В обществе сильно пристрастие к поговоркам, которые превозносят трусость и осмотрительность. Считается, что к суждениям человека, преисполненного пыла и надежд, следует относиться с некоторой долей скептицизма. Однако стоит тому же человеку позорно потерпеть неудачу и начать отрекаться от своих слов, как его уже слушают словно оракула. Наша житейская мудрость по большей части предназначена для обывателя, дабы удерживать его от амбициозных замыслов и утешать в посредственности. Поскольку такие люди составляют основную часть человечества, подобный подход, несомненно, оправдан. Но отсюда вовсе не следует, что одно суждение менее верно, чем другое, или что Икар не заслуживает большего восхищения и, возможно, зависти, нежели мистер Сэмюэл Баджетт, преуспевающий торговец. Первый, как известно, мертв, тогда как второй все еще подсчитывает барыши в своей конторе, и это, несомненно, весомый аргумент. Однако существуют смелые и благородные изречения, воспевающие преимущества проигравшей стороны и провозглашающие, что лучше быть мертвым львом, чем живой собакой. Трудно представить, как обыватели примиряют такие высказывания со своими же пословицами. Согласно последним, всякий юнец, отправляющийся в море, – последний глупец; привычка всегда брать с собой зонтик считается более высоким и мудрым достижением, нежели способность с улыбкой взойти на костер; а покуда вы немного трусоваты и прижимисты в денежных вопросах, вас будут считать своим, потому что в этом все для человека.

Еще труднее для обывателя осознать тот факт, что, хоть все его наставники, от Соломона до Бенджамина Франклина и пресловутого Баджетта, прививают один и тот же идеал воспитанности, осмотрительности и почтенности, отчего-то почестей и памятников на улицах наших городов удостаиваются те, кто наиболее явно пренебрегал подобными наставлениями. Это совершенно сбивает с толку нравственное чувство. Взять хотя бы Жанну д’Арк, оставившую скромный, но честный и достойный образ жизни под присмотром родителей, чтобы встать во главе грубых солдат, ведущих борьбу против врагов Франции, – поистине печальный пример для юных девиц! Или Колумб, который, хотя и открыл Америку, был, по сути, весьма неосмотрительным мореплавателем. Его жизнеописание – не то, с чем хотелось бы знакомить молодых людей; скорее, следовало бы приложить все усилия, чтобы уберечь их от него, чтобы они не задумались об опасных приключениях и не поддались их разрушительному влиянию. Мне не хватит времени, чтобы перечислить все громкие имена в истории, чьи деяния совершенно нерациональны и даже шокируют деловой ум. Это противоречие весьма красноречиво, и я полагаю, что оно порождает среди обывателей весьма своеобразное отношение к более благородным и ярким сторонам жизни нации. Они читают описание Балаклавского сражения с тем же чувством, с каким присутствуют на театральной постановке «Лионской почты»[24]. Состоятельные господа читают The Times и чинно восседают в партере или ложе, в зависимости от своего финансового положения. Что же до генералов, скачущих взад-вперед среди рвущихся снарядов в нелепых треуголках, или актеров, румянящих лица и унижающихся на сцене за плату, то они, слава Богу, принадлежат к иной породе – это создания, за которыми можно наблюдать, как за облаками, несущимися в ветреной бездонной пустоте, или читать о них, как о персонажах древних полусказочных хроник. Их отпрыски, лелеют они надежду, не захотят подражать подобным героям – как не станут срывать с себя одежду и красить тело в синий цвет, прочитав первые главы школьного учебника по истории Англии.

Хотя на практике поговорки, превозносящие трусость, и утратили свою значимость, в теории они по-прежнему пользуются уважением. И в том же духе мнение пожилых людей о жизни принимается за истину в последней инстанции. Мнения молодых мы не принимаем всерьез, считая их юношескими иллюзиями, но стариков никто не смеет упрекнуть в том, что их взгляды продиктованы разочарованиями их преклонного возраста. Почему-то фраза седовласого джентльмена «Эх, и я так думал в твои годы» считается веским аргументом, способным поставить логическую точку в споре. И никто не посчитает достойным ответом слова молодого человека: «Достопочтенный сэр, весьма вероятно, что и мои мысли будут схожими, когда я достигну ваших лет». А ведь, как ни крути, оба эти высказывания равноценны.

«Мнение у хорошего человека, – говорит Мильтон[25], – есть знание в процессе образования»[26]. Всякое мнение, достойное так называться, лишь веха на пути к истине. Это вовсе не значит, что человек продвинется дальше; но если он действительно вдумчиво созерцал мир и сделал некий вывод, то уже проделал определенный путь. Это, разумеется, не относится к заученным формулам, которые могут служить вехами лишь на пути к старческому слабоумию и могиле. Повторять расхожую фразу – не то же самое, что иметь мнение и тем более выработать его самостоятельно. В мире слишком много подобных клише, которые люди обрушивают на вас, пытаясь выдать их за аргументы. Они находятся в обращении как интеллектуальная валюта, и многие почтенные особы только ею и расплачиваются. Создается впечатление, что за ними маячат смутные очертания каких-то теорий. В них будто бы заключена мудрость целых фолиантов, полных неопровержимых доводов, – примерно так же, как величие Британской империи пребывает в дубинке констебля. Их используют с суеверным трепетом, подобно тому, как деревенские невежды коверкают латынь, пытаясь изгнать нечистую силу. И они чрезвычайно полезны для пресечения бесплодных дискуссий и затыкания ртов молокососам. А когда молодой человек достигает определенной стадии интеллектуального развития, анализ этой «валюты» становится для его ума гимнастикой, столь же забавной, сколь и укрепляющей.

Я не стыжусь того, что проехал через Ньюхейвен и Дьепп по пути в Париж. Эти места стоило посетить, и я все же добрался до цели своего путешествия. Все мои прежние убеждения были лишь этапами на пути к нынешним, которые, в свою очередь, лишь остановка на пути к чему-то иному. То, что я прежде был ярым социалистом со своими рецептами на все случаи жизни, смущает меня теперь не более, чем мысль о том, что когда-то мне довелось быть грудным младенцем. Несомненно, мир во многом совершенно прав, но, чтобы убедиться в этом, нужно получить пару тумаков от жизни. А тем временем необходимо что-то делать, кем-то быть, во что-то верить. Невозможно держать разум в состоянии абсолютного равновесия и пустоты; да если бы это и удалось, вы, вместо того чтобы прийти к верному выводу, скорее всего, остались бы в этом состоянии навечно. Даже на промежуточных этапах жизни толика энтузиазма – не то, чего следует стыдиться: не будь святой Павел столь ревностным фарисеем, он не стал бы и таким пылким христианином. Что до меня, то я вспоминаю время, когда был социалистом, с некоторой ностальгией. Я убедил себя (по крайней мере, на данный момент), что важные перемены лучше отдать на откуп тому, что мы называем великими слепыми силами: их слепота куда прозорливее ограниченного человеческого зрения. Мне кажется, я вижу: мой собственный план не сработал бы, как и все другие предложенные схемы, которые, поощряя одни элементы добра, подавляли бы другие. Теперь я знаю, что, превращаясь с годами в консерватора, прохожу через обычный цикл перемен и двигаюсь по проторенной орбите человеческих мнений. Я принимаю это, как принял бы подагру или седину – этих неизбежных спутников старения или угасания жизненных сил. Но я не признаю, что это непременно перемена к лучшему – рискну предположить, что это, напротив, прискорбное ухудшение. Здесь у меня нет выбора, и я не могу сопротивляться этой склонности разума, как не могу предотвратить дряхление и увядание тела. Если, как принято выражаться, небеса продлят мои дни, я, без сомнения, переживу некоторые беспокойные желания; но я не тороплю этот момент и, когда он наступит, не стану гордиться обретенным иммунитетом. Точно так же я не особо горжусь тем, что изжил веру в сказки социализма. У стариков свои недостатки: они склонны к трусости, скупости и подозрительности. То ли благодаря накопленному опыту, то ли из-за упадка жизненных сил, но я вижу, что возраст ведет к этим и некоторым другим порокам; и, следовательно, хотя, с одной стороны, я надеюсь, что приближаюсь к истине, с другой – я несомненно склонен к этим формам и источникам заблуждений.

Наша жизнь, в которой мы обретаем крупицы знаний, то воодушевляясь открывающимися возможностями, то теряя пыл под влиянием проблесков благоразумия, подобна стремительному потоку, несущему человека. Он то налетает на валуны, то на мгновенье цепляется за свисающую над водой ветку, а в конце низвергается в темную бездну океана. Нам доступны лишь мимолетные проблески понимания и случайные соприкосновения с действительностью; наши теории рассыпаются в прах; нас кружит в водовороте, открывающем все новые стороны жизни до тех пор, пока только глупцы да невежды не останутся при своем мнении. Бросив беглый взгляд на то или иное обстоятельство, мы полагаем, будто изучили его; однако даже наш самый тщательный анализ – не более чем поверхностное суждение. Будь у нас время перевести дух, мы могли бы остановиться, чтобы изменить и скорректировать его; но в этой сумасшедшей гонке мы не успеваем побыть юными, как становимся взрослыми, едва влюбившись – уже женимся или расстаемся, не задерживаясь в одном возрасте, переходим в другой, а достигнув расцвета сил, начинаем клониться к закату. Невозможно добиться последовательности суждений или прийти к ясным и устойчивым взглядам в столь изменчивой и неспокойной среде. Это не точная наука, где все выверяется до мелочей; мы строим теории с приставленным к виску пистолетом, в постоянно меняющихся обстоятельствах, требующих не только оценки, но и немедленных действий. Даже самих себя мы не можем считать чем-то постоянным: в этом потоке перемен непрерывно изменяется и наша личность, и нередко маска, которую мы носим, оказывается самой странной на этом маскараде. С течением времени мы начинаем любить то, что прежде ненавидели, и ненавидеть то, что любили. Мильтон уже не кажется нам таким скучным, а Эйнсворт[27] – таким забавным. Лазать по деревьям становится труднее, а смирно сидеть на месте – легче. Нет смысла себя обманывать; даже наилучшая из игр – прятки – отчего-то утрачивает былую прелесть. Все наши качества преображаются, становятся иными; и было бы прискорбно, если бы и взгляды не менялись соответственно. Придерживаться в сорок лет тех же воззрений, что и в двадцать, – значит двадцать лет пребывать в оцепенении и заслужить звание не пророка, а неисправимого упрямца, которого не вразумили и розги. Все равно что капитан корабля, который, отправляясь из лондонского порта в Индию, взял бы с собой лишь карту Темзы и всё путешествие только ей бы и пользовался.

И заметьте, столь же нелепо было бы начинать путь из Грейвзенда[28] с картой Красного моря. «Если бы молодость знала, если бы старость могла» – красивое изречение, но не всегда справедливое. В половине случаев дело не столько в незнании молодых, сколько в их нежелании делать благоразумный выбор. В этом умозаключении есть нотка непочтительности, но, возможно, мудрые решения старости обусловлены недостатком сил в большей степени, чем мы готовы признать. Любопытно было бы провести эксперимент: вернуть старцу молодость, сохранив весь его опыт. Сомневаюсь, что он понес бы деньги в сберегательный банк; стал бы таким примерным сыном, как от него ожидают; а что до любовных дел, то я уверен, что здесь он бы переиродил Ирода, заставив краснеть всех своих новых сверстников. Благоразумие – это деревянный идол, эдакий гигант на колеснице, перед которым шествует Бенджамин Франклин с видом первосвященника, а следом пляшут преуспевающие дельцы в образе Атиса[29]. Однако это не то божество, которому стоит поклоняться в молодости. Нельзя отрицать, что человек, доживший до почтенных лет, сожалеет о своих безрассудствах, но, замечу, куда горше и искреннее он оплакивает утраченную молодость.

Принято считать, что старость заслуживает особого внимания, поскольку она наступает в конце. Однако не менее справедливо отметить, что юность приходит первой. А если учесть, что старость в большинстве случаев вообще не наступает, то чаша весов решительно склоняется в пользу молодости. Болезни и несчастные случаи быстро одолевают даже самых благополучных; смерть приходит бесплатно, а расходы на надгробие – сущий пустяк для счастливого наследника. Внезапно угаснуть на полпути к исполнению амбициозных замыслов, конечно, трагично и само по себе; но когда человек отказывает себе в полноценной жизни и копит силы на праздник, которому не суждено состояться, это превращается в тот истерически щемящий вид трагедии, что граничит с фарсом. Жертва уходит из жизни, перехитрив саму себя, – мрачная ирония судьбы, от которой ситуация не становится менее нелепой. Хранить бутылку любимого кларета до тех пор, пока он не прокиснет, – отнюдь не мудрая стратегия; что уж говорить о полном погребе – целой жизни! Люди могут с радостью пожертвовать жизнью в надежде на благословенное бессмертие; но совсем иное дело – отказаться от юности с ее восхитительными удовольствиями в надежде на лучшее качество овсянки в более чем сомнительной, если не сказать невероятной, старости. Вряд ли кто похвалит голодного, который отказывается от обеда, чтобы сберечь аппетит для десерта, не зная даже, будет ли десерт вообще. Если в мире существует неблагоразумие, то это оно и есть, в чистом виде. Мы плывем на дырявых посудинах по бескрайним опасным водам; и, как поют в старых морских балладах, слышим сладкое пение сирен и знаем, что больше не увидим сушу. И стар и млад – все мы вышли в наше последнее плавание. Если у кого-то в команде найдется щепотка табака, самое время набить трубочку и пустить ее по кругу!

И вправду, если верить нашим предшественникам, эта суетливая подготовка к старости лишь напрасная трата сил. Мы занимаем оборонительную позицию, тогда как навстречу нам идет друг. После заката, когда солнце скрывается за горизонтом, небеса заполняются сияющими звездами. Так и с возрастом: на смену бурным взлетам и падениям страстей приходит размеренное чередование чувств; те же силы, что сдерживают наши надежды, успокаивают и тревогу; если удовольствия уже не так остры, то и невзгоды становятся мягче и переносятся легче; словом, тот период, для которого нас призывают запасаться всем, словно предстоят голодные времена, на деле оказывается самым богатым, безмятежным и счастливым в жизни.

Более того, юность, следуя собственным устремлениям и вдохновению, наилучшим образом готовит почву для достойной старости. Насыщенная, деятельная молодость – естественная прелюдия к самостоятельной и независимой зрелости; а недотепа на этом пути неизбежно превращается в зануду. Мало кто отправляется в первое романтическое путешествие в шестьдесят четыре года, как доктор Джонсон[30]. Если мы хотим покорить Монблан или посетить воровской притон в Ист-Энде, погрузиться в морские глубины в водолазном костюме или взмыть в небо на воздушном шаре, этим следует заняться, пока не прошла молодость. Нельзя тянуть до тех пор, пока нас скует благоразумие и одолеет ревматизм, а люди начнут удивленно спрашивать: «Что заставило Вашу Степенность подняться с постели?» Молодость – самое подходящее время, чтобы носиться из одного конца света в другой и душой, и телом; изучать нравы разных народов; слушать, как бьют часы в полночь; встречать рассвет в городе и в деревне; обратиться к вере, посещая религиозные собрания; постигать метафизику; сочинять хромающие вирши; без устали бежать милю, чтобы поглазеть на пожар; и сидеть целый день в театре, чтобы рукоплескать знаменитой пьесе Гюго «Эрнани». В старой теории о необходимости перебеситься есть свой резон; и на человека, не пережившего юношескую горячку, нельзя положиться точно так же, как на непривитого младенца. «Поразительно, – говорит лорд Биконсфилд, один из самых ярких и хорошо сохранившихся юношей вплоть до выхода его последнего романа[31], – как стремительно и резко меняются чувства неопытного молодого человека». И эта изменчивость – присущий ему особый дар; своего рода нерушимая непорочность; волшебные доспехи, позволяющие пройти невредимым через великие опасности и выбраться незапятнанным из самых грязных передряг. Пусть же он странствует, размышляет, увидит все, что сможет, сделает все, что в его силах; у его души столько же жизней, сколько у кошки; он выживет в любое ненастье и ничего не потеряет. Те, кто губит себя в юности, имея вполне достойные возможности, вероятно, и с самого начала не заслуживали спасения; они, похоже, слабые создания, слепленные из пластилина и бечевки, без стали и огня, гнева и истинной радости; можно посочувствовать их родителям, но нет особых причин скорбеть по ним самим; ибо, по совести говоря, слабый брат – худший представитель человечества.

Когда старик, покачивая головой, изрекает «Эх, и я так думал в твои годы», он лишь подтверждает правоту юности. Несомненно, будь то из-за обретенного опыта или угасания жизненного пыла, он больше так не думает – но думал, пока был молод; и все люди думали так, пока были молоды, это так же неизменно, как роса, выпадающая по утрам, или боярышник, цветущий в мае. И вот еще один молодой человек присоединяет свой голос к хору предыдущих поколений, скрепляя новым звеном цепь свидетельств. Для юноши так же естественно и правильно быть неблагоразумным и склонным к преувеличениям, жить порывами и метаться в своей клетке, словно недавно пойманное дикое создание, как для стариков естественно седеть, для матерей – любить своих отпрысков, а для героев – умирать за то, что дороже жизни.

В качестве назидательной истории для пожилых людей, которых особенно тянет раздавать советы, позвольте предложить следующую притчу. Ребенок, который очень любил игрушки (особенно оловянных солдатиков), с удивлением замечает, что становится старше, но не теряет интереса к своим детским увлечениям. Ему уже исполнилось тринадцать, его уже дразнили за то, что он по-прежнему возится со своими солдатиками; тени тюрьмы взрослой жизни сгущались на нем неумолимо. Нет труднее задачи, чем передать детские мысли языком взрослых, но вот суть размышлений этого мальчика в тот переломный момент: «Наверное, – думал он, – мне нужно отказаться от своих забав, раз уж я не в состоянии защититься от пустых насмешек. Однако я уверен, что игры – это сама суть жизни; все отказываются от них из-за малодушного преклонения перед старшими; и если они не возвращаются к ним при первой возможности, то лишь по глупости и забывчивости. Я буду умнее – временно подчинюсь обычаям их глупого мира, но, как только заработаю достаточно, уеду подальше и буду жить среди игрушек до конца дней своих». Однажды, проезжая на поезде через горный массив между Каннами и Фрежюсом, он заметил милый домик в апельсиновом саду на берегу залива и решил, что это место будет его Счастливой долиной. Новый Золотой век; детство должно вернуться! Эта идея кажется мне исполненной простого благородства, достойного Цинцинната[32]. И все же, как читатель, вероятно, уже догадался, ее вряд ли можно считать осуществимой. В ней с самого начала был изъян, роковая ошибка в исходных посылках. Детство должно пройти, а за ним и юность, с неизбежностью приближая старость. Истинная мудрость заключается в том, чтобы всегда соответствовать возрасту и с легкостью меняться вместе с обстоятельствами. Искренне любить игрушки в детстве, вести достойную, полную приключений молодость, а когда придет время, вступить в спокойную и благодатную старость – значит быть настоящим творцом своей жизни и заслужить уважение – как окружающих, так и себя самого.

Не нужно раскаиваться в своих юношеских безумствах. Возможно, это был перегиб в одну сторону, так же как в старости бывают перегибы в другую. Но в них был смысл; они не только соответствовали возрасту, выражая его устремления и страсти, но и были связаны с окружающим миром – подразумевали критику существующего положения вещей, которую не стоит считать незаслуженной лишь потому, что теперь она кажется вам однобокой. Любая ошибка, не только речевая, – это яркое свидетельство того, что существующая истина неполна. Безрассудства молодости имеют под собой здравую логику, как и неудобные вопросы малышей. Самые асоциальные поступки указывают на недостатки нашего общества. Когда бурлящий поток бросает человека на камень, можно ожидать, что он закричит, и нет причин удивляться, если этот крик окажется облечен в форму теории. Шелли[33], возмущенный Англиканской церковью, считал панацеей всеобщий атеизм. Юные мечтатели, возмущенные несправедливостью общества, не видят иного выхода, кроме разрушения всех и вся и наступления Царства анархии. Шелли был молодым глупцом, как и эти горластые революционеры. Но лучше быть глупым, чем мертвым. Лучше выкрикнуть свою теорию, чем в унылом безразличии не замечать жизненных противоречий и несуразностей, безропотно принимая все как есть. Некоторые принимают мир, не задумываясь, словно глотают пилюлю; они бредут по жизни с застывшей улыбкой, как бездушные марионетки, ведомые чужой рукой. Во имя всего святого, покажите мне молодого человека, у которого достаточно ума, чтобы валять дурака! Что до остальных – ирония фактов возьмет верх над их самомнением и выставит их настоящими дураками, прежде чем опустится занавес этого фарса. В день последнего суда будет и плач, и скрежет зубовный, и лица, пылающие стыдом у всех, кто возомнил себя мудрецом, но не усвоил тех суровых уроков, которые юность преподает старости. Если мы здесь действительно для того, чтобы совершенствовать свою природу, расти, становиться сильнее и отзывчивей, готовясь для более благородной жизни в будущем, то нам нужно приложить максимум усилий, пока еще есть время. Наделить крыльями скучного, благопристойного человека – значит создать лишь карикатуру на ангела.

Короче говоря, если юность не вполне права в своих суждениях, то и старость, вполне вероятно, ненамного мудрее. Неугасимая надежда царит в человеческих душах вместе с безоглядным легковерием. Человек обнаруживает, что ошибался на каждом предыдущем этапе своей жизни, но тем не менее делает удивительный вывод, что теперь-то наконец абсолютно прав. После столетий неудач человечество продолжает верить, что оно все еще стоит на пороге полностью конституционного тысячелетия благоденствия. Похоже, мы так долго и безрезультатно блуждали по лабиринту, что человеческий разум заключает: осталось совсем немного; мы вот-вот выйдем в центр, где нас ждет обед с шампанским на берегу декоративного пруда. А что, если нет никакого центра, лишь бесконечная череда аллей и весь мир – лабиринт без конца и выхода?

На днях я случайно подслушал обрывок разговора, который позволю себе воспроизвести. «То, что я говорю, – правда», – утверждал один собеседник. «Но не абсолютная», – возражал другой. «Сэр, – не унимался первый (и мне почудилось что-то от доктора Джонсона в этой реплике), – такого понятия, как “абсолютная правда”, не существует!» Действительно, в жизни нет ничего очевиднее того, что у каждого вопроса есть две стороны. Вся наша история – сплошная иллюстрация этого. День за днем силы природы вдалбливают эту истину в наши неповоротливые умы. Мы, не задумываясь даже на мгновение, принимаем это как аксиому. Но именно пренебрегая этой великой истиной и убеждая нас, будто тот или иной вопрос имеет лишь одно возможное решение, энтузиаст покоряет человечество. Этот яркий красноречивый парень на какое-то время завладевает умами и выводит мир из спячки. Но стоит ему уйти, как армия тихих и незаметных людей принимается напоминать нам о другой стороне медали и разрушает это грандиозное надувательство. Пока Кальвин в своих «Наставлениях в христианской вере» определяет истины веры, а страстный Нокс[34] громогласно вещает с кафедры, Монтень уже рассматривает другую сторону вопроса в своей библиотеке в Перигоре, предсказывая, что в самой Библии реформаторы найдут столько же поводов для споров, сколько уже нашли в Церкви. У старости может быть своя правда, а у юности, несомненно, – своя. Нет ничего более верного, чем то, что обе по-своему правы – либо по-своему заблуждаются. Пусть они примут свои разногласия, ибо кто знает, возможно, взаимное признание права на несогласие – это уже форма согласия, а вовсе не разногласие?

