Тася глянула на висевшее на стуле белое платьице, и ей стало весело, и глаза уж не закрывались больше.

– А ты скорей, скорей, матушка, – торопила её няня, – сейчас в колокол ударят!

Распустила ей няня косичку, насадила на маковку голубой бант, и побежала Тася по комнатам.

Странно так было: ночь, а никто не спит!

Сунулась она в столовую и ахнула. Подошла поближе к обеденному столу, чтобы разглядеть всё получше: куличи с разноцветными цветами, облитые белой и розовой глазурью, толстый окорок, от которого так вкусно пахло, яички пёстренькие и много ещё чего другого.

Только что хотела Тася отковырнуть изюминку от ближнего кулича, как вбежала Маня.

– Таська! Куда ты пропала? Ведь мы уж идём!

Спустились все с лестницы, пахнуло влажным ночным воздухом. Любопытно глядела Тася вокруг. Никогда ещё в жизни не была она ночью на улице, даже жутко немножко было. Но всё было как всегда: ехали извозчики, шли люди, только магазины были закрыты.

Скоро приехали в Колину гимназию.

В огромной передней, около вешалок, было так много народа, что Тася оробела. Молча дала себя раздеть, искоса посматривая на передних дам, негромко разговаривавших между собой. Коля сейчас же убежал от них, и, проходя по коридору, Тася увидела в стеклянные двери множество гимназистов, которые шумно разговаривали между собой. Потом их поставили парами и повели наверх. Поднялись за ними и Тася с мамой по широкой лестнице и вошли в церковь.

Пахло ладаном, перед иконостасом горели и мигали, как звёздочки, огоньки свечей, что-то басом читал диакон, потом звонко и согласно запели гимназисты с клироса. Тася улыбнулась: ей понравилось.

Потом все взяли свечи, дали и Тасе, и она осторожно держала её и смотрела, как чуть колебался и вытягивался светлый огненный язычок. Но, взглянув на маму, спохватывалась, начинала креститься и кланяться низко, как няня. Прислушиваясь к тому, что пели на клиросе, она узнавала иногда слова из выученных молитв и радовалась им, как знакомым.

Вдруг всё зашевелилось, из алтаря вышел священник, гимназисты один за другим чинно понесли образа и красивые золотые хоругви [26]; и пошёл, потянулся вон из церкви крестный ход, и мало-помалу затихло пение вдали. Тася осталась в опустевшей церкви и недоумевающе посмотрела на маму.

– Они сейчас вернутся! – успокоительно шепнула ей та.

И правда, вот уж слышно снова движение за закрытыми дверями, вдруг раскрылись они, и звонко и победно грянул хор:

«Христос воскресе из мёртвых! смертью смерть поправ…»

Широко открыла Тася глазки, даже дух немножко захватило от странной, непонятной радости, глянула на маму, а у той тоже светлое, радостное лицо. Наклонилась она к дочке:

– Христос воскресе, детка! – и поцеловала три раза.

Да и кругом все целуются. Смешно и весело! совсем особенно как-то! Сияющими глазами смотрит Тася вокруг, поют певчие так радостно, старенький священник уж не раз выходил из алтаря и говорил всем:

– Христос воскресе!

И вся церковь отвечала ему:

– Воистину воскресе!

И Тася тоже говорила, сначала тихонько, потом во весь голос радостно крикнула, так что дама, стоявшая рядом, поглядела на неё и улыбнулась.

Заутреня кончилась, и хоть Маня и просилась остаться на обедню, мама забрала детей и уехала домой.

Ярко горели лампы во всех комнатах, точно ждали гостей. В столовой кипел самовар. Мама поспешила усадить Тасю за стол, кругом шумели и говорили старшие, звенела посуда, но Тася вяло всё ниже клонила головку, и ей трудно было даже пить свой чай.

Едва помнила она, как пришла няня и увела её спать.

Зато наутро проснулась Тася раньше всех, даже няня ещё сладко посапывала в своём уголке. Села Тася на кроватке, весело оглянулась кругом.

– Сегодня Пасха! – сказала она себе тихонько, улыбнулась и, как была, в длинной рубашечке, босиком, осторожно перебежала в «своё царство» на ковёр, где тоже крепко спали ещё все игрушки.

И вдруг радостно пискнула и поспешно наклонилась к кукольному низенькому столику: пасочка на нём стояла крошечная и тоже с цветочком наверху, куличик с кулачок и яички пёстренькие сахарные на блюдечке.

Не феи ли добрые здесь ночью побывали?! Знает Тася, какие феи!

Вот праздник и для её деток! Пора их будить!

Первого взяла Мишу старенького, вынула его из кроватки, где под вязаным одеяльцем спал он вместе с фарфоровой собачкой. Поцеловала его три раза в облезлую любимую мордочку и нарядила в чистую, красивую рубашечку, что чисто выстирала и выгладила няня уж несколько дней тому назад. Посадила к столу и дала ему яичко самое крупное.

Рядом хотела поставить собачку, да вдруг вспомнила и так и застыла с протянутой рукой… Ведь её она обещала отдать Коле, если приведётся попасть на заутреню…

Неужели же так и отдать? Ах, как жалко! Может быть, оставить? Ведь никто не знает?

Поставила собачку около Мишки, вон ей тут как уютно, и Миша её любит. А Коля только разобьёт, пожалуй. Пусть уж стоит – никто не узнает!

Потом кукол подняла, одела в лучшие платья и вокруг стола рассадила. Красиво вышло так, что хоть картину пиши. Только на собачку старалась не смотреть: неприятно как-то было…

А тут и няня проснулась, подивилась на Тасю и потащила её одеваться. Вбежал Коля.

– Таська, ты встала? Одевайся скорее, будем после чаю яйца катать [27]. И Петя обещал прийти, я просил пораньше!

– Сейчас, сейчас! – ответила Тася, не глядя на брата.

«Отдай собачку! отдай собачку!» – настойчиво твердил ей внутри какой-то голос.

ВБЕЖАЛ КОЛЯ: «ОДЕВАЙСЯ СКОРЕЕ, БУДЕМ ПОСЛЕ ЧАЮ ЯЙЦА КАТАТЬ»

«Не отдам», – упрямо ответила ему Тася и даже головой тряхнула.

– Ай-ай! – сейчас же закричала она, потому что в это время как раз няня чесала ей волосы. – Ай, няня, зачем ты меня дёргаешь?

– Сама, матушка, головой трясёшь! Нешто я тебя дёргаю? – удивилась няня.

– Конечно ты! – сердито ответила Тася.

– Али с левой ножки встала? – усмехнулась няня. – Зачем в такую рань поднялась, спала бы!

Немножко надутая вышла девочка в столовую, но вид нарядного стола опять развеселил её.

Вошла мама, ещё раз похристосовалась и подарила огромное красное яйцо, а в нём курочки, цыплятки и красивый, длиннохвостый петушок. Расставила их Тася вокруг чашки своей, покрошила кулича немножко и сама за чай принялась.

– Какая ты сегодня беленькая, чистенькая! – ласково сказала ей мама. – Старайся, чтобы и на душе у тебя было так же хорошо, не ссорься ни с кем, не капризничай!

Тася потупилась, покраснела, и невкусным вдруг стал кулич с миндалём и изюмом.

Все понемножку разошлись из-за стола, а Тася всё сидела и задумчиво крошила корочку.

– Таська, что же ты? Иди же! – позвал её Коля.

– Отстань! – ответила она ему, соскочила со стула и побежала искать маму.

Мама была в кухне и совещалась о чём-то с Дашей.

– Мамочка, – тронула её Тася за руку, – а мамочка! Если кто обещал, так надо непременно чтобы сделал?

– Да, да, непременно! – скороговоркой ответила мама, на минуту переставая говорить с кухаркой.

– А если кто не сделает, так он плохой? Даже если никто не узнает? Да? – настойчиво допрашивала Тася, теребя мать за руку и стараясь снизу заглянуть ей в глаза.

Мама вдруг обернулась, внимательно посмотрела на неё и сказала:

– Конечно, плохой! А чтоб никто не узнал, этого не бывает: Бог-то ведь знает! Да тебе это зачем?

– Так! низачем! – ответила Тася и убежала. Она прямо вбежала к себе в детскую, схватила, не глядя, собачку и побежала искать Колю.

Тот сидел в столовой на полу и делил на три кучки деревянные яйца.

– На! – ткнула его Тася собачкой в руку.

Коля обернулся и удивлённо посмотрел на собачку.

– Зачем это? – спросил он.

– На, возьми себе! – повторила Тася, не подымая глаз.

Коля взял и подозрительно посмотрел на сестру.

– Что это тебе вздумалось? Ведь это твой любимый пёсик!

Тася стояла перед ним вся красная, на ресницах её блестели слёзы.

– Я обещала! – прошептала она.

– Кому?

– Да вот вчера, когда погода была плохая, я сказала: Господи, если я поеду к заутрене, так эту собачку Коле отдам! Вот и бери теперь! – И она твёрдо посмотрела на брата.

Тот кивнул головой.

– Да, это ты верно сделала! – И он задумчиво повертел в руках игрушку. – Только вот что: я её теперь возьму и назад тебе подарю. Ведь так можно? – И он прелукаво усмехнулся.

– Я думаю, можно! – улыбнулась во весь рот и Тася.

– Ну, конечно, можно! Если собачка моя, так ведь я кому хочу, тому и дарю… Ах, звонят! – прервал он себя. – Это, наверно, Петя!

И, сунув собачку обратно Тасе в руки, он помчался в переднюю навстречу своему другу.

А Тася нежно прижала собачку к груди, забрала со стола новые игрушки и, сияющая, побежала в детскую показывать их няне.

Дедушка наш был оригинал, чудак, каких прежде было немало, а теперь совсем не бывает. Дедушка всегда нас называл «барышни» или «девицы». Этим он, конечно, хотел выразить, что нас особенно балуют, оберегают и нежат.

У калитки серого домика уже слышны радостные возгласы. Бабушка, тётя Надюша, Дуняша встречают нас на улице.

Все веселы, смеются, громко расспрашивают, целуют и ведут в комнаты. Громче всех раздаётся визгливый голос Дуняши. Она имела способность всегда хохотать и взвизгивать; за это ей очень часто попадало от тёти Саши.

– Ахти-матушки! Да дитятки наши приехали! Да миленькие, да пригоженькие! – вопила Дуняша и громко смеялась…

– Авдотья, угомонись!.. – строго говорила тётя Саша.

– Да я на боярышень радуюсь… Я их раздену… Миленьких-то моих, пригоженьких моих…

– Иди, иди, Авдотья! Мы сами детей разденем…

Возгласы, радостные восклицания так и сыплются. Бабушка обо всём подробно расспрашивает няню: удались ли кулич и пасха? Здоровы ли родители? Что делали? Что шили? Когда придут дочь и зять? Почём всё покупали?

Нянечка почтительно обо всём докладывает и называет бабушку «сударыней».

Бабушка наша сегодня просто красавица. В первый день Пасхи и во все торжественные дни церковных и семейных праздников мы много-много лет видели бабушку и дедушку в одних и тех же одеждах. На бабушке надето широкое пёстрое шёлковое платье, на плечах шаль, а на голове белый чепец с лиловыми лентами. Дедушка в праздники надевал вицмундир [39] с массой каких-то медалей и орденов; при этом высокий воротничок с углами так странно подпирал ему голову. И казалось, что голову он держит особенно гордо, откинувши назад.

Дедушка был горбатый, невысокого роста; но он был здоровый, сильный, весёлый и бодрый человек. И горб его нисколько не портил.

– Сегодня бабушка – царица, а дедушка – царь, – шепчет мне Лида. На нашем условном детском языке это означает, что наши старички красивы, нарядны, торжественны.

– А мальчики дедушкины придут петь «Христос воскресе»? – спрашиваю я бабушку.

– Приходили уже, но Сашенька их не пустила. Придут позднее для вас…

Не успели мы ещё раздеться, как дедушка уже громко объявляет из своего кабинета:

– Моя босоногая команда идёт… Мальчики идут петь… Пустите моих мальчиков…

– Не важные гости! И подождут… Дети ещё и раздеться не успели… Покоя от этих мальчишек нет, – сердито говорит тётя Саша.

– Пусти их, Сашенька… Они пропоют и уйдут… И отец успокоится, – заискивающе обращается бабушка к дочери.

Раздаётся тихий звонок. Дуняша с визгливым возгласом «Ахти-тошеньки!» бежит открывать калитку. По деревянным мосткам дворика слышен топот детских ног.

Человек 12–15 мальчиков, самых бедных жителей Пятнадцатой линии Васильевского острова, вошли в залу. Эти бледные, худые, бедно одетые ребята – все друзья, закадычные приятели дедушки. Это его «босоногая команда», его «мальчишки» – как говорили тёти. В первый день Пасхи они всегда являлись петь «Христос воскресе», а в первый день Рождества – со звездою славить Христа.

Сколько возился с ними дедушка и как их любил, я расскажу после. Но тёти, особенно тётя Саша, не жаловали «этих мальчишек».

– Ноги вытирайте хорошенько! Опять на полах наследите! За вами вечно приходится грязь убирать! – слышится грозный оклик тёти Саши.

– Успокойся, Сашенька, они вытрут, вытрут! Я посмотрю за ними, – кротко говорит бабушка.

– Эх, принцесса, за моими ребятами грязь убрать – одна минута… И следа не останется. Главное – не было бы на душе черноты, – слышен голос дедушки из кабинета.

– Ах, папенька, оставьте вашу философию! От этих мальчишек ни в будни, ни в праздники покоя нет… Только вчера полы вымыли… – волнуется тётя Саша.

Толпа ребят, робко ступая, стесняясь, проходит в залу. И чистые детские голоса стройно поют «Христос воскресе», «Святися, святися, новый Иерусалиме».

Дедушка доволен. Он улыбается и сам подпевает своим мальчишкам. Затем он отводит бабушку в тёмную прихожую и что-то ей шепчет, указывая на ребят. Бабушка качает головой, не соглашается и указывает на тётю Сашу. Видимо, просьбы дедушки отклонены.

Он зазывает ребят в свой кабинет и оделяет их там яйцами и деньгами.

Мы так рады, что наконец-то в гостях у бабушки и дедушки. Восторга невозможно описать: мы не знаем, куда броситься, на что смотреть, о чём расспрашивать.

АХ, КАКИЕ ЧУДЕСНЫЕ, НЕВИДАННЫЕ ЯИЧКИ!

И КТО ИХ СДЕЛАЛ?

Лида обнимает и ласкает своих любимцев – двух огромных толстых котов и собак Каштанку и Каро. Я бегаю из залы в кухню, особенно крепко целую тётю Манюшу и бабушку. Вопросы так и сыплются:

– Как живут, не беспокоят ли квартиранты наверху? Что натворила нового Дуняша? Какие цветы посадил дедушка на своём дворике? Сколько он наловил птиц?

Ответы очень интересные.

– Дуняша недавно чуть не вымыла фортепиано мыльной мочалкой. Тётя Маня едва его спасла от её усердия… Дедушка поймал трёх новых птичек… А у канарейки в садке скоро будут птенчики.

Из кабинета дедушки ушли уже мальчики, и он зовёт нас.

– Барышни, идите ко мне! Я тут кое-что для вас приготовил.

– Подождите, папенька… Ведь мы ещё детей не одарили… – говорит тётя Саша.

И все дарят нам яички.

Тёти свои покрасили цветными лоскутками. Дуняша и та где-то раздобыла крашеные. А бабушка таинственно говорит:

– Смотрите, какие яички я приготовила моим внучаткам.

– Ах, какие чудесные, невиданные яички! Где вы достали их, бабушка? И кто их сделал?

Яички были, действительно, удивительные: белые, сахарные, точно хрустальные. Внутри была панорама. И там виднелась картина – Воскресение Христово.

В то время, да ещё в нашей бедной обстановке, такой подарок был большая редкость. Мы не могли налюбоваться затейливыми яичками.

Оказывается, среди дедушкиных мальчишек появились два брата – ученики кондитера. Они-то и принесли бабушке в подарок невиданные яички. После много лет эти мальчики дарили нам к Рождеству сахарных куколок, а к Пасхе – красивые сахарные яички. Теперь они уже старики и служат в лучших кондитерских Петербурга… И, наверно, вспоминают того, кто скрашивал их невесёлое детство – доброго друга, «советника», как они называли нашего дедушку.

Мы переполнены радостью и счастьем. Тётки нас ласкают, развлекают.

А бабушка с нянечкой сели в уголку и беседуют. Вся их жизнь, все интересы, радости, горести неразрывно слились вместе.

Невозможно себе представить старушек милее, добрее, чем бабушка и няня. Вот они склонились друг к другу и что-то говорят так живо, взволнованно, то улыбаются ласково, то их лица принимают грустное, тревожное выражение… Эти две головы пожилых женщин – само совершенство. Одна – барская в нарядной наколке с лентами; другая – преданной слуги – в беленьком скромном чепце. Благодаря им старость мне всегда представлялась ласковой, нежной, полной снисхождения и мудрости. У нас в доме, чтобы ни случилось, мама первым долгом говорила: «Надо пойти у маменьки спросить… Вот что маменька скажет… Как маменька посоветует». И во всех житейских недоразумениях она приносила домой бабушкины советы, умудрённые знанием и опытом…

Дедушка горячо любил бабушку. Он называл её то «седая красавица», то «Темирочка», иногда «Ташенька». Её звали Татьяна Степановна.

* * *

В торжественные праздничные дни в маленькой квартирке бабушки и дедушки всегда собирались родственники.

– А тётенька Александрина с дядей Лиодором придут? – спрашиваем мы.

– Конечно, придут к обеду.

Тётенька Александрина – родная сестра дедушки. Дядя Лиодор – её сын – студент. Собственно говоря, она приходилась нам бабушкой. Но она не любила и не позволяла себя так называть. Это была высокая красивая старушка с седыми локонами у висков. Нам она казалась очень строгой и важной: всегда всем делала замечания, говорила много о приличиях.

Однако я отвлеклась от своих воспоминаний… Ведь когда проживёшь долгую жизнь, так много картин и людей проходит перед глазами, как в панораме…

Дедушка настойчиво кричит из своего кабинета:

– Что же, девицы придут ко мне или нет? Отпустите вы их или нет?

– Идите, идите скорее к дедушке, – говорит бабушка и сама ведёт нас к двери кабинета.

– Он вам подарит по яичку… Сам ведь всё придумывал, возился и красил.

Наконец мы попадаем в таинственный дедушкин кабинет!.. Теперь нас только занимает корзинка с яйцами. Яички просто загляденье! Красные, жёлтые, зелёные, пёстрые – без рисунков и с рисунками. Вот с сердцем и пламенем, с якорем, с голубками, с цветами и с затейливыми рисунками. Они всегда лежат в круглой корзиночке на сене. Всё дедушка красил сам. И сам их дарит. Я выбираю с крестным ходом. По яичку видно, будто идёт масса людей, несут крест, образа и даже хоругви. Так же, как я видела в церкви в свою первую заутреню. И мне ужасно нравится это яичко. Я собираюсь беречь его долго-долго. Лида выбирает с двумя голубками, которые целуются…

– Может быть, барышни хотят покатать яйца? – спрашивает дедушка. Он совсем не умел обращаться с нами и всегда говорил особенным тоном, нежным и ласковым, и гладил по головам так деликатно, точно фарфоровых куколок.

Но нам страшно катать яйца с дедушкой. Между тем с дедушкой играть очень весело и хочется испытать счастья.

– Только я это, с крестным ходом, и сахарное не стану катать, – предупреждаю я.

Дедушка смеётся.

– Я тоже сахарное не стану катать. И ещё тётино, – как эхо, повторяет Лида.

Разве возможно было не покатать яиц в первый день Пасхи? Из года в год это было наше традиционное удовольствие. Мы всегда у дедушки с бабушкой катали яйца.

На полу в зале расстилалась большая старая ковровая шаль бабушки, посредине ставилась горка. Дедушка сам её делал. Бабушка, няня, тёти давали нам яички куриные и деревянные. И начиналась игра сначала с тётями. С ними играть было так весело… Если мы даже проигрывали, то они нам всегда возвращали выбитые яички.

Но вдруг отворялась дверь из кабинета, и появлялся дедушка. Он нёс корзину с яичками. Они так заманчиво пестрели в сене.

– А ну-ка, девицы, примите и меня в игру для праздника…

И все с прежним азартом продолжали игру.

Громкий, дребезжащий звонок на дворе прекращал всякие игры.

– Владимир Васильевич с Клавденькой! – радостно восклицала бабушка.

– Папенька и маменька! – вскрикивали мы.

Опять радостная встреча, возгласы, крики, поцелуи, расспросы и разговоры без конца…

А мы с Лидой уже вьёмся около бабушки и ласково спрашиваем:

– Бабушка, мы в кухне сегодня будем обедать?

– Что вы, деточки?! Разве можно… Сегодня праздник.

– В кухне лучше, чем в зале…

– Нельзя, нельзя… Что подумает ваш папа. Нехорошо в кухне…

– Папа, наверно, будет рад…

Милее, уютнее бабушкиной кухни мы ничего не могли себе представить… К нашему огорчению, накрывался большой стол в зале.

ЯИЧКИ ПРОСТО ЗАГЛЯДЕНЬЕ! КРАСНЫЕ, ЖЁЛТЫЕ, ЗЕЛЁНЫЕ, ПЁСТРЫЕ

А дедушка уже зазвал к себе в кабинет папу и маму.

– Идите скорее ко мне. Я вам новые стихи Пушкина прочту. Списал у одного чиновника.

В кабинете слышится сначала монотонное чтение, а после звонкие взрывы смеха мамы. Как она смеётся! Так весело, звонко, заразительно закатывается, и ахает, и восторгается. И всем нам становится смешно, – не зная, в чём дело, мы смеёмся, слыша хохот мамы. Только одна тётя Саша недовольна:

– И чего так хохочет Клавденька… Наверно, папенька свои истории рассказывает…

А весёлый звонкий смех мамы раздаётся всё громче и громче. Она выбегает из кабинета взволнованная и раскрасневшаяся.

– Перепишу стишок из папенькиной тетради. Ах, какой прекрасный стишок! Папенька не может дать эту тетрадь домой.

Мама садится в уголок и списывает стихи.

Между тем в зале уже накрыт стол. Зала эта особенная. На окнах масса цветов, кругом окон зелёные плющи. На потолке более десятка клеток с птицами. У стены маленькое светло-жёлтое фортепиано, похожее на старинные клавикорды.

Все три тёти суетятся вокруг стола. Они накрывают стол. Тётя Саша и тётя Надюша всегда подают кушанья, угощают.

Но вот на дворе снова раздаётся дребезжащий звонок, снова быстрые шаги по мосткам, радостные возгласы, крики, поцелуи…

Пришла тётенька Александрина с дядей Лиодором.

Мы считали тётеньку Александрину очень важной, побаивались её и между собою с Лидой говорили, что она – «царица». Дедушка же гордился своей сестрой и не раз говаривал:

– Сестра Александрина – дама высшего круга. У неё знакомства – не нашим чета… Она с важными лицами знакома…

* * *

Больше всех мы любили тётю Манюшу.

В обществе сложилось мнение, что все горбатые – несправедливые, озлобленные люди. Не такова была наша тётя. Она, как и дедушка, была всегда весела, жизнерадостна и полна снисхождения и любви к людям.

– Я хочу быть любимой всеми… Я хочу приносить всюду с собою радость, – говорила не раз наша маленькая тётя, и её чудные чёрные глаза сверкали, как звёзды.

И её, действительно, все любили.

После праздничного обеда бабушки мы чаще всего оставались под присмотром тёти Манюши. Мы шли на двор. Что это был за дворик! Наверно, ни у кого никогда не было такого. Он всецело принадлежал к квартире дедушки.

Это было пространство в пять сажен [40] в квадрате.

Справа деревянный навес. Под навесом лежали дрова и стоял большой сундук. Это была кладовая бабушки. Там хранилась провизия. И под навесом же были сделаны дедушкой для нас качели. Как весело и приятно было на них покачиваться. Это удовольствие мы получали только у дедушки.

Посредине двора красовалась большая клумба. И каких только цветов ни сажал дедушка… Летом эта клумба представляла собой огромный душистый букет. Около забора, который выходил на улицу, росли две кудрявые берёзки. С другой стороны, около хозяйского сада, росла рябина и стояла высокая жердь. На верху этой жерди висела клетка для ловли птиц. Клетку эту можно было поднимать и опускать при помощи особенного блока и верёвки. Как радовались мы, когда, бывало, дедушка на наших глазах вынимал из этой клетки новую птичку. Мы тогда не понимали, что «воля птице дороже золочёной клетки».

Однако я отвлеклась и забыла о дворике… По краям, у самого забора, тянулась гряда. Она засевалась укропом, салатом и редиской. А между ними росли мак и подсолнечники. Когда они цвели, это было красиво и так оживляло всю грядку. Головки мака и созревшие подсолнечники поступали в полное наше распоряжение.

К дому со двора вело крыльцо из пяти ступенек. Над крыльцом, на колоннах, был большой балкон. Он принадлежал хозяевам.

Бывало, тётя Манюша сидит на крыльце, а мы тут же прыгаем по ступенькам или играем в мяч… Иногда сражаемся с ней в нашу любимую игру «ручные хлопушки», которую мы сами придумали.

И вдруг сверху, с балкона, на верёвке спускается небольшая корзиночка…

Поднимешь голову… И видишь приветливые лица трёх старушек и старичка генерала. Старушки в локонах, как и тётенька Александрина. Это хозяин и его три сестры, старые девы. Они все улыбаются.

– Милым деточкам за благонравие и послушание ангел с неба принёс награду, – слышится ласковый голос.

Тётя Манюша выведет нас на средину двора и заставляет благодарить хозяев.

– Делайте книксен. Присядьте пониже… Наклоните головки, – учит она нас.

– Прекрасные, благовоспитанные деточки… И так всегда кротко, деликатно играют, – одобряют наше поведение хозяйки.

А нас больше всего интересует таинственная закрытая корзиночка. Такие корзиночки спускались сверху почти всегда, когда мы бывали у бабушки. Кроме того, весной хозяйки оделяли своих нижних жильцов букетами чудной сирени, летом – всевозможными цветами, а осенью – фруктами, ягодами и зеленью из своего огорода.

МИЛЫМ ДЕТОЧКАМ ЗА БЛАГОНРАВИЕ И ПОСЛУШАНИЕ АНГЕЛ С НЕБА ПРИНЁС НАГРАДУ

Нам с Лидой не терпится. Хочется скорее, скорее рассмотреть корзинку, что в ней заключено… На дворе при хозяйках смотреть, конечно, неловко. И мы, не помня себя от радости, бежим к бабушке и няне. Они в кухне моют и убирают посуду.

– Бабусенька! Нянечка! Опять нам хозяйки корзиночку спустили. Они сказали, что это «ангел с неба принёс».

– Смотрите, смотрите, какая красота! Сколько всего…

И чего-чего не положено в эту корзиночку руками любящих детей женщин: непременно два крашеных яичка, два апельсина, леденцы, две фарфоровые фигурки (барашек и девочка), коробочки (от лекарств), наполненные бусами, цветные ленты и лоскутки, сеточки на головы и даже куски какого-то вкусного кекса.

Мы, конечно, в неописанном восторге: разбираем, делим, всех угощаем… И надолго, надолго хватит нам радости забавляться этой корзиночкой…

«ВАМ И ПАПАШЕНЬКЕ, БАБИНЬКЕ С ДЕДУШКОЙ, ТЁТЕ АНЕ, ДЯДЕ АНТОНУ, ГРИШЕ, СТЁПЕ…»

Отец с тётушками воротился ещё до полудня, когда нас с сестрицей только что выпустили погулять. Назад проехали они лучше, потому что воды в ночь много убыло; они привезли с собой петые пасхи, куличи, крутые яйца и четверговую соль [49]. В зале был уже накрыт стол; мы все собрались туда и разговелись. Правду сказать, настоящим-то образом разгавливались бабушка, тётушки и отец; мать постничала одну Страстную неделю (да она уже и пила чай со сливками), а мы с сестрицей только последние три дня; но зато нам было голоднее всех, потому что нам не давали обыкновенной постной пищи, а питались мы ухою из окуней, мёдом и чаем с хлебом. Для прислуги была особая пасха и кулич. Вся дворня собралась в лакейскую и залу; мы перехристосовались со всеми; каждый получил по кусочку кулича, пасхи и по два красных яйца, каждый крестился и потом начинал кушать.

Сестра милосердия, Александра Феодоровна, сидевшая всё время около Кати, встала и, пройдя по комнате, оправила горевшую перед образом лампадку и стала на колени у крошечной кровати. Она знала, что девочка тяжело больна, а мать её, по правилам, не могла оставаться в больнице ночью.

Катя протянула к ней куклу и прошептала:

– Давай играть, ну!

– Давай играть, – улыбнулась сестрица и начала лепетать за куклу, подражая ребёнку.

Наступила пасхальная, торжественная ночь, холодная, но сухая. По улицам, спешно ступая, почти без разговоров, шли группы людей. Куличи, пасхи и крашеные яйца расставлялись по церковным папертям и переходам.

Дрогнул бархатный голос Исаакиевского колокола, и по всем направлениям понеслись кареты на резиновых шинах, развозя нарядных дам и детей по домовым церквам.

Катина мама и Настя, перекрестив спавших Гришу и Соню, тоже спешили к заутрене, чтобы помолиться в толпе, где-нибудь в уголке, откуда виден только лик Спасителя да звёздочкой горевший огонёк лампады. Они пришли молиться о здоровье Кати.

На другое утро пасхальный благовест [52] разбудил малютку Катю; жар у неё спал, и она в первый раз со вниманием поглядела кругом себя.

Комната, в которой она лежала, была вся белая, чистая, сквозь белые спущенные шторы виден был яркий свет солнца, на кресле возле её кроватки лежала сестра милосердия, которая целую ночь не отходила от маленькой больной. В кровати, рядом с девочкой, лежала великолепная розовая кукла. Катя поцеловала её и сказала:

– Тсс, не болтай! Чтоб сестрица не проснулась…

Но как только девочка залепетала, сестрица открыла глаза и с радостью увидала, что у ребёнка нет более жару, что глазки девочки смотрят весело и ясно.

– Христос воскресе, Катюша! – сказала сестрица. – Ты слышишь, как звонят?

Катя прислушалась к весёлому колокольному звону, который, казалось, так и выговаривал: «Праздник! Праздник! Великий праздник!»

– Зачем? – спросила девочка.

– Затем, – засмеялась сестрица, – что сегодня всем будет весело, всем будет большая радость! Великий праздник Христова Воскресения! Придёт доктор и обрадуется, что у тебя нет жару, приедет твоя мама и тоже будет счастлива, когда увидит твои светлые глазки и услышит твой весёлый голосок.

– А домой можно ехать, сестрица, сегодня?

– Нет, Катюша, сегодня нельзя, но теперь уже скоро.

– И она поедет со мною? – И Катя обняла розовую куклу.

– Нет, Катюша, кукла никогда не выезжает из больницы, она живёт здесь и принимает к себе в гости маленьких больных девочек – вот таких, как ты. Ты выздоровела и уедешь к своей маме, у тебя есть там другие игрушки, а главное – у тебя есть братья и сёстры, а к нам привозят детей, у которых нет никого, никого близкого и нет никаких игрушек: такая бедная девочка ляжет в кроватку, и ей дадут играть эту розовую куклу, она тоже будет с ней спать, угощать её чаем, разговаривать, и ей будет веселее, у неё меньше будет болеть головка. Неужели же ты от больной девочки захочешь унести эту куклу?

Катя молчала; ведь сейчас около неё такой бедной больной девочки не было, а кукла так нравилась ей; она сжала её в объятиях, и бровки её сердито сдвинулись.

После 12 часов к Кате пустили маму и Настю. Обе они не знали, как выразить свою радость при виде выздоравливающей девочки, но их сильно огорчало, что Катя не выпускала из рук куклу и всё время спрашивала о том, надо ли будет ей действительно куклу оставить здесь, когда она пойдёт домой.

В это время приехал доктор; это был добрый старик, с седыми, густыми волосами и весёлыми серыми глазами. Он умел разговаривать с детьми, и маленькие больные любили его.

– Здравствуй, Катя! – сказал он, целуя девочку. – Вот ты и выздоровела, скоро поедешь домой.

– С куклой? – спросила Катя.

– Нет, дружок, эта кукла обещала никогда-никогда не уходить из больницы, она не принадлежит ни тебе, ни мне, а каждой больной девочке.

– Я отдам… – сказала Катя, но вздохнула глубоко и прижала к своему сердцу куклу.

Анна Павловна и Настя вышли от Кати и остановились в коридоре, к ним подошли доктор и старшая сестра.

– Поздравляю вас! – сказал доктор. – Девочка прекрасно перенесла скарлатину, и скоро вы можете взять её домой.

Но сестра заметила печальное лицо Анны Павловны.

– Вы не печальтесь, – сказала она, – я знаю, что вы боитесь Катиных слёз, когда от неё отберут «скарлатинную» куклу, но сегодня такой большой праздник, что надо только радоваться и надеяться на помощь Божью… Бывают иногда и чудеса…

И чудо это совершили доктор и добрые сёстры милосердия. Они знали из рассказов Насти о том, как захворала Катя, знали, как много работала Анна Павловна и как тяжело ей было воспитать своих детей, и они сложились все вместе и купили куклу, если и не такую дорогую, то с такими же локонами, и сами сшили ей такое же розовое платье.

ДИВНО ХОРОША ПАСХАЛЬНАЯ СЛУЖБА!

СМИРЯЕТ ДУШУ И ЗАСТАВЛЯЕТ ПОЗАБЫТЬ И ВРАЖДУ, И ЗЛОБУ, И ГОРЕ

В день, когда приехали за Катей её мама и Настя, девочка простилась с доброй сестрой, обвила её шею руками, поцеловала, простилась с доктором, со всеми другими и наконец снова взяла в руки свою большую «скарлатинную» куклу. Она ей долго шептала что-то на ухо, целовала её, затем положила её обратно в ту кроватку, где лежала сама, и, взяв за руку мать, быстро топая ножками по длинному коридору, ни слова не говоря, пошла к выходу; личико её было очень печально, но она хорошо понимала, что куклу нельзя уносить, потому что в тот день поступила как раз новенькая больная, и ей обещали принести в кроватку розовую куклу.

В швейцарской Катю одели, укутали, и мать понесла её к ожидавшей их у подъезда карете. Настя бежала вперёд, она открыла дверцу, и Катя вдруг вскрикнула от восторга: в карете, как бы ожидая её, уже сидела большая розовая кукла. На этот раз это была её собственная кукла, которую она и везла теперь с восторгом домой.

Жить Феде было хорошо: уютно, любовно, как в родной семье. Василий Игнатьевич его любил и ласкал как отец. Надя, сама ребёнок, а о Феде заботилась, и была ему заместо старшей сестры. Они ссорились и мирились, ходили в гимназию, учили вместе уроки, мечтали.

Василий Игнатьевич оказался пророком. Федин отец приехал ночью, часов в десять, и говорил, что надо выехать из города раньше, потому что соседняя балка налилась тающим снегом, того и гляди потечёт и задержит в городе на несколько дней. А по морозцу проехать можно.

Василий Игнатьевич с Фединым отцом пили чай, а Федя с Надей собирали Федины вещи. Федя без умолку рассказывал Наде о маме, о своём селе, братьях, сёстрах, о бабушке, о Буром.

Бросили укладываться и побежали здороваться с Бурым.

Бурый жевал сено и покосился на детей большим, чёрным глазом, фыркнул и тряхнул ушами. Дескать: «Здравствуй, гимназист! Поди, соскучился здесь?»

Федя засмеялся от радости и поцеловал Бурого около глаза, где от жевания поднимался и опускался какой-то шарик. Бурый мотнул головой и хапнул ртом новую пачку сена. Дескать: «Не привык я к таким нежностям, да и есть хочу до смерти».

– Бурый, он умный! – убеждал Федя. – Он такой умный, всё понимает, вот только говорить не умеет. А ещё у нас есть Валетка, вот тоже умный! Смеётся и мёртвым притворяться умеет. А ещё кот большой Гурма… Гурма, тот уж совсем умный. Его даже Валетка боится…

И опять Федя без конца рассказывал Наде о своём доме.

Надя помогала укладывать Феде книги и бельё и завидовала, что у него будет такая весёлая Пасха. Ей стало досадно, что противный Федюк – такой весёлый и всё рассказывает только о себе да о своём доме. Она встала, бросила книжку на стол и, прищурившись на Федю, сказала:

– Некогда мне тут болтать с тобой. Нужно по хозяйству.

Надя обиделась – это ясно. Федя бросил на пол бельё и побежал за Надей.

– Надя, Надя! Голубушка, душенька! Ты сердишься, Надя? За что? А ты не сердись, Надя, миленькая…

Надя посмотрела на разгоревшееся Федино лицо, с умоляющими глазами, и ей стало радостно, весело и смешно. Она засмеялась до слёз и крепко сжала Федину руку.

– Да я не сержусь, право не сержусь, глупенький… Пойдём укладываться.

Дети снова укладывали вещи. Болтали.

– Хорошо бывает на Пасху ночью, – мечтала вслух Надя. – Тихо на улицах. Все сидят и ждут. И вдруг: бом-м-м.

– Бом, бом, бом! – радостно подхватил Федя.

– И знаешь, Феденька, ударит так, точно с неба упадёт: бом-м-м! И все зашевелятся. Кто спал – проснётся, кто сидел – встанет… Даже Мурка наша проснётся и давай умываться лапкой. Весело так, хорошо. Всем скажет колокол, всем, всем… Бом‑м-м!

Федя, надувая красные щёки, гудел перед Надей:

– Бом-м, бом-м!

– Хорошо бы, Федя… Вот бы хорошо!..

– Что хорошо?

– Хорошо бы!.. Ударить… Знаешь, первый раз ударить в колокол… Чтобы все услыхали!.. Весь город спит. На Волге и за Волгой тихо-тихо. А ты стоишь на колокольне и смотришь кругом. Все ждут, а ты стоишь и за язык колокола держишься… Ах, Федя! Понимаешь, как это хорошо!.. Люди внизу ждут, а ты – наверху, около звёзд, держишься за колокольный язык. И вдруг: бом-м-м! Все вскочат, все обрадуются. Феденька, вот хорошо бы ударить! Да нет, где уж…

– Надя! Я могу. Милая, я ударю!

– Где тебе… – не поверила Надя.

– Ударю, ей-богу ударю! Первый ударю!.. У нас в селе сторож церковный, Родивон. Он меня возьмёт, и я ударю.

– Как хорошо, Федя!.. Только я не услышу, – опечалилась Надя. – От вас далеко до нас…

– А ты, Наденька, ухом к земле. Вот и услышишь. Через землю далеко слышно, за сто вёрст слышно… Я ударю, я ударю!

Надя с Федей взялись за руки и кружились около раскрытого чемодана с Фединым бельём и звонили вместе:

– Бом-м, бом-м, бом-м!

Федя таращил глаза и надувал щёки, думал, что звонит басом. А Надин голос тянулся ровный и звонкий как нежная струна.

Потом Федя трезвонил над головой невидимыми маленькими колоколами.

– Тилим-бом, тилим-бом, тилим-бом.

– Бом-м, бом-м, бом-м! – вторила тягучими, важными ударами Надя.

Рано утром Федю сонного посадили в сани.

Поехали. Улицы города пустынны и звонки. Чистый, холодный воздух и шуршание ледяшек под полозьями разбудили Федю. И пробуждение это было радостное, счастливое.

Домой, домой!

Тут только вспомнил Федя, как его одевал Василий Игнатьевич, как встала и прощалась с ним Надя и шепнула на ухо:

– Так ударь, Федя, зазвони! Слышишь!..

«Милая Надя! – думал Федя. – Да, да, я ударю, я зазвоню!»

На минуту ему стало грустно, что нет Нади, что он прощался с ней сонный. Но это только на минуту. Очень радостно было, и никакая печаль не могла завладеть душой.

Выехали за город. Хрустит подмороженная дорога. Весело фырчит Бурый. На востоке кто-то большой кистью проводит зелёные, синие, розовые полосы. Уже чирикает невидимая ранняя птичка. А из города вдогонку несётся неторопливый постный звон.

«Я ударю, Надя! Ударю, милая! Я зазвоню», – говорит Федино сердце и радостно бьётся.

С восходом солнца стало ещё веселее. Дорога сразу обмякла. Под ледяными стёклами забуровили ручейки. Подул тёплый вешняк, и деревья радостно замотали талыми ветвями.

На перелеске, около дороги, осела стая грачей. Они только что прилетели из тёплой страны, ещё не успели разместиться, бранились и дрались из-за прошлогодних гнёзд.

Грачи привели Федю в восторг. «Весна, весна!» – кричал он, каркал по-грачиному и махал руками точно крыльями. Спрыгнул с саней и бежал вместе с Бурым. Отбегал в сторону и с разбегу кидался в сани. Отец любовно ворчал на Федю, боялся, как бы он не провалился в яму с талым снегом.

И Феде казалось, что всё кругом звенит тихим, радостным звоном. Ветерок звенит, земля звенит, голубое небо звенит, и в душе у него так радостно, хорошо звенит Надин голос:

– Бом-м, бом-м!

Но всё теперь звенит пока тихо. А вот когда Федя ударит в пасхальную ночь первый раз в большой колокол, тогда громко зазвенит вся земля, загудит небо, проснутся леса и реки, поля и балки, загудят Феде хвалу:

– Федя, спасибо тебе, ты зазвонил. Ты разбудил нас от зимнего сна.

Заструился светлый пар над землёю. Из-под снега тёмными пятнами проступила мокрая земля. Недалеко от дороги большой холм, весь чёрный и на верхушке сухой. Федя побежал туда.

ДОМА ФЕДЯ И ОГЛЯНУТЬСЯ НЕ УСПЕЛ, КАК ПРИШЛА ПАСХА

От холма поднимался густой пар, будто он в середине горел и весь дымился. На солнечной стороне пробилась и зазеленела травка, и – о, радость! – появился белый подснежник. Федя посмотрел на сани. Отец не видит. Быстро нагнулся, опёрся руками в жирную землю и поцеловал белый цветок… Как он любил этот маленький, нежный цветок и зелёную траву! Как рад был он солнцу, синему небу, маленькой птичке, которая летала с былки [54] на былку и чирикала весеннюю песню.

IV

Дома Федя и оглянуться не успел, как пришла Пасха. Дома надо было осмотреть каждый уголок: сходить к Бурому в конюшню, к коровам и овцам в хлев, в курник к курам. Надо заглянуть и в амбар, и на огород, сбегать на речку, к знакомому сапожнику, к товарищу Митьке – мало ли дела!

Всюду Федю провожал Валетка. Раньше этого Валетка никогда не делал. Он ходил только с Фединым отцом, с матерью. Федей пренебрегал. А теперь Федя – гимназист, гость из города! Валетка бросил свою важность и, почтительно помахивая хвостом, следовал за Федей и в амбар, и в курник, и в хлев.

Коровы пялили на Федины светлые пуговицы выпуклые глаза и от изумления прочищали языком ноздри. Овцы испуганно топали ногами и шарахались в кучу. Валетка звонко позёвывал, отворачивался и лениво рассуждал хвостом: «Чего, Федя, смотреть на них: невежественные овцы… Мужичьё… Навоз. Пойдём лучше на реку».

Бежали на реку. Речушка потрескалась и вздулась. Вот-вот тронется. По ней уж никто не ходит и не ездит. Берега обсохли. На них по вечерам сидят парни, девки, старики. Ждут полой воды [55].

Но между всеми этими делами и заботами Федя не забывал Родивона-звонаря. С ним он целую неделю ведёт переговоры:

– Только один первый раз ударю, Родивон! Один раз я, а потом ты…

Родивон – мужик на вид мрачный, скуластый, сухощавый. Борода у него редкая и жёсткая как лошадиный хвост. Лицо всегда покрыто тёмными веснушками, будто вымазано чёрной зернистой икрой. Он не отказывал Феде, но ни разу и не сказал, что согласен.

Так тянулось до самой Страстной субботы. Нетерпение Федино возросло до крайности. Он и во сне и наяву слышал Надин голос:

– Ах, хорошо бы, Федя, зазвонить!

И в ушах у Феди всё время был какой-то звон. Звенел вечер, звенело утро. Целый день звенело солнышко, звенела река. Точно первый раз в своей жизни он встречал весну, – так всё хорошо, радостно и звонко было на душе.

Только вот Родивон беспокоил.

Наконец Федя решился на последнее средство. У лавочника, Кузьмы Иваныча, купил восьмушку [56] волокнистого табаку и пошёл к Родивону.

Но в Страстную субботу переговорить с Родивоном было трудно. Он целый день занят в церкви, у священника в доме. Куда-то ездил, ходил и только к вечеру пришёл в свою сторожку, сел на жёлтую, сырую после мытья лавку, свернул и закурил цигарку, пуская дым сквозь жёсткие усы.

Вот тут-то и настиг его Федя.

– Родивон… Вот я тебе… на праздник табачку купил…

Федя положил восьмушку на стол и густо покраснел.

– Это хороший табак, Родивон, асмоловский волокнистый…

Под тёмными веснушками Родивоново лицо затеплилось лаской.

– Так вот, Родивон, ты на Пасху и покури, душистого табачку, асмоловского… А махорка вонючая… Покуришь, Родивон? А?

– Ну, ладно уж, ладно… – сказал наконец Родивон.

– Можно, Родивон, да?

– Можно.

Федя ликовал. Залез к Родивону на колени и целовал его в жёсткую бороду.

– Ты погоди, рано ещё христосоваться-то, – шутил Родивон.

– Как же мне, Родивон, с тобой на колокольню попасть?

– Ты ночь-то уж не спи.

– Нет, Родивон, какой тут сон!

– Так вот и приходи сюда около полночи. Вместе и пойдём.

V

Сильно билось Федино сердце, когда он поднимался с Родивоном по крутой лестнице на колокольню. Сделали два поворота – площадка. Они уже вровень с крышами домов. И светлее стало. Ещё два поворота – опять площадка.

Родивон идёт молча и только изредка творит молитву.

– Господи, помилуй, Господи, помилуй!

Феде жутко смотреть в тёмные углы колокольни. Завозится и закурлычет спросонья в гнезде голубь – Федя так и вздрогнет.

– Родивон, подожди минутку!..

Чем выше поднимались, тем шире и звонче становилось у Феди на сердце. Родивон вылез на площадку. Вот и Федя выглянул.

ЛАСКОВО СМОТРЕЛИ НА ФЕДЮ ЛЮДСКИЕ ГЛАЗА.

ВСЕ ЛЮБОВНО ХРИСТОСОВАЛИСЬ С НИМ…

Посреди верхней площадки на толстом кресте из брёвен висел тяжёлый призывный колокол. А вокруг него по оконным пролётам развешаны другие колокола поменьше.

Так вот он какой большой колокол, этот Божий глас! А снизу, с улицы, он видится совсем маленьким. Одутлые, засиженные голубями, бока, тяжёлый язык с верёвкой… Дотронулся Федя пальцем до толстого края, – по всему колоколу побежал шепотком тихий звон.

Жутко и сладостно.

Родивон облокотился на подоконник и смотрит на село.

Длинными рядами расползлись по снегу чёрные дома, мигают красными глазами-окнами. Феде кажется, что все дома смотрят на колокольню, на Федю, и ждут.

Шуршит льдинами река. Ворочается подо льдом, поднимается, выпирает наверх, на берега, тяжёлые льдины. Вот-вот тронется и потечёт. Но и река ждёт, когда Федя ударит.

Вокруг колокольни носится, вьётся звонкий шорох, будто кто шепчется, целуется, летает вокруг. Это ангелы летают у крестов, в окнах над головами Родивона и Феди, над колоколами. Дотронется ангел крылышком до колокола – зазвенит колокол ласковым шепотком.

Ждут все люди, ждут поля, леса, ждёт Надя… Федя, скоро ли ты ударишь?

А у Феди от нетерпения дрожь по всему телу идёт.

– Скоро ли, Родивон? – шепчет Федя.

– Надо вдарить! – говорит Родивон. – Вон батюшка лампу на окошко поставил. У нас с ним уговор: когда он лампу на окошко поставит, значит – пора.

Радостно задрожало Федино сердце. Обвилось холодком. Родивон снял шапку, перекрестился трижды и сказал: «Господи, благослови!»

– Ну, звонарь, звони! – шутит Родивон.

Федя взялся за верёвку и начал раскачивать язык. Сначала трудно было: язык тяжёлый, неповоротливый. А потом раскачался – не остановить. Вот уж до краёв долетает.

– Надя! Слышишь ли, милая Надя?..

И вдруг:

Бом-м-м-м!..

Федя выпустил верёвку и упал на пол от неожиданности. Такой большой, могучий и оглушительный родился звук.

Разломилась пополам тишина. Загудело всё село. Зазвенело поле, гулко зазвучал далёкий лес. Всё радостно задрожало, запело, заговорило:

– Федя, спасибо тебе, ты ударил! Ты разбудил!

А Родивон подхватил верёвку и начал звонить часто, радостно:

Бом, бом, бом, бом.

В восторге мальчик вскочил и упал грудью на подоконник.

Задвигались в селе огоньки. Кое-где по улицам показались чёрные комочки. Это – люди.

А под небом гудело. Колокольные удары неслись в далёкое поле. Феде казалось, что они походят на быстрых, белых коней. Кони эти несутся по деревне, по полям, по лесам, скачут во все стороны, машут белыми гривами.

И всё отзывается на гулкий бег. Всё звенит, радостно ликует и кричит:

– Спасибо тебе, Федя, ты зазвонил!

«Надя, Надя, милая! Слышишь ли, Наденька?» – пело Федино сердце.

Федя почувствовал, будто кто-то невидимый, упругий щупает его со всех сторон, бегает по всему телу. Стало жутко и страшно.

– Родивон, Родивон! – хочет закричать Федя.

Разевает рот, кричит, а голоса не слышно.

Стало ещё страшнее. Куда пропал голос?

А невидимый всё щупает, бегает пальцами по телу, мягко толкает при каждом ударе колокола.

– Родивон!..

Ничего не слышно. Федя подходит к Родивону. Родивон ласково обнимает его свободной рукой, разевает рот. Что-то говорит, но тоже ничего не слышно. Улыбается.

Федя понял, что голоса нет от звона. Щупает и толкает тоже звон. Он подошёл к другому окошку и, счастливый, радостный, начал смотреть вниз.

Вместе со звоном тронулась и потекла река. Торжественно поплыли мимо церкви белые горы снега, тяжёлые льдины. Тянулись без конца и уносили с собой в ночную даль радостные звуки.

Бом, бом, бом!

Пела земля. Звонило небо. Скакали во все стороны мира белые кони, махали белыми гривами и радостно, звонко ржали:

Бом, бом, бом!

«Надя, милая! Слышишь ли?» – думал Федя.

VI

Тихо ждали полночи в городке, в доме Василия Игнатьевича. Сам он в очках читал какую-то книгу. А Надя примеряла новое платье, ходила по комнатам и наводила везде окончательный порядок. Сорвёт сухой листок с герани, поставит в ряд непослушный стул, обдёрнет занавеску… И всё думала о Феде.

К полночи прилегла на кровать и незаметно заснула.

Василий Игнатьевич читал молча книгу. Иногда усталые глаза поднимались поверх очков, переходили от книги на лик Богоматери, освещённый лампадой, и наполнялись тихими слезами.

Снова опускались на очки и медленно, вдумчиво ходили по чёрным строкам священной книги.

В кухне тоже тихо. Видно, и кухарка Агафья задремала в ожидании.

Спит на стуле кошка Мурка. Розовеет и улыбается во сне Надино личико.

Вдруг Надя вскочила и радостно закричала:

– Папа! Федя ударил! Я слышала…

РАДОСТНО ЗВОНИЛИ ОБА МАЛЕНЬКИХ СЕРДЦА ОДИНАКОВЫМ ЗВОНОМ

В это время над городом гулко прокатился первый удар соборного колокола.

Бом-м-м!

– Федя раньше ударил, папа, – радостно кричит Надя. – Я слышала! Федя зазвонил!..

– Ну, успокойся, милая деточка, успокойся! Во сне это было, – говорит Василий Игнатьевич.

– Нет, нет, папа! Не во сне! Я слышала, Федя ударил!

Пело и звонило Надино сердце. Шелестело новое платье. Проснулась Мурка и радостно мурлыкала около ног.

«Ударил, зазвонил! Бом!» – пело у Нади, всё тело становилось лёгким и готово было летать, летать.

Весело собирались в церковь.

VII

Родивон звонил. Потом трезвонил. Вокруг церкви ходили со свечами. Сверху казалось, что в огненном озере плавают тёмные люди и поют:

– Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех…

Ангелы пели, летали вокруг колокольни, задевали крылышками за колокола. И колокола отвечали им звучным приветным шёпотом.

Шуршали льдины и плавно проходили между звонких берегов.

А белые кони, разметав гривы, всё ещё скакали по земле, и долго под небом раздавался затихающий гул копыт.

В церкви ярко горели свечи. Ласково смотрели на Федю светлые лики святых и людские глаза. Все любовно христосовались с ним и благодарно целовали.

– Христос воскресе, Федя! Спасибо тебе, ты зазвонил, ты разбудил.

Утром с великою любовью поднималось над воскресшей землёй солнце и долго радостно играло на горизонте.

И целую неделю пело Федино сердце. Ликовала, ласкала и благодарила вся природа. Поднималась выше и выше река и несла на своей спине белые кучи снега. Синело небо. Зеленела травка. Слетались птицы и весело кричали, щебетали, стрекотали, порхали в саду.

А Федино сердце радовалось. Он ударил, он разбудил всех.

* * *

С большим волнением подъезжал Федя в городе к Надиному дому. Слыхала ли Надя? Ждёт ли?

У калитки виднеется розовое платье. Надя. Увидела. Бежит, смеётся, кричит, машет руками:

– Федя, я слышала. Ты ударил…

Федя говорил с радостной гордостью и важностью:

– Да, я ударил!

А самому так и хочется на одной ноге запрыгать.

Остановилась лошадь. Надя вскочила в тарантас.

– Христос воскресе, Федя… Я слышала! В самую полночь ты зазвонил: бом!

Радостно звонили оба маленьких сердца одинаковым звоном.