтобы ему не приходилось выбивать из людей дерьмо ногами. Мне казалось, что я всё время слышу колокола, хотя, может, они просто звенели у меня в голове от побоев. Но что — то засело на краю сознания, и я никак не мог ухватиться за это.
Когда я наконец смог сесть и почувствовать, что боль отступает, Стюарт сказал:
— Ты выглядишь лучше. Как себя чувствуешь?
— Голоден.
Он собрался лезть в свою сумку с ухищрениями, и я сказал:
— Хер, хватит. Надоела твоя восточная хрень. Мне нужна настоящая еда, типа яичницы с беконом.
Он вздохнул.
— Эта дрянь засорит твои артерии.
Я рассмеялся, и это было не слишком больно.
— Стюарт, посмотри на меня. Ты правда думаешь, что пара сосисок и яиц сильно повлияет на моё общее самочувствие?
Он кивнул, потом спросил:
— Что за «Аве Мария»?
— Что?
Он раскладывал чистую одежду, и я боялся спросить, не постирал ли он мои вещи. Он сказал:
— Ты всё время выкрикивал: «Её сладкий звон, возвещающий святое аве» и другие вариации на эту тему.
Ангелус.
Я сказал:
— О, чёрт.
Он покачал головой.
— Больше похоже на того Джека, которого мы знаем.
Я встал. Несмотря на лёгкое головокружение, я был в порядке.
— Ангелус — он не давал мне покоя всё это время. Разве ты не понимаешь, что это значит?
Он не понимал.
— Ты что, в бога ударился?
Мой мозг прояснялся, и я сказал:
— Где монахиня может чувствовать себя в безопасности, искать убежища — так сказать, убежища — кроме монастыря? Где ей будет тепло и, самое главное, знакомо?
Он покачал головой.
— Она прячется в церкви, — сказал я ему.
Он задумался.
— Имеет смысл. Голуэй, может, и космополитичный город, но у нас всё ещё много церквей — почти столько же, сколько пабов.
Я нашёл лист бумаги и начал перечислять все церкви.
— Она должна использовать ту, которая ей знакома, где она знает распорядок священников, когда там безопасно находиться, и к которой у неё есть доступ.
Стюарт сказал:
— Я могу позвонить матери — настоятельнице, спросить, какую церковь они используют.
— Но у монастырей есть свои церкви. Вряд ли она пользуется своей.
Он схватил листок бумаги, посмотрел на список, сказал, что сделает пару звонков.
— — —
Я использовал время, чтобы принять душ, и мне удалось помыться, не слишком рассматривая отметины на теле. Пластиковая дубинка, может, и не оставляет следов, но кулаки и ботинки — точно. Но я был полон энергии, я чувствовал охотничий азарт в крови и знал, что приближаемся к финальной развязке. У меня была вспышка интуиции: зачем Бенедиктус убила монахиню? Конечно, они вышвырнули её из ордена, её предали свои, и поэтому одна из них должна была искупить это.
Когда я вышел из душа, меня осенило, и я спросил Стюарта:
— Можно воспользоваться твоим ноутбуком?
— Конечно.
Адреналин пульсировал в жилах, и я знал, что на верном пути. Я залез в Google и ввёл свой запрос.
Секунда — и вот оно.
Я пробормотал:
— Господи... я был прав.
Это было так очевидно, когда знаешь, где искать.
Стюарт сказал:
— Мать — настоятельница пригласила меня на торжественный чай, когда я позвонил ей.
— А есть простой?
Он усмехнулся и сказал:
— Ага, для таких, как Джек Тейлор.
Я пропустил это мимо ушей.
— Похоже, ты у матери — настоятельницы на хорошем счету.
— Можно сказать, у меня есть подход к монахиням, но это звучит двусмысленно.
В наши дни, если судить по газетам, да.
Он ткнул пальцем в листок бумаги и сказал:
— Две церкви, Солтхилл и собор. Мать — настоятельница сказала мне, что их орден отвечает за эти две церкви.
Я солгал:
— Солтхилл звучит наиболее вероятно.
— Почему?
Я сохранил невозмутимое лицо и сказал:
— Богатый приход, они могут позволить себе отопление.
Я знал то, чего не знал Стюарт. У собора был подвал. Мне хотелось сказать ему, что там хранят тела епископов, и где ещё прятать ребёнка? Но интуиция подсказала мне оставить это при себе.
Стюарт колебался, потом спросил:
— Джек, мне не хочется об этом упоминать, но откуда нам знать, что ребёнок ещё жив? Разве она не сделала бы своё дело к настоящему времени? Прошло почти пять дней.
Он сказал, что полиция буквально прочесала весь город, обыскивая каждое мыслимое укрытие, тормоша осведомителей, налегая на стукачей. Все силы были брошены на поиски.
Я сказал:
— Она ждёт меня, прежде чем убить ребёнка. Ей нужен я как свидетель. Не спрашивай меня почему, но это часть её извращённого плана.
— И какой у тебя извращённый план, Джек?
Я сказал:
— Мы сами сначала проверим эти два места. Я не хочу вести копов на поиски ветра в поле, основываясь только на догадке.
— Значит, сегодня ночью едем в Солтхилл? Полагаю, ночь — подходящее время, так как церковь должна быть закрыта, и мы сможем действовать без лишних глаз.
Он был почти прав. Я сказал:
— Да, ночью, и сначала Солтхилл. Возьми Ридж. Это даст её карьере реальный толчок, если мы окажемся правы.
Он забеспокоился.
— А ты?
Я говорил очень осторожно:
— Я проверю собор, а потом поеду в Солтхилл. Так мы охватим всё и сэкономим время.
Он долго смотрел на меня.
— Здесь что — то не так, Джек. Ты говоришь мне всё?
Мне нужно было отвлечь его. Я повысил голос и сказал:
— Не так то, что у чокнутой суки ребёнок, и мы не можем позволить себе ошибиться.
Он не совсем купился на это, но согласился.
Я сказал:
— Завтрак за мой счёт. И эй, ты даже можешь заказать травяной чай.
Когда мы выходили, он проворчал:
— Я мог бы пойти на торжественный чай.
Если бы я не знал его лучше, я бы подумал, что у Стюарта прорезается чувство юмора.
32
Потерянный мальчик
На завтрак я заказал:
Три сосиски
Два жареных яйца
Чёрный пудинг
Жареные помидоры
Тост
Кофейник
Стюарт попросил маффин и чай без кофеина.
Официантка, лет пятидесяти, спросила:
— Чего?
Она была той редкостью, ирландкой, и поэтому всё ещё разговаривала с клиентами. Кафе было одним из почти вымершего вида, спрятанным на маленькой улочке возле иезуитской школы. Можно было догадаться, что оно старой закалки, так как было набито строителями, больше, чем обычно в это время дня — строительный бизнес, как и всё остальное, переживал кризис. Ипотека взлетела до небес, и покупатели первого жилья были серьёзно в пролёте. Официантка слышала, наверное, всё, но чай без кофеина?
Она посмотрела на меня и спросила:
— Он меня разыгрывает?
Её лицо было смутно знакомо, но сейчас любое ирландское лицо казалось знакомым, так как их, казалось, осталось так мало.
Я сказал:
— Он молодой.
Она посмотрела на него.
— Что ж, он определённо не по адресу.
Стюарт был умён и промолчал.
Я предложил ей хорошенько выжать пакетик, и ей это понравилось. Она сказала:
— Именно то, что мне нужно в самую занятую смену, — выжимать жизнь из чайного пакетика.
Я слышал обрывки разговоров, и на этот раз речь шла не о воде, а о мальчике Клэнси. Ни газеты, ни полиция не разглашали никаких подробностей о бывшей монахине: у духовенства и так было достаточно проблем. Но уже началась обратная реакция. У известного педофила, недавно вышедшего на свободу, сожгли дом, и ходили тёмные слухи о том, что разных извращенцев выгоняют из города.
Стюарт спросил:
— Ты видел своего старого... э... друга Джеффа lately?
Я не видел.
Стюарт повертел в руках столовые приборы, потом сказал:
— Его жена, Кэти... она вернулась в город. Думаю, они пытаются снова сойтись.
— Повезло им. — Горечь пропитала мой тон.
Он какое — то время молчал, потом спросил:
— Что ты собираешься делать, Джек?
Господи, у меня возникло непреодолимое желание закурить. Я подумывал выйти туда, где толпилась кучка курильщиков, и стрельнуть сигарету.
— Насчёт чего?
Он вздохнул.
— Ты знаешь, что я имею в виду.
Знал.
Я сказал:
— Давай сначала вернём того мальчика.
Он не был готов оставить эту тему.
— Джек, та женщина была больна. Ты не можешь принять это во внимание?
Я почувствовал, как поднимается гнев.
— Ты говоришь о грёбаной монахине или о суке, убившей собственного ребёнка?
Он хотел возразить, но я добавил:
— Она позволила мне нести бремя смерти Се... — Я всё ещё не мог произнести её имя. — Ребёнка. Вся та вина, и то, что за этим последовало... Некоторые вещи непростительны.
Он посмотрел мне в глаза, потом сказал:
— Джек, тебе, как никому другому, стоило бы пересмотреть это.
Меня избавили от необходимости отвечать, и хорошо, потому что ответ был бы уродливым.
Официантка принесла еду и предупредила:
— Осторожно, тарелка горячая. — Она посмотрела на Стюарта. — Не для вас. Мы не подаём маффины на горячих тарелках.
Стюарт посмотрел на мою гору холестерина и просто покачал головой.
Я сказал:
— Называется «еда для утешения».
Официантка вернулась с моим кофе и чаем и швырнула их на стол. Она сказала «Приятного» мне и Стюарту «Держись».
Мы оба посмотрели на чайный пакетик. Казалось, его пропустили через отжим — может, так и было.
Я сказал:
— Думаю, она выжала из него весь кофеин.
Он отодвинул его в сторону.
— И всё остальное.
Я ел с удовольствием. Стюарт скривился, когда я наколол вилкой кусочек чёрного пудинга и макнул в жидкий желток. Он сказал:
— Как ты можешь это есть?
Имея в виду чёрный пудинг.
— Покойный Папа во время своего визита сюда очень его любил.
— Может, поэтому он и покойный.
Когда мы уходили, я сказал:
— Я угощаю.
Стюарт ответил:
— Моя чаша переполнена, с кофеином или без.
Как я и говорил, он определённо осваивал юмористический бизнес.
Я оставил его у кафе, сказав, что увижусь с ним около десяти вечера в церкви в Солтхилле. Он уже собрался уходить, когда я предложил ему взять что — нибудь для защиты.
Он сказал:
— У меня есть мои боевые искусства.
Я подумал, может, стоит пожать ему руку или что — то в этом роде, но сказал:
— Они тебе, блядь, понадобятся.
Я пошёл по магазинам. У меня был список вещей, которые, по моим прикидкам, могли понадобиться. Собираешься следить за церковью — ожидание может быть долгим. На первом месте был хороший фонарик; остальное я раздобыл в течение часа.
Я медленно пошёл обратно к себе, в голове роились всякие мысли, главная из которых — ужасная мысль, что я могу не спасти ребёнка. О Иисусе сладчайший, я не смогу потерять ещё одного ребёнка.
Какая — то женщина продавала на углу Доминик — стрит значки на благотворительность, и, говоря об иронии, значки были в виде маленьких ангелов в помощь детям, пострадавшим от насилия. В голову невольно пришло ирландское выражение Angeail an Dorchadas... Ангел Тьмы.
Я дал продавщице несколько евро, но не стал ждать значка.
Вернувшись в квартиру, я позвонил в собор и спросил, во сколько заканчивается исповедь. Я хотел найти место, чтобы спрятаться до того, как церковь запрут на ночь, и, услышав «в пять часов вечера», спросил:
— Есть какие — нибудь вечерние службы?
Женщина, возможно, монахиня, сказала:
— Вы имеете в виду бенедикцию?
Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок.
Господи.
Я сказал:
— Да.
У неё был тёплый голос, но это не сильно помогло от озноба, который я чувствовал. Она сказала:
— Нет, дорогой, бенедикция во вторник и четверг.
Я поблагодарил её за помощь, и она добавила:
— Пожалуйста. Благослови вас Бог.
Господи, кому — то это будет нужно.
33
Исповедь полезна для души
Я добрался до собора пораньше, в моей сумке были все необходимые вещи. Я огляделся и скользнул в исповедальню.
Там было удобно и тепло, но нет, я не назову это местом убежища. По крайней мере, не для меня.
Я устроился ждать.
Должно быть, я задремал и проснулся от испуга. Проверил часы. Господи, половина одиннадцатого вечера. Церковь уже заперли.
Когда я вышел из исповедальни, единственным светом были лампадки.
Я съел батончик мюсли и два ксанакса, запив водой. Я прошёл по проходу и подошёл к двери, ведущей в склеп. Сердце колотилось. Я осторожно открыл дверь и спустился по лестнице. Фонарик не понадобился — внизу горели сотни свечей.
Склеп был маленьким и давил на психику, и в углу лежал маленький свёрток. Я подошёл, откинул одеяло — там был спящий ребёнок. Никаких следов повреждений... пока.
И тут раздался голос, сзади меня.
— Явился антихрист.
Я повернулся к ней лицом. На ней было монашеское облачение, и в руках она держала длинное, смертоносное лезвие. Её глаза горели чистой злобой.
Она спросила:
— Как ты узнал, что ребёнок ещё жив?
Её тело было готово к броску, свет свечей играл на зловещем лезвии.
Я встал между ней и ребёнком и сказал:
— Сегодня годовщина самоубийства твоей сестры. — Я проверил это на ноутбуке Стюарта.
Она позволила себе то, что можно было истолковать как лёгкую улыбку, но это было больше похоже на оскал.
Я добавил:
— Я забираю этого ребёнка отсюда, и я настоятельно советую тебе не пытаться меня остановить.
Она приблизилась, лезвие поднялось, и она спросила нараспев:
— И как ты это сделаешь?
Я достал револьвер, взвёл курок.
Она бросилась, и я нажал на спуск.
Ничего.
Вы можете в это поверить? Осечка.
И лезвие вошло мне в верхнюю часть бедра, раз, два, три раза, и я рухнул на колени, бесполезный револьвер покатился по мраморному полу, как множество неслышных молитв.
Она стояла надо мной, торжество читалось на её лице, и сказала:
— Приготовься гореть в вечном огне.
Её голова на мгновение повернулась, и к какому бы голосу она ни прислушивалась, я знал, что он не заступается за меня.
И я приготовился. У меня было так много грехов, которые нужно было искупить, что вечности могло не хватить. Но когда я ждал последнего удара, я услышал:
— Отойди от него, чокнутая сука.
Ридж.
И Стюарт.
Бенедиктус даже не обернулась, просто схватила тяжёлый подсвечник и, развернувшись, ударила им Ридж по голове.
Стюарт шагнул вперёд. Я надеялся, что его дзенские приёмы ещё при нём.
Бенедиктус улыбнулась.
— Третий демон.
Она бросилась с лезвием, но Стюарт уклонился, поймал её на противоходе и подошёл к ней вплотную, словно обнимая. Она издала глубокий стон, потом медленно осела на пол. Я увидел один из ножей Стюарта и вспомнил те семь, что он мне показывал. Он был глубоко вонзён ей в грудь. Её глаза расширились от изумления, а потом она испустила маленький вздох и затихла.
Я пытался подняться, боль жгла бёдра, как кислота. Я спросил:
— Тебе обязательно было это делать?
Он посмотрел на меня, его глаза были печальны.
— Это было милосердием для неё. Она больше не мучается.
Ридж, с мутными глазами, подошла к спящему ребёнку, подхватила его на руки и сказала:
— Давайте сваливать отсюда. Меня это место пугает.
Стюарт наложил импровизированный жгут на мои раны и помог мне доковылять до выхода.
Я спросил:
— А как же твой нож?
С непроницаемым лицом он сказал:
— У меня ещё шесть осталось.
Я заметил, что он в перчатках.
— — —
Я то терял сознание, то приходил в себя, и в следующее мгновение я уже сидел в кресле у себя в квартире, а Стюарт протягивал мне мобильник. Он сказал:
— Тебе не нужно позвонить?
Клэнси ответил после первого же гудка.
Я сказал:
— У меня твой мальчик. Он в безопасности и невредим.
Его вздох облегчения заставил меня почти снова посочувствовать ему, и, клянусь, в его голосе послышались слёзы, как будто он был готов разрыдаться. Но он взял себя в руки и затем, с прежним властным тоном, спросил, где я, и я понял, что он будет здесь немедленно.
Когда Ридж и Стюарт собрались уходить, Стюарт протянул мне бесполезный револьвер.
— Ты забыл это.
И они ушли.
34
Полиция
Клэнси прибыл почти сразу за ними, с двумя своими громилами на буксире. Прежде чем он успел что — то сказать, я протянул ему спящий свёрток.
— Чокнутая монахиня дала твоему сыну снотворное, но, думаю, никаких последствий не будет.
Лицо Клэнси, когда он взял своего ребёнка на руки, было зрелищем. Вся его крутая поза, маска свирепости, которую он носил, просто сошла, и я почти посочувствовал ему.
Я сказал ему, что Ридж собрала все кусочки головоломки, так что мы смогли выследить психопатку.
Он спросил очень тихим голосом:
— Где она сейчас, та женщина, которая похитила моего мальчика?
Я рассказал ему, как она чуть было не одержала верх, но Ридж схватилась с ней, и в борьбе монахиня получила удар ножом. Я сказал, что он найдёт её в склепе церкви. Я хотел, чтобы Ридж досталась вся слава — спасение ребёнка начальника, серьёзный плюс. Он знал, что в моём рассказе зияют дыры, но его ребёнок вернулся к нему, и он был готов не замечать нестыковок.
Он сказал:
— Полагаю, я у тебя в долгу.
Кровь сочилась сквозь импровизированный жгут, и он спросил:
— Хочешь, чтобы один из моих людей отвёз тебя в больницу?
Я отмахнулся, и он снова замолчал.
Потом он сказал:
— Спасибо.
Ему это дорого стоило. Ему пришлось выдавить это из себя сквозь все свои чувства ко мне, и его чуть не задушило.
Я сказал:
— Есть одна вещь.
Он всё ещё баюкал ребёнка на руках, как будто никогда не собирался отпускать. Двое его громил выглядели слегка смущёнными. Видеть своего босса уязвимым — это было не то, к чему они привыкли.
Я сказал:
— Я бы хотел побыть наедине с Томом.
Томом — тем, кто избил меня до синевы.
Клэнси посмотрел на Тома, который, казалось, был в восторге. Ещё одна возможность разобраться со мной, может быть? Том улыбнулся, и Клэнси сказал:
— Ладно.
Он велел второму громиле собрать группу, ехать в церковь и забрать тело мёртвой монахини.
Он подошёл к двери, остановился, хотел что — то сказать, потом просто кивнул и ушёл.
Я сидел в кресле, кровь всё ещё сочилась из ран, когда Том приблизился, сгибая и разгибая пальцы. Он спросил:
— Что, Тейлор, думаешь, ты теперь герой? Так и есть? Для меня ты всё равно дерьмо. Тебе повезло — большое дело. Ты — дерьмо, которое я счищаю с ботинок.
Я говорил тихо, спросил:
— Не ослабишь повязку на ноге? Я сам не дотянусь.
Он рассмеялся.
— А я кто, блядь, твоя сиделка?
— Думаю, твой босс оценит, если ты поможешь мне, хотя бы раз.
Он вздохнул.
— Один раз... и всё, потом мы в расчёте.
Когда он наклонился, я размахнулся револьвером и сломал ему нос. Я ударил снова и сломал скулу. Он отшатнулся в боли и изумлении. Я направил на него револьвер и сказал:
— Убирайся из моего дома, козёл.
Он, пошатываясь, поднялся на ноги, вытирая кровь с лица. Вид у него был такой, будто он собирается броситься на меня. Я взвёл курок. Мы оба услышали зловещий щелчок, когда патрон дослался в патронник, и я спросил:
— Как думаешь, я выстрелю в тебя?
Он злобно посмотрел на меня и сказал:
— Будут и другие разы, Тейлор.
Я улыбнулся.
— Очень надеюсь. А теперь проваливай из моего дома.
У двери он остановился.
— Лучше держи эту железяку при себе, а не то я заставлю тебя её сожрать.
Я сказал:
— В следующий раз, приятель, у меня будет хёрли.
35
Аминь
Ненавижу быть в долгу. Ридж сыграла ключевую роль в спасении моей жизни, и это меня бесило. Я знаю, я должен был стоять на коленях и благодарить её и Стюарта за их вмешательство. Но в глубине души у меня засела мысль: Если кого — то и спасать, то я буду спасателем.
Я встретился с ней за кофе через несколько дней в «Java's» на Нижней Эббигейт — стрит. Аромат настоящего кофе там был как бальзам. Я пришёл первым, занял столик в глубине, подальше от безумной толпы. В Голуэе теперь всегда были толпы. Я заказал двойной эспрессо. Я принял ксанакс пораньше и был относительно спокоен; не расслаблен, но градус понизился. Клэнси удалось не допустить широкой огласки возвращения сына — это не попало в заголовки. Тело монахини так и не нашли. Но я видел, как Стюарт вонзил нож, и видел её лицо, когда она упала. Она была мертва — так кто же забрал тело? Не моя проблема. У церкви есть способы заметать следы, перед которыми полиция покажется любителями.
Ридж появилась, выглядела потрясающе в новом белом плаще, тёмно — синем топе и выцветших синих джинсах. Волосы были только что вымыты и пахли всем свежим. Она тепло мне улыбнулась и заказала латте.
Я сказал:
— Ты хорошо выглядишь.
Обычная аура конфликта, окружавшая её, исчезла.
Она сказала:
— Я хорошо себя чувствую.
Её не только восстановили в полиции, но и предстояло повышение.
Я спросил:
— Правда, что ты выходишь замуж?
Я всё ещё не мог этого понять.
Она отхлебнула латте и сказала:
— Да. Энтони — прекрасный человек.
— Но ты же лесбиянка.
Она не рассердилась и даже не повысила голос.
— Для моей карьеры хорошо быть замужем, а Энтони ищет спутницу жизни, больше, чем что — либо ещё. И его дочь Дженнифер рада, что у неё будет мачеха.
Всё так чёртовски замечательно.
— Это не немного... лицемерно?
Она посмотрела прямо на меня.
— Джек, у меня одна грудь, я лесбиянка, ты думаешь, меня завалят предложениями?
— Но разве брак не вышел из моды в наши дни? Я имею в виду, ты видела статистику разводов?
Она покачала головой.
— Что бы ты ни слышал, каждая женщина хочет замуж. По крайней мере, я хочу — я точно не хочу остаться одна.
Как ты.
Эта мысль повисла в воздухе.
Тишину, последовавшую за этим, прервала она:
— Мне нужна услуга, Джек.
Вот так. Долг уже требуют к оплате.
— Выкладывай.
Она глубоко вздохнула.
— Ты проводишь меня к алтарю?
Ах, Иисусе.
Я сказал:
— Это работа твоего отца.
— Он умер.
Господи, я забыл.
Я собирался спросить, есть ли кто — то другой... Боже, кто угодно, когда она сказала:
— У нас с тобой были взлёты и падения, но никто не знает меня лучше по — настоящему.
— Ладно.
Она улыбнулась.
— Да ладно, Джек, может, даже повеселишься.
Ага.
Она полезла в сумку, достала билет и положила на стол.
— Это от Стюарта и от меня. На после свадьбы.
Я открыл — билет до Нью — Йорка.
— Ты пытаешься от меня избавиться?
Она встала, посмотрела на меня, покачала головой.
— Ты останешься трезвым, да, Джек?
Я кивнул, и она наклонилась ко мне, и впервые за всю нашу потрёпанную историю обняла меня.
— Не будь таким мрачным, Джек. Тебе понравится в Америке.
И потом она ушла. И, клянусь Богом, у неё была пружинистая походка.
— — —
Я расплатился и вышел на улицу, и я не мог поверить своим глазам: на земле лежало одно — единственное белое перо. Когда я наклонился, чтобы поднять его, тяжёлый ботинок наступил на него, раздавив.
Я поднял взгляд и увидел отца Малахи с неизменной сигаретой. Я собирался наброситься на него из — за пера, но решил, что так или иначе Церковь уничтожает всё, что выходит из — под её контроля.
Он сказал:
— Тейлор, если поторопишься, увидишь ту мать ребёнка. Она с твоим приятелем, Джеффом? Похоже, они ходили по магазинам в Даннес и сейчас как раз на Шоп — стрит.
Он заметил перо, прилипшее к его ботинку, и выругался.
— Что за мусор?
Я сказал:
— Это, отец, побеждённое чудо.
Я поспешил на Шоп — стрит и буквально врезался в Джеффа и Кэти, держащихся за руки. Эта женщина, убившая собственного ребёнка, причинившая мне годы горя и вины... Они остановились, когда я встал перед ними, и, клянусь, она спряталась за Джеффа в поисках защиты.
Я сотни раз представлял этот момент и все способы, которыми заставлю её страдать за мою боль. Глаза Джеффа умоляли меня.
Я сказал:
— Хороший денёк.
И пошёл дальше.