Похоже, судьба любого, кто претендует на звание философа, – противоречить самому себе. Вот и я убедил себя в том, что перед нами наконец открылась вся картина целиком; что у этой загадки не один ответ, а столько, сколько пожелаешь; что у лабиринта нет центра, поскольку, как у знаменитой сферы, его центр повсюду; и что принятие различия со всей возможной учтивостью – это «единственная песнь чистой гармонии»[35], к которой мы когда-либо сможем добавить свои голоса.

В наши дни, когда каждому вменяется в обязанность под страхом заочного обвинения в нарушении приличий заняться каким-нибудь доходным делом и трудиться с почти неистовым рвением, любой голос, поднимающийся из стана противоположной партии, – тех, кто довольствуется малым и предпочитает предаваться созерцанию и наслаждаться жизнью, звучит как бравада и пустое хвастовство. И все же так быть не должно. Так называемая праздность, которая заключается вовсе не в том, чтобы ничего не делать, а в том, чтобы усердно заниматься множеством вещей, не вписывающихся в догматические формулы правящего класса, имеет такое же право заявить о своей позиции, как и само трудолюбие. Признаем: существование людей, не желающих участвовать в великой гонке с препятствиями за медяками, одновременно оскорбляет и разочаровывает тех, кто в ней участвует. Достойный малый (каких мы видим во множестве) решительно голосует за медяки и, выражаясь по-американски, «бросается в погоню» за ними. И когда такой труженик изо всех сил карабкается вверх по крутой дороге жизни, нетрудно понять его негодование при виде безмятежных особ, развалившихся на лугу с платочком, прикрывающим лицо от солнца, и стаканчиком под рукой. Александра до глубины души задело пренебрежение Диогена[37]. В чем заключалась слава покорения Рима для тех шумных варваров, которые, ворвавшись в город, увидели сенаторов, невозмутимо восседающих перед лицом их триумфа? Горько трудиться и покорять крутые вершины, а затем обнаружить, что человечество безразлично к твоему достижению. Вот почему физики глядят свысока на всех, кто не посвящен в тайны науки; финансисты едва удостаивают кивком тех, кто путается в разнице между акциями и облигациями; люди пера презирают неграмотных; а представители всех профессий едины в своем пренебрежении к тем, кто ничем не занят.

Но хотя это и представляет собой одну из сложностей нашего предмета, она все же не главная. Вас не посадят в тюрьму за высказывания против трудолюбия, но могут подвергнуть остракизму за глупые речи. Самая большая трудность в большинстве вопросов заключается в том, чтобы обсудить их достойно; поэтому прошу не забывать, что это лишь слово в защиту. Безусловно, в пользу усердного труда можно выдвинуть много здравых аргументов; однако есть и возражения. Именно их я и намерен привести. При этом изложение одного довода не означает глухоту ко всем прочим, и если человек написал книгу о путешествиях по Черногории, это не доказывает, что он никогда не бывал в Ричмонде.

Несомненно, молодости необходима довольно большая доля праздности. Хотя изредка встречаются исключения вроде лорда Маколея[38], сохранившего ясность ума несмотря на все школьные успехи, большинство юношей растрачивают весь свой потенциал в погоне за высокими баллами и начинают жизненный путь банкротами. Подобное справедливо для всего периода, когда молодой человек либо учится сам, либо позволяет другим учить его. Воистину глупцом был тот пожилой джентльмен, что обратился к Джонсону в Оксфорде с такими словами: «Юноша, усердно штудируйте книги сейчас и приобретайте знания, ибо в старости вы обнаружите, что корпеть над фолиантами – занятие утомительное». По-видимому, почтенный господин не осознавал, что с возрастом, когда приходится носить очки и опираться на трость, обременительным становится не только чтение – многие другие вещи превращаются в непосильную ношу. Книги, бесспорно, хороши сами по себе, однако они лишь бледная тень настоящей жизни. Досадно сидеть, подобно леди Шалотт[39], вглядываясь в зеркало и повернувшись спиной к суете и блеску реальности. А если человек читает слишком много, то, как напоминает нам старый анекдот, у него остается мало времени на размышления.

Оглядываясь на собственное образование, вы, я уверен, не пожалеете о ярких, насыщенных и поучительных часах прогулов; скорее вам захочется вычеркнуть из памяти те унылые моменты полудремы в классе. Что до меня, я посетил на своем веку немало лекций. Я до сих пор помню, что вращение волчка – пример гироскопического эффекта, что эмфитевзис – это не болезнь, а Stillicidium – не преступление. Однако, хотя мне и не хотелось бы расставаться с этими крупицами науки, я не ценю их так же высоко, как иные обрывки знаний, полученные на улице во время прогулов. Сейчас не время распространяться об этой могучей образовательной среде, излюбленной школе Диккенса и Бальзака, ежегодно выпускающей множество безвестных магистров Науки о Жизни. Достаточно сказать: если юноша не учится на улице, значит, у него нет способностей к учебе. Впрочем, прогульщик не всегда обретается на центральных улицах – при желании он может пройти садами на окраинах и оказаться за городом. Там, устроившись под кустом сирени у ручья, он выкурит бессчетное число трубок под журчание воды, струящейся по камням. В зарослях запоет птица, и нашего прогульщика посетит череда добрых мыслей, позволяющих увидеть многое в новом свете. Если это не образование, то что же тогда? Представим, как Мирской мудрец[40] обращается к такому юноше и какой разговор может состояться между ними:

– Молодой человек, чем это вы здесь занимаетесь?

– Сказать по правде, сэр, наслаждаюсь покоем.

– Разве сейчас не час занятий? Не следует ли вам усердно штудировать Книги ради того, чтобы чему-то научиться?

– Нет, но этим путем я тоже иду к Знаниям.

– К Знаниям, вот как? К каким же, позвольте спросить? По математике?

– Нет, конечно.

– По метафизике?

– Нет, не по ней.

– По какому-то языку?

– Нет, это не язык.

– По ремеслу?

– Нет, ремесло здесь тоже ни при чем.

– Так чему же вы учитесь?

– Сэр, поскольку близится время, когда, возможно, и я отправлюсь в паломничество, мне хочется узнать, как обычно поступают люди в подобных обстоятельствах, где на пути встречаются самые ужасные Топи и Чащобы, а также какой Посох наиболее пригоден в таких странствиях. Кроме того, я здесь, у воды, всем сердцем постигаю урок, который мой наставник велит называть Миром или Довольством.

При этих словах Мирской мудрец непременно придет в негодование и, с весьма грозным видом потрясая тростью, разразится тирадой: «Знания, говоришь! Да я бы велел палачу высечь всех подобных бездельников!»

И с этими словами он удалится, надменно поправляя хрустящий от крахмала шейный платок, точно индюк, распускающий перья.

Точка зрения, которой придерживается Мирской мудрец, весьма распространена. Факт считается не фактом, а лишь домыслом, если его нельзя отнести к какой-либо из признанных научных дисциплин. Исследование должно вестись в признанном всеми направлении и иметь конкретное название, иначе вы вовсе не исследуете, а просто слоняетесь без дела, и даже работный дом для вас – чрезмерная роскошь. Бытует мнение, что для получения знаний нужно бурить глубокую скважину или смотреть на небо в телескоп. Сент-Бёв[41] с возрастом стал рассматривать весь опыт как одну большую книгу, которую нам дано изучать некоторое время, прежде чем мы покинем этот мир. Для него не было разницы, что именно читать – главу XX о дифференциальном исчислении или главу XXXIX об игре оркестра в саду. Ведь, в сущности, смышленый человек с улыбкой на лице, наблюдающий и вслушивающийся в окружающий мир, получит куда больше подлинных знаний, чем иной за целую жизнь героических ночных бдений. Безусловно, на вершинах формальной и многотрудной науки можно добыть определенные сухие знания. Однако вокруг нас, стоит лишь оглядеться, обнаруживаются живые и трепетные факты жизни. Пока другие забивают головы ворохом слов, половину из которых они забудут еще до конца недели, наш прогульщик может освоить действительно полезное искусство: игру на скрипке, умение разбираться в сигарах или способность непринужденно общаться с людьми разных сословий. Многие из тех, кто «усердно штудировал книги» и досконально изучил ту или иную отрасль общепризнанной науки, выходят из учебных заведений с видом напыщенных старых сов и во всех лучших и светлых сферах жизни предстают сухими, чопорными, оторванными от мира брюзгами. Некоторые сколачивают огромные состояния, но до конца дней своих остаются невоспитанными и удручающе глупыми. Бездельник же, начавший жизнь вместе с ними, выглядит совершенно иначе. У него нашлось время позаботиться о своем здоровье и бодрости духа; он много гулял на свежем воздухе, а это благотворно для тела и ума. Возможно, он не добрался до самых мудреных разделов великой Книги жизни, но все же успел в нее заглянуть и пробежаться по страницам с самым превосходным результатом. Разве не выиграл бы студент, обменяв пару страниц древних языков, а деловой человек – пару полукрон на толику знаний бездельника о мире в целом и об искусстве жить? Впрочем, у бездельника есть еще одно, более важное качество – мудрость. Тот, кто много наблюдал, как другие получают ребяческое удовольствие от своих увлечений, будет относиться к собственным любимым занятиям лишь с иронической снисходительностью. Его голос не прозвучит в хоре догматиков. Он будет великодушен и терпим к самым разным людям и их мнениям. Не открыв никаких сокровенных истин, он не примкнет и к чудовищной лжи. Его путь лежит через малолюдную, но ровную и приятную дорогу, именуемую переулком Обыденности, к бельведеру Здравого смысла. Оттуда открывается приятный, хотя и не слишком возвышенный вид. И пока другие созерцают восток и запад, дьявола и восход солнца, пред ним предстанет просто утренний час в подлунном мире, где армия теней стремительно разбегается от великого света Вечности. Тени и поколения, крикливые ученые мужи и грохот войн уходят в окончательное безмолвие и пустоту. Но за всем этим человек может увидеть из окон Бельведера зеленые мирные пейзажи, множество освещенных гостиных, добрых людей, которые смеются, пьют и предаются любви, как это было до Потопа или Французской революции, и старого пастуха, рассказывающего свои истории под сенью боярышника.

Чрезмерная занятость, будь то в школе, в колледже, в церкви или на рынке, свидетельствует о недостатке жизненной энергии. Напротив, способность к праздности указывает на разносторонние интересы и ярко выраженную индивидуальность. Встречаются, конечно, полуживые заурядные личности, едва осознающие свое существование вне какого-нибудь традиционного занятия. Вывезите таких субъектов на природу или отправьте в морское путешествие, и вы увидите, как они тоскуют по своим кабинетам и рабочим столам. Эти люди лишены любопытства и не способны поддаться внезапному порыву, им неведомо удовольствие от самого процесса мышления. И если только суровая Необходимость не стоит над ними с кнутом, они просто застывают на месте. Разговаривать с ними бесполезно: они не способны праздно проводить время, их натура недостаточно широка; и те часы, что не отданы лихорадочной погоне за золотым тельцом, они проводят в состоянии, близком к летаргии. Когда им не нужно спешить в контору, когда они не испытывают голода или жажды, весь окружающий мир для них – пустое место. Если им приходится час-другой ждать поезда, они впадают в тупое оцепенение с открытыми глазами. Глядя на них, вы бы решили, будто они не заслуживают внимания, что с ними не о чем говорить. Вам показалось бы, что перед вами парализованные или умалишенные. А ведь, вполне вероятно, на своем поприще они усердные труженики, чей острый взгляд мгновенно замечает ошибку в документе или изменение ситуации на рынке. Они исправно посещали школы и университеты, но все делали с прицелом на оценки и награды; они появлялись в обществе и встречались с умнейшими людьми, но думали при этом лишь о собственных делах. Они прожили жизнь, состоящую из одной лишь работы без отдыха, иссушив собственную душу – словно душа человеческая и без того недостаточно мелка. И вот теперь перед нами сорокалетние мужчины, которые с потухшим взглядом ждут поезда – без единой мысли в голове, с умом, лишенным пищи для развлечений. Мальчишкой он бы с увлечением карабкался на чемоданы, в двадцать лет – глазел на девушек, но теперь трубка выкурена, табакерка пуста, и наш джентльмен с унылым видом сидит на скамейке, как истукан. На мой взгляд, это никак нельзя назвать жизненным успехом.

Однако от чрезмерной занятости страдает не только сам человек, но и его жена с детьми, друзья, родственники и даже случайные попутчики в вагоне поезда или омнибусе. Бесконечная преданность тому, что он называет делом жизни, может быть достигнута лишь ценой пренебрежения многими другими аспектами бытия. При этом нельзя поручиться, что избранное им поприще – действительно дело его жизни. Если взглянуть непредвзято, станет очевидно: многие из самых мудрых, добродетельных и полезных для общества ролей на подмостках Театра Жизни исполняются безвозмездно и воспринимаются окружающими как обыкновенное безделье. Ведь в этом театре важные партии исполняют не только расхаживающие по сцене джентльмены, поющие горничные и усердные скрипачи в оркестре – зрители, аплодирующие с галерки, тоже вносят немалый вклад в успех представления. Вы, несомненно, многим обязаны своему адвокату и биржевому маклеру, проводникам и стрелочникам, благодаря которым быстро перемещаетесь из одного места в другое, полицейским, патрулирующим улицы ради вашего спокойствия. Но разве нет в вашем сердце признательности по отношению к тем, кто при встрече вызывает у вас желание улыбнуться или своим обществом скрашивает ваш обед? Полковник Ньюком помог другу потерять деньги, Фред Бейхем имел дурную привычку заимствовать рубашки – и все же оба они были более приятны в общении, чем мистер Барнс[42]. И хотя Фальстаф не отличался ни трезвостью, ни честностью, осмелюсь предположить, что мир лучше бы обошелся без парочки Варавв с постными лицами, чем без этого весельчака. Хэзлитт[43] упоминает, что чувствовал себя куда более обязанным Норткоту[44], не оказавшему ему ни единой услуги в общепринятом смысле, нежели всему собранию своих показных друзей. Он полагал, что нет ничего ценнее общения с хорошим собеседником.

Известно, что некоторые люди не способны испытать благодарность, если услуга не стоила оказавшему ее тяжких трудов и страданий. Однако подобный настрой лишь свидетельствует о душевной черствости. Допустим, кто-то присылает вам шесть страниц занимательных историй или вы с удовольствием – а может, и с пользой – проводите полчаса за чтением его статьи. Неужели ценность этого дара была бы больше, если бы он был написан кровью, как договор с дьяволом? Разве вам было бы приятней получать письма от своего знакомого, зная, что необходимость их писать вызывает у него раздражение? Удовольствия куда полезнее обязанностей, ибо, подобно милости, они не действуют по принужденью и вдвойне благословенны. Для поцелуя всегда нужны двое, а одна шутка может рассмешить десятки людей. Но там, где присутствует элемент жертвенности, благодеяние совершается через силу и среди благородных душ принимается с неловкостью.

Нет обязанности, которой мы пренебрегаем больше, чем обязанностью быть счастливыми. Наше счастье одаривает мир безымянными благами, неведомыми даже нам самим, которые, обнаружившись, больше всех удивляют самого благодетеля. Намедни оборванный босоногий мальчуган бежал по улице за стеклянным шариком, и вид его был настолько радостным, что все встречные невольно приходили в хорошее расположение духа. Один из них, избавившись от особенно мрачных мыслей, остановил малыша и, протянув ему монету, заметил: «Видишь, как иногда вознаграждается хорошее настроение». Если прежде мальчик выглядел просто довольным, то теперь его лицо выражало еще и недоумение. Что до меня, я всецело одобряю поощрение улыбающихся детей, а не плачущих. За слезы я готов платить лишь в театре, зато противоположный товар приобрету с превеликим удовольствием. Встретить счастливого человека приятней, чем найти пятифунтовую банкноту. В нем словно заключен источник доброжелательности; когда он входит в комнату, будто еще одна свеча загорается. Не важно, способен ли этот человек доказать теорему Пифагора, – он делает нечто более ценное, наглядно демонстрируя великую теорему о Радости Бытия. А потому, если кто-то может обрести счастье лишь в праздности, пусть остается праздным. Сей постулат, конечно, революционен, но благодаря голоду и работным домам им не так уж легко злоупотребить, и в разумных пределах это одна из неоспоримых истин во всем Своде Морали. Прошу вас, взгляните на любого из этих ваших неутомимых тружеников. Он сеет спешку и пожинает несварение желудка; вкладывает массу сил и вместо дохода получает расстройство нервной системы. Либо он полностью избегает людей и живет затворником в мансарде – в домашних туфлях, не выпуская из рук чернильницы, либо изредка на короткий миг появляется в обществе, чтобы, выплеснув свое раздражение, возвратиться к работе. Как бы хорошо и усердно такой человек ни трудился, его присутствие омрачает жизнь окружающих. Им было бы легче, умри он совсем. Проще обойтись без его услуг в Министерстве Волокиты[45], чем терпеть его желчный нрав. Он отравляет жизнь в самой ее основе. Лучше одним махом разориться из-за непутевого племянника, чем ежедневно страдать от придирок сварливого дядюшки.

И во имя чего, Бога ради, вся эта суета? Зачем эти люди отравляют жизнь себе и другим? Опубликует ли некто три или тридцать статей в год, закончит ли свою грандиозную аллегорическую картину – все это мало заботит мир. Ряды жизни полны; пусть тысячи падут, всегда найдутся те, кто займет их место. Когда Жанне д’Арк говорили, что ей следует сидеть дома и заниматься женской работой, она отвечала, что прях и прачек и без нее достаточно. То же верно и для ваших редких талантов! Если сама природа «защиты жизней столь чужда», к чему тешить себя мыслью об исключительной важности собственного существования? Представьте, что Шекспира пристукнули бы темной ночью в угодьях сэра Томаса Люси, куда он наведывался в молодости[46], – и мир продолжил бы свой путь, к лучшему или худшему, кувшин бы по-прежнему ходил к колодцу, коса – на ниву, а студент – к книге; и никто не стал бы мудрее от этой потери.

Если хорошенько подумать, немногие творения рук человеческих ценнее, чем фунт табаку для человека скромного достатка. Такое наблюдение способно охладить пыл самых тщеславных гордецов. Даже табачник, поразмыслив, вряд ли найдет в этой фразе повод для особой гордости; ведь хотя табак – превосходное успокоительное средство, качества, необходимые для его продажи, сами по себе не редки и не драгоценны. Увы и ах! Как ни крути, но услуги ни одного человека нельзя считать исключительными. Даже Атлант оказался всего лишь бедолагой, несущим вечное бремя! И всё же мы видим коммерсантов, которые трудятся до истощения, чтобы сколотить состояние, а затем попадают в суд по делам о банкротстве; бумагомарателей, которые строчат мелкие статейки, пока их характер не становится сущим наказанием для окружающих, словно они – израильтяне, которым фараон вместо пирамиды велел делать булавки; и прекрасных юношей, которые доводят себя до чахотки, так что их увозят в катафалке с белыми плюмажами. Разве вам не пришла бы в голову мысль о том, что этим людям сам Церемониймейстер наобещал какую-то судьбоносную участь? И убедил, что арена, на которой они разыгрывают свои фарсы, – центр мироздания и его главная цель? Однако это не так. Цели, ради которых они губят свою бесценную молодость, могут, невзирая на надежды, оказаться призрачными или вовсе губительными; ожидаемые слава и богатство – недостижимыми или пустыми; а сами они и мир вокруг них – настолько незначительными, что разум цепенеет при одной этой мысли об этом.

По иронии судьбы места, куда нас отправляют для поправки здоровья, нередко бывают удивительно красивы. Часто мы посещали эти уголки в былые годы и с тех пор бережно храним память о них. Мы тешим себя мыслью, что вновь испытаем прежние яркие и радостные ощущения, что подхватим нить наслаждения там, где когда-то ее оборвали. Теперь наконец появится шанс завершить многие приятные прогулки, прерванные в прошлом, прежде чем мы успели вдоволь насладиться ими. Быть может, все эти годы мы хранили в памяти образ какой-нибудь долины, в которую лишь мельком заглянули, прежде чем она скрылась за холмами. Возможно, мы лежали без сна по ночам, приятно дразня себя мыслями о неизведанных тропинках или вершинах, которые так и не покорили. Теперь, говорим мы себе, нам наконец-то удастся довести до конца все эти незавершенные забавы и преодолеть преграды, что сковывали наши воспоминания.

Эти обещания столь заманчивы и всех нас так легко увлечь, когда надежда и память сплетаются воедино, что, осмелюсь предположить, больной не слишком огорчается, получив предписание об изгнании, и склонен считать свой недуг не самой несчастливой случайностью в жизни. Поначалу ожидания его не разочаровывают. Суета и скорость переезда, а также то беспокойство, что мешает уснуть между двумя днями, проведенными в пути, горячат кровь и пробуждают в его притупившихся нервах подобие прежней живости и чувствительности. И вот он наслаждается неярким великолепием осеннего пейзажа, наблюдая, как холмы и равнины, виноградники и леса облачаются в чудесное сияние волшебного золота, которое первые зимние ветра превратят, будто в сказке, в увядшие листья. Точно так же он упивается восхитительной лаконичностью и простотой тех мимолетных картин сельской местности и деревенского быта, что мелькают за окнами поезда. Эти зарисовки, словно увиденные пролетающей ласточкой или Иридой, спешащей с олимпийским поручением, обладают собственным неповторимым характером. Кое-где ребятишки при виде поезда радостно кричат и машут руками, но по большей части это слишком краткое и единичное событие, чтобы привлекать особое внимание. Овцы не прекращают щипать траву; девушка сидит, балансируя на выступающем румпеле баржи; это выглядит так неустойчиво, что, кажется, даже пролетевшая муха или всплеск рыбы могли бы нарушить это хрупкое равновесие. И все же сотни тонн угля, дерева и железа с грохотом проносятся чуть ли не у самого ее уха, а она даже не вздрагивает и не поворачивает головы – ничто не указывает на то, что она вообще замечает проходящий мимо поезд.

В этом, пожалуй, и кроется главное очарование железнодорожных путешествий. Скорость так захватывает, а поезд так мало тревожит пейзажи, через которые он нас проносит, что сердце наполняется безмятежностью и покоем сельской местности. И пока тело летит вперед вместе с вереницей вагонов, мысли, повинуясь прихоти настроения, задерживаются на малолюдных станциях. Они спешат по тополиной аллее в сторону города или остаются со стрелочником, который, прикрыв глаза ладонью, провожает взглядом длинный состав, исчезающий в золотистой дали.

Хворающему же еще предстоит испытать потрясение и восторг, когда он почувствует, что пересек невидимую границу между севером и югом. Этот миг непредсказуем; иногда осознание приходит рано, вызванное какой-то неуловимой ассоциацией – яркими красками, цветущими растениями, запахами; а порой лишь в то прекрасное утро, когда он проснется от южного солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, или южного говора, доносящегося с улицы. Но, когда бы ни пришло это удовольствие, оно не ограничится предвкушением, как это бывает со многими другими подобными ощущениями. Оно обострит восприятие и придаст новый смысл всему, что путешественник увидит в последующие дни. В самом слове «юг» таится нечто воодушевляющее. Услышав его, человек обращается в слух, стремится отыскать красоты и запечатлеть в памяти неизменные черты и характер пейзажа с таким пылом, словно узнал, что все это принадлежит ему – поместье, которого он несправедливо был лишен, а теперь получает в полное и безраздельное владение. Даже те, кто никогда не бывал в этих местах, чувствуют, будто уже здесь жили; и каждый принимается сравнивать, искать знакомое и находить его с таким восторгом, будто возвращается домой после долгого отсутствия, а не уезжает с каждым часом все дальше.

И лишь окончательно обосновавшись в выбранном уголке, хворающий начинает осознавать произошедшую перемену. Все вокруг предстает таким, каким запомнилось или виделось в воображении. Перед ним расстилаются оливковые рощи, у ног плещется лазурное море. Ничто не в силах изменить извечное великолепие альпийских вершин, возвышающихся за Ментоном; даже грубые изгибы железной дороги не могут испортить плавность очертаний бухт, одна за другой тянущихся вдоль всей Ривьеры. И все это он воспринимает лишь холодным рассудком, отделенным от наслаждения. Разумом он понимает красоту окружающего мира, но душа его не откликается на эту красоту. Напрасно он пытается взбодрить свой упавший дух; напрасно выбирает живописные ракурсы, вглядываясь и ожидая возвращения былого удовольствия, подобно тому, как немощные ждали явления ангела у библейской купальни Вифезда. Он похож на восторженного проводника, ведущего за собой равнодушного туриста. Только сейчас этот невосприимчивый к красоте, неспособный проникнуться величием момента спутник – он сам. Мир утратил для него волшебство. Ему кажется, будто он прикасается к вещам онемевшими руками и видит их сквозь пелену. Жизнь превращается в бессильные попытки извлечь звуки из клавиш, которые так и остаются безмолвными. Трудно поверить, что это вялое, бесчувственное тело, в котором он теперь обитает, некогда было таким живым, чутким и отзывчивым.

Порой ему хочется винить в своем состоянии саму мягкость и благоприятность здешнего климата, и он воображает, будто суровая зима его родины способна вдохнуть жизнь в угасшие чувства. В такие моменты его охватывает тоска по ослепительной белизне и безмолвию свежевыпавшего снега. Душа жаждет бодрящей погоды – морозных узоров на оконном стекле поутру, медленно кружащихся первых снежинок, белых крыш на фоне сумрачного неба. Однако эти мечты эфемерны: стоит термометру опуститься чуть ниже обычного средиземноморского уровня или подуть ветру с заснеженных Альп, как настроение мгновенно меняется. Память начинают преследовать мрачные картины зимних улиц родного города. Безнадежно сгорбленные фигуры бродяг в подворотнях; босоногие дети, с трудом бредущие по обледенелой мостовой; тусклый блеск мокрых улиц ближе к вечеру; жалкие очертания тел бедняков под прилипшей мокрой одеждой; пронзительный свист северо-восточного ветра в дни, когда, кажется, даже дома коченеют от холода, – все это вытесняет идиллические зимние сцены, которыми он тешил себя еще недавно. Теперь же он не может нарадоваться тому, что оказался здесь. Ах, если бы и остальные могли быть тут; если бы те бродяги могли хоть немного полежать на солнышке, а дети – согреть ноги, ступая по теплой земле; если бы нигде не было холода, голода и отсутствия теплой одежды; если бы всем людям жилось так же хорошо, как ему!

Впрочем, положение хворающего не столь уж безотрадно. Пусть редко что-то по-настоящему проникает в его оцепеневшую душу, зато когда это случается, именно по этой причине радость ощущается особенно остро. Есть что-то трогательное в этих внезапных всплесках сердечного ликования. Даже в самые мрачные часы человека могут взволновать и пробудить к жизни многие такие моменты, и источником их порой становятся самые обыденные вещи. Как однажды заметил мой друг, «счастья светлый дух» часто прилетает на легких крыльях. Наслаждение красотой природы по сути своей капризно. Иногда оно приходит неожиданно, а иногда, когда мы его особенно ждем, оставляет нас равнодушными на долгие дни – даже в самом сосредоточии красоты. Мы можем пройти мимо чего-то тысячу раз, а на тысячу первый это место вдруг преобразится, засияет особой красотой среди унылого окружения, и мы увидим его «с первозданным детским восторгом», с каким Вордсворт увидел нарциссы у озера[47]. Такая переменчивость восприятия, свойственная даже здоровым людям, у больного проявляется особенно остро. Однажды он найдет первую фиалку и застынет в счастливом изумлении: с помощью какой алхимии холодная земля, бесцветный воздух и дождь рождают столь яркую краску и пронзительно-нежный аромат? Или, быть может, он увидит прачек на каменистой косе на фоне синего моря, или сборщиц цветов в мягком свете оливковой рощи, и они предстанут перед ним как живая картина, где случайное расположение фигур создает величественную композицию, а гармония приглушенных оттенков, характерная для одежды южанок, неожиданно тронет его душу и подарит то удовлетворение, из которого рождаются незабываемые впечатления. А может быть, его поразит нечто еще более незначительное: вот он передвинул зонтик от солнца, и его взгляду вдруг открылся участок дороги с камнями и травой, озаренный тем роскошным светом, что обычно теряется в масштабном пейзаже. Бесконечно разнообразны и сами оливковые рощи. Даже цвет их неуловим и постоянно меняется: кажется то зеленым, то серым, то голубым. Порой деревья громоздятся друг над другом, как облака над облаками, сливаясь в туманную дымку, а в следующий миг по прихоти ветра все это море листвы колышется, играя мимолетными серебристыми бликами и тенями. Но каждый видит мир по-своему. Кому-то радость приносит иное: величавая поступь женщин с ношей на голове; пейзажи с тростником, голыми скалами и ярким солнцем; строгие силуэты кипарисов; беспокойные, будто охваченные вихрем группы приморских сосен; воздух, напоенный девственными ароматами мирта и душистого подлеска; величественные пурпурные холмы, вздымающиеся торжественно и четко на фоне золотого вечернего неба.

Несомненно, подобное обострение восприятия происходит из сочетания самых разных элементов. Все наслаждение мгновением зависит от их счастливого совпадения, от гармоничного отклика множества нервов. Кто не помнит, как, долго устраиваясь на траве, вдруг находишь удобную позу и неожиданно видишь окружающий пейзаж совсем иным, словно выглянуло солнце или великий художник одним мазком завершил композицию картины? Мимолетный аромат, внезапная птичья трель, свежее дуновение ветра с невидимого моря, легкая тень проплывающего облака, малейшая мелочь, вызывающая едва заметную дрожь в тончайшем нерве человеческого тела, – каждая из этих деталей вплетается в общее впечатление и привносит свой оттенок испытываемому нами удовольствию.

И если внешние условия столь разнообразны и тонки, то что говорить о происходящем внутри нас. Соломон сказал, что человек не может постигнуть мир от начала до конца, ибо мир вложен в его сердце. Так и нам невозможно до конца понять ту гармонию обстоятельств, которую рождает в нас высшее чувство восхищения, именно потому, что часть этих обстоятельств навсегда сокрыта внутри нас. Даже когда мы учтем все, что можем увидеть, услышать или почувствовать, останется еще нечто не поддающееся пониманию: тонкая чувствительность возбужденных нервов или изысканное совершенство в устройстве мозга, связанное с чувством прекрасного так же, как глаза и уши связаны со зрением и слухом. Мы восхищаемся великолепными видами и великими картинами; но куда большего восхищения заслуживает наше сознание, которое собирает воедино разрозненные детали, доставляющие ему наслаждение, и творит из этих оттенков, из игры света и тени то осмысленное целое, что мы и называем картиной или видом. Хэзлитт в одном из своих эссе рассказывает, как он обходил пешком дома известных людей, чтобы осмотреть их коллекции картин, и неожиданно заявляет о своем превосходстве над этими богатыми и знатными людьми: он способен наслаждаться их сокровищами больше, чем они сами; они лишь заплатили деньги, а истинное удовольствие получил он. И в его самодовольстве есть своя правда. Один трудился, чтобы иметь возможность купить картину, другой – чтобы уметь ею наслаждаться. Оба развивали данный им дар, только первый сколачивал состояние, а второй – воспитывал в себе живое чувство прекрасного.

Повторюсь, такое самодовольство вполне оправданно, поскольку результат показывает: человек выбрал лучшую долю и в конечном счете распорядился своей жизнью мудрее тех, кого почитают мудрецами.

И все же даже это благо нельзя назвать безусловным; как всякое достояние, хоть и не в такой степени, развитый утонченный разум, способный стать главным инструментом наслаждения, приносит с собой неизбежные тревоги и разочарования. Счастье его обладателя отныне зависит от тех тончайших оттенков восприятия, что придают глубину и гармонию более простым составляющим красоты. И потому нервное истощение, которое другим показалось бы лишь легким неудобством, способно разрушить все здание его жизни, притупить, за редкими исключениями, остроту его удовольствий и повсюду, куда бы он ни направлялся, встречать его ощущением утраты и разочарования в мире.

Жизнь хворающего напоминает преждевременную старость не только в этом оцепенении духа. Прогулки, которые он обещал себе совершить, оказываются слишком долгими или трудными для его ослабевшего тела; горы остаются такими же непреодолимыми преградами, как и прежде. Белоснежные городки, раскинувшиеся на далеком мысе, живописные лесные островки на склонах день за днем манят и соблазняют его воображение, оставаясь столь же недоступными для его ног, как холмы и ущелья в облаках. Чувство расстояния необычайно обостряется; и после нескольких лихорадочных попыток и раздражающего беспокойства первых дней он смиренно принимает ограничения своей немощи. Небольшой мир, доступный больному, становится для него привычным и уютным, словно камера для смирившегося узника. Если прежде он отстал от стремительного бега жизни, то теперь выпадает и из неспешного течения санаторных будней. На его глазах местные жители снуют по своим повседневным делам, как приезжие компаниями отправляются на увеселительные прогулки; вокруг бурлит жизнь, а он тихо греется на солнце в каком-нибудь укромном уголке и смотрит на происходящее с отрешенностью старца, словно размышляет о судьбе своих далеких потомков или о будущем дуба, посаженного накануне вечером.

В этой отстраненности от жизни, в этом уединении и отрешенности уже слышится естественная прелюдия к полному покою могилы. В этом притуплении чувств есть нечто от мягкой подготовки к окончательному бесчувствию смерти. И сама мысль о смертности является ему не в обычном своем грозном обличье внезапной катастрофы, а как нечто почти неуловимое – словно последняя ступень долгого пути вниз. Подобно тому, как перед сном мы все медленнее ворочаемся в постели, пока совсем не успокаиваемся, скованные сном, – так и хворающего одно за другим покидают желания. День ото дня его силы убывают, круг возможностей сужается. А если человек так незаметно отвыкает от страсти к жизни, так плавно погружается в дремоту смерти, то и конец, когда он придет, наступит тихо и естественно. Если что-то и может примирить смятенную душу с приходом последнего врага, то это столь мягкое его приближение. Нас не гонят прочь насильно, а словно убеждают покинуть место, где не осталось для нас радости. На самом деле не столько смерть подступает к больному, сколько жизнь отступает и увядает вокруг него. Он пережил и свою полезность, и почти всю способность наслаждаться жизнью. И если нет надежды на выздоровление, если молодость, сила и страсть больше не вернутся, если настоящее всегда будет подобно прочитанному в книге или воспоминанию из далекого прошлого, если это и правда закат – он не станет желать продления сумерек, лишь напрягающих и разочаровывающих взор. Лучше спокойно ждать наступления полной темноты. И он будет молить о приходе Медеи: пусть она либо вернет молодость, либо дарует смерть.

И все же узы, по-прежнему связывающие хворающего с миром, по-прежнему многочисленны и полны нежности. Вид детей пробуждает в нем особые чувства, хорошо знакомые старикам, но неведомые прочим людям. И если он склонен к человечности и научился смотреть на жизнь шире, чем через узкую бойницу личных удовольствий и личной пользы, то близость смерти поразительно мало омрачает его мысли. Ему известно, что сейчас в английских графствах сеятель уже идет по полю за пахарем, а за сеятелем летят грачи. Знает он и о том, что, возможно, не доживет до возвращения домой и не увидит, как взойдет и созреет это зерно, как его уберут и с радостью наполнят закрома. И все же судьба этого урожая волнует его не меньше прежнего – не навредит ли ему засуха или не вовремя прошедшие дожди. Ведь он давно привык с участием ожидать исхода событий, в которых не имел личного интереса; радоваться изобилию и печалиться о неурожае, хотя его собственный достаток от этого не становился ни больше ни меньше.

Так остаются неизменными все те бескорыстные надежды на человечество и лучшее будущее, что были утешением и вдохновением его жизни. Он поместил их за пределами досягаемости любой судьбы, которая бы только могла угрожать ему самому; и какая, в сущности, разница – умрет он за пять тысяч лет или за пять тысяч пятьдесят лет до наступления той благословенной эпохи, ради которой добросовестно трудится. Он не тешил себя иллюзиями; с самого начала он знал, что идет за столпом огненным и облачным лишь затем, чтобы самому сгинуть в пустыне, и что другим, а не ему суждено с ликованием вступить во владение землей обетованной. И вот, когда все вокруг теряет краски и затихает, клонясь к закату, эти неувядающие видения сопровождают его угасание и следуют за ним с дружескими голосами и словами надежды в самое преддверие смерти. Желание любви или славы едва ли волновало его в дни здравия сильнее, чем трогают теперь эти благородные стремления; так жизнь простирается за свои пределы, и взору надежды открываются далекие горизонты, даже когда пальцы уже осязают грань небытия.

Наконец, его связывает с жизнью трепетная привязанность к друзьям. Или, вернее будет сказать, благодаря их мыслям о нем, их неизменной заботе и любви он остается вплетенным в самую ткань бытия, неподвластную физическому распаду. Его существование продолжится в тысячах обличий. Частица души Этьена де ла Боэси[48] продолжала жить все те годы, пока Монтень беседовал с ним на страницах своих блистательных эссе. Многое из того, что составляло суть Гёте, уже ушло в прошлое, когда он бродил по местам своей молодости, которые его уже забыли, и не находил иного утешения, кроме собственных стихов, обещавших скорый покой. В самом деле, задумавшись о том, что мы более всего ищем, чем дорожим и чем гордимся, как своим достоянием, порой мы приходим к мысли: наши друзья со смертью нашей теряют больше, чем мы сами. Мы похожи на того монарха, который больше печется об отдаленных провинциях, известных ему лишь по картам да докладам наместников, нежели о сердце империи, лежащей прямо перед его взором. Не так ли и мы сильнее дорожим своей призрачной жизнью в сердцах других, тем уголком их мыслей и грез, который в некотором смысле принадлежит нам? Не ценим ли мы это выше, чем сокровенное ядро нашего существа – ту столицу собственного «я», о которой обладаем непосредственным знанием? Выше, чем неустанный труд артерий и вен, чем мельчайшую деятельность нервных узлов, которые, как нам известно (с той же несомненностью, с какой мы знаем теорему Евклида), составляют источник и суть всего нашего бытия? С уходом из жизни каждого любимого человека нас покидает светлая и благородная частица нашего существования, и мы лишаемся одной из этих дорогих нашему сердцу провинций. И вряд ли можно назвать счастливцами тех, кому выпало пережить длинную череду таких утрат, видя, как их жизнь и возможности постепенно съеживаются до скудных пределов собственного духа, так что смерть, наконец явившись, сможет сразить их одним ударом.

Примечание. К этому очерку мне следует по совести добавить пару оговорок, ибо здесь мы затрагиваем вопросы, в которых даже чуть более старший возраст учит нас немного иной мудрости.

Юность упивается общими рассуждениями и сторонится конкретных обязательств; она гуляет по тропинкам и гоняется за бабочками, но при этом учтиво рукоплещет прогрессу человечества и приближению царства справедливости и любви. С возрастом человек начинает судить более критично о действиях людей в целом и, возможно, более самонадеянно – о своих собственных. В нем уже нет той безмерной веры в великие деяния, которые бы он совершил, будь ему даровано больше времени; на смену ей приходит понимание, сколь малы были бы его достижения; но зато он теперь гораздо острее чувствует ту пустоту, которая возникнет после его ухода из жизни. Молодой человек чувствует себя в мире лишним; его положение мучительно: у него нет призвания, нет очевидной пользы, нет никаких уз, кроме тех, что связывают его с родителями, да и ими он наверняка пренебрегает. Не думаю, что этой истинной причине юношеских страданий уделяется должное внимание; но с течением времени мы перерастаем либо эту ситуацию, либо ее восприятие. Иные из нас черствеют душой и смиряются со своей никчемностью, а иные – и их, слава Богу, большинство – вызывают интерес и любовь окружающих, столь прочно вплетаясь в ткань жизни, что им больше не нужно задаваться вопросом о своем праве на существование.

И потому в большинстве случаев человек, предчувствующий скорый конец, едва ли найдет утешение в юношеском взгляде, изложенном в этом очерке. У него, пока он жив, есть те, кому нужна помощь, кого следует любить, наставлять, а порой и наказывать. Эти обязанности ложатся не на человечество в целом, а лично на него. Именно он, а не кто-то другой приходится одной женщине сыном, другой – мужем, а третьей – отцом. Жизнь, начавшаяся столь скромно, теперь мириадами нитей вплелась в судьбы других. Пусть незаменимых нет и кто-то другой возьмет на себя оставленную им ношу, но чем благороднее человек и возвышеннее его устремления, тем большую скорбь вызовут у него мысли об угасании своих сил и стирании собственной личности. Прожить срок, отведенный целому поколению, – значит не только освоиться в этом запутанном мире, но и принять на себя бесчисленные обязательства. Преждевременная смерть для всякого, кроме самых низменных натур, несет в себе привкус предательства. Человека беспокоят не только мысли о деяниях, что могли бы ждать его в будущем, которому не суждено осуществиться; но, видя себя дезертиром, покидающим поле боя в самом начале сражения, он терзается раскаянием и об упущенных возможностях, о тех благих начинаниях, что мог бы уже совершить к этому времени. Быть столь бесплодным при жизни и потерять всякую надежду когда-либо принести пользу – вот где смерть и память наносят самый жестокий удар. И пусть даже человечество продолжит свой путь, возводя величественные города, следуя героическим добродетелям, неуклонно наращивая свою силу; пусть даже если дело жизни будет завершено, друзья утешатся, а супруга найдет более достойного спутника – разве это хоть на йоту изменит оценку собственного земного пути, бывшего его единственным предназначением в этом мире, который был пройден столь непоследовательно и теперь должен оборваться столь бесславно?

Перемены, которые несет смерть, столь резки и бесповоротны, а последствия их столь ужасны и горестны, что явление это стоит особняком в человеческом опыте; ему нет ничего сопоставимого в нашем мире. Оно затмевает все прочие несчастья, поскольку становится последним в их череде. Порой смерть настигает свои жертвы внезапно, подобно убийцам-головорезам; порой ведет планомерную осаду, годами подбираясь к цитадели человеческой жизни. А когда она завершает свое дело, в судьбах других людей образуется болезненная брешь – словно пропадает стержень, на котором держалось множество привязанностей. Остаются пустующие кресла, одинокие прогулки и холодные постели по ночам. Более того, забирая наших близких, смерть не уносит их полностью – словно издеваясь, она оставляет нам пустую оболочку, которая поначалу трагически напоминает об ушедшем, но вскоре становится тягостным бременем, которое приходится спешно предавать земле. Отсюда целая вереница зрелищ и обрядов, поражающих воображение, – от пирамид Египта до виселиц и «деревьев скорби» средневековой Европы. Даже последние бедняки устраивают некое подобие торжественного шествия к могиле; памятные камни воздвигаются над людьми самыми непримечательными; а чтобы сохранить видимость почтения к тому, что осталось от нашей былой любви и дружбы, мы вынуждены сопровождать это мрачно-нелепым церемониалом с наемным гробовщиком во главе похоронной процессии. Все это вкупе с другими подобными традициями, приправленное красноречием поэтов, в значительной мере ввело человечество в заблуждение; более того, во многих философских учениях эта ошибка была закреплена с учетом всех доводов логики. Впрочем, в реальной жизни суета и стремительность событий, оставляющие людям мало времени для размышлений, не позволяют им зайти слишком далеко в своих заблуждениях.

На самом деле, хотя разговоры о смерти и ведутся тревожным шепотом, в обычных обстоятельствах едва ли есть что-то, меньше влияющее на поведение людей. Все мы наслышаны о городах в Южной Америке, воздвигнутых на склонах огнедышащих гор. Однако даже в столь грозном соседстве их жители задумываются о бренности мира ничуть не более, чем те, кто возделывает сады в самых безмятежных уголках Англии. Под сенью миртовых деревьев звучат серенады, устраиваются пиршества, кипят любовные страсти. А тем временем под ногами содрогается земля, в недрах горы раздается рокот, и в любой миг раскаленная лава может взметнуться к лунному небу, обратив в прах людей вместе с их весельем. В глазах совсем юных особ, а также глупцов преклонного возраста в такой картине есть что-то невыразимо безрассудное и отчаянное. Кажется невероятным, что почтенные супружеские пары с зонтиками способны с аппетитом ужинать, находясь даже на почтительном расстоянии от огнедышащей горы. Повседневная жизнь начинает отдавать дерзким разгулом, когда протекает так близко к катастрофе; кажется, даже обычные сыр с салатом едва ли можно в таких обстоятельствах вкушать без некоего вызова Творцу. Подобное место должно бы стать пристанищем лишь для отшельников, проводящих дни в молитвах и умерщвлении плоти, или же для отъявленных грешников, топящих заботы в нескончаемом кутеже.

Однако, поразмыслив спокойно, понимаешь, что положение этих южноамериканских граждан – лишь бледное отражение ситуации, характерной для человечества в целом. Сам этот мир, несущийся вслепую среди миллионов других миров, мчащихся тоже вслепую в противоположных направлениях, вполне может получить такой удар, что взорвется подобно дешевой хлопушке. А человеческое тело со всеми органами, если взглянуть на него с медицинской точки зрения, разве не мешок, набитый петардами? Малейшая из них столь же опасна для всего организма, как пороховой погреб для судна. С каждым вдохом и каждым проглоченным куском мы рискуем взорвать одну из них. Если бы мы так отчаянно цеплялись за абстрактную идею жизни, как утверждают некоторые философы, или испытывали хотя бы половину того страха перед роковой случайностью, какой они нам приписывают, трубы могли бы звучать часами, но никто не последовал бы за ними в бой. Флаг, сигнализирующий об отплытии, мог бы развеваться на мачте, но кто рискнул бы подняться на борт корабля? Только представьте – будь эти философы правы, – с каким душевным трепетом мы должны были бы встречать ежедневную опасность обеденного стола, места более смертоносного, чем любое поле битвы в истории, где гораздо большая часть наших предков бесславно сложила свои головы! Какая женщина соблазнилась бы идеей вступить в брак, который гораздо опаснее, чем самое бурное море? И каково было бы стареть? Ведь после определенного рубежа с каждым шагом в жизни мы ощущаем, как истончается лед под ногами, и видим, как то тут, то там под него проваливаются наши ровесники. К семидесяти годам продолжение существования человека становится настоящим чудом, а когда он укладывает свои старые кости в постель на ночь, вероятность не увидеть рассвет ошеломляюще высока. Однако тревожит ли это стариков? Вовсе нет. Они веселы как никогда: потягивают грог по вечерам, рассказывают пикантные истории, воспринимают известия о кончине ровесников или даже тех, кто моложе, вовсе не как зловещее предупреждение – скорее, они испытывают простодушное, почти детское удовольствие от того, что пережили кого-то еще. И хотя от любого сквозняка они могут угаснуть, словно мерцающая свеча, а упав, оступившись, – разбиться, как хрупкое стекло, их старые сердца остаются крепкими и бесстрашными. Они продолжают, смеясь, свой путь сквозь годы, в сравнении с которыми Балаклавская долина кажется такой же безопасной и мирной, как деревенская площадка для крикета в воскресный день. Можно с полным основанием усомниться (если судить лишь по степени опасности), требовалось ли Курцию[50] больше отваги, чтобы шагнуть в пропасть, чем любому девяностолетнему джентльмену, чтобы снять одежду и забраться в постель.

Воистину, достойно размышления то, с какой веселой беззаботностью человечество бодро шагает долиной смертной тени. Весь путь усеян ловушками, а в конце его нас, трепещущих перед последним часом, ждет неотвратимая гибель. И все же мы идем по этому пути, словно толпа, спешащая на скачки. Быть может, читатель помнит одну из жестоких забав возомнившего себя богом Калигулы: заманив огромное скопище праздных гуляк на свой плавучий мост через залив Байи, он, когда веселье достигло апогея, напустил на толпу преторианскую гвардию и приказал сбросить всех в море. Вот неплохая миниатюра, показывающая отношение природы к бренному роду человеческому. Каким веселым пикником кажется наша жизнь, пока она длится! И в какие бездонные воды, неподвластные ни одному пловцу, бросает нас в конце бледный Преторианец Господень!

Мы существуем лишь мгновение, пока горит спичка; едва успеваем откупорить бутылку имбирного пива, как нас поглощает землетрясение. Только подумайте, как странно, нелепо, невероятно – в лучшем и высшем смысле этого слова, – что мы так высоко ценим это имбирное пиво и так мало внимания обращаем на уничтожающую нас стихию? «Любовь к жизни» и «страх смерти» – два громких выражения, которые становятся тем менее понятными, чем больше о них размышляешь. Общеизвестный факт: огромного количества происшествий с лодками можно было бы избежать, если бы шкоты держали в руках, а не привязывали накрепко; и все же каждое Божье создание, за исключением разве что какого-нибудь педанта-моряка или сухопутного обывателя с расшатанными нервами, норовит непременно закрепить их. Какой удивительный пример человеческого легкомыслия и дерзкой отваги перед лицом смерти!

Мы запутываем себя метафизическими высказываниями, которые с благородной неуместностью вплетаем в повседневную речь. У нас нет истинного понимания смерти, мы судим о ней лишь по внешним проявлениям и некоторым последствиям для окружающих. Что же до жизни – хоть каждый из нас и имеет ее опыт, никто на земле еще не сумел подняться до таких философских высот, чтобы действительно постичь истинный смысл этого слова. Вся литература, от Иова и Омара Хайяма до Томаса Карлейля и Уолта Уитмена, – не что иное, как попытка взглянуть на удел человеческий под особым углом, что позволило бы нам перейти от размышлений о жизни к определению Жизни. И мудрецы предлагают нам лучшее, на что они способны, утверждая, что она – пар, появляющийся на малое время, или театральное действо, или нечто, сотканное из той же материи, что и сны. Философия в строгом ее понимании веками трудилась над тем же вопросом; бесчисленные лысые головы столетиями качались в раздумьях, а горы слов громоздились друг на друга в бесконечных сухих, недоступных пониманию фолиантах, пока наконец она не представила нам с гордостью свой скромный вклад: жизнь есть постоянная возможность ощущений. Воистину блестящий результат! Человек вполне может любить говядину, охоту или женщину, но уж точно не постоянную возможность ощущений! Он может бояться пропасти, дантиста, рослого врага с дубиной или даже гробовщика, но точно не абстрактной смерти. Мы можем жонглировать словом «жизнь» во всех его многочисленных смыслах, пока не устанем от этой игры; мы можем рассуждать с точки зрения всех философий мира, но один факт остается неизменным – мы не любим жизнь настолько, чтобы заботиться о ее сохранении; строго говоря, мы вовсе не любим жизнь – мы любим жить.

Даже самый беспечный человек не чужд некоторой доле предусмотрительности; ничей взор не прикован всецело к текущему мгновению; и хотя мы все рассчитываем на крепкое здоровье, ясную погоду, хорошее вино, увлекательные занятия, любовь и самоуважение, сумма этих ожиданий едва ли складывается в общую картину жизненного пути и его возможного завершения; причем те, кто лелеет эти надежды с особой пылкостью, менее всего пекутся о собственной безопасности. Глубокий интерес к превратностям нашего бытия, острое наслаждение пестрой тканью человеческих переживаний скорее подталкивают к тому, чтобы пренебречь предосторожностями и рискнуть головой ради пустяка. Ведь, право же, любовь к жизни куда сильнее в альпинисте, карабкающемся по крутому склону, или в охотнике, лихо перемахивающем верхом через высокую изгородь, нежели у создания, сидящего на диете и вышагивающего отмеренное расстояние ради укрепления здоровья.

Стороны этого спора обрушивают друг на друга потоки пустой болтовни: суровые проповедники низводят жизнь до размеров похоронной процессии, настолько короткой, что это даже звучит непристойно; а унылые безбожники тоскуют по могиле, словно по непостижимо далекому миру. И те и другие, должно быть, немного стыдятся своих речей всякий раз, когда придвигают свои стулья к обеденному столу. Воистину, сытная трапеза и бутылка вина – вот лучший ответ на большинство ученых трактатов по этому вопросу. Когда сердце человека согревается от вкушения яств, вся софистика испаряется, уступая место умиротворенному созерцанию. Даже если смерть стучится в дверь, подобно статуе Командора, нам не до нее; у нас, слава Богу, есть дела поважнее, так что пусть себе стучится. По всему миру непрестанно звонят погребальные колокола. Каждый час кто-то расстается со своими горестями и восторгами. И для нас самих ловушка уже расставлена. Но мы так любим жить, что у нас не остается времени предаваться страху смерти. Жизнь – это медовый месяц для всех нас, пусть и недолгий. Неудивительно, что мы всецело отдаемся нашей пылкой невесте: страстям, почестям, ненасытному любопытству разума, наслаждению красотами природы и гордости за ловкость собственного тела.

Все мы ценим ощущения, но заботиться об их «постоянной возможности» нам удается лишь на склоне лет, когда голова уже изрядно облысела, а чувства притупились. Смотрим ли мы на жизнь как на тупик, упирающийся в глухую стену, или считаем ее преддверием, своего рода гимнастическим залом, где мы ожидаем своей очереди и развиваем наши способности, готовясь к некоему более благородному предназначению; произносим ли громогласные речи с кафедры или пишем невзрачные атеистические стишки, оплакивая ее тщетность и мимолетность; уповаем на долгие годы здоровья и бодрости или готовимся пересесть в инвалидное кресло, сделав первый шаг к катафалку, – какими бы ни были наши воззрения и обстоятельства, выход один: оградить себя от парализующего ужаса и пробежать предначертанную дистанцию, не теряя твердости духа. Едва ли найдется тот, кто бы содрогался при мысли о смерти больше нашего почтенного лексикографа[51], и все же, как известно, это почти не отражалось на его поступках, он шествовал по жизни с мудростью и отвагой, а его рассуждения о ней всегда отличались бодростью и воодушевлением. Уже будучи в преклонных летах, он отважился на путешествие по горным районам Шотландии, и в его трижды медной груди ничего не дрогнуло даже перед двадцатью семью чашками чая. Поскольку отвага и разум – два качества, наиболее достойные воспитания в достойном человеке, то первейшая задача разума состоит в том, чтобы осознать шаткость нашей жизни, а первейшая задача отваги – в том, чтобы не падать духом от этого осознания. Человека, готового к испытаниям этого мира, отличает прямота и некоторая стремительность поступков – он не заглядывает с тревогой в будущее и не увязает в слезливых сожалениях о прошлом.

Такой человек не только готов защищать себя в этих испытаниях – он также верный друг и достойный гражданин. От трусов не стоит ждать сердечного обращения; нет ничего беспощаднее паники; а у того, кто меньше печется о собственной шкуре, остается больше времени, чтобы подумать о других. Известный химик, гулявший в оловянных туфлях и пивший исключительно теплое молоко, был всецело поглощен заботой о собственном пищеварении. Стоит лишь осторожности, подобно жуткому грибку, пустить ростки в мозгу, как наступает паралич всякого великодушного порыва. Человек начинает духовно съеживаться, у него развивается пристрастие к гостиным с выверенной температурой, и мораль строится по тому же принципу, что заставляет его носить оловянные туфли и пить теплое молоко. Забота о единственном теле или душе делается настолько всепоглощающей, что все звуки внешнего мира отныне едва доносятся до гостиной с выверенной температурой, а оловянные туфли равнодушно ступают по крови и дождевым лужам. Чрезмерная осмотрительность ведет к окостенению, а тот, кто постоянно мучается сомнениями, в итоге застывает на месте. А вот человек с открытым сердцем и подвижным, как флюгер, умом, считающий, что жизнь нужно использовать с размахом и рисковать ею с радостью, совсем иначе познаёт мир. Его пульс бьется ровно и быстро, он набирает скорость на бегу, и если стремится к чему-то более высокому, нежели блуждающие огни, то может в конце концов взмыть в небо и стать созвездием. «Господи, дай мне сил. Господи, спаси душу мою», – говорит он и, найдя подходящую точку опоры, пробивается к своей цели сквозь преграды и опасности. Смерть целится в него со всех сторон, как и в каждого из нас; на каждом шагу его подстерегают неудачи; чопорные друзья и родственники, глядя на него, на протяжении всей его жизни воздевают руки к небу: но что ему за дело до всего этого? Как истинный ценитель жизни, в чьей натуре есть напор и непосредственность, он должен, подобно воину в смертельной битве, идти вперед, не щадя сил, пока не достигнет цели. «Победа или Вестминстерское аббатство!» – восклицал Нельсон в своей яркой, ребяческой, героической манере. Великие стремления! Но не ради них, а ради простого удовольствия жить и заниматься своим делом храбрые добросовестные люди всех наций бесстрашно идут сквозь опасности, с легкостью преодолевая препятствия, воздвигнутые благоразумием. Подумайте о героизме Джонсона, о том поразительном безразличии к ограничениям, наложенным смертностью, которое подвигло его заняться составлением словаря и триумфально довести это дело до конца! Кто, взвешивай он благоразумно все возможные риски, отважился бы когда-либо взяться за труд значительнее открытки за полпенни? Кто решился бы писать роман с продолжением после того, как Теккерей и Диккенс ушли из жизни, оставив свои последние творения незавершенными? У кого хватило бы духу начать жить, если бы он постоянно думал о смерти?

В конце концов, разве не жалкими и ничтожными кажутся все эти уловки? Отказаться от радостей бытия ради гостиной с выверенной температурой – не значит ли это умирать сотни раз на протяжении десятилетий? Разве это не смерть при жизни, лишенная даже печальных привилегий настоящей кончины? Не сродни ли это наблюдению за собственным жалким увяданием в роли безучастного зрителя! Постоянная возможность ощущений у такого человека сохраняется, но самих ощущений он избегает – прячет их от себя, как фотопластинку в темной комнате. Лучше уж растратить здоровье как мот, чем беречь его, как скупец; лучше жить полной жизнью и однажды завершить свой путь, чем медленно угасать в больничной палате. Непременно начните свое главное дело, даже если врач отмеряет вам год, даже если сомневается насчет месяцы, – сделайте смелый рывок и посмотрите, что можно успеть за неделю. Следует ценить благородный труд не только тогда, когда он доведен до конца. Порыв человека к созиданию оставляет след, который не исчезнет даже в случае его безвременного ухода. Всякий, кто вложил душу в благое начинание, уже исполнил свой замысел, пусть даже смерть помешала поставить последнюю точку. Каждое сердце, бившееся отважно и радостно, приносит в мир свет надежды и обогащает сокровищницу человеческого духа. Даже если смерть настигает людей внезапно, как ловушка, расставленная на пути, когда они строят грандиозные планы и, полные надежд, обсуждают свои замыслы, – разве нет в таком конце чего-то мужественного и вдохновляющего? Разве не лучше уйти из жизни стремительно, подобно реке, низвергающейся могучим водопадом с обрыва, чем иссякнуть по капле, теряясь в песчаных отмелях?

Вспоминая прекрасную мысль эллинов о том, что любимцы богов умирают молодыми, я думаю, что они имели в виду именно это. Ведь, несомненно, в каком бы возрасте ни настигла такого человека кончина, душой он все еще молод. Смерть не успевает похитить даже иллюзии из его сердца. В самом пылу жизни, на вершине бытия, одним прыжком он переносится на другую сторону. Едва стих шум молотка и резца, едва отзвучали трубы, как этот счастливый, полнокровный дух, увлекая за собой облака славы, устремляется в мир иной.

Порой кажется, будто в мире, где заключается столько браков, разыгрывается столько решающих сражений и все мы в определенные часы с немалым удовольствием и воодушевлением наполняем нашу бренную оболочку очередной порцией снеди, достижимо очень многое. На первый взгляд может показаться, что стремление заполучить как можно больше – единственная цель нашей суетной жизни. Но для духа это лишь видимость. Счастливая жизнь подобна восхождению по бесконечной лестнице, где одно непременно ведет к другому в непрерывной веренице событий. Для тех, кто устремлен вперед, всегда найдется новый горизонт, и хотя обитаем мы на крохотной планете, поглощенные мелочными заботами, и отмерено нам лишь несколько кратких лет, мы по своей природе способны мечтать о невозможном – надежды наши недосягаемы, словно звезды, и время надежд длится, пока длится сама жизнь. Истинное счастье зависит от того, как мы начинаем свой путь, а не от того, как мы его заканчиваем, от того, к чему стремимся, а не о того, чем обладаем. В стремлении – радость, что пленяет навсегда, владение столь же прочное, как земельное угодье, богатство, которое невозможно истощить, приносящее ежегодный доход в виде отрадной деятельности. Обладание многими стремлениями делает нас духовно богатыми. Жизнь не более чем скучный, плохо поставленный спектакль, если вас не увлекает сама пьеса; а для тех, кто не причастен ни к искусству, ни к науке, мир – всего лишь случайный набор красок или неровная тропа, на которой легко оступиться. Лишь благодаря своим желаниям и любопытству человек находит терпение и силы, чтобы продолжать существование, очаровывается видом вещей и людей, пробуждается каждое утро с обновленным аппетитом к труду и удовольствиям. Желание и любопытство – два ока, через которые он видит мир в самых чарующих красках: это они делают женщин прекрасными, а окаменелости – интересными. Человек может промотать состояние и впасть в нищету, но, сохранив эти два дара, он все равно останется обладателем неиссякаемого источника радости. Представьте, что он вкусил бы трапезу настолько полную и всеобъемлющую, что никогда более не знал бы голода; представьте, что одним взглядом он бы охватил все грани мира и утолил жажду познания; представьте, что он был бы способен так же мгновенно обрести любой человеческий опыт – разве не оказался бы он в жалком положении, навсегда лишенный всякого развлечения?

Странник, отправившийся в путь с единственным томом в заплечном мешке, читает осмотрительно – часто делает паузы для размышлений и порой откладывает книгу, чтобы полюбоваться пейзажем или рассмотреть гравюры в общем зале гостиницы. Он страшится исчерпать свое развлечение и остаться без собеседника на последних этапах пути. Недавно один молодой человек одолел труды Томаса Карлейля, закончив, если память мне не изменяет, десятью тетрадями о Фридрихе Великом. «Как! – воскликнул он в смятении. – У Карлейля больше нет книг? Неужто теперь удел мой лишь ежедневные газеты?» Более известный пример – Александр Македонский, горько сокрушавшийся из-за отсутствия новых земель для покорения. А когда Эдуард Гиббон закончил «Закат и падение Римской империи», радость посетила его лишь на краткое мгновение, и он со «сдержанной грустью» простился со своим многолетним трудом.

К счастью, мы все тщетно пытаемся достать звезды с неба; наши чаяния устремлены к недосягаемому Эльдорадо; ничто на земле не имеет для нас конца. Наши интересы угасают лишь затем, чтобы вновь прорасти, подобно зерну горчичному. Казалось бы, с рождением ребенка тревоги должны закончиться, но это лишь начало новых забот. А когда вы благополучно пережили и бессонные ночи из-за режущихся зубов, и школьные годы вашего отпрыска, и, наконец, – увы! – его свадьбу, впереди вас ждут лишь новые страхи и волнения, преследующие день за днем, а здоровье внуков становится столь же серьезной заботой, как и ваше собственное. Опять же, вступив в брак, вы могли вообразить, будто достигли вершины холма и дальше вам предстоит легкий спуск. Но на деле вы лишь завершили процесс ухаживания, чтобы начать супружество. Своенравным и мятежным душам зачастую непросто влюбиться и добиться ответного чувства, однако сохранить любовь – задача не менее важная, требующая от обоих супругов душевной чуткости и готовности идти навстречу друг другу. Подлинная история любви лишь начинается у алтаря – отныне новобрачных ожидает прекраснейшее состязание в мудрости и великодушии, вечный путь к недостижимому идеалу. Недостижимому? Воистину так, ведь они – два разных человека, а не единое целое.

«Составлять много книг – конца не будет», – сетовал Екклесиаст, не осознавая, сколь высокую похвалу воздавал он ремеслу писателей. Воистину, нет предела созданию книг, проведению опытов, путешествиям и накоплению богатств. Одна задача порождает другую. Можно учиться вечно, но так и не достичь желаемой глубины познаний. Мы все еще не создали статую, соответствующую нашим мечтам. А открыв новый континент или преодолев горную цепь, мы лишь обнаруживаем за ними очередной океан или равнину. В бескрайней Вселенной с лихвой хватит места для всех наших самых ревностных устремлений. Она не похожа на труды Карлейля, которые можно дочитать до конца. Даже в малом ее уголке, будь то усадебный парк или окрестности небольшой деревушки, погода и времена года так удивительно сменяют друг друга, что, даже проведи мы там всю жизнь, всегда найдется нечто новое, способное поразить и восхитить нас.

Лишь одно желание осуществимо на земле, только одна цель может быть достигнута с абсолютной полнотой: Смерть. Но в силу различных обстоятельств некому поведать нам, стоит ли к ней стремиться.

Диковинное зрелище являем мы на пути к нашим химерам – шагаем без устали, жалея время на отдых; неутомимые, отважные первопроходцы. Правда, цели нам не достичь; более того, весьма вероятно, что даже место, которое мы ищем, вовсе не существует. И проживи мы столетия, обладай мы божественным могуществом, в конце пути мы едва ли приблизимся к желаемому. О трудолюбивые руки смертных! О неутомимые стопы, бредущие неведомо куда! Вам кажется, что вот-вот вы взойдете на вершину приметного холма и чуть дальше, в лучах заходящего солнца, различите шпили Эльдорадо. Как мало ведаете вы о собственном блаженстве, ибо странствовать с надеждой – большая отрада нежели достижение цели, а истинный успех заключен в самом труде.

В истории римских войн есть одно предание, которого, на мой взгляд, очень не хватает Англии. Римский полководец Германик во главе своих легионов спускался к опасной реке – на противоположном берегу в лесу притаились германцы. Неожиданно в небе появились семь огромных орлов, словно указывая римлянам путь; их полет был прям и решителен – они скрылись точно в той лесной чаще, где затаился враг. «Вперед! – с воодушевлением воскликнул Германик. – Вперед! За римскими птицами!» Даже самый отчаявшийся воспрянул бы духом от такого знамения, а самый робкий перестал бы сомневаться в успехе. Мысль о том, что орлы – их союзники, позволила воинам ощутить поддержку самой природы. Могущество Римской империи, ее военные успехи, а вместе с ними и судьбы легионеров, преодолевающих реку в германских землях, внезапно обрели новый масштаб и вселили надежду. Подобную иллюзию нетрудно создать. Облако причудливой формы, появление определенной звезды, праздник в честь какого-нибудь святого – любая мелочь, которая напоминает воинам о патриотических преданиях или прежних победах, может изменить исход решающей битвы, ибо дает одной из сторон ощущение, что на ее стороне правда и высшие интересы.

Если англичанин хочет испытать подобное чувство, его мысли неизбежно обратятся к морю. Лев для нас ничего не значит; этот символ не проник в сердца людей и не сделался истинно английской эмблемой. Мы прекрасно понимаем, что лев растерзает англичанина с той же свирепостью, что и француза или молдавского еврея, и мы не водружаем его образ на стяги, которые несем перед собой в дыму сражений. Однако море – наша жизненная стихия и наш оплот. Оно было свидетелем наших величайших триумфов и испытаний, и мы привыкли в лирических строках заявлять на него права как на свою вотчину. Мучения иностранцев, пересекающих Ла-Манш между Кале и Дувром, всегда льстят английскому самолюбию. Житель Бедфордшира, не отличающий носа корабля от кормы до момента отплытия, уже взирает на этих страдальцев со снисходительностью потомственного морского волка. Считать, что ты от природы наделен талантом мореплавателя лишь потому, что родился соотечественником Блейка и могучего Нельсона, пожалуй, столь же неоправданно, как воображать, будто шотландское происхождение гарантирует, что ты будешь хорошо смотреться в килте. Но это чувство в нас живет, и оно недоступно доводам рассудка. Мы сочли бы себя недостойными предков, если бы не разделяли их высокомерия и не тешили себя мыслью, что море – английское. Даже там, где на его простор смотрят пушки и бастионы чужой державы, мы видим в нем нечто вроде английского погоста, где кости наших отцов-мореходов покоятся до Страшного суда. Ведь, надо полагать, ни одна другая нация не потеряла столько кораблей и не отправила на дно столько своих отважных сынов.

Нигде не найти столь величественного фона для героизма, как благородные, устрашающие и живописные обстоятельства некоторых наших морских сражений. Сражение английского флота под командованием адмирала Хока в бухте Киберон в разгар бури и битва при Абукире в момент, когда взлетел на воздух французский флагманский корабль, достигают вершины того, что способно поразить воображение. Наши морские хроники отчасти обязаны своим очарованием величественному и прекрасному облику старинных военных кораблей, а также тому романтическому ореолу, которым окутано море и все, что с ним связано, в глазах английских мальчишек, проводящих выходные на побережье. Более того, все, что мы знаем о тяготах жизни на нижних палубах, резко контрастирующих с совершенными подвигами, лишь усиливает наше восхищение. Нам отрадно сознавать, что эти отважные и честные парни умудрялись сохранять отвагу и честь среди царивших там абсурда и мерзости.

Ни один читатель не сможет забыть описание корабля «Гром» в романе «Приключения Родрика Рэндома»: необузданная тирания; жестокость и нечистоплотность офицеров и матросов; палуба за палубой, одна отвратительнее другой; лазарет, где гамаки висят впритык друг к другу, оставляя не больше четырнадцати дюймов на человека; «нестерпимое зловоние» в кубрике, расположенном ниже ватерлинии, где очкастый стюард распределяет провизию; и огороженная парусиной каморка площадью шесть футов, где Морган готовил флип и сальмагунди, курил свою трубку, пел валлийские песни и извергал причудливые валлийские проклятия. Некоторые эпизоды жизни на «Громе» читатель пробегает с той же поспешностью, с какой путешественник пересекает местность, где свирепствует малярия. Сложно не согласиться с мнением Сэмюэла Джонсона: «Право же, сэр, – говорил он, – ни один человек не пойдет в моряки, если у него достанет смекалки попасть в тюрьму». Казалось бы, дух любого угаснет под гнетом такого мрака, смрада и несправедливости, особенно когда человек попал туда не по своей воле, а под дубинками вербовщиков. Но, возможно, вахта на палубе, на свежем морском воздухе, пробуждала боевой дух; сражение, должно быть, служило отдушиной; а призовые деньги, кровью заработанные и бездумно растраченные, на краткий миг приоткрывали двери этой темницы. Так или иначе, даже эта худшая из возможных жизней не могла подавить дух и веселье наших моряков; они исполняли свой долг так, словно имели личную заинтересованность в судьбе страны, столь жестоко их угнетавшей, лихо управлялись со своими пушками в бою и были самыми открытыми для благородных чувств среди всех людей, когда-либо существовавших на свете.

Люди, рожденные для великих свершений, часто носят звучные имена. Пим[53] и Аввакум способны добиться некоторых успехов, но им, конечно, не сравниться с Кромвелями и Исайями. Лучшего примера, чем английские адмиралы, и не сыщешь. Дрейк, Рук и Хоук – имена, словно созданные для людей дела. Фробишер, Родни, Боскауэн, Джон Байрон по прозвищу Джек Плохая Погода – все они приковывают взгляд на страницах морской истории. Клаудсли Шовел – целая россыпь причудливых, звенящих слогов. Бенбоу вызывает ассоциации с бульдожьей хваткой, соответствующей его характеру, и напоминает об английских лучниках, с которыми его роднят простота, упорство и отвага. Рэли – имя воинственное и энергичное, говорящее о смелых деяниях на поле брани. О Блейке или Нельсоне говорить сложнее – ни одно из имен, бытующих среди людей, не достойно таких героев. Однако в этой связи весьма примечательно, что последний весьма дорожил своим сицилийским титулом. «Похоже, ему нравилось его значение, – говорит Саути[54]. – “Герцог Грома”[55] – это то, что в Дагомее сочли бы сильным именем; оно пришлось по вкусу моряку, и, несомненно, никому другому не могло подойти лучше». Звание адмирала само по себе – одно из самых почетных, оно благородно звучит и имеет славную историю; Колумб ценил его так высоко, что завещал наследникам подписываться этим титулом, пока их род не пресечется.

Но в этом очерке я хотел бы говорить не об именах, а о духе этих людей. Дух этот истинно английский; именно они, а не прядильщики Теннисона или абстрактные коммивояжеры мистера Дарси Томпсона[56] – настоящие, типичные англичане. Возможно, коммивояжеров в стране больше, но людей оценивают лишь числом исключительно в политических конституциях. Адмиралы же типичны в полном смысле этого слова. Они показывают нам блестящие примеры доблести, причем такой, какой в определенной мере обладают большинство англичан; и, восхищаясь их жизнями, мы переживаем своего рода апофеоз нас самих. Почти каждый в нашей стране, за исключением гуманистов и тех немногих, чья юность была омрачена чрезмерно эстетическим воспитанием, способен понять адмирала или боксера и посочувствовать им. Я вовсе не стремлюсь ставить в один ряд Бенбоу и Тома Крибба, но, поверьте, у многих завсегдатаев питейных заведений они вызывают примерно одинаковое восхищение. Рассказ о Германике и орлах или о Регуле, вернувшемся в Карфаген, скорее всего, заставит их задремать; но заведи разговор о Гарри Пирсе и Джеме Белчере или о Нельсоне и Ниле, и они отложат трубки, чтобы послушать. У меня есть томик «Боксианы», на форзацах которого юный поклонник бокса вел хронику примечательных событий и некролог великих мужей. Там благоговейно отмечены даты кончины жокеев, яхтсменов и боксеров – Джонни Мура с Ливерпульского ринга; Тома Спринга, пятидесяти шести лет; «Пирса Игана – старшего, автора “Боксианы” и других спортивных произведений» – и среди них герцог Веллингтон! Если бы Бенбоу жил во времена этого летописца, неужели его имя не пополнило бы этот славный список? Короче говоря, не все мы испытываем горячее расположение к Уэсли или Лоду[57], не всем по душе «Потерянный рай» Мильтона, но существуют определенные общие чувства и характерные черты, заставляющие нацию ощущать родство. Еще совсем недавно каждый, от Хэзлитта и Джона Уилсона до слабоумного создания, нацарапавшего свой реестр на форзацах «Боксианы», испытывали более или менее хорошо скрываемое удовлетворение от подвигов боксеров. И подвиги адмиралов пользуются той же популярностью, находя отклик во всех слоях общества. Их слова и деяния будоражат английскую кровь, словно звук трубы; и если Индийская империя, лондонская торговля и все видимые знаки нашего величия канут в Лету, мы все равно оставим после себя нерушимый памятник тому, кем мы были, в этих словах и деяниях английских адмиралов.

Дункан стоял на якоре близ Текселя на своем флагманском корабле «Венерейбл», имея в распоряжении всего лишь еще одно судно, когда пришла весть, что весь голландский флот выходит в море. Он велел капитану Хотэму встать на якорь подле него в самом узком месте пролива и биться до последнего, пока их корабли не пойдут ко дну. «Я замерил глубину, – добавил он, – и, когда “Венерейбл” затонет, мой флаг все равно будет развеваться над водой». И заметьте, речь идет не о каком-нибудь полуголом викинге доисторических времен, а о шотландском парламентарии, знакомом с трудами античных авторов, вооруженном подзорной трубой, при огромной треуголке и в добротном фланелевом исподнем.

Движимый тем же духом, Нельсон вошел в Абукирский залив под шестью флагами – чтобы никто не подумал, будто он сдался, даже если в сражении собьют пять из них. И ему непременно нужно было выставить напоказ все свои четыре звезды на адмиральском мундире, словно он нарочно подставлялся под пули снайперов. «Я заслужил их с честью, – отвечал он на все возражения, – с ними и умру». Последнее он добавлял с благородным презрением к доводам рассудка. Капитан Дуглас с «Ройял Оук», когда голландцы подожгли его корабль на Темзе, отправил команду на берег, а сам предпочел сгореть вместе с ним, не желая оставлять пост без приказа. А в это самое время, надо думать, Веселый Король развлекался с придворными дамами, гоняясь за мотыльком вокруг обеденного стола.

Когда Рэли вошел в гавань Кадиса и все форты и корабли разом обрушили на него шквал огня, он счел недостойным палить из пушек и ограничился лишь дерзким сигналом боевых труб. Такая бравада мне милее, чем самые мудрые планы, призванные обеспечить победу; она идет от сердца и к сердцу обращена. Господь создавал героев и более доблестных, но не было еще джентльмена совершенней, чем Уолтер Рэли. И подобно тому, как наши адмиралы, полные героических суеверий, любили сражаться с помпой и бахвальством, так и к самой битве они испытывали непреодолимую страсть, обхаживая войну как прекрасную даму.

Когда под стенами Кадиса граф Эссекс узнал о решении начать атаку, он швырнул свою шляпу в море. Так школьник встречает весть о неожиданной отмене занятий; но здесь перед нами был бородатый и баснословно богатый мужчина, которому только что позволили рискнуть жизнью. Бенбоу, потеряв ногу, не мог смирно лежать на койке; его пришлось поднять на палубу в корзине, чтобы он мог руководить боем и воодушевлять сражающихся. Я сказал, что они относились к войне как к прекрасной даме; впрочем, думаю, немногие из нас продолжали бы добиваться своих возлюбленных при подобных обстоятельствах.

Троубридж посадил «Калоден» на мель и не смог принять участия в битве у Нила. «Достоинства этого корабля и его доблестного капитана, – писал Нельсон в Адмиралтейство, – слишком хорошо известны, чтобы мои слова могли к ним что-нибудь добавить. Его несчастье было велико – он сел на мель, в то время как его более удачливые товарищи упивались всепоглощающим счастьем битвы». Выражение весьма примечательное – оно как нельзя лучше описывает всю эту породу английских адмиралов, великодушных и высокопарных. Для Нельсона «упиваться всепоглощающим счастьем» означало отправить на тот свет пять тысяч пятьсот двадцать пять себе подобных и быть раненным в голову картечью. Вот его слова во время битвы при Копенгагене: «Ядро попало в грот-мачту, и во все стороны полетели щепки. Он с улыбкой заметил, обращаясь к одному из своих офицеров: “Жаркая работенка, и любой из нас может отправиться на тот свет в любой миг”. А затем, внезапно остановившись у трапа, добавил с чувством: “Но, заметьте, я не променял бы эту долю ни на какую из тысяч других”».

Позвольте рассказать еще одну историю, недавно прославленную в одной из прекраснейших баллад на английском языке[58]. Спешу заверить читателя, что я сочинял свой скромный прозаический пересказ, не подозревая о намерении великого барда даровать Гренвиллу бессмертие. Сэр Ричард Гренвилл был вице-адмиралом под началом лорда Томаса Говарда и в 1591 году вместе с английской эскадрой находился у Азорских островов. Он снискал славу безжалостного тирана в обращении со своей командой: угрюмый, наводивший ужас человек. Рассказывали, что за пиршественным столом он, забавы ради, грыз винные бокалы, пока кровь не начинала течь у него изо рта.

Когда испанский флот в пятьдесят вымпелов появился в пределах видимости англичан, корабль Гренвилла, «Ривендж», последним снялся с якоря и оказался окружен испанцами. У него оставалось два выхода: либо попробовать удрать от неприятеля, либо прорываться сквозь одну из его эскадр. Первый путь Гренвилл отверг как позорный для себя, своей страны и корабля Ее Величества. Поэтому он избрал второе и направил «Ривендж» прямо в сердце испанской армады. Нескольким кораблям он не оставил другого выбора, кроме как изменить курс и отстать, но около трех часов пополудни огромный трехпалубный корабль, ощетинившийся пушками, преградил ему путь и пошел на абордаж. С этого мгновения и до самого рассвета «Ривендж» бился с испанцами. Едва удавалось отогнать один неприятельский корабль, как его место занимал следующий. По подсчетам Рэли, «Ривендж» выдержал «восемьсот попаданий из крупных орудий, не считая бесчисленных попыток абордажа». К утру порох был израсходован, все абордажные пики сломаны, не осталось ни одной целой мачты, пострадали и паруса – «над головой уже не было ничего ни для бегства, ни для защиты». В трюме стояла вода глубиной шесть футов, почти все оставшиеся в живых были ранены, а сам Гренвилл находился при смерти. Для этого полсотне испанских парусников потребовалось пятнадцать часов, адмиральский корабль и севильский «Асеньсон» были потоплены, а еще два сильно поврежденных судна едва дотянули до берега. По словам Хоука, они «получили изрядную трепку».

Капитан и команда полагали, что сделали достаточно, но Гренвилл держался другого мнения; он приказал главному канониру, зная в нем родственную душу, затопить «Ривендж» прямо там, где он стоял. Остальные, кто, в отличие от адмирала, не были смертельно ранены, воспротивились этому со всей решительностью: заперли главного канонира в каюте, предварительно отобрав у него шпагу, так как он изъявил намерение заколоться, если ему не дадут потопить корабль, и послали к испанцам парламентеров с условиями сдачи. Их условия были приняты. На второй или третий день после этого Гренвилл умер от ран на борту испанского флагмана, успев выразить свое презрение к «предателям и псам», не пожелавшим последовать его примеру и бросить шесть истерзанных кораблей – с израненными экипажами, без припасов – против пятидесяти прекрасно оснащенных и укомплектованных судов. Что до него, заявил Гренвилл, то он хотя бы выполнил свой долг как подобает и теперь рассчитывает на вечную славу.

На днях мне сказали, что эта история может служить пагубным примером. Я не склонен полагать, что нам грозит когда-либо столкнуться с трудностями из-за избытка Гренвиллов. Да и вообще я не согласен с таким суждением. Ценность подобных поступков не измерить ни слезливыми нравоучениями, ни торопливыми приговорами здравого смысла. Тот, кто хотел сочинять баллады своей страны[59], жаждал малого по сравнению с тем, чего достиг Ричард Гренвилл. Интересно, скольких людей воспламенила эта безумная история и сколько сражений было выиграно для Англии под влиянием порожденного ею духа. Лишь при наличии изрядной толики привычного безрассудства можно рассчитывать, что обычные люди проявят храбрость там, где это действительно потребуется. Армия или флот, если ими движут не донкихотские порывы, не пройдут далеко из-за одного лишь страха перед военным трибуналом. Даже немецкая военная машина, помимо карт и телеграфа, не чурается и патриотических песен наподобие «Die Wacht am Rhein»[60].

И не только в военном деле подобные истории могут послужить человеку. В этих отчаянных и упоительных сражениях мы видим, как люди – будь то Гренвилл или Бенбоу, Хоук или Нельсон, поднимающие флаги на своих кораблях, – проходят испытание и являют то, что мы именуем героическим духом. Благоденствующие гуманисты в курительной комнате моего клуба уверяют меня, что их обуревают героические чувства и что их безделье требует куда большего благородства души, чем потребовалось бы для ведения всех войн человечества как на море, так и на суше. Быть может, оно и так, да только к делу это не относится. Ибо я жажду увидеть хотя бы малую толику этого благородства воочию, в каком-нибудь воодушевляющем деянии. Можно до самого Судного дня разглагольствовать за сигарой в курительной комнате, не прибавив ни крупицы к сокровищнице человечества, полной славных и вдохновляющих примеров.

Не за благонравными историями о священниках и светских чаепитиях люди проникаются высокими помыслами. Возможно, сердца их слишком черствы, и, чтобы по-настоящему их тронуть, нужно показать им людей, входящих в бессмертие с должной торжественностью и великолепием. Оттого-то эти истории о наших морских капитанах, высеченные, так сказать, в граните и исполненные живительной нравственной силы, ценнее для Англии, чем любые материальные блага, сулимые книгами по политической экономии. Гренвилл, грызущий бокалы за обеденным столом, являет собой зрелище малоприятное, как и тысячи творцов, когда видишь их во плоти или встречаешь в частной жизни; но его творение, его завершенная трагедия – это красноречивое достижение. И я настаиваю: оно должно не только воодушевлять воинов, идущих в бой, но и возвращать конторских служащих к их бухгалтерским книгам с большей отвагой в сердце и подъемом в душе.

С этим связан и другой вопрос, поднятый Темплом: мудро ли поступил Дуглас, решив сгореть вместе с кораблем «Ройял Оук»? И, следовательно, что подвигло адмирала на это? Многие скажут вам: жажда славы.

«Чему обязаны Цезарь и Александр бесконечным величием своей славы, как не удаче? Скольких людей придавила фортуна в самом начале их жизненного пути! Сколько было таких, о которых мы ровно ничего не знаем, хотя они проявили бы не меньшую доблесть, если бы горестный жребий не пресек их деяний, можно сказать, при их зарождении? Пройдя через столько угрожавших его жизни опасностей, Цезарь, сколько я помню из того, что прочел о нем, ни разу не был ранен, а между тем тысячи людей погибли при гораздо меньшей опасности, нежели наименьшая, которую он преодолел. Бесчисленное множество прекраснейших подвигов не оставило по себе ни малейшего следа, и только редчайшие из них удостоились признания. Не всегда оказываешься первым в проломе крепостных стен или впереди армии на глазах у своего полководца, как если б ты был на подмостках. Смерть чаще настигает воина между изгородью и рвом; приходится искушать судьбу при осаде какого-нибудь курятника: нужно выбить из сарая каких-нибудь четырех жалких солдат с аркебузами; нужно отделиться от войск и действовать самостоятельно, руководствуясь обстоятельствами и случайностями»[61].

Так пишет Монтень в своем эссе «О славе». Когда смерть неизбежна, как в случаях Дугласа и Гренвилла, для самого человека все равноценно. Тот, кто сложил голову в битве за курятник, оказывается в том же положении, что и павший при штурме первоклассной крепости. Упустил ли он титул пэра или всего лишь капральские нашивки – все едино, коль скоро он с миром покоится в могиле. Лишь по воле случая мы узнали о поступке четырех морских пехотинцев с «Вейджера». Для этих храбрецов не хватило места в шлюпке, и их бросили на острове на верную погибель. Мы солдаты, сказали они, и прекрасно знаем наш долг – пожертвовать жизнью. И когда их товарищи отчалили, они встали на берегу, трижды прокричали «ура» и воскликнули: «Боже, храни короля!» Один или двое из тех, кто был в лодке, вопреки всем ожиданиям спаслись и поведали эту историю. Для нас это выглядело как величие духа, но, разумеется, никакие словесные ухищрения не помогут истолковать это как нечто великое для самих морских пехотинцев. Можно, разумеется, вообразить, будто они шли на смерть в надежде, что их подвиг не забудется; или же – что куда вероятнее – счесть, что подобные мысли вовсе не приходили им в голову. Да и что может значить само понятие «слава» для простого морского пехотинца, который не знает грамоты и из всей истории знает только бабушкины сказки? Но какое бы предположение вы ни сделали, факт остается неизменным. Они погибли, когда исход дела еще не был решен; и, полагаю, их кости уже успели побелеть, прежде чем ветры, волны и своенравие индейских вождей и испанских губернаторов определили, станут ли они безвестными и никчемными мучениками или почитаемыми героями. Пожалуй, в этом и заключается главный урок: если люди совершают подвиги ради славы, они и впрямь просто глупцы.

Это в лучшем случае мелочное и недостойное занятие – сводить благородные деяния к личным мотивам и пытаться развенчать героизм. Заурядный коммивояжер способен возвыситься духом до адмирала не благодаря своему угрюмому брюзжанию, а в порыве восхищения. Существует, однако, и другое объяснение личных побуждений, стоящих за великими словами и поступками, – объяснение, которое представляется мне верным и здравым. Обычно люди совершают те или иные поступки и идут на муки просто потому, что такова их натура. Истинный художник – не тот, кто устремляет взор в будущее, думая о потомках, а тот, кто влюблен в само искусство. И если одни стремятся преуспеть в торговле и уйти на покой к тридцати годам, то другим милее возвышенные и, как это принято называть, героические движения души. Если адмиралы обхаживали войну, как прекрасную даму, если при бое барабанов – сигнале боевой тревоги – матросы радостно выскакивали из кубрика, то лишь потому, что сражение дарит мгновения особой остроты и полноты жизни, а также, согласно подсчетам Нельсона, никто из тех, в чьей груди бьется сердце, не променял бы эту долю «ни на какую из тысяч других».

А если морские пехотинцы с «Вейджера» трижды прокричали «ура» и воскликнули «Боже, храни короля!», то лишь потому, что им хотелось совершить нечто благородное ради собственного удовлетворения. Им предстояло отдать свои жизни, и тут выбора не было; они решили превратить это в дело чести – пожертвовать собой красиво и с достоинством. И не было в тот миг во всем Божьем мире морских пехотинцев счастливее, чем эти четверо. Если эта доля – участие в Балтийской кампании – стоила «тысяч других», мне хотелось бы, чтобы какой-нибудь счетовод-бентамит[62] определил, сколько стоит быть одним из этой четверки или какую ценность имеет их история для тех, кто ее читает.

И заметьте: люди, не склонные к театральным жестам, не справились бы с этой задачей. Благороднейшему поступку не повредит пурпурный театральный занавес и капля драматизма. Если бы солдаты с «Биркенхеда» не стояли по стойке смирно на уходящей под воду палубе, если бы морские пехотинцы с «Вейджера» просто скрылись в чаще острова, как многие другие храбрецы в подобных обстоятельствах, наш господин счетовод оценил бы эти две истории куда ниже. Мы хотим видеть величие в наших героях; хотим, чтобы они воплощали законы жизненного театра и сами правильно расставляли акценты, исключая любые сомнения в собственных героических намерениях. А значит, следует радоваться тому, что наши адмиралы были не только отважны, но и красноречивы.

Сами герои нередко заявляют, что их цель – слава; впрочем, едва ли стоит придавать этому большое значение. Люди обычно повторяют то, чему их научили, – это просто затверженные с юности слова, которыми им велели объяснять смысл избранного пути. А тем, кто одерживает великие победы, едва ли придет в голову пересматривать свои чувства – и выражения, которыми им положено эти чувства описывать. Почти всякий человек, послушать его, склонен разглагольствовать о жизненной философии, разительно отличающейся от той, которой он следует на деле явным образом. Истина же в том, что мысль о славе – как возникшая заранее, так и родившаяся задним числом – слишком отвлеченное понятие, чтобы двигать нами в минуты стремительных и судьбоносных решений. Нечто более непосредственное – внезапный прилив крови к голове, игра воображения – заставляет штурмовать крепости и произносить дерзкие речи. Я уверен, что гребец, преодолевающий опасный порог на каноэ, думает о славе не больше, чем многие и многие военачальники, идущие в бой. И все же его поступок, каким бы ни был его исход, не из тех, что воспевает муза. И впрямь, трудно взять в толк, что заставляет человека совершать столь незначимое для других и в то же время столь опасное деяние, если не предположить, что ему это просто нравится. Подозреваю, именно в этом все дело, и подозреваю, что по той же причине – ну, хотя бы процентов на десять – лорд Биконсфилд и мистер Гладстон без устали пикировались в палате общин, Барнаби недавно отправился верхом в Хиву, а адмиралы обхаживали войну, как прекрасную даму.

По почину одного видного горожанина Эдинбург на несколько осенних недель получил картины исключительного достоинства. Картины эти были выставлены в Шотландской академии и вызвали у постоянных посетителей ежегодной весенней выставки изумление и ощущение некоей несообразности. Вместо поднадоевших пурпурных закатов, зеленых полей и далей, нарисованных «шпаклевкой и свиным салом», со стен на них смотрела целая армия мудрых, серьезных, остроумных, одухотворенных и красивых лиц, написанных просто и сильно человеком с подлинным чутьем. То было полноценное представление портретов типичных обитателей салонов. Лорды и леди, военные и доктора, судьи-вешатели и священники – целое поколение высшего общества предстало перед глазами зрителей; и шотландцы сегодняшнего дня прогуливались среди шотландцев, живших два поколения назад. Время было выбрано удачно – ни слишком поздно, ни слишком рано. Люди, позировавшие для этих картин, пока не предки, все еще родственники. Они еще не совсем часть пыльного прошлого, а пребывают на середине пути, в пределах досягаемости наших чувств. Маленький ребенок, с удивлением смотрящий на дедушкины часы на картине, теперь уже заслуженный судья Перта в почетной отставке. А недавно я слышал историю об одной даме, которая воротилась на днях в Эдинбург после шестидесятилетнего отсутствия. «Я не увидела никого из своих старых друзей, – сказала она, – пока не посетила выставку Ребёрна и не обнаружила всех их там».

Трудно сказать, чем более примечательна эта коллекция – единством работ или их разнообразием. Поскольку все портреты изображают людей одного региона происхождения, принадлежат к одной эпохе и созданы кистью одного мастера, схожие черты не могли не проявиться во множестве. Однако именно эта общность манеры письма словно бы ярче высвечивает те индивидуальные различия, которые художник столь проницательно уловил. Ребёрн был прирожденным портретистом. Он пристально всматривался в глаза людей, угадывал их повадки по выражениям лиц и постигал самую суть их натуры даже прежде, чем они начинали позировать в его мастерской. Все, что Ребёрн так быстро схватывал, он тут же переносил на холст – почти в самый миг постижения. По его словам, он никогда не испытывал трудностей с изображением рук и лиц. Лишь в вопросах драпировок, освещения или композиции могли возникнуть сомнения или потребоваться доработка. Но лица и руки были чем-то ясным и внятным, не оставлявшим места для двусмысленности – как и имя человека. И оттого каждый портрет кисти Ребёрна оказывался не только «кусочком истории» (по меткому выражению доктора Джонсона, к месту процитированному в каталоге), но и частицей жизнеописания. Остается лишь смиренно пожелать, чтобы все жизнеописания были столь же увлекательны и столь же красноречиво рассказывали о людях.

Эти портреты живее многих историй и полнее иных томов нравоучительных мемуаров. Вы сами можете судить, получите ли вы более яркое и четкое представление об историке Робертсоне, глядя на портрет, написанный Ребёрном, или из туманных и неопределенных описаний философа Дугалда Стюарта. К тому же каждый образ на портрете несет двойное свидетельство подлинности. Ибо у вас есть, во-первых, авторитет художника, признанного вами незаурядным мастером передачи внешности и манер, а во-вторых, молчаливое согласие самого персонажа, который взирает на вас с неподражаемой непосредственностью, словно вокруг никого нет. Ведь Ребёрн умел мгновенно преодолевать скованность и смущение позирующего и представить его лицо ясным, открытым и одухотворенным, как в минуты наибольшей непринужденности. Лучше всего это видно на портретах, где позирующий изображен за характерным для него занятием: Нил Гоу, играющий на скрипке, доктор Спенс, стреляющий из лука, лорд Баннатайн, внимающий судебному делу. Особенно примечателен с этой точки зрения портрет подполковника Лайона. Довольно необычный молодой человек, румяный, с полными щеками, узким лбом, тонким носом и изящными ноздрями сидит с чертежной доской на коленях. Он как раз замер, чтобы разобраться с какой-то сложностью, распутать хитросплетение линий или сравнить соседние значения. Художник без малейшего изъяна показывает сосредоточенный взгляд и непроизвольно сжатые губы – все, что выдает умственное усилие подобного рода. Поза, выражение лица предельно естественны и просты. Можно поклясться, что подполковник Лайон не подозревает о том, что позирует для портрета, а всецело поглощен своим сиюминутным занятием.

Хотя в коллекцию вошли, надо понимать, не все картины Ребёрна, она была достаточно обширной и не могла не включать работы, уступавшие прочим с точки зрения художественного исполнения и точности передачи образа. Безусловно, общий уровень был на редкость высок и поразительно выдержан, однако встречались и полотна, которые можно было бы и не выставлять – я имею в виду те, что казались пресноватыми, и несколько таких, при взгляде на которые невольно надеешься на отсутствие сходства с оригиналом. Например, ни один из портретов сэра Вальтера Скотта не радовал глаз. Не хочется думать, что Скотт выглядел настолько по-деревенски и был таким одутловатым. А куда подевался тот вдовий нос, который, согласно всем письменным свидетельствам и множеству портретов, был отличительной чертой его облика? Кроме того, как бы ни был доволен своей работой сам художник и что бы ни говорил доктор Джон Браун[64], трудно согласиться с тем, что Ребёрну особенно удавались руки. Несомненно, он мог написать руку превосходно, когда давал себе труд ее изучить, – вот только давал он себе такой труд нечасто. Осматривая залы, увешанные портретами его кисти, поражаешься многообразию выражений лиц – по сравнению с тем, что можно увидеть в комнате, полной людей. Однако с руками дело обстояло иначе. Лица на портретах различались, пожалуй, в десять раз больше, чем руки, в то время как у живых людей обе эти части тела обыкновенно под стать друг другу, и если одна из них примечательна, то и другая почти наверняка не будет заурядной.

Особого внимания заслуживает портрет Дункана Кэмпердаунского[65]. Адмирал изображен в мундире, стоящим возле стола. Его ноги слегка расставлены, как у любого бывалого моряка, а пальцы едва касаются карты. Губы плотно сжаты, ноздри расширены, брови высоко вздернуты. Щеки, прорезанные вдоль челюсти длинными складками, словно отлиты из железа, их покрывает румянец – свидетельство долгого воздействия соленых морских ветров. Фигура, поза и выражение лица Дункана излучают решительность, в них чувствуется бдительность, собранность и сила. Глядя на него, легко понять истоки того юмора – вернее, самой мрачной и сухой его грани, – который проявился в его обращении перед сражением при Кэмпердауне. Тогда, настигнув голландский флот под командованием адмирала де Винтера, он произнес: «Господа, вы видите, что надвигается суровая зима[66]. Могу лишь посоветовать вам поддерживать хороший огонь». Этот же дух несокрушимого остроумия, должно быть, сопутствовал Дункану и во время мятежа в Норе. В те дни в его распоряжении было всего два корабля, стоявших на якоре у острова Тексел, – флагман «Венерейбл» и еще одно судно. Однако адмирал вел такую оживленную сигнальную перекличку, словно за горизонтом у него стоял целый могучий флот, – чтобы устрашить голландцев.

Еще одним портретом, неудержимо притягивавшим взгляд, было поясное изображение Роберта Макуина из Браксфилда, лорда-судьи. Насколько я способен распознать истинную страсть в живописи, это полотно создавалось с редкостным наслаждением. Колкий взгляд, румяные щеки, лукавое выражение лица, массивный подбородок и мясистый, похожий на колотушку нос – все это схвачено и увековечено с каким-то братским чувством. Рот чуть кривится в тонкой усмешке, чувственной и недоверчивой, словно у дегустатора, пробующего хорошее бордо и подозревающего, что оно слишком долго простояло откупоренным. Из-под отяжелевших от возраста век поблескивают глаза – сочетание юношеского задора и старческого морозца. Руки судьи, не претендующие на изящество, степенно сложены на животе. Художник настолько проникновенно передает характер своего персонажа, что зритель невольно проникается к нему расположением. А расположение стоит поощрять не только из человеколюбия, но и потому, что оно дает нам пищу для мудрости.

Пожалуй, куда полезнее испытывать тайное расположение к любой непопулярной личности, пусть и к тому же лорду Браксфилду, чем упиваться праведным негодованием по поводу его отвлеченных пороков. Браксфилд был последним судьей на шотландской скамье, говорившим на чистом шотландском наречии. Его суждения, изложенные на этом простонародном языке и облеченные в живую, грубоватую, разговорную форму, отличались остроумием и убедительностью. Вне стен суда этот человек слыл весельчаком, любителем вина и, как говорили, был особенно хорош на трактирных сборищах. Однако он оставил по себе небывалую славу своими резкими жестокими речами, и по сей день его имя навевает мысли о виселице.

Именно Браксфилд председательствовал на процессах над Мюром и Скирвингом в 1793 и 1794 годах[67], и его поведение в этих случаях едва ли соответствовало современным представлениям. Он начал свою заключительную речь на суде над Мюром так (читатель должен сам добавить в воображении «рокочущий, как у кузнеца, голос» и густой шотландский выговор): «Итак, вот что нам надобно рассудить – виновен ли подсудимый в подстрекательстве к мятежу или нет? Но прежде, чем ответить на этот вопрос, необходимо учесть две вещи, которые доказательств не требуют: во-первых, британская конституция есть наилучшая из всех от сотворения мира и улучшить ее никак невозможно». Неплохое начало для политического процесса, не так ли? Чуть позже, упоминая об отношениях Мюра с «этими негодяями», французами, его светлость заявил: «Я никогда не жаловал французов, а теперь и вовсе их ненавижу». И еще немного спустя: «Правительство в любой стране должно быть подобно корпорации; в нашей стране оно состоит из землевладельцев, которым единственно и надлежит быть представленными. Что до сброда, у которого нет ничего, кроме личного имущества, – какая от него польза нации? Может увязать свой скарб в котомку и сгинуть из страны в мгновение ока». После столь циничных антинародных высказываний на судебных заседаниях, которые обычно затягивались до полуночи, Браксфилд отправлялся пешком домой на Джордж-сквер, не имея иной защиты, кроме спокойной совести.

Мне кажется, я вижу, как он накидывает на плечи плащ и шествует по улицам в непроглядной январской тьме – должно быть, с фонарем в руке. Быть может, в тот самый день Скирвинг бросил судье: «Ваша светлость совершенно напрасно угрожает мне, ибо я давно научился не бояться лица человеческого». Можно вообразить, как Браксфилд, размышляя о количестве так называемых ворчунов в Эдинбурге и о том, сколь многие из них должны питать особую злобу к такому прямолинейному и несгибаемому служителю Фемиды и могут затаиться в темном переулке с недобрыми намерениями, криво усмехается. Ведь и сам он не особенно страшился людских лиц и кулаков – и до сих пор не находил повода облечь свою отвагу в высокопарные слова. Хотя этот старый джентльмен и был бесчеловечным (а это, увы, неоспоримо), нельзя не признать, что он был и совершенно неустрашимым. Сколько ни всматривайся в своеобразное лицо на том портрете, не найдешь ни единой щелочки, ни единого закоулка, куда могла бы закрасться робость.

Этому описанию не было бы конца, вздумай я упомянуть хотя бы половину полотен, примечательных своим исполнением или интересных тем, что с ними связано. Был там портрет мистера Уордропа из Торбейн-Хилла, который можно было бы выдать неискушенному зрителю за работу Рембрандта. Рядом красовалась седая голова Джона Клерка из Элдина, того самого сельского джентльмена, который, забавляясь с пробками на собственном обеденном столе, изобрел современную морскую тактику. Был там и портрет Нила Гоу, ради которого старый скрипач ежедневно прогуливался по улицам Эдинбурга под руку с герцогом Атоллом. Был там и добряк Гарри Эрскин с его характерным профилем: острым носом, приподнятой верхней губой и ртом, готовым вот-вот извергнуть очередную остроту… Геолог Хаттон в квакерском одеянии, подтянутый и строгий, оставлял впечатление, будто окаменелости интересуют его куда больше юных дам. Пышущий здоровьем Джон Робинсон в умопомрачительном красном халате каждой своей черточкой воплощал идеал светского старца. Издатель Констебл, стоящий прямо подле стола, представлял свое сословие с коммерческим достоинством. Лорд Баннатайн внимал судебному разбирательству так, как никто не внимал с сотворения мира. Лорд Ньютон, казалось, украдкой задремал прямо на судейской скамье и только что пробудился. Лорд-адвокат Дандас был таким толстеньким, что в своем парике напоминал забавного придворного из иллюстрированной детской книжки, – и все же каждая из черт его пухлого лица дышит смыслом: полные губы изогнуты и сжаты, нос каким-то чудом сочетает величавость клюва с добродушием винной бутыли, и даже двойной подбородок исполнен ума и проницательности…

Все эти портреты настолько точны и выразительны, так одухотворенно смотрят со стен, что по сравнению с нашими современниками, встречающимися на улицах, они подобны блестящим новым соверенам, лежащим рядом с тусклыми, потертыми шестипенсовиками. Невольно закрадываются уничижительные мысли о нашем поколении – но, возможно, нам просто не хватает своих божественных мастеров кисти. Быть может, и мы, запечатленные такими художниками, как Каролюс-Дюран, предстанем перед детьми и внуками в торжественном ореоле бессмертной славы.

Молодые женщины на полотнах Ребёрна, если говорить откровенно, далеко не столь совершенны. Разумеется, никто не останется равнодушным перед очарованием мисс Джанет Сатти или миссис Кэмпбелл из Поссила. Когда взору предстает такая красота, критике лучше умолкнуть. Однако в целом можно утверждать, что мастеру превосходно удавались лишь образы дам определенного возраста. Юные особы на его картинах словно лишены плоти и крови. Их фигуры написаны не смелыми и сочными мазками, а кажутся сухими и прозрачными. И хотя юные леди на полотнах, бесспорно, достойны всяческих похвал, хочется верить, что в действительности они не такие бесплотные, какими их видит Ребёрн. В этих прелестных лицах не хватает характера, огня, той дьявольской искорки, которая ценнее любой красоты; но хуже всего то, что в них отсутствует женское естество. Его барышни и вполовину не столь женственны, как мужественны его мужчины; их женственность проявляется лишь в отсутствии мужского начала. Короче говоря, перед нами типичные молодые леди, созданные воображением романиста-мужчины.

Ребёрн, по всей видимости, либо робел перед юными и прелестными натурщицами, либо одурманил себя сентиментальностью, либо же (и это, пожалуй, ближе всего к истине) художник, как и все мы, страдал от непреодолимой слепоты в отношении прекрасного пола: после стольких веков мужчины, похоже, знают о женщинах не намного больше, чем Адам, впервые узревший Еву. Это выглядит еще более правдоподобно, поскольку в отношении пожилых дам мы куда как понятливее. В книгах, написанных мужчинами, встречаются, на мой взгляд, весьма колоритные старушки. У Ребёрна тоже есть такие – взять хотя бы миссис Колин Кэмпбелл из Парка или безымянную «Старую леди в чепце», которые написаны с той же искренностью и проницательностью, что и лучшие его мужские портреты. Мастер мог без смущения заглянуть им в глаза, и никакая стыдливая сентиментальность не мешала ему распознать и честно запечатлеть на холсте то, что он там увидел.

Но там, где люди не могут встретиться без некоторого смущения и невольного притворства, где мысли их, покуда они рядом, текут в совершенно ином русле, едва ли найдется место для вдумчивого изучения и подлинного понимания. Даже женщины, столь превосходно разбирающиеся в мужчинах с точки зрения житейских надобностей, недостаточно знают их с точки зрения искусства. Посмотрите на лучших из созданных ими мужских персонажей, например на того же Тито Мелему[68], и вы обнаружите в них некую двусмысленность, искусственность; они словно то и дело спохватываются, вспоминая о своей прическе. Разумеется, ни одна женщина не поверит в такого персонажа, а многие мужчины из вежливости подыграют их неверию.

Наша тоска по детству не вполне оправданна – вот истина, которую можно высказать, не опасаясь насмешек. Хотя мы и качаем головами, сожалея об утраченном, нельзя не признать многочисленных преимуществ нашего нынешнего положения. То, что мы утрачиваем в порывах великодушия, с лихвой возмещается умением столь же великодушно наблюдать за другими, а способность наслаждаться Шекспиром, пожалуй, уравновешивает утраченную страсть к игре в солдатики. К тому же из нашей жизни уходит страх; мы больше не высматриваем чертей в складках занавесок и не лежим без сна, прислушиваясь к завыванию ветра. Школьные годы остались позади, и даже если мы всего лишь сменили одну опостылевшую обязанность на другую (что отнюдь не бесспорно), то навсегда избавились от ежедневного страха наказания.

Но все же в нас свершилась великая перемена, и, хотя удовольствий в жизни не убавилось, мы воспринимаем их иначе. Теперь нам нужны приправы, чтобы остывшая еще в среду баранина порадовала наш пятничный аппетит. А между тем я помню времена, когда достаточно было назвать ее олениной и приправить охотничьей байкой – и любой изысканный соус показался бы лишним. Для взрослого холодная баранина остается таковой во всех уголках мира; никакие мифы, придуманные родом людским, не сделают ее лучше или хуже; грубая очевидность, неумолимая реальность блюда затмевает любые соблазнительные фантазии. А вот ребенок все еще способен окутать еду волшебством: стоит ему прочесть о каком-нибудь кушанье в книжке с картинками, и оно целую неделю будет казаться манной небесной.

Если взрослый человек не находит удовольствия в еде, питье и физических упражнениях, если его вкусы лишены определенности, значит, тело его немощно и требует лечения. Дети же способны воспарить над плотью, если пожелают, и находить отраду в призрачном мире грез. В ранние годы ощущения значат для нас куда меньше, чем позже; словно оцепенение младенчества, когда нас пеленали, все еще держит в своей власти; мы видим, осязаем и слышим будто сквозь золотистую дымку. Дети, к примеру, прекрасно умеют смотреть, но не очень-то умеют видеть; глаза им служат не для наслаждения, а для собственных целей. Те вещи, что я, как мне помнится, особенно отчетливо видел в детстве, не были прекрасны сами по себе – они просто казались мне интересными или желанными, поскольку я представлял, как бы приспособить их к игре.

Осязание ребенка тоже не столь остро и отчетливо, как у взрослого. Вспоминая прошлое, обнаруживаешь, что детские ощущения подобного рода довольно расплывчаты: лишь смутное чувство летнего тепла или уютной неги в постели. И речь здесь, конечно, о переживаниях приятных; ведь всепоглощающая боль – самый гибельный и трагический элемент бытия, подлинный властитель души и тела – увы, безраздельно властвует над каждым из нас. Она вторгается непрошеным гостем в волшебный сад детских грез так же неумолимо, как царит на поле брани или заставляет бессмертного бога войны с плачем кидаться к отцу. Ни невинность, ни мудрость не могут защитить от ее жала. Что до вкуса – достаточно вспомнить, как детские рты упиваются несусветным количеством чистого сахара, и, «надеюсь, не будет сочтено чрезмерной желчным»[69] мнение, что подлинный вкус приходит лишь с возрастом. Обоняние и слух, пожалуй, развиты сильнее: в памяти всплывает множество запахов, голосов и весенних трелей лесных птиц. Однако слух как источник наслаждения поддается огромному совершенствованию; целая пропасть лежит между изумленным восприятием птичьего щебетания и трепетом, с которым человек внимает осмысленной музыке.

И по мере того, как с возрастом все отчетливее и острее становятся наши ощущения, в сфере разума происходит иная метаморфоза. Все вокруг преображается и начинает восприниматься через призму теорий и ассоциаций, словно через разноцветный витраж. День за днем мы создаем для себя особую среду из истории, сплетен, экономических измышлений и Бог знает из чего еще. В этой среде мы существуем, через нее смотрим на мир. Мы глядим на витрины магазинов иными глазами, нежели в детстве: не для того, чтобы изумляться, и не всегда с восхищением, а затем лишь, чтобы творить и переиначивать свои нескладные теории о жизни. Теперь уже не военный мундир приковывает наш взгляд, а, возможно, плавная походка дамы, или лицо, на котором страсть оставила явственный след, запечатлев в его чертах историю приключений.

Радость нечаянных открытий осталась в прошлом; сахарные головы и повозки водовозов кажутся до зевоты обыденными. На улицы мы выходим, чтобы сочинять романы и предаваться социологическим изысканиям. Впрочем, нельзя отрицать, что многие используют их единственно ради того, чтобы добраться до цели, или для улучшения пищеварения. Такие люди, должно быть, вспоминают детство со смешанными чувствами, но остальным повезло больше. Они обладают более обширными знаниями, чем в детстве, лучше понимают мир, их желания и душевные порывы живее откликаются на зов чувств, а разум преисполнен интереса ко всему окружающему.

По моему разумению, до таких высот восприятия детям не подняться. Их возят в колясках или волокут за руку няньки, а они пребывают в некоем блаженном оцепенении. Ими владеет смутное, неясное, но неизбывное удивление. Лишь изредка какое-нибудь особенно примечательное явление – вроде водовозной телеги или гвардейца – проникает в самую сердцевину их сознания, на полмига пробуждая от грез. И вот мы видим, как ребенок, влекомый вперед неумолимой нянькой, словно самой судьбой, все еще завороженно глядит на яркий предмет, оставшийся позади. Пройдет, быть может, немало времени, прежде чем другое подобное зрелище вновь пробудит его к окружающей действительности. В других детях они почти всегда безошибочно узнают своих. «Вот какой славный малый, лепит пирожки из грязи, – словно говорят они, – это мне понятно, в пирожках из грязи есть смысл». А вот занятия взрослых – если только они не выглядят откровенно живописно или не располагают к легкому подражанию, – не стоят детского внимания и, как говорится, не укладываются в голове.

Не будь этого постоянного подражания, можно было бы подумать, что дети откровенно нас презирают или видят в нас лишь существ, наделенных грубой силой и такой же грубой глупостью; что они снисходят до жизни среди нас в вынужденном повиновении, точно философ при варварском дворе. Порой они выказывают такое величественное пренебрежение, что просто дух захватывает. Помню, как однажды, когда я корчился и стонал от боли, в комнату вошел юный джентльмен и как ни в чем не бывало спросил, не видел ли я его лук со стрелами. Мои стоны его ничуть не обеспокоили – он принял их как еще одно проявление необъяснимого поведения взрослых, с которым приходится мириться; и, как рассудительный юный джентльмен, он не стал попусту тратить удивление на подобные вещи. Этих взрослых, столь равнодушных к разумным удовольствиям и даже враждебных к чужим разумным удовольствиям, он принимал без осмысления и без жалоб – так же, как все мы принимаем устройство мироздания.

Мы, взрослые люди, можем мысленно рассказывать себе истории, наносить и отражать удары, пока не зазвенят щиты, скакать во весь опор, жениться, терпеть поражения и умирать – и все это, спокойно сидя у камина или лежа в постели. Именно этого ребенок делать не может или по крайней мере не станет делать, если найдется хотя бы какое-то иное занятие. Ему нужны живые актеры и театральный реквизит. Когда в его истории дело доходит до сражения, он должен встать, добыть что-нибудь наподобие меча и затеять бой с каким-нибудь предметом мебели, пока не выбьется из сил. Когда нужно мчаться, чтобы доставить королевское помилование, он оседлает стул, пришпоривая и погоняя его с таким неистовством, что гонец прибудет если не в лошадиной крови с головы до ног из-за шпор, то уж точно пунцовый от скачки. Если в его истории герой падает со скалы, ему придется самолично вскарабкаться на комод и во плоти упасть плашмя на ковер, прежде чем воображение будет удовлетворено.

Оловянные солдатики, куклы – словом, все игрушки принадлежат к той же категории и служат той же цели. Ничто не может поколебать веру ребенка; он принимает самые неуклюжие замены и способен переварить самые кричащие несообразности. Стул, который он только что осаждал, точно крепость, или отважно разил, будто дракона, уносят, чтобы усадить утреннего гостя, – а ему хоть бы что; он способен битый час сражаться с неподвижным угольным ларем; посреди волшебного сада он может без малейшего содрогания наблюдать, как садовник деловито выкапывает картошку к обеду. Он умеет не замечать все, что не вписывается в его сказку; он просто отводит глаза – с той же непринужденностью, с какой мы зажимаем нос в зловонном переулке.

И оттого, хоть пути детей и взрослых ежедневно пересекаются в сотне мест, они никогда не идут в одном направлении и даже не находятся в одной плоскости. Так телеграфные провода пересекают большую дорогу; или так художник-пейзажист и коробейник могут забрести в одну местность, но при этом обитать в совершенно разных мирах.

Люди, наблюдая подобные картины, восторженно рассуждают о силе детского воображения. Однако тут есть о чем поспорить. В некотором смысле фантазия ребенка довольно приземлена. Именно взрослые сочиняют детские истории; все, что делают дети, – это ревностно придерживаются текста. Одна из дюжины причин, почему «Робинзон Крузо» так любим юношеством, заключается в том, что книга идеально соответствует их уровню в этом отношении; Крузо вечно приходилось что-то изобретать на ходу и, если можно так выразиться, играть в самые разные ремесла. К тому же книга полна описаний инструментов – а ведь ничто так не завораживает ребенка. Молотки и пилы относятся к той области жизни, которая самой своей сутью требует подражания. Детская лирическая драма (восходящая, не иначе как к древнейшим образцам Феспия[70]), где ремесла рода человеческого представляются по очереди под неизменный припев «Морозным ранним утром»[71], служит прекрасным примером художественного вкуса детей.

И эта нужда в открытом действии и живых участниках выдает изъян детского воображения, мешающий ребенку разыгрывать свои истории в уединении собственного сердца. Ему еще недостает знаний о мире и людях. Его опыт неполон. Та костюмерная и бутафорская, что зовется памятью, столь скудно оснащена, что без внешней подмоги он может составить лишь немногие сочетания и разыграть, к своему удовольствию, лишь немногие сюжеты. Он пребывает на стадии опытов; он не уверен, каково бы ему пришлось в тех или иных обстоятельствах; чтобы убедиться, ему нужно подойти к переживанию всего на практике так близко, как только позволяют его возможности.

Итак, будущие герои упражняются с деревянным мечом, а будущие матери осваивают свою благородную роль, заботясь о спеленатом обрубке дерева. Сейчас это может казаться забавным; но те же самые люди и те же самые помыслы, оказавшись вскоре на подмостках жизни, заставят вас рыдать и трепетать. Ведь дети думают те же думы и грезят теми же грезами, что и мужчины, впервые отпустившие бороду, и девушки на пороге замужества. Никто не превзойдет их в романтизме. Славу и честь, любовь юношей и материнскую любовь, удовольствие коммерсанта от удачной сделки – все это и многое другое они предвосхищают и репетируют в часы игр.

На нас же, ушедших дальше и уже всерьез имеющих дело с нитями судьбы, они лишь изредка бросают взгляд, чтобы уловить подсказку, пример для своих лицедейских забав. Двое детей, играющих в солдатиков, гораздо интереснее друг другу, чем настоящие обладатели алых мундиров, которым оба усердно подражают. Это, пожалуй, самая большая странность. «Искусство ради искусства» – вот их девиз, а деяния взрослых интересны лишь как затравка для игры. Ни Теофиль Готье, ни Флобер не могли бы взирать на жизнь более равнодушно или ценить копию выше подлинника; они разыгрывают казнь, сцену у смертного одра или похороны юноши из Наина[72] с полнейшей беззаботностью.

Подлинное соответствие игре, конечно, следует искать не в сознательном искусстве, которое, пусть и берет начало в игре, само по себе вещь отвлеченная, безличная и во многом зиждется на философских материях, недоступных детскому разумению. Напротив, когда мы строим воздушные замки и воображаем себя главными героями собственных романов, мы возвращаемся к духу наших первых лет. Однако есть причины, почему в нашем возрасте этот дух уже не столь отраден.

Теперь, впуская этот личный элемент в свои мысленные странствия, мы склонны предаваться тягостным и горьким воспоминаниям о старых ранах. Наши грезы уже не могут витать всецело в воздухе, подобно сказкам «Тысячи и одной ночи»; они скорее читаются как хроника времени, в которой мы сами принимали участие, – на каждом шагу мы спотыкаемся о досадные эпизоды и обнаруживаем, что наши действия заслуживают сурового осуждения.

К тому же, заметьте, ребенок действительно разыгрывает свои роли. Он не просто повторяет про себя слова; он скачет, носится и заставляет кровь бурлить в жилах. Игра переполняет его, и стоит ему проникнуться страстью, как он тут же дает ей выход. Увы, когда мы предаемся своей умственной форме игры, смирно сидя у камина или лежа в постели, в нас пробуждается множество горячих чувств, которым не отыскать выхода. Заменители неприемлемы для зрелого ума, жаждущего самой сути, и даже репетиция триумфальной речи перед врагом – хотя это, пожалуй, самый заманчивый вид игры, все еще доступный нам, – не приносит полного удовлетворения. Более того, репетиция эта может даже обернуться встречей – и беседой, которая в итоге окажется вовсе не триумфальной.

В детском мире смутных ощущений игра – это всё. «Как будто» составляет суть всей жизни детей, и они даже на прогулку не выходят иначе как в роли. Я и сам не мог одолеть азбуку без подобающей театральной обстановки и должен был изобразить делового человека в конторе, прежде чем усесться за книгу. Отчего бы и вам не попытаться допросить свою память: много ли вы делали – будь то работа или развлечение – искренне и всерьез? И как часто вам приходилось подбадривать себя каким-нибудь вымыслом? Я помню, словно это было вчера, какое ощущение внутреннего подъема, какое чувство собственного достоинства и уверенности в себе дарили нарисованные жженой пробкой усы, даже если их никто не видел.

Дети даже готовы отринуть то, что мы называем реальностью, и предпочесть тень сущности. Они могли бы разговаривать друг с другом довольно внятно, но часами несут бессмысленную тарабарщину и при этом совершенно счастливы, потому что воображают, будто говорят по-французски. Я уже упоминал, как даже властный голод позволяет себя одурачить и идет на поводу у обрывка старой песенки. Но этим дело не ограничивается: когда дети вместе, даже еда кажется им досадным перерывом в жизни; им нужно найти какое-то воображаемое оправдание, сочинить некую историю, чтобы придать смысл самым обычным действиям – еде и питью, расцветить их, сделать увлекательными. Каких только диковинных фантазий, навеянных узором на чайных чашках, я не наслушался! За ними следовал целый свод правил и целый мир волнений, пока чаепитие не начинало восприниматься как игра. Когда мы с кузеном ели по утрам овсянку, у нас был способ оживить ход трапезы. Кузен ел свою порцию с сахаром, объясняя, что это страна, вечно укрытая снегом. А я ел с молоком, воображая страну, которая постепенно уходит под воду. Можете представить, как мы обменивались донесениями (вот еще не затопленный остров, а вот долина, еще не покрытая снегом) и какие выдумывались хитроумные приспособления – его жители обитали в хижинах на сваях и передвигались на ходулях, а мои вечно плавали в лодках; как накалялось напряжение, когда последний клочок безопасной земли оказывался отрезан со всех сторон и таял с каждым мгновением; и как, в конце концов, сама пища становилась чем-то второстепенным и могла быть даже совсем несъедобной – лишь бы нам удавалось приправить ее этими фантазиями.

Но, пожалуй, самые волнующие моменты за едой были у меня связаны со студнем из телячьих ножек. Было почти невозможно не поверить – а я не только не сопротивлялся, но делал все, чтобы поддержать эту иллюзию, – что где-то в глубине есть полость и что рано или поздно моя ложка откроет потайное святилище золотой скалы. Там мог притаиться и ждать своего часа Синяя Борода; там можно было найти сокровища сорока разбойников и растерянного Касима, жадного брата Али-Бабы, мечущегося в поисках выхода. И вот я медленно, затаив дыхание, увлеченно продолжал раскопки студня и смаковал каждый миг предвкушения. Признаться, вкус студня меня почти не интересовал; и хотя мне больше нравилось есть его со сливками, я часто обходился без них, потому что они затуманивали прозрачные разломы.

Даже в играх этот дух властвует над правильно мыслящими детьми. Именно поэтому прятки обладают таким неоспоримым превосходством – это источник романтики, а действия и волнения, которые порождает эта игра, годятся почти для любого сюжета. И потому же крикет, будучи лишь делом сноровки, часто не способен удовлетворить детскую жажду: он откровенно лишен смысла и цели. Это игра, если хотите, но не игра воображения. Невозможно сочинить историю о крикете, а действия, которые он предлагает, не оправдать никакой разумной теорией.

Даже футбол, несмотря на то что он великолепно передает напряжение, взлеты и падения борьбы, создает трудности для юных приверженцев правдоподобия. Я знал одного мальчугана, которого крайне смущало присутствие мяча, и ему приходилось всякий раз, вступая в игру, воодушевлять себя замысловатой историей о волшебстве, представляя мяч как некий талисман, за который соперничают две арабские страны.

Размышляя о таком мироощущении, невольно начинаешь тревожиться за воспитание детей. Несомненно, они живут в эпоху легенд; они не современники своих родителей. Что они могут думать о взрослых? Как воспринимают этих бородатых или облаченных в юбки великанов и великанш, взирающих свысока на их забавы? Эти существа с заоблачного Олимпа следуют непостижимым замыслам, далеким от разумных удовольствий. Они клянутся в бесконечной нежности к чадам, но время от времени нисходят со своих высот, чтобы грозно утвердить привилегии, дарованные им возрастом. И вот дитя убегает прочь, телесно страдая, но душевно бунтуя. Были ли когда-нибудь божества столь же непостижимые, как родители? Я бы многое отдал, чтобы узнать, что в девяти случаях из десяти действительно чувствует ребенок. Полагаю, это смесь воспоминаний о прошлых уговорах и посулах, чувства личной приязни, и без того едва теплящегося, – а главное, думается мне, страха перед остальным неведомым человечеством. Неудивительно, что бедное маленькое сердечко, обнаружив перед собой такой бурлящий мир, трепещет, и ребенок цепляется за знакомую руку! Мы склонны забывать, каким ужасающе иррациональным предстает все это детскому взгляду. Помню, как страстно я недоумевал: «Ах, ну почему мы все не можем быть счастливы и посвятить себя игре?» И когда дети пускаются в философию, думаю, обычно это происходит в том же ключе.

Одно по крайней мере со всей очевидностью следует из этих размышлений: чего бы мы ни ожидали от детей, не стоит рассчитывать на педантичную точность в отношении фактов. Их мир – царство иллюзий, они живут среди туманов и радуг. Страстно увлеченные мечтами, они равнодушны к реальности. Речь для них – сложное искусство, еще не вполне освоенное. Ничто в их собственных склонностях или стремлениях не научило их тому, что мы называем абстрактной правдивостью. Когда неточен скверный писатель, пусть даже умудренный полувековым опытом, мы виним его в неумелости, а не в бесчестности. Так отчего бы не проявить такую же снисходительность к тем, кто еще только учится говорить?

Пусть биржевой делец будет безнадежно туп в поэзии, пусть поэт путается в вопросах коммерции – мы охотно прощаем обоих. Но стоит нам увидеть несчастное, еще не доросшее до штанишек создание, чье единственное занятие – считать корыто неприступной крепостью, а помазок для бритья – смертоносным кинжалом, как мы ожидаем от него, от этого создания, которое три четверти времени проводит в грезах, а остальное – в откровенном самообмане, такой же щепетильности в отношении фактов, как от научного эксперта на свидетельской скамье. По чести сказать, я нахожу это не вполне благородным. Вы не принимаете во внимание, как мало замечает ребенок и как стремительно он превращает увиденное в причудливый вымысел. То, что вы называете истиной, заботит его не больше, чем вас – пряничный драгун.

Я пишу это, а мне вспоминается, что дети на удивление дотошны, когда хотят разобраться в том, насколько правдивы истории. Но это, право же, совсем иное дело, связанное с самим предметом игры и с тем, какую меру игривости – или пригодности для игры – следует ожидать от мира. Множество подобных животрепещущих вопросов неизбежно возникает в ходе воспитания детей. В ряду обитателей этой планеты уже есть место бравому солдату, будто сошедшему с картинки для детской книжки, и жуткому ирландскому попрошайке, которым няньки пугают младенцев, – так должен ли ребенок ожидать встречи с Синей Бородой или великаном Кормораном[73]? Стоит ли ему высматривать чародеев, добрых и могущественных? Разумно ли лелеять надежду попасть на необитаемый остров или уменьшиться до таких размеров, чтобы на равных общаться со своими оловянными солдатиками и отправиться в плавание на собственной игрушечной шхуне? Безусловно, все это насущные вопросы для неофита, вступающего в жизнь с намерением играть. Точность в таких вопросах ребенку понятна. Но стоит лишь заговорить о его недавних проступках – кто, например, бросил тот камень или зажег ту спичку, кто заглянул в сверток или ходил запретной тропой, – и он не увидит никакого смысла в подобном дознании. Десять против одного, что он уже наполовину позабыл случившееся, а наполовину заместил его последующими фантазиями.

Как просто было бы оставить их в родном царстве грез, где они выглядят столь очаровательно – прелестны, словно цветы, и невинны, как щенята. Но скоро им придется покинуть свои волшебные сады и отправиться в конторы и на свидетельскую скамью. Поберегите же их еще немного, о рьяные родители! Дайте им понежиться среди своих игрушек! Ибо кто знает, какое суровое, полное битв существование ждет их впереди?

Не следует полагать, будто пешие походы, как уверяют иные, – просто лучший или худший способ знакомства с местностью. Существует множество не менее достойных способов любоваться пейзажами, и, что бы ни твердили напыщенные дилетанты, из окна поезда открываются виды ничуть не менее яркие. Однако ландшафт во время пешего путешествия – не более чем сопутствующее обстоятельство. Истинный представитель братства странников отправляется в путь не ради живописных видов, а в поисках особого радостного настроения – той надежды и воодушевления, которые сопровождают начало утреннего перехода, и того умиротворения и духовной наполненности, что приносит вечерний отдых. Ему трудно сказать, что приятнее – надевать походную сумку или снимать ее. Волнение отправления настраивает его на восторг прибытия. Все, что бы он ни делал, не только оказывается наградой само по себе, но и сулит новую награду впереди; так удовольствие влечет за собой удовольствие в бесконечной череде.

Вот чего не могут взять в толк столь многие: они либо вечно бездельничают, либо вечно шагают, отмеряя пять миль в час; они не умеют чередовать одно с другим, готовиться весь день к вечеру, а весь вечер – к следующему дню. Именно тут сильнее всего сказывается ограниченность нашего заядлого ходока. Его сердце восстает против тех, кто пьет свой кюрасао из ликерных рюмок, когда сам он может осушить целый графин. Не уверует он, что в меньшей дозе таится более изысканный вкус. Не уверует он, что преодоление такого несусветного расстояния лишь притупляет чувства и ожесточает натуру и заставляет думать только о том, как поскорее добраться до гостиницы – с неким оцепенением во всех пяти чувствах и беспросветным мраком в душе. Не для него тот мягкий, озаренный светом вечер путника, избравшего умеренность! У него не остается ничего человеческого, кроме телесной потребности улечься и принять двойную порцию на ночь; и даже трубка, если он курильщик, покажется безвкусной и утратит всякое очарование. Удел такого человека – приложить вдвое больше усилий, чем нужно для обретения счастья, и упустить само счастье в конце пути; одним словом, это о нем говорит пословица: чем дальше путь, тем горше участь.

А чтобы пешее путешествие доставило истинное удовольствие, пускаться в него следует одному. Если вы идете компанией или даже вдвоем, это уже не странствие в истинном смысле слова; это нечто иное, то, что скорее сродни пикнику. Странствие же требует одиночества, ибо его суть – сама свобода. Нужно иметь возможность останавливаться и продолжать путь, следовать тем или иным маршрутом по прихоти души. Держите собственный темп; не стоит ни гнаться за чемпионом по ходьбе, ни семенить рядом с девушкой. К тому же полезно быть открытым всем впечатлениям, позволяя мыслям принимать окраску в зависимости от увиденного. Следует уподобиться флейте, готовой отозваться на любое дуновение ветра. «Я не нахожу смысла, – говорит Хэзлитт[74], – в беседах на ходу. В деревне мне хочется вести растительное существование»[75]. В этом суть всего, что можно сказать по этому вопросу. Не должно быть рядом с вами пустословной болтовни, нарушающей созерцательную тишину утра. И пока человек рассуждает, он не может предаться тому дивному опьянению, что приходит от долгого движения на вольном воздухе и что начинается с легкого головокружения и вялости мысли, а завершается умиротворением, которое превыше всякого ума.

В первый день любого путешествия случаются моменты, когда странник испытывает более чем прохладные чувства к своей походной сумке и когда готов перебросить ее через изгородь с тем, чтобы, подобно Христианину, «сделать три прыжка и пойти дальше с песней»[76]. Однако вскоре сумка становится необременительной; она даже обретает некую притягательность, в нее вселяется дух странствий. И стоит лишь перекинуть ремень через плечо, как остатки сна улетучиваются, вы бодро встряхиваетесь и сразу находите свой шаг. И воистину, из всех возможных расположений духа то, в котором человек отправляется в путь, – наилучшее. Конечно, если он станет думать о своих тревогах, если откроет сундук купца Абудаха[77] и пойдет рука об руку с ведьмой – что ж, где бы он ни был и как бы ни шел, быстро или медленно, едва ли он познает счастье. И тем более он достоин сожаления! В тот же день и час пускаются в путь, предположим, еще тридцать человек, и я готов держать пари, что среди них не найдется другого столь же унылого лица.

Как было бы чудесно, облачившись в плащ-невидимку, проследовать летним утром за каждым из этих странников первые несколько миль их пути. Вот этот, быстроногий, с острым взглядом, весь погружен в свои мысли; он за своим воображаемым станком, ткет и ткет, стремясь облечь пейзаж в слова. Другой разглядывает травинки, замирает у канала, чтобы понаблюдать за стрекозами, стоит у ворот пастбища, не в силах оторвать глаз от мирно жующих коров. А вот идет еще один – разговаривая сам с собой, смеясь и жестикулируя. Лицо его то и дело меняется: то в глазах вспыхивает негодование, то гнев омрачает чело. Он сочиняет статьи, произносит речи и ведет пылкие беседы прямо на ходу. Еще немного, и он, вполне вероятно, примется петь. И счастье для него, если он, не будучи великим мастером в этом искусстве, не наткнется на угрюмого селянина за поворотом; ибо в таком случае трудно сказать, кто больше смутится и что хуже – замешательство нашего трубадура или неподдельная оторопь селянина.

Местное население, привыкшее, помимо прочего, к странным заученным ужимкам обычных бродяг, не может объяснить себе веселость этих путников. Я знал человека, которого арестовали как сбежавшего душевнобольного лишь за то, что он, взрослый мужчина с рыжей бородой, шел вприпрыжку, подобно ребенку. И вы бы изумились, если бы я рассказал вам, сколько почтенных особ и ученых мужей признавались мне, что во время пеших прогулок они пели – и пели прескверно – и что краснели до ушей, когда, как было описано выше, некий злополучный селянин вываливался им навстречу из-за поворота. И здесь, дабы вы не сочли, будто я преувеличиваю, позвольте привести собственное признание Хэзлитта из его эссе «О путешествиях» – столь превосходного, что следовало бы обложить налогом всякого, кто его не читал. «Дайте мне, – говорит он, – ясное голубое небо над головой, расстелите зеленеющий дерн под ногами, проложите впереди извилистую тропинку, предоставьте три часа прогулки до обеда – и возможность думать свободно! На безлюдной пустоши трудно удержаться и не затеять какой-нибудь веселой игры. Меня тут же разбирает смех, я принимаюсь бегать, скакать, пою от радости».

Браво! Согласитесь, после того случая моего приятеля с полицейским вряд ли кто-то отважится опубликовать подобное от первого лица. Сегодня мы утратили смелость и даже в книгах вынуждены притворяться такими же унылыми и недалекими, как наши соседи. Хэзлитт был не таков. И заметьте, насколько он искушен в науке пеших прогулок (впрочем, это касается и других составляющих этого эссе). Он вовсе не из тех атлетов в модных пурпурных гольфах, что отмеряют по пятьдесят миль в день: трехчасовой поход – вот его идеал. И непременно подавай ему, этому гурману, извилистую дорогу!

И все же есть одна деталь в его словах, одно обыкновение великого мастера, которое представляется мне не вполне разумным. Я не одобряю этих прыжков и беготни. И то и другое сбивает дыхание; и то и другое вырывает рассудок из его блаженной прогулочной рассеянности; и то и другое разрушает ритм шага. А неровная походка не так приятна для тела. К тому же она рассеивает мысли и тревожит дух. Между тем стоит взять размеренный темп, и уже не нужно сознательных усилий, чтобы его поддерживать, – но при этом он не позволяет всерьез размышлять о чем-либо постороннем. Подобно вязанию или труду переписчика, ходьба постепенно усмиряет и убаюкивает напряженную деятельность ума. Можно размышлять о том о сем легко и весело, как движется мысль ребенка или как думается в утренней дремоте; можно придумывать каламбуры, разгадывать акростихи или находить тысячу способов забавляться со словами и рифмами. Что же касается серьезной работы мысли, когда нужно собраться с силами для подлинного умственного усилия, то во время ходьбы сколько ни труби в трубу, созывая вассалов, – великие бароны разума не соберутся под знамена, но останутся, каждый у себя дома, греть руки у своего камина и предаваться собственным раздумьям!

Во время дневного перехода настроение путника претерпевает немалые перемены. Между воодушевлением первых шагов и блаженным умиротворением по прибытии разница, безусловно, велика. С течением дня путник движется от одной крайности к другой. Он все полнее растворяется в вещественном мире вокруг, и хмель вольного воздуха все сильнее овладевает им, пока не начинает он ступать по дороге так, будто та сама несет его вперед, и видеть все вокруг словно в радостном сне. Первое состояние, несомненно, ярче, но второе – безмятежнее. К концу пути человек уже не сочиняет столько статей и не смеется в голос, но чистые телесные радости, ощущение физического благополучия, упоение каждым вдохом и каждым напряжением мышц при шаге – все это с лихвой возмещает отсутствие прежнего воодушевления и позволяет добраться до цели, не утратив хорошего расположения духа.

Не могу не сказать несколько слов о привалах. Вы подходите к почтовому камню на холме или к месту, где старые тропы сходятся под сенью деревьев. Долой походную сумку – и вот вы уже сидите в тени, покуривая трубку. Вы погружаетесь в себя, и птицы слетаются поглядеть на вас. Дым от трубки рассеивается в послеполуденном воздухе под синим куполом небес; солнце ласково греет ваши ноги, а прохладный ветерок овевает шею и забирается под расстегнутую рубашку. Если в такие минуты вы несчастливы, значит, совесть ваша нечиста. Можно сколь угодно долго предаваться неге у обочины. Будто уже наступило тысячелетнее царство, те блаженные дни, когда можно выбросить часы и забыть о времени и его круговороте. Прожить жизнь, не ведя счет минутам, – это, осмелюсь сказать, все равно что жить вечно. Если вы не пробовали, вам и не представить, как бесконечно долог летний день, когда вехами служит лишь чувство голода, а заканчивается он лишь с отходом ко сну. Я знаю одну деревушку, где почти нет часов, где о смене дней недели судят лишь по смутному предчувствию воскресного праздника и где только один человек может сказать, какое сегодня число, да и тот обыкновенно ошибается. Если бы люди только знали, как неспешно струится время в той деревне и какие щедрые охапки лишних часов оно дарит сверх меры ее мудрым обитателям, – думаю, случился бы великий исход из Лондона, Ливерпуля, Парижа и прочих больших городов, где часы словно обезумели и отсчитывают минуты все быстрее, будто состязаясь друг с другом. И все эти незадачливые пилигримы принесли бы свое несчастье с собой – в кармашке для часов!

Стоит заметить, что в столь превозносимые дни до Потопа не было ни часов, ни хронометров. Отсюда следует, что не было и назначенных встреч, а о пунктуальности и не помышляли. «Хоть отними у скупца все его сокровища, – говорит Мильтон, – одна драгоценность у него все же останется: вы не сможете лишить его скупости». То же, замечу я, верно и для современного делового человека: делайте с ним что хотите, поместите его в Эдем, дайте ему эликсир бессмертия – в сердце у него все равно останется изъян: он не избавится от своих деловых привычек. И, право же, нет лучшего времени, когда эти привычки теряют свою власть, чем пешее странствие. И оттого в эти минуты отдыха, о которых я говорю, вы ощущаете себя почти свободным.

Однако лучший час наступает вечером, после ужина. Нет на свете трубок сладостнее тех, что выкуриваешь после долгого дневного перехода; вкус табака незабываем – такой он сухой и душистый, такой насыщенный и в то же время изысканный. Если завершить вечер грогом, вы признаете, что подобного напитка прежде вам не доводилось пробовать; с каждым глотком радостное умиротворение разливается по телу и легко ложится на сердце. Взявшись за книгу – а читать вам удастся лишь урывками, – вы обнаруживаете, что язык странным образом полон жизни и музыки; слова обретают новый смысл; отдельные фразы завораживают на добрые полчаса; автор с каждой страницей становится все ближе благодаря тончайшему созвучию чувств. Кажется, будто эту книгу вы сами написали во сне. Все прочитанное в такие минуты потом всегда вспоминается с особой теплотой. «10 апреля 1798 года, – пишет Хэзлитт с любовной точностью, – я сидел с томиком “Новой Элоизы” в гостинице Лланголлена[78] над бутылкой хереса и холодным цыпленком». Хотелось бы процитировать больше, ибо, хоть ныне мы и считаем себя не последними людьми, но писать, как Хэзлитт, уже не умеем. Кстати, томик эссе Хэзлитта стал бы отличным спутником в таком путешествии, равно как и сборник стихов Гейне; за «Тристрама Шенди»[79] я могу поручиться, опираясь на собственный опыт.

Если вечер выдается теплым и ясным, нет ничего лучше на свете, чем праздно расположиться у дверей гостиницы на закате или облокотиться на парапет моста и понаблюдать за водорослями и юркими рыбешками. Именно в эти моменты – если такое вообще возможно – вы постигаете истинное значение этого дерзкого слова: полнокровие. Мышцы так сладостно расслаблены, вы ощущаете себя таким обновленным, сильным и беззаботным, что неважно, чем вы заняты – расхаживаете или пребываете в покое, – все равно каждое ваше движение исполнено достоинства и какого-то царственного удовольствия. Вы заводите беседу с любым встречным, будь он мудр или глуп, пьян или трезв. И кажется, будто долгая прогулка под палящим солнцем очищает вас лучше всего иного от спеси и ограниченности, позволяя любопытству свободно исполнять свою роль, как то бывает у детей или ученых. Вы отбрасываете все собственные причуды, чтобы с интересом наблюдать, как перед вами разворачиваются картины провинциальной жизни – то в виде забавного фарса, то чинные и прекрасные, словно старинное предание.

А может статься, что вечер придется коротать в одиночестве, и ненастная погода удержит вас подле камина. Тут вспомните вы, как Бернс, перебирая былые радости, особо выделял минуты «счастливых дум»[80]. Фраза эта способна совершенно озадачить нынешнего несчастливца, со всех сторон окруженного часами, с боем и без, и преследуемого блестящими циферблатами даже ночью. Ведь все мы так заняты, обременены множеством далекоидущих планов, столько воздушных замков, которые надобно обратить в прочные особняки на твердой почве, что нам не выкроить ни получаса на приятные странствия по Стране Раздумий и по Холмам Тщеславия. Воистину изменились времена, когда всю ночь приходится просиживать у огня сложа руки; и как преобразился мир для большинства из нас, когда мы вдруг обнаруживаем, что способны проводить часы без недовольства, предаваясь «счастливым думам». Мы так торопимся что-то делать, писать, «копить добро», как у того же Бернса, пытаясь хоть на миг сделать свой голос различимым в насмешливом безмолвии вечности, что забываем о главном, о целом для всех этих частиц, – о самой жизни. Мы влюбляемся, пьем без меры, мечемся по земле, подобно перепуганным овцам.

И вот вы спрашиваете себя: не лучше ли было бы, когда все свершится, расположиться у домашнего очага и занимать разум «счастливыми думами»? Сидеть в созерцательном покое, вспоминать лица женщин без вожделения, восхищаться великими деяниями мужей без зависти, сопереживать всему и вся, довольствуясь своим местом и положением, – разве не в этом заключаются мудрость и добродетель, не здесь ли обитает счастье? В конце концов, не те, кто несет знамена, а те, кто наблюдает за шествием из укромного уголка, получают истинное удовольствие от зрелища. Стоит лишь осознать это, как вы оказываетесь в самом средоточии всяческой общественной ереси. Тут уже не место уверткам и пустословию. Спросите себя, что вы имеете в виду под славой, богатством или ученостью, – и ответ ускользнет от вас. Вы вновь возвратитесь в то царство светлых фантазий, что выглядит столь бесполезным в глазах филистеров, отчаянно потеющих в погоне за наживой, и столь значимым для тех, кого поражают несоразмерности мира и кто перед ликом исполинских звезд не может остановиться, чтобы углядеть различие между двумя степенями бесконечно малого, будь то курительная трубка или Римская империя, миллионное состояние или скрипичный смычок.

Вы выглядываете из окна, белесый дымок от последней трубки уходит во тьму, тело ваше полно блаженной истомы, дух воспарил до седьмого неба блаженства… Но вдруг настроение меняется, флюгер поворачивается, и вы задаете себе еще один вопрос: кем вы были в эти мгновения – мудрейшим из философов или же отъявленнейшим из ослов? Человеческий опыт пока не в силах дать ответ; но, по крайней мере, вы пережили прекрасное мгновение и окинули взором все царства земные. И неважно, мудро это было или глупо, – завтрашний путь унесет вас телом и духом в иной предел бесконечности.

Мир, в котором мы обитаем, был всячески истолкован и воспет искуснейшими поэтами и философами: одни сводили его к формулам и химическим элементам, другие звучной лирой славили творение Господне. Но опыт являет нам пеструю ткань бытия, и переборчивому разуму приходится многое отвергнуть, прежде чем он отыщет материал для теории. Роса и гром, Аттила-разрушитель и весенние ягнята – все это контрасты, которые не поддаются никакому обобщению. Через всю канву мироздания проходит грубая, чужеродная нить, словно от неблагоприятной планеты в доме жизни. Все в мире разлажено и носит странные личины: дивный цветок произрастает из навоза и, напитавшись нежнейшей небесной влагой, вновь обращается в безликий прах; а «державный Цезарь, обращенный в тлен», как говорит Гамлет, «пошел, быть может, на обмазку стен»[81]. Мало того, даже ласковое летнее тепло, если проследить его источник с помощью телескопа, научного прибора, исходит от самого зловещего кошмара Вселенной – великого пылающего светила: мира адских огней, бушующего, ревущего, враждебного всему живому. Одного солнца достаточно, чтобы внушить человеку отвращение к обители, где ему суждено жить, и невозможно представить себе, чтобы нашелся зеленый, пригодный для жизни уголок Вселенной, освещенной столь ужасающим образом. И все же именно в отблесках этого вселенского пожарища, перед которым пожар Рима лишь искорка, мы музицируем и устраиваем домашние чаепития у садовых беседок.

Древние эллины изображали Пана, бога Природы, то грозно сотрясающим землю своей поступью, так что целые армии разбегались в страхе, то сидящим на лесной опушке в жаркий летний полдень и наигрывающим на свирели, чаруя сердца пахарей с нагорий. Этим образом греки поставили точку в понимании человеческого опыта. Пусть иным закопченным умам довольно материи, движения и упругого эфира, пусть для них гипотезы очкастых профессоров складываются в красноречивую повесть – но в глазах юношества и всех чутких, отзывчивых душ Пан не умер, он единственный из всего классического пантеона по-прежнему живет и торжествует. Козлоногий и с ликом то лукавым, то гневным – он, олицетворение дикого лесного мира, обитает в каждой роще, и если прийти туда с должным настроем, то можно услышать звуки его свирели.

Ибо это дикий лесной мир, но и мир, усеянный садами; здесь соленое бурное море принимает воды прозрачных рек, струящихся меж тростников и лилий. Это мир плодородный и суровый, мир пасторальный, мир солнечный, похотливый и жестокий. О чем поют птицы среди ветвей в пору любви? Что значит шум дождя, проливающегося на лиственный лес? Какой мотив насвистывает рыбак, вытягивая на рассвете сеть, полную сверкающей рыбы, которая горой ложится в лодку? Все это мелодии свирели Пана; это он, игриво ведя их движениями губ и пальцев, вдохнул в них жизнь в порыве ликования.

Раскатистый и грубый смех пастухов, от которого содрогаются долины и гулкое эхо катится по горам; стук шагов в городе, залитом светом фонарей, или на зеркальном паркете бального зала; топот множества копыт, когда табуны в испуге скачут по обширным пастбищам; песнь стремительных рек и краски ясного неба; улыбки и живое, теплое касание рук; голоса вещей, их красноречивый облик и животворная сила, которую они излучают, – все это его веселые напевы, под которые движется в согласном хороводе вся земля. Под эту музыку, словно под звуки бубна, резвятся ягнята, и лондонская торговка неуклюже пускается в пляс. Мелодии наполняют радостью все сердца, и всякой твари земной случается в свой час узреть светлый лик природы. Иные под этим благотворным влиянием обретают голос, радуются сами и заражают своим счастьем других – подобно ребенку, который, глядя на прекрасное, сам кажется прекрасным. Иные неумело подпрыгивают в такт и кажутся нескладными в этом всеобщем танце. А некоторые, словно угрюмые зрители в театре, с каменными лицами впускают музыку в свои сердца и бродят чужаками среди всеобщего веселья. Но как бы искусно человек ни притворялся, нет таких, чья кровь не взыграла бы, когда Пан берет высокую ноту восторга и заставляет весь мир запеть.

Ах, если бы этим все ограничивалось! Но часто воздух меняет свой нрав, и в пронзительном завывании ночного ветра, что преследует флотилии и опрокидывает корабли с высокими мачтами и могучие кедры на холмах, в случайной смертоносной молнии или неистовстве бурных потоков мы узнаем «грозную основу» жизни и ярость в сердце Пана. Земля ведет открытую войну против своих чад, и за ее нежнейшими прикосновениями таится предательство, чьи когти остры. Прохладные воды приглашают нас войти и норовят утопить; домашний очаг вспыхивает в час сна, обращая все в прах. Ничто не бывает хорошим или дурным, спасительным или губительным само по себе, а определяется лишь обстоятельствами. После нескольких ясных дней в Англии неизбежно разразится буря, и Северное море потребует свою дань, поглотив не успевшие укрыться корабли.

Когда же всеобщая музыка увлекает на «тропу утех»[82] влюбленных людей, уверив их в благосклонности Природы, мелодия вдруг переходит в минор, и смерть наносит удар из засады под брачным ложем. Ибо в поцелуе таится гибель, самые нежные ласки могут стать роковыми, и в этот мир, где одно живое пожирает другое, дитя нередко приходит ценой жизни матери. Неудивительно, что при столь коварном устройстве бытия мудрецы древности, создавшие для нас образ Пана, полагали страх перед ним чудовищнейшим из страхов, поскольку он вмещает в себя все прочие. И поныне мы говорим: панический ужас. Слишком тщательно просчитывать каждую опасность, вечно прислушиваться к угрозе, таящейся во всей чарующей музыке мира, отдергивать руку от розы, страшась шипов, и отказываться от жизни, страшась смерти, – вот что значит бояться Пана. Почтенные граждане, бегущие от радостей и обязанностей жизни, чинно шествующие, нахлобучив шляпу, срединным путем обыденности, избегая и правой стороны, и левой, восторгов и страданий, – как бы они изумились, узнав, что значит на языке мифов их поведение. Ведь они – те самые трясущиеся от страха существа, что бегут от Природы, устрашившись длани ее божества! Пронзительно поет свирель Пана – и банкир мгновенно скрывается в кабинете! Ибо не доверять своим порывам – значит выступать против Пана.

Бывают мгновения, когда разум отказывается довольствоваться эволюцией и требует более полнокровного воплощения всей совокупности человеческого опыта. Иной раз это настроение рождается под влиянием смеха над потешной стороной жизни, когда, мысленно воспарив над землей, мы представляем людей, бредущих пешком, плывущих на кораблях или едущих на быстрых поездах, в то время как планета непрестанно вращается в противоположном направлении, и они, несмотря на всю свою спешку, движутся задом наперед сквозь космическое пространство. Иногда это происходит в духе восторга, а иногда – в духе ужаса. Словом, рано или поздно всегда приходит час, когда нам становится недостаточно лукавых объяснений, именуемых наукой, и мы требуем взамен живой, трепещущий образ нашего бытия, который явил бы нам смутную и зыбкую стихию, где мы обитаем, и дал разуму удовлетворение посредством искусства.

Наука описывает мир так, словно перо держит морская звезда своим холодным лучом. Все это правда, но что значит эта правда в сравнении с действительностью, о которой она толкует? С той действительностью, где сердца бьются быстрее в апреле, где смерть наносит разящие удары, где холмы содрогаются от землетрясений, где волшебным ореолом окутаны все зримые предметы, где слух внимает с трепетом каждому звуку и где сама Романтика поселилась среди людей? И мы возвращаемся к древнему мифу и слышим козлоногого флейтиста, чья музыка сама есть и очарование, и ужас бытия. И когда некая долина влечет наши странствующие стопы, мы воображаем, будто это Пан заманивает нас туда своей нежной трелью; а когда сердца наши замирают от грохота водопада, мы говорим себе, что это он ударил копытом в соседней чащобе.

Появились города, и встала задача их освещения. Как провести городского обитателя по этому человеческому муравейнику, когда небо отзывает свое главное светило? Или, выражаясь языком нашего научного века, когда наша вращающаяся планета оказывается другой стороной к Солнцу? Луна, несомненно, время от времени помогала, звезды приветливо подмигивали между дымовых труб, да кое-где светильники на церкви или крепостной стене создавали живописную картину и протягивали спасительную руку припозднившимся горожанам, не давая споткнуться о колдобины. Но когда луна и звезды были недоступны взору, ночному путнику приходилось полагаться – как свидетельствуют старинные гравюры – на громоздкий конюшенный фонарь. Отверстия в конической крышке этого переносного Фароса[83] испускали ослепительные лучи прямо в глаза тому, кто его держал. Путник брел сквозь непроглядную тьму, нес собственное солнце, сжимая в руке кольцо, и наблюдал, как день и ночь мечутся взад-вперед и вверх-вниз у его ног. Мрак неотступно следовал за ним; со всех сторон его обступали гоблины, и после вечернего сигнала к тушению огней во всем городе не оставалось иного света, кроме того, что был у путника с собой.

Вслед за эпохой переносных фонарей в слабо освещенном мире наступила эра масляных ламп – трудно зажигаемых, легко гаснущих, испускавших тусклый и неверный свет в краткий час своего горения. Безжалостно задували их небесные ветры, уличные сорванцы гасили их из озорства; и вот – ночь в одно мгновение возвращала себе власть над пустынным царством, а горожанин, поужинавший, но еще не добравшийся до постели, уныло, без путеводного огня шлепал вдоль стены, рискуя свалиться в сточную канаву. И, словно шаловливых ветров и юных озорников было недостаточно, вошло в обычай подвешивать эти ненадежные светильники между домами над мостовой. И пусть себе качаются на невидимых веревках! Стоило иному долговязому генералу на рослом скакуне пронестись по улице во весь опор, воображая, будто он вершит судьбы народов, и пылая рвением в этом предприятии, как все это кончалось пролитой воинской кровью, проклятьями и звоном разбитого стекла. Итог известен: военачальник продолжал свой путь с багровой шишкой на лбу, а улица погружалась в первозданный мрак, становилась заброшенной областью ночного царства, безлюдной и непроходимой.

Консерватор, озираясь на прошлое и заглядывая в будущее, в любом предмете находит повод для удовлетворения. Из эпохи газовых фонарей он с пренебрежением смотрит на мрак и тусклый свет, среди которых блуждали его предки; сердце его ликует от этого сравнения; с уст сами собой срываются строфы, в самом возвышенном поэтическом стиле восхваляющие прогресс и золотую середину. Когда газовое освещение впервые разлилось по городу, выхватив его очертания в сумерках для взора наблюдательных птиц, наступила новая эра общественной жизни и совместных увеселений. Дело Прометея продвинулось еще на шаг вперед. Теперь прихоти морского тумана, растянувшегося на несколько миль, не решали судьбу человечества и его вечерних застолий; закат солнца больше не опустошал места гуляний; всякий мог продлить свой день по желанию. У горожан появились свои собственные звезды – послушные ручные светила.

Что правда, то правда: эти рукотворные светила не отличались ни постоянством, ни яркостью своих небесных прообразов; их сияние не могло сравниться с изяществом лучших восковых свечей. Зато эти газовые звезды, будучи у нас под рукой, на деле приносили больше пользы, чем сам Юпитер. Верно и то, что они не являли свои лучи с той естественной непринужденностью, с какой планеты выступают одна за другой на небосводе по мере надобности. Но фонарщики каждый вечер исправно и охотно отправлялись исполнять свой долг. Отрадно было видеть, как смертные соперничают в точности с небесными светилами; и пусть совершенства достичь не удавалось, а случайный прохожий порой получал по голове лестницей спешащего служителя света, люди все равно восхваляли усердие тех, кто зажигал фонари, и учили детей говорить: «Благослови Господь фонарщика!» И, поскольку его появление стало частью ежедневного распорядка, малыши с радостью повторяли благословение – конечно, не в столь прямых словах, что считалось неподобающим, а как-нибудь более скромно и иносказательно, так, чтобы это приличествовало детским устам.

Воистину, да благословит его Господь! Ибо время его сумеречного усердия подходит к концу, и недолго нам осталось наблюдать, как он спешит по улице, размеренно пробивая светящиеся бреши во мраке. Древние греки сложили бы о нем прекрасный миф: как он приносил звездный свет, а когда надобность в нем отпадала, собирал его обратно; и орудие его – похожий на бычий глаз маленький запальник, хранивший достаточно огня, чтобы осветить целый приход, – было бы достойно увековечено в предании. Теперь же, подобно всем героическим подвигам, труды его близятся к апофеозу, и сам он исчезнет в сиянии славы. Ибо свершился еще один прорыв.

В будущем наши прирученные звезды начнут загораться не поодиночке, а все разом. Степенный электрик где-нибудь в подсобном помещении нажмет на рычаг – и глядите! От края до края города, от востока до запада, от Александра-палас до Хрустального дворца вспыхивает свет! Да будет свет, изрекает невозмутимый электрик. Что за зрелище открывается ясной темной ночью с Хэмпстедских холмов, когда в единый миг, в мгновение ока, очертания исполинского города проступают перед взором – сверкающий иероглиф площадью не в одну квадратную милю; и когда, если позволительно заимствовать и снизить этот образ, все вечерние уличные фонари восклицают от радости![84] Таково видение грядущего, предвестием которого стал недавний опыт на Пэлл-Мэлл. Электрический восход звезд – самый романтический взлет цивилизации, ниспосланное вознаграждение за бесчисленные фабрики и толпы банковских клерков. В этом есть крупица утешения для художественных натур, удрученных судьбой озера Тирлмир[85]. Хотя бы для них – для тех, кто смотрит на мир зрячими глазами и с готовностью радуется красоте, где бы она ни возникла.

Но консерватор, превознося прогресс, неизменно страшится новшеств; это его рука взметнулась, призывая к промедлению; это его сигнал предостерегает от поспешности. Само слово «электричество» теперь звучит тревожно. В Париже у входа в Пассаж де Пренс, на площади перед портиком Оперы и на улице Друо возле редакции Le Figaro, каждый вечер загорается новый вид городских звезд – жуткие, потусторонние, невыносимые для человеческого взора, истинно кошмарные светильники! Подобному свету пристало озарять лишь места убийств и прочих преступлений или струиться по коридорам домов умалишенных, где ужас громоздится на ужас. Достаточно одного взгляда, чтобы влюбиться в газ с его теплым домашним сиянием, при котором так уютно трапезничать. Казалось бы, человечество должно было довольствоваться тем, что для него похитил Прометей, и не пытаться выудить из глубин небесных с помощью воздушных змеев дикое пламя грозы, чтобы укротить его. Но вот уже молния у наших дверей, и нам предлагают впредь совершать прогулки в ее сиянии. Не нужно быть ни особенно суеверным человеком, чтобы засомневаться, так ли разумно предаваться удовольствиям при свете Летящего Ужаса[86], ни эпикурейцем, чтобы предпочитать созерцание ликов красоты при более подобающем освещении. Этот безобразный слепящий свет пусть по праву воссияет над обителью клеветы Le Figaro, этими задворками преисподней; но там, где царят тихие радости, где люди собираются для удовольствий, а философ молчаливо наблюдает с улыбкой; там, где в изобилии любовь, смех и божественное вино, пусть прежний мягкий свет озаряет пути человеческие